Зорич Александр

Сборник "Круг Земель"

Александр Зорич

Знак Разрушения

Часть первая

РОСТОК ВЯЗА

ПУТИ ЗВЕЗДНОРОЖДЕННЫХ

583 г., Седьмой день месяца Гинс

Большой двухэтажный дом на желтых дюнах, обнесенный живой изгородью из терновника в два человеческих роста. Стройные сосны, врезанные закатным солнцем в густую небесную синеву. Смирное море лижет песок в сорока шагах от голубовато-серой стены терновника.

Человек в зеленом плаще, до боли в костяшках пальцев сжимающий рукоять меча, стоит почти на линии прибоя, в полушаге от пенных морских языков. Он всматривается в недостижимый горизонт. Крупная застежка плаща, украшенная чеканным псом, отзывается солнцу багрово-красным. Человек неподвижен, как каменное изваяние, и только край плаща едва шевелится на слабом ветру. Сейчас решится его судьба. Сейчас решится судьба всего древнего рода Акретов.

Столь яркая, что ее не в состоянии затмить даже закатное солнце, над его головой проносится косматая звезда. Ее цвет – багровый, ее имя – Тайа-Ароан, ее смысл до времени скрыт от смертных. Она мчит через небосвод, словно одержимая сколопендра, ее не остановить.

Тишина. Но вот песок за его спиной отзывается чьим-то торопливым подошвам.

– Милостивый гиазир Тремгор!

В голосе Гашалы, молодого слуги, слышится радость. Человек оборачивается. От волнения он не в силах вымолвить ни слова.

– Мальчик, милостивый гиазир Тремгор! Ваша жена только что принесла мальчика, и оба пребывают в добром здравии!

Человек одним движением срывает с пальца дорогой перстень с резным камнем и, отдав его слуге со словами “Он твой, Гашала”, со всех ног бежит к дому.

“Он будет носить имя Элиен. Только Элиен”, – думает на бегу гиазир Тремгор, и волна небывалого счастья захлестывает его с головой.

Он никогда не узнает, что в то мгновение, когда небо было распорото надвое косматой звездой, еще двое младенцев громким криком оповестили о своем рождении чуткие сумерки Сармонтазары. Он никогда этого не узнает и будет счастлив вечно: еще тринадцать лет в Ласаре, а после и до скончания времен – в Святой Земле Трем.

Глава 1

БИТВА НА САГРЕАЛЕ

562 г., Семнадцатый день месяца Эсон

Он шел сквозь цепкий кустарник, не разбирая дороги. Шел, не имея ни желаний, ни мыслей.

Со стороны казалось, что это не человек, а механическая кукла безумного итского мастера. Как ходули переставлял он ноги, глупо болталась его голова, покорно сносил он хлесткие удары ветвей.

Он не цедил сквозь стиснутые зубы даллагские проклятия, не пытался защитить исцарапанное лицо, не смотрел в ясное ночное небо, чтобы отыскать Зергвед. И хотя он не видел звезд, он шел верно – шел в свое прошлое, о котором уже никогда не вспомнит, шел к уютному запаху костров и единоплеменникам, что спали на расстеленных шкурах рядом со своими мощными псами и видели вместе с ними одни и те же сны.

Он шел, и за ним не оставалось крови, ведь ее не было больше в его ледяном теле.

* * *

Элиен, сын Тремгора, потомок Кроза Основателя из древнего рода Акретов, вышел из шатра навстречу первому, бесцветному и холодному лучу весеннего солнца. Перед ним расстилался полевой лагерь харренского войска.

Элиен, первый среди равных, по праву занимал самую вершину холма, с которой открывался вид на неспешную Сагреалу, на прозрачный, окутанный зеленой дымкой набухающих почек лес, на заросшее кустарником поле, которое им предстояло пересечь через два часа.

Ровные ряды островерхих палаток из воловьих кож, знамена знатных, ладные харренские латники, мнущиеся с ноги на ногу возле ненужных костров… Все было правильно, все было так, как учили его ветераны Ретарской войны, как учил старый и мудрый Сегэллак.

Над лагерем разнеслась песнь боевых труб. Сотники будили своих воинов, конюхи повели лошадей к Сагреале – переход предстоял длинный, проводники сулили ближайший верный водопой лишь к исходу дня.

К Элиену подошел Кавессар, начальник конницы, опытнейший военачальник, о котором говорили, что с уроженцами Харрены он харренит, с грютами – грют, с женщинами – мужчина, а с врагами – яростный телец. В последнее верилось особенно охотно: рост Кавессара едва не доходил до семи локтей, а его меч мог развалить надвое матерого вепря. Щитом Кавессар пренебрегал – его трехслойные доспехи, набранные из окованных медью срезов с конских копыт, заговоренных его отцом,

Сегэллаком, были надежнее самой большой “башни”, с какой ходили тяжеловооруженные пешего строя.

– Гиазир, – начал он, немного смущаясь, что было совершенно несвойственно ему, Яростному Тельцу, который в битве на Истаргеринимских холмах, еще юношей, валил грютские колесницы, как валит жертвенные треножники лакомая до сочного тука росомаха, – ты позволишь поделиться с тобой некоторыми наблюдениями…

– Говори, – коротко бросил Элиен, с прищуром глядя мимо Кавессара, на солнце.

– Вот уже третий день не видно птиц, гиазир. Но вчера, после того как мы разбили лагерь и воины обносили его частоколом, я предпринял конную прогулку в тот лес, – Кавессар указал рукой на север, – и видел… Под деревьями лежали птицы… Маленькие обугленные птицы… Кажется, перепела…

– Кто-нибудь, кроме тебя, видел их? – спросил Элиен, привыкший в первую очередь заботиться о том, чтобы в войске был порядок и чтобы его военачальникам поменьше думалось о птицах, а побольше – о службе, дозорах и фураже.

– Нет, гиазир. Я был один. И ты – первый, кому я рассказал об этом. Элиен помолчал.

– Правильно, – сказал Элиен наконец. – Правильно. Что еще тревожит тебя, достойный Кавессар?

– Мы прошли сорок, точнее, сорок два перехода, мы покинули клеверотравную Харрену, когда еще снега было на локоть, мы прошли земли таркитов, как стрела проходит сквозь утренний туман, мы видели согбенные спины покорных-даллагов, мы переправились через Сагреалу, словно она была замощена отборным итским мрамором… Мы не знали ни трудов, ни забот. Больших трудов и больших забот, какие положены на долю солдата во дни настоящей войны…

– Так и должно быть, – нетерпеливо прервал его Элиен. – Так – и никак иначе. Кто в Сармонтазаре посмеет противиться могуществу союза свободных и равных городов Харрены? Разве найдется смертный, чья плоть вопиет по слепой ярости наших клинков? Разве после Ретарской войны сыщется хоть один, кто возжаждет узреть в открытом поле тысячу ликов солнца в кованых бронях нашего строя? Едва ли того хочется и герверитам. Выказав подлость к варанскому посольству, они оскорбили Варан. В их головах воет гибельный ветер Бездны Края Мира, и им ли думать о Братстве по Слову? Они не учли, что война Варана – война Харрены, достойный Кавессар. Отдай указания глашатаям, я хочу говорить со своим войском.

– Мой гиазир, осмелюсь ли сказать тебе еще?

– Осмелишься. – Элиену казалось, что Кавессар сейчас осушит его терпение до дна, как на празднествах Гаиллириса – пламя, что молниеносно испивает плошку конопляного масла, смешанного с серой.

– Нет ничего неизменного. Вино уходит в уксус, лед – в воду, человек – в землю. Могущество Харрены сотворено нашими отцами и отдано в наши руки для приумножения. Мы должны помнить об этом ежечасно: нет ничего неизменного.

Ответ Элиена был краток:

– Войско услышит и об этом.

* * *

По Уложениям Айланга каждый харренский лагерь в дни мира и войны обустраивается с одинаковой надежностью и в одинаковом порядке. На возвышенном месте стоит шатер верховного военачальника и шатры его приближенных, а прямо перед ними всегда оставляется площадь, достаточная, чтобы вместить выстроенное войско и чтобы еще оставалось место для публичных взысканий (как правило, в форме смертной казни) и поощрений (обычно для вручения почетных браслетов и оружия).

На этой площади по зову глашатаев собрались все, кроме конюхов, оруженосцев, обозных рабов и дозорных, что коротали ночь в небольших “гнездах” вдали от лагеря. Они имели право покинуть свои посты, лишь когда лагерь будет свернут и мимо них пройдут авангарды войска.

Элиен обвел взором восемьсот отборных панцирных конников Кавессара, полторы тысячи пехотных ветеранов-браслетоносцев, двенадцать тысяч рядовых латников, вспомогательные отряды таркитов с круглыми кожаными щитами и даллагских пращников. Особняком стояли грютские конные лучники, которых по Нелеотскому договору исправно присылала Асхар-Бергенна.

– Воины Харрены и союзники! Сегодня ночью Фратан послал мне сон. Огромная стая перепелов поднялась из леса и затмила солнце. Свет померк, побледнели травы, увял клевер. Но вот налетели огромные серебристые птицы и истребили перепелов своими стальными когтями, огнем и оглушительным криком. Достойный Кавессар поведал мне, что видел этих перепелов наяву, – и вправду, они были обожжены и растерзаны неведомой силой. Мой сон был вещим. Перепела, птицы лесные – гервериты. Серебристые птицы – мы. Смерть пришла к Урайну в моем сне, смерть явилась к нему в образе перепелов, смерть постигнет его под Солнцем Предвечным наяву! Энно!

– Энно! – взревела панцирная конница.

– Энно! – вскричали ветераны.

– Энно! – пели тысячи глоток копьеносцев.

– Энно! – орали даллаги и таркиты за компанию, ибо это такие народы, что их хлебом не корми, гортело не подноси, а дай только изойтись в любом воинском крике. Гесир Элин изволил сказать что-то приятное своим железнобоким, а нам отчего не радоваться? Платят исправно, кормят по-доброму, а в Варнаге, глядишь, найдем себе милых герверитских дев. Будь здрав, гесир Элин! Не разделявший всеобщего восторга грютский уллар Фарамма, поглаживая коня по умной морде, прошептал:

– Будьте милостивы ко мне, чужие земли. Внемлите чужим заклинаниям. Энно.

Дождавшись, когда шум утихнет, Элиен продолжил:

– Нам осталось идти меньше, чем мы уже прошли, а год поворачивается к лету. Сейчас мы вступаем в земли ивлов, к которым призываю отнестись как к друзьям и союзникам харренского народа, ибо к ивлам нет у нас ни вражды, ни притязаний. В деревнях платить за все звонкой монетой, о женщинах даже и не думать! У ивлов полно дурных болезней, от которых ваши черены распухнут и будут смердеть, словно падаль. У кого лекарь такую болезнь найдет – тому сто плетей и вечный позор. Через десять переходов мы встретим герверитов, и вот тогда каждому найдется дело по душе. В их землях вам будет позволено все. И да будет наш путь легок, как бег косули, а мечи тяжелы, как небесная твердь!

Войско опять взревело.

Элиен прохаживался взад-вперед, и ничего, кроме спокойствия, уверенности и боевого азарта не смог прочесть Кавессар на его лице.

“Видел ли Элиен сон? И если видел, толкует ли его верно, или лжет ему Фратан?”

Ответам на вопросы Кавессара суждено было прийти совсем скоро. Быстрее, чем искушенному игроку в Хаместир построить первую пробную Тиару.

* * *

Этой ночью Элиену действительно был сон. Сон в объятиях прекрасной черноволосой девы по имени Гаэт. Ее губы были полны, словно перезревшие сливы, ее груди были белы и мягки, словно бока новорожденного ягненка. Лицом и грацией она походила на олененка – такая же неуловимая, трогательная и верткая.

Ее звали Гаэт, но Элиен узнал ее имя отнюдь не сразу. Поначалу ему было вовсе не интересно знать имя простолюдинки, истошно кричащей “Отпустите!” на окраине лагеря.

– Это герверитская девка, гесир, – объяснил подошедшему на крик полководцу косматый даллаг, лучше других изъясняющийся на харренском. – Она подглядывает за нами из кустов. Я по глазу ее вижу, гесир, что она злая или гадалка. Посмотрите сами!

Элиена мучила бессонница, которая нередко донимает людей перед неотвратимыми и судьбоносными событиями, а чаще всего перед сражениями, и потому он снизошел до того, чтобы взглянуть на шпионку герверитов.

– Вот, посмотри, гесир, – сказал второй даллаг и весьма грубо подтащил упиравшуюся деву поближе к пламени костра. – Герверитская морда!

К величайшему изумлению Элиена, девушка была приятна лицом, изящна станом и вовсе не напоминала привыкшую к лесным просторам дикарку. Волосы ее были острижены сравнительно коротко, как это принято у просвещенных народов, и лишь некоторые пряди заплетены косицами.

Ее платье было хотя и бедным, но вовсе не грязным, пальцы – длинны, а на одном из тонких запястий Элиен смог разглядеть искусной работы браслет из черных камней, нанизанных на кольцо из тусклой металлической проволоки. Такие браслеты носили, насколько он знал, жительницы утонченного Ита.

Итак, пойманная дева представляла собой в прошлом ухоженное существо, волей немилосердной судьбы занесенное сюда, в лагерь харренских рубак, жадных до женской ласки не менее, чем до кровавого дела. Одно оставалось неясным. Что этот милый молоденький олененок делает в ореховых зарослях, окружающих лагерь, в полночный час?

– Ты и впрямь шпионишь за нами? – в шутку поинтересовался Элиен.

Он был уверен в том, что останется непонятым. В этих землях немногим ведом язык просвещенной Харрены. Он задал вопрос лишь затем, чтобы услышать голос девушки.

– Нет, гиазир.

Ответ был чересчур лаконичен для лжи. И прозвучал на неплохом харренском языке южной границы. Так говорят в Таргоне.

– Да врет она, гесир Элин; она тут лазила по кустам, что твой еж, с самого ужина, пока мы ее не поймали, – перебил девушку косматый даллаг.

Элиен не слушал его. Любуясь живописными формами пойманной красавицы, он думал о том, сколь мало на свете женщин, обладающих столь же ослепительным совершенством форм.

Он думал о том, что среди харренских красавиц, которых ему суждено было узнать близко и не слишком близко, едва ли сыщется хотя бы одна, способная во всем блеске топазов и речного жемчуга, во всей пленительности колыханий атласа и парчи затмить пойманную в стылых кустах близ спящего военного лагеря девушку, на которой лишь грубое льняное платье и плащ на собачьем подбое. Да еще – Элиен снова прикипел взглядом к браслету из черных камней – незатейливая поделка сельского ювелира.

– Пойдем со мной. Разберемся, что к чему, – неожиданно для самого себя сказал Элиен.

Даллаги проводили своего полководца и его покорную пленницу завистливыми взглядами. Каждый из них страстно мечтал в этот момент превратиться в невесомый ветерок и прокрасться за ними вслед – туда, где изукрашенный знаками победы шатер полководца.

* * *

Элиен зажег масляные лампы и усадил пленницу на толстые аспадские ковры. Налил ей теплого вина и, стараясь быть настолько дружелюбным, насколько позволяло его положение первого среди равных, начал расспросы.

Девушка уверяла, что родилась в Ите, в семье торговца театральными куклами. Месяц назад в Ите случилось землетрясение. “Вполне похоже на правду”, – подумал Элиен, вспоминая “Земли и народы”.

Вместе с землетрясением поднялась вода в озере Сигелло. Когда вода ушла, она обнаружила среди руин своего дома вот это (девушка доверчиво вытянула руку с браслетом, словно бы раньше Элиен его не замечал). Она надела браслет.

С этого момента девушка ничего толком объяснить не могла. Чувствовалось лишь, что события последнего месяца сильно надломили ее жизнерадостный нрав. Тем не менее, осушив до дна два кубка нежного аютского, она заметно повеселела.

При свете ламп Элиен нашел гостью еще более привлекательной, чем у костра на окраине лагеря. Ее щеки были смуглы, руки длинны и тонки. В чертах^ее лица было что-то детское и шаловливое. Элиен не без оснований считал себя знатоком женских прелестей, но и он не мог найти в гостье ни малейшего изъяна. Даже ее речь – речь девушки, принадлежащей к сословию ремесленников, – отличалась завидной правильностью и была певучей, завораживающей.

Он налил гостье аютского и накинул ей на плечи палантин из медвежьих шкур, служивший ему покрывалом. Разговор иссяк так же быстро, как и начался. Однако гостья, похоже, не чувствовала себя смущенной. Девушка облизнула свои соблазнительные губы и, встретив взгляд приютившего ее Элиена, сказала:

– Милостивый гиазир, мы, кажется, оба знаем, зачем я здесь.

В ее словах чувствовалась какая-то глубинная, подлинная правда. Сын Тремгора поцеловал темноволосую и смуглокожую красавицу в смелый вырез ее льняного платья.

* * *

В ней не было ни жеманной похотливости придворной дамы, отдающейся конюху в каморке под лестницей, ни фальши девушки из постоялого двора, обслуживающей пятого за вечер клиента. Она была естественна, словно сама жизнь, и неистощима в изысканных ласках. Руки Гаэт скользили по телу Элиена, как две лодки по не замутненной рябью глади горного озера.

– Ты зарабатываешь любовью? – спросил Элиен, когда последний вздох угасающей страсти слетел с его онемевших от восторга уст. Ему претило ханжество.

– А ты зарабатываешь любовью? – Гостья загадочно усмехнулась, преклоняя свою аккуратную головку на мускулистом плече Элиена.

Сын Тремгора вздохнул полной грудью. От девушки пахло хвоей и дорожной пылью, но этот запах был ему приятней, чем баснословно дорогие духи самой изысканной куртизанки Харрены, сиятельной Аммо. В самом деле, девушка, которая сейчас ласкала его живот пряными губами, была прекрасна. Олененок. Ничего не скажешь, отличную добычу изловили даллаги в кустах орешника.

– Ты можешь попросить у меня все, что хочешь, – сказал Элиен, когда гостья стала опускаться вниз, обводя своим пытливым языком впадину его пупка.

– Тебя. Тысячу раз тебя, – шепотом отвечала девушка, на мгновение прервав свое нисхождение к стержню бытия.

Элиен, с самого утра не покидавший седла, ощутил небывалый подъем жизненной силы. Война с герверитами растворилась в неге. На мгновение в мозгу мелькнула кощунственная мысль, что на любовь этой девушки он готов променять даже победу.

В тот момент в его мире существовала только гостья. И он наслаждался этим миром. Он ласкал ее без устали и принуждения. Он любил ее так страстно и горячо, как только был способен. И когда его лицо в третий раз нашло себе приют среди упругих грудей новой подруги, он подумал о том, что все плотские радости, которые были испытаны им прежде, ничто по сравнению с бесстыдными ласками гостьи.

Занимался рассвет. Девушка спала, уткнувшись губами в его правое бедро. Ее рука лежала на груди Элиена – нечаянно обретенный дар судьбы! На тонком смуглом запястье по-прежнему красовалась низка массивных черных камней.

Элиен долго разглядывал его, всматриваясь в непроницаемую черноту сердолика. Девушка грустно вздохнула во сне. И тут Элиену пришло в голову, что он до сих пор не удосужился узнать, как зовут этого трогательного, не знающего стыда олененка.

– Мне имя Гаэт, – прошептали сонные губы девушки.

Элиен поцеловал ее лебединую шею и нежданно погрузился в сон, который был недолог, тревожен, полон серебра и багрянца.

* * *

Палатки были сложены и навьючены на ослов. Сытые кони готовились нести седоков на юго-запад весь день. Метательные машины были разобраны, сняты с лагерного вала и розданы выносливым носильщикам. Трубы подали будоражащий переливистый сигнал: “Выступаем!”

Элиен, как и подобает первому среди равных, был уже в седле, на западной окраине лагеря, готовясь возглавить походную колонну. Рядом с ним томилась от нетерпения лошадь хмурого Кавессара.

Вдруг в ровный успокаивающий гул харренского войска, сложенный из ободряющего крика сотников, конского храпа, тупого постукивания заброшенных за плечи щитов, вплелся чуждый звук. Он возник из пустоты и был слишком слаб, чтобы его могли услышать люди.

Так переговариваются нетопыри в пещерах Хелтанских гор и рыбы в пучинах моря Фахо. Никто не мог понять, откуда взялась щемящая сердце тоска, отчего даллагские псы разом вздрогнули и прижали уши, отчего легла на рукоять меча ладонь Фараммы.

Элиен ощутил неведомую ему ранее тревогу. Кусты в двухстах шагах от него расступились. Он увидел человека в изорванной и окровавленной одежде, по которой в нем можно было признать даллага.

Человек шел прямо на Элиена. Чувствуя, как тревога растет и крепнет, сын Тремгора поскакал к нему. Кавессар последовал за ним.

Еще издалека Элиена подмывало закричать: “Что?! Что случилось?!” – но он сдержал свой порыв, ведь не подобает мужчине ударяться в крик по любому мелочному поводу; может, даллага искусал рой диких пчел, а он сдуру ударился бежать по кустам, хотя какие сейчас пчелы и какой даллаг станет их дразнить?

В пяти шагах от даллага Элиен сдержал коня. Остановился и даллаг.

Порыв ветра – и лицо даллага, прежде скрытое длинными свалявшимися прядями, открылось Элиену. Белое, окостеневшее, лишенное выражения… лицо мертвеца.

Синие губы разлепились, и раздались глухие слова на харренском наречии Ласарского побережья, которые сроду не способна породить грубая даллагская глотка:

– Я, Октанг Урайн, Длань, Уста и Чресла Хуммера, говорю с Элиеном, сыном Тремгора, достойным моей судьбы и судьбы своего Брата по Слову. Иди ко мне, оставь обреченных, иди. Нет в мире власти, помимо моей, нет иной мощи. Я, властелин небес, вложу в твои руки оружие властелина земель, брату же твоему положу молот властелина морей, как и подобает рожденному в Варане. Приди и возьми свое, сын Тремгора, и в прах падут перед тобой стены Тардера, склонят колени Сыны Степей, тень твою умастят благовонной амидой люди Юга. Вся Сармонтазара, от Када до Магдорна, ляжет под тобой яровою телкой, и вечность станет одним мановением твоего ока. Иди сейчас, ибо терпение мое короче моих слов.

– Дерьмо, – ответил Элиен и вытащил меч из ножен.

Разрубленное от левой ключицы до правого подвздошья тело даллага повалилось ниц. На его спине, около левой лопатки, зияла обугленная дыра в обрамлении черных потеков запекшейся крови. У даллага было выжжено сердце.

– Он не в меру болтлив для мертвеца, – угрюмо сказал Кавессар. – Вот уже тридцать лет, как мертвые молчат, предоставив говорить живым. Но сегодня, похоже, тридцатилетие мира без магии истекло.

– Дерьмо, – весело повторил Элиен. – Дешевка, не стоящая и двух авров. Урайн – дешевая Хуммерова шлюха! – задорно, по-мальчишески прокричал Элиен небесам. Сын Тремгора был еще очень и очень молод.

Кавессар не ответил, потому что в кустарнике, доселе пустом и безжизненном, он скорее почувствовал, нежели увидел, движение. Движения было много. Спустя несколько мгновений стала ясна его причина: к лагерю приближалось множество вооруженных людей, и люди эти были… – Кавессар напряг зрение, пытаясь разглядеть детали их одежды и снаряжения сквозь сетку веток, на которых полыхало нежное пламя свежей листвы, – герверитами.

Это их шлемы, покрытые верхней половиной оленьего черепа с кустистыми рогами. Это их копья с наконечниками такой длины и ширины, будто на древки насажены старинные бронзовые мечи аурт-грютов. Это их мягкие шаги, мягкая повадка лесных охотников.

Теперь их увидел и Элиен. Он был изумлен: гервериты никогда не покидали сени своих исполинских вязов, где их суеверный покой оберегал Великий Герва. Герверит подле Сагреалы – все равно что рыба посреди пустыни Легередан. Это ратгор —чудо, ниспровергающее рассудок, чудо, вселяющее безумие.

Гервериты были варварами, но не глупцами. Об этом в “Землях и народах” красным по желтому написано, об этом любой ивл знает. Ивлы, которых, кстати, вот уж никак нельзя было назвать слабаками, не могли без боя пропустить через свою страну герверитов.

Тяжек молот Права Народов. А в последние тридцать лет Право Народов – Право Харрены, и никто без соизволения харренского сотинальма, Мудрого Пса Эллата, не властен пропускать чужаков через свои земли.

– Нам надо быть с войском, гиазир, – деликатно напомнил Кавессар.

– А войску – с нами, – кивнул Элиен. Они повернули коней, и Элиен добавил:

– Каждый имеет право умереть, как ему заблагорассудится. Гервериты пожелали умереть здесь, подле Сагреалы.

* * *

Солдаты выстроились быстро и в образцовом порядке.

Тяжелая пехота стала в двенадцать длинных шеренг, припав на одно колено и уперев в землю свои “башни” – высокие, в две трети человеческого роста, прямоугольные щиты из мореного дуба, обшитые медными полосами и увенчанные полусферическими навершиями-умбонами. Копья пехотинцев до поры до времени смотрели в небо, мечи дремали в ножнах.

За их спинами выстроился отряд быстроногих таркитов и верховые грюты, а перед ними рассыпались даллаги с пращами.

На левом крыле Элиен поставил конницу Кавессара. На правом – браслетоносную гвардию. Сам Элиен вместе с трубачами, посыльными и Славным Знаменем держался в центре, за панцирным строем, рядом с грютами.

Метательными машинами, споро и ловко собранными, Элиен приказал усилить гвардию. Восемь легких стрелометов радовали глаз скорпионовой грацией. Дело было за малым – взмахнуть рукой и расплющить противника таранным ударом сомкнутого строя.

Гервериты вот уже второй раз за день удивили Элиена. Оценив на глаз протяженность и глубину их рядов, он никак не смог насчитать свыше девяти тысяч. Помимо внушительных копий, боевых топоров и деревянных щитов, грубо разрисованных головами неведомых хищных птиц и кое-где изображением белой чаши, Элиен ничего достойного внимания не приметил.

Вот разве только язвила глаз небывалая для варваров стройность рядов. Словно гадальные кости в ларце, гервериты стояли почти идеально правильным прямоугольником. Но, несмотря на это, они во всем уступали войскам Союза: и в числе, и в вооружении, и – это Элиен впитал с молоком матери – в доблести.

Единственная доблесть, которая оставалась герверитам, – достойная смерть. Но это-то и удивляло, причем самым неприятным образом. Неужели пришлецы из Земли Вязов действительно согласны с тем, что их удел – смерть у берегов чужой Сагреалы?

Элиен ждал подвоха, ждал его со стороны леса и недаром поставил там своих лучших солдат вместе со стрелометами. В победе он, впрочем, не сомневался, а встреча с болтливым мертвецом представлялась скорее забавной, нежели страшной. Не каждый день тебе предлагают всю Сармонтазару от Када до Магдорна в качестве яровой телки.

Элиен решил отказаться от разминки конницей и легкой пехотой. Герверитов надо давить сразу – большего они не заслуживают. К чему тратить лишнее время и лишних людей, даже если эти люди – даллаги и таркиты?

– Подавайте тяжелой пехоте “наступление бегом”, – приказал Элиен трубачам.

Яростно-хриплые и одновременно пронзительные звуки харренских длинных труб подняли пехоту в полный рост. Оторвались от земли “башни”. Юркие даллаги в первый раз разрядили пращи и поспешили вперед – озорничать и кривляться перед герверитским строем.

Единым слитным движением опустились копья первых шести шеренг. В каждой сотне тяжелых пехотинцев был свой барабан, способный вместить четыре ведра браги и оттого называвшийся “большим бражником”. Сто двадцать “бражников” начали отбивать ритм мерных шагов.

Страшный гул харренских барабанов сам по себе уже мог заставить разбежаться любую толпу дикарей. Элиен вознес хвалу Гаиллирису, что рожден северянином, а не герверитом, ибо лесным варварам сейчас суждено получить жестокий урок от весьма просвещенных учителей.

“Бражники” участили бой. Пехота ускоряла шаги, почти уже срываясь на бег. Элиен в сопровождении грютов и таркитов последовал за ними, вверяя свой рассудок пьянящему предвкушению сечи.

Даллаги в последний раз осыпали герверитов камнями и разбежались на фланги.

“Бражники” перешли на частую трескучую дробь. На расстоянии в полсотни шагов пехота взревела “Энно!” и бросилась на герверитов бегом, сохраняя образцовую нерушимость строя.

Нет ничего неизменного. Вино уходит в уксус, лед – в воду, человек – в землю.

Первые ряды герверитов, не смущаясь, показали харренской пехоте спину и стремительно отступили, обнажив невиданное зрелище: стену из цельножелезных поясных щитов. Из-за этой стены практически в упор по тяжеловооруженным ударили подозрительно короткие луки, толком разглядеть которые было непросто.

Короткие массивные стрелы скрывали в себе, похоже, страшную пробивную силу, потому что первая шеренга харренской пехоты рухнула как подкошенная. Рухнула почти в полном составе; строй мгновенно сломался.

Элиену некогда было раздумывать над устройством нового оружия герверитов. Некогда было строить догадки, откуда оно взялось и какие бедствия сулит в будущем. Было совершенно ясно одно: стоит промедлить под обстрелом – и после двадцатого залпа от его армии останется менее, чем ничто.

Отступать значило погубить армию. Стоять на месте значило погубить армию. Оставалось как можно быстрее добраться до совсем близких врагов и забить им в глотки их поганые луки-коротышки.

– Повторить пехоте приказ “наступление бегом”, да погромче! Подать сигнал коннице и гвардии! То же самое, “наступление бегом”! Фарамма! – это уже к грюту, который озабоченно следил за передним краем. – Направляйтесь со своими к Кавессару и помогите ему. Цельте только в стрелков. Пехоту растопчем сами. А ты, – бросил Элиен Сфорку, начальнику над вспомогательной пехотой, таркитами и даллагами, – веди своих к гвардии, займи ее место и наблюдай за лесом.

Пехота все-таки добежала до герверитских стрелков, добежала по трупам своих и, озверевшая, мгновенно взломала железную стену невиданных щитов.

В то же время на фланги герверитов обрушилась кавалерия Кавессара, грютские стрелы и гвардия.

Элиен не был трусом. Более всего ему сейчас хотелось крушить налево и направо уродливые герверитские шлемы. Но, как учил Эллат, “хорошо, если военачальник зарубит несколько неприятелей в пример своему воинству; но плохо, очень плохо, если несколько неприятелей зарубят его – тогда гибель многих из-за смерти одного неизбежна”.

Элиен, оставшийся позади своих рядов, с наслаждением наблюдал, как гервериты уступают натиску вышколенной харренской армии. Как один за другим падают шесты с полотняными листьями вяза – герверитские знамена. И только Октанга Урайна Элиен не мог высмотреть нигде.

Где прячется и что себе думает этот выскочка? Где, в конце концов, его доморощенная военная хитрость? Какие-нибудь облепленные смолой и соломой горящие свиньи, что бегут с визгом из того паршивого леска, или пятьсот колдунов-недоучек, переодетых Воинством Хуммера? Чего еще ждет этот ублюдок?

Когда казалось, что гервериты уже полностью сломлены и вот-вот ударятся в повальное бегство, любопытство Элиена было удовлетворено. Тот неслышный доселе звук, который будил необъяснимое беспокойство еще до начала битвы, набрал силу, и теперь его услышали все.

Так не кричит птица, не рычит зверь, не стонет человек – так, наверное, вопила Сармонтазара на Заре Дней, когда из ее чрева исторгались Хелтанские горы, Орис и море Фахо. Копье Кавессара, на котором только что поселился невезучий герверит, нe выдержало тяжести неприятельского тела и сломалось. В пальцах Фараммы лопнула натянутая тетива.

Гервериты дружно подхватили этот нечеловеческий рев и запели. Мир изменялся.

Лес полыхнул прозрачным серебристым пламенем, и между деревьев появились они.Элиен понял, что наступил решающий час. Подгоняя перепуганного коня, который все норовил своротить вправо, к Сагреале, он помчался на правый фланг, где застыла в нерешительности вспомогательная пехота.

Теперь он начал понимать истинное значение своего сна. Из леса выходили, точнее, вытекали – словно бы струились в нескольких пальцах от земли – невиданные существа. И это были отнюдь не пятьсот колдунов-недоучек, переодетых Воинством Хуммера. Это было само Воинство Хуммера.

Люди? Птицы?

Их головы напоминали человеческие, но носы были ближе по форме к клювам и, видимо, заменяли им заодно и рты, которых не было. Глаз этих тварей Элиен не увидел. Не то шлемы с прорезями, не то костяные наросты, увенчанные ровным гребнем из перьев, скрывали все подробности.

Тела исчадий Хуммера были сплошь покрыты крохотными серебряными чешуйками. Ноги сгибались в коленях не вперед, а назад и вместо ступней имели огромные когтистые лапы, руки же были в точности человеческими. Последнее показалось сыну Тремгора особо омерзительным. В довершение всего существа были наделены вполне человеческими признаками пола и, судя по таковым, все сплошь являлись мужчинами.

Существа не несли щитов, но были вооружены мечами, и мечи эти не были порождением кузнеца-человека. Более всего они походили на тонкие и узкие осколки морского льда – темные, зеленовато-голубые, изогнутые серпообразно. Существ было около шести сотен – это Элиен отметил про себя совершенно машинально, как и любой военачальник с опытным глазом.

Они вышли и выстроились напротив оробевших тар-китов, не прекращая, а. лишь усиливая и усиливая до нестерпимой мощи свой боевой крик; казалось, в уши ввинчиваются граненые рубины, а в сердце ледяной острогой входит Коготь Хуммера.

Но самым страшным оказался не крик.

Самое страшное началось, когда они прыгнули – все разом, прямо с того места, где стояли, без разбега, с расстояния около пятнадцати шагов. Мало кто из таркитов успел выставить меч или закрыться щитом… Но каждый из тех, кто все-таки успел, перед смертью видел, как раскалывались, разлетались на мельчайшие осколки мечи при соприкосновении с серебристой чешуей чудовищ, в то время как их мечи-серпы с легкостью вспарывали и кожу щитов, и кожу людей. Края ран вспыхивали прозрачным пламенем и быстро обугливались, но кровь отнюдь не сворачивалась и хлестала вовсю.

Ни таркиты, ни даллаги не смогли дать чудовищам достойного отпора. Да и какой отпор может быть, милостивый гиазир, если оружие в ваших руках становится хрупким, словно весенняя сосулька?

Не помня себя Элиен бросился вперед, хотя каждая частица его существа жаждала бегства.

Он оказался рядом с одним из врагов, усевшимся сверху на зарубленного только что таркита и выцарапывавшим ему сердце. Невзирая на участь, которая постигла дрянные таркитские мечи, сын Тремгора нанес удар. Он вложил в него силу, какую только могли породить гнев и отчаяние.

Меч опустился поперек перьевого гребня твари. Его противник рухнул на свою жертву, а оружие в руках сына Тремгора взяло торжествующую звенящую ноту. Перед Элиеном блеснул луч надежды.

Птицечеловек, впрочем, был скорее оглушен, чем убит. Он шевельнулся, рука вслепую зашарила по траве в поисках утерянного меча.

Оглушить шесть сотен противников Элиен мог едва ли. Уже с первого удара он сильно ушиб кисть, а после десятого она обещала повиснуть плетью вдоль тела. Зато птицечеловеки уделили ему достаточно внимания. Сразу два десятка уродов оказались рядом с ним.

О бегстве Элиен не думал. Он приготовился принять достойную сына Тремгора смерть на берегах Сагреалы. Но смертным не дано зреть витийство Нитей Лаги, как не дано пламени питаться водой.

Из-за спины Элиена на его врагов обрушилось множество стрел. Поражая их в лицо, в руки, в чресла, они едва ли причиняли им ощутимый вред и разлетались на куски, но их было так много, что существа замешкались, и это спасло Элиену жизнь.

– Мой гиазир, – услышал сын Тремгора знакомый голос с глухим грютским акцентом, – уходи отсюда, уходи во имя своей страны и всей Сармонтазары.

Рядом с Элиеном гарцевал Фарамма. Лук его обзавелся новой тетивой, а лицо – новыми ранами. “Добрались герверитские копья и до нашего мудреца”, – подумал Элиен.

Фарамма среди прочих военачальников слыл за большого умника. В основном потому, что на военных советах предпочитал молчать, а в пору самых горячих споров – загадочно улыбаться.

– Уллар Фарамма, кто разрешил тебе нарушить мой последний приказ? Почему ты и твои люди не на левом фланге?

– Забудь об Уложениях Айланга, скоро некому будет им подчиняться, – спокойно сказал Фарамма, между делом запуская стрелу в ближайшего урода. – Эти твари везде, нет ни левого фланга, ни центра. Не с тем оружием пришли мы сюда.

В этот момент на Фарамму обрушилась серебристая молния, и он полетел с лошади, подминаемый чудовищем.

Элиен пытался ему помочь, но морду его коня располосовал удар Когтя Хуммера, а на него самого, как только что на Фарамму, налетел другой нелюдь. Через мгновение Элиен уже лежал на земле, а над ним склонилось лицо (лицо? о, милостивый гиазир, с таким личиком едва ли имеет смысл надеяться на благорасположенность милых девушек!) невиданного врага.

Нелюдь почему-то медлил. Элиен уже успел привыкнуть к той завораживающей быстроте, с которой перемещаются и орудуют мечами враги, и не мог понять, почему он еще жив.

Лысое яйцо с клювом и гребнем, заменявшее Воину Хуммера голову, вдруг растрескалось – и впрямь как яйцо, – и ледяное тело, прижимавшее Элиена к земле, отлетело в сторону.

Довольный Кавессар поцеловал внушительных размеров шестопер и, соскочив с коня, помог Элиену подняться.

– Помнишь, Кузнец Гаиллириса, свое первое творение? – спросил Яростный Телец, тяжело дыша.

Элиен помнил. В шестнадцать лет он, вступая в сан, едва не до икоты опился Медом Поэзии и двенадцать часов кряду надсаживал глотку в стенах храмовой кузницы. Именно тогда он собственноручно выковал эти шесть стальных перьев, каждое в четыре ладони, и, разумеется, не смог убить своим изобретением даже мухи, поскольку ему оказалось не по силам оторвать от земли недетскую голову шестопера. Ему, но не могучему Кавессару.

Нашелся, наконец, камень и на Косу Хуммера.

– Ты убил его, – удовлетворенно сказал Элиен, глядя, как тело врага устремляется к небу стаей вертких зимородков.

Неподалеку лежал мертвый Фарамма, встретивший свою смерть печальной улыбкой. Грют, сын грюта, Сын Степей.

– Не уверен, – мрачно заметил Кавессар. – Но даже если и убил – что с того? Мои люди вырезаны, почти все люди вырезаны. Беги, мой гиазир. Я отдам им свою жизнь вместо твоей, пока есть еще что отдавать.

– Нет. Баранский флотоводец встречает смерть вместе со своим кораблем, я же хочу погибнуть со своими солдатами.

– Как знаешь, – сказал Кавессар, вскрывая перстень на безымянном пальце.

Камень глубокого синего цвета откинулся в сторону на миниатюрной золотой оси, открывая тайник в золотом углублений оправы. Не успел Элиен вспомнить, что носит Кавессар под камнем, как тот поднес перстень к губам, дунул – и облачко красной пыли окутало лицо первого среди равных. Туман Фратана.

* * *

Был это сон или не сон? Тело не слушалось его, но сквозь полуприкрытые глаза Элиен видел – или ему казалось, что он видит? – как Кавессар пел и вместе с ним пел его шестопер; как надсадно кричали Воины Хуммера и последние грюты; как кучка ветеранов-браслетоносцев, сбившись вокруг стрелометов, надеялась на то, что хотя бы четырехлоктевые оперенные жерди с гранеными наконечниками смогут пробить серебристую чешую, – тщетно; как упало в кровавую траву Славное Знамя – осклабившийся харренский пес; как бурлили воды Сагреалы и топтались перед ними, словно свиньи перед кипящими отрубями, Воины Хуммера.

Когда Элиен сбросил с себя Тенета Фратана, солнце уже клонилось к закату. Над головой покачивались голые ветви молодых дубов.

Он сидел, прислонившись к холодному стволу, и не чувствовал онемевших ног. Перед ним на корточках сидел Кавессар. Его лицо было бело, как утренний снег на ласарских дюнах.

– Слушай меня, Брат по Слову, – сказал он на чистейшем варанском наречии. – Слушай, пока не ушла моя власть над этим телом. Я, Шет окс Лагин, спас тебя, и это удалось только потому, что река за моей спиной носит имя Сагреалы…

Элиен покачивал головой в такт его словам, но рука уже нащупала рукоять меча под плащом – хвала Гаиллирису, он был там. Мертвец неожиданно перешел на харренский:

– …да, Сагреалы, будь проклято это имя и имя породившего ее. Я, Длань, Уста и Чресла Хуммера, говорю с тобой…

Элиен так и думал. Не дожидаясь продолжения, он выхватил меч и, прокрутив его в великолепном “жернове”, снес говорящую голову. Еще с утра она принадлежала Кавессару, а теперь извольте видеть, милостивый гиазир, – уста и все такое Хуммера.

Обезглавленное тело медленно завалилось навзничь.

“Что я скажу, Кавессар, твоему отцу?” – горько подумал Элиен.

Сын Тремгора перевернул тело.

Да, он так и думал. Лучший в северных землях доспех был разодран, как пергамент. Края обугленных ребер. Изуродованные легкие. В чьих руках теперь твое сердце, Кавессар?

* * *

Когда на могилу Кавессара был положен последний ломоть дерна, Элиен поднялся с колен и, прошептав посмертное заклинание Гаиллириса, поцеловал свой меч. Он не чувствовал страха. Мерзкие птицечеловеки могли появиться в любой миг, но Элиен не думал о них.

Он помедлил еще немного и уже собрался тронуться в путь, как еловые лапы за его спиной расступились и слабый голос воззвал к нему. Элиен без страха обернулся – если б его хотели убить, это можно было бы сделать, не вдаваясь в беседы.

– Я шла по твоим следам, чтобы попрощаться, – сказала Гаэт.

Платье изодрано, на виске запеклась кровь. Ногти на длинных тонких пальцах сорваны, правое плечо рассечено. Остатки одежды насквозь мокры. Сквозь тонкую ткань белеет прекрасное тело.

“Жива! Она оказалась удачливее всех моих воинов – кажется, пока только ей одной удалось переплыть Сагреалу”.

– Я не могу говорить долго. Я почти мертва…

Элиен не мог понять, какая из ее ран может служить поводом для разговоров о смерти. Все, что он видит перед собой, в общем-то царапины.

– Говори же!

– Я ухожу в мир мертвых, но я не хочу расставаться с тобой.

Элиен обнял лебединую шею девушки и погладил ее волнистые цвета воронова крыла волосы.

– Не говори глупостей, Гаэт. Тебе нечего спешить в мир мертвых. Мы вместе вернемся в Харрену.

Бескровные, белые губы Гаэт казались запорошенными мелом. Ее дыхание было тяжелым и прерывистым. Каждое слово давалось ей с величайшим трудом.

– Не время думать о Харрене… Гаэт сняла с руки браслет из черных камней и протянула его Элиену, знаком призвав его к молчанию.

– Возьми эту вещь. Если ты действительно хочешь, чтобы Гаэт пришла, надень браслет на запястье глянувшейся тебе женщины. И Гаэт придет к тебе на всю ночь, такую же ночь, как та, что предваряла сегодняшний день. Исполненный смерти…

Элиен принял браслет и обнял девушку. Он целовал ее перепачканные глиной руки, окровавленные плечи. Он шептал ей слова, на которые, как полагал еще вчера, вообще не был способен. Он превозносил ее, он славил ее, он восхищался ею. Он закрыл глаза, прижавшись лицом к ее груди. Но он не услышал стука сердца.

Элиен посмотрел в ее искаженное мукой лицо. Глаза Гаэт были закрыты, уста безмолвны. Элиен отпрянул назад. Девушка упала к его ногам.

Сын Тремгора смотрел на нее, овеваемую ледяным ветром смерти, и не скоро понял, что же произошло.

В спине девушки торчал неприметный обломок стрелы, едва выступающий из-под кожи. Рана не была свежей. Кровь уже успела свернуться, образовав вокруг раны подобие земляного вала.

Сам не понимая зачем, Элиен попробовал вытащить стрелу, уцепившись за торчащий край древка. Пальцы соскальзывали и срывались. Из-под ногтей выступила кровь.

На бескровное лицо той, что звалась Гаэт, упала слеза.

Погони все не было.

ПУТИ ЗВЕЗДНОРОЖДЕННЫХ

Большое Междуречье, Варнаг

Великая Мать Тайа-Ароан озарила его рождение, но тогда он не знал этого.

Детство он провел в темной лачуге, прилепившейся к варнагским тесаным стенам. Он помогал отцу-старьевщику разыскивать и починять всякую рухлядь. Они подолгу скитались по лесам, которыми сплошь покрыто Большое Междуречье, не брезгуя ни одной находкой, а потом возвращались в свою лачугу и разбирались с добычей.

Заржавленные шишаки, отысканные среди болот, редко возвращались к былой молодости. Битые горшки, даже и склеенные рыбьим клеем, протекали и мерзко смердели. За украденную из древнего кургана золотую сережку могли утопить по обвинению в колдовстве.

Впрочем, золотые серьги в курганах, похоже, давно перевелись, ожерелье или диковинный кривой меч разыскать удавалось редко, а за горшки платили смехотворные гроши. К тому же какой-нибудь веселый вельможа из царского дворца мог спьяну расколотить уродливый горшок на голове незадачливого торговца. А потом отец, злой и упитый вонючей брагой, колотил на голове сына все, что попадалось под руку.

Семью его соседи не любили, но побаивались. Его деда, Октанга Сарома, казнили как колдуна с нечистым глазом.

Обвинение было вполне доказательным. За умеренную мзду от мужа-ревнивца Саром мог поугасить любовный пыл неверной жены, за десять золотых от торговца мехами напустить тьму моли в амбары конкурента, а за так, для своего удовольствия, приворожить к себе и без того податливую девицу.

Разжилось его семейство тогда вполне неплохо, множество незаконных детей Сарома разгуливало по всему Варнагу, а сам он сделал себе вполне законного наследника, Октанга Парса. Когда Парсу исполнилось одиннадцать лет, на Сарома наконец донес варанский вольный торговец, у которого в одну ночь напрочь выдохлись сто пятьдесят запечатанных бочек первосортного гортело. Саром с камнем на шее отправился кормить пиявок, его имущество конфисковали в пользу казны, но дурная слава осталась.

Парс вырос. Его жена родила сына, которому дали зловещее имя Урайн. Дела шли паршиво, а потом пошли совсем плохо.

Глава 2

ЛАСАР

562 г., Пятый день месяца Белхаоль

Сын Тремгора спешился. Его прежний жеребец навеки остался на правом берегу Сагреалы, а этот, чудом спасшийся с поля боя, пристал к нему на следующий день после сражения.

Коня звали Крум, и он когда-то принадлежал Фарамме. Но грютский уллар погиб, защищая Элиена, и вот теперь его конь жестоким напоминанием о поражении вышагивает рядом.

Под покровом ночи, словно вор или опальный сановник, крался Элиен самыми темными улицами Ласара. Таков удел проигравших. Позор воровской ночи становится уделом всех потерпевших поражение. Победители возвращаются домой в полдень, под бравурный грохот барабанов, окруженные всеобщим ликованием, чеканя шаг по россыпям лепестков и серебряной мелочи, что вдосталь сыплется из триумфальных колесниц.

Элиен распахнул дверь капища Гаиллириса. Знакомые своды. Знакомые фрески на стенах. Жертвенник. Темный силуэт у огня.

– Кто там? – встревоженный голос.

Элиен знал этот голос с младенчества. Сегэллак. Старший жрец Гаиллириса. Отец Кавессара. Хромой на одну ногу воин, поэт, мудрец.

Элиен хотел и не хотел встречи с ним. Презрение Сегэллака было ему тяжелее презрения целого города. Но Элиен все-таки пришел к нему. Он искал презрения.

Минута узнавания. Сегэллак молчит. Конечно, он обо всем знает. И о поражении, и о гибели войска. Но в его взгляде нет осуждения. Только сострадание и твердая решимость не склоняться перед судьбой. Таким бледным Элиен не видел его никогда.

На Сегэллаке были белые одеяния, в которых жрец проводил часы Ночного Бдения. Он поддерживал огонь перед жертвенником. Он не спал.

– Убей меня, учитель. Я проиграл битву, – мертвым низким голосом сказал сын Тремгора.

Сегэллак неподвижен. Элиен подходит к нему и, преклонив колени, подает ему свой меч рукоятью вперед. С незапамятных времен в Харрене это означает одно: готовность принять смерть из рук наставника.

Сегэллак по-прежнему неподвижен.

– Нет, Элиен. Нет, – качает головой Сегэллак, отводя руку Элиена.

Он отворачивается к огню. Его лицо скорее напоминает маску скорби. В походе погиб его сын. Он сам погиб бы в этом походе, если бы не был столь стар. Жить остался Элиен, чье лицо в свете пламени похоже на другую маску – ту, что кладут в саркофаг вместе с мертвым.

– Садись. – Сегэллак указывает на ковры, разложенные подле жертвенного огня.

Элиен послушен. Ученик послушен учителю, рассудок – воле, жертва – палачу. Элиен ждет смерти, которую он заслужил по праву.

– Род Акретов никогда не знал слабости. И ты, Элиен, не трус, – медленно и отчетливо, почти по слогам произносит Сегэллак. – Среди харренских воинов не было предателей и слабаков. Их не было и в твоем войске. А гервериты никогда не знали ратного искусства, и их цари не отваживались и близко подойти к Сагреале.

Элиен сдержанно кивнул и решился перебить своего учителя:

– И именно потому я не могу понять, откуда их воины набрались храбрости, откуда взялись у них такие мощные луки и, главное, неуязвимые люди-птицы. Ты ведь не знаешь, учитель…

– Знаю, Элиен. Гаиллирис открыл мне случившееся в своем бесчувственном первопричинном пламени.

Взгляд Элиена утонул в оранжевых листьях огня. Впервые в жизни он задумался о смысле огненного служения и ощутил нечто вроде сожаления. Девять лет прошло с тех пор, как он стал помощником Сегэллака, младшим жрецом. Уже пять лет он – Белый Кузнец Гаиллириса.

Но все это время он не чувствовал огня, не понимал его стихии. Он был чересчур умен, чтобы верить, и относился к своим обязанностям как к пустому ритуалу. Никогда он не видел в огне событий далеких и близких, никогда не получал знамений, и даже сон на Сагреале его гордыня истолковала превратно.

– Я видел, как ты спасся, и видел, как погиб мой сын, да произрастет стройной сосной семя его души в Святой Земле Трем! – продолжал Сегэллак. – Я видел все.

– Я больше не могу терпеть, Сегэллак. Убей меня. Сегэллак убрал со лба седую прядь и положил руку на плечо Элиена.

– Если я убью тебя, – совсем тихо сказал Сегэллак, – Урайн будет доволен.

Конечно же слова Сегэллака были истиной. Шет окс Лагин по-прежнему остается в плену у Октанга Урайна, гибель войска на Сагреале осталась неотмщенной, гервериты торжествуют победу, Харренский Союз посрамлен. Смерть Элиена ничего не исправит, только усугубит и без того тяжелое положение Харрены.

– А я не хочу, чтобы Урайн был доволен, – продолжал Сегэллак. Пламя жертвенника, приобретшее цвет облаков на закате, взметнулось к потолку, облобызав кедровые балки. – Я не хочу, чтобы все было так. Я не хочу твоей смерти. Победа и поражение всегда идут рука об руку. Нельзя думать, что бывает одно без другого. Ты можешь победить!

Голос Сегэллака грохотал под сводами капища, невидимый ветер раздувал его длиннополые одеяния. Элиен встал и подошел к учителю, простирающему руку над жертвенным огнем.

– Что мне теперь делать? – тихо спросил Элиен.

Перед его мысленным взором проносились видения, смутно различимые сквозь Туман Фратана. Правый берег Сагреалы, усеянный трупами павших, кони со вспоротыми животами, обуглившиеся палатки, Славное Знамя в истоптанной траве. Набухшие почки, забрызганные кровью. Мертвец с выжженным сердцем, предлагающий ему власть над Сармонтазарой. Белые губы Гаэт.

– Ты пойдешь в Таргон, к Эллату. Расскажешь ему обо всем. Мудрый Пес Харрены поможет тебе.

С этими словами Сегэллак наклонился, поднял меч и подал его Элиену.

– Ты выковал его год назад. Даже черная сила, которой полны Воины Хуммера, не смогла сломить его. Верни его ножнам и иди. Ему не суждено обратиться против своего хозяина.

Сын Тремгора вышел из капища. У ворот его ждал неотступный Крум. Элиен с теплотой заглянул ему в глаза.

– Хорошая животина, умная, – сказал он ласково. – А твой новый хозяин дурак. Умереть хотел. Кто б тебя после этого кормил, а?

ПУТИ ЗВЕЗДНОРОЖДЕННЫХ

571 г., Двадцать первый день месяца Белхаолъ

В ласарском порту стоит неумолчный гомон. Только что в него вошли пять больших варанских галер, и теперь они одна за другой швартуются у главного причала. Восторженные вопли чаек, грохот якорных цепей, скрип уключин.

С галер сходят степенные варанские воины, и вместе с ними на причалы вырываются засидевшиеся за время путешествия мальчики. Сотня отпрысков лучших семей со всего Варана вмиг захватывает причалы, улюлюкает, задирается друг к другу.

По заведенному обычаю к ним выходят представители всех городов Союза, выходит Кавессар, выходит почтенный Сегэллак и его воспитанники.

Двенадцатилетний Элиен среди них. Почти двенадцатилетний. Элиен знает – да, Сегэллак объяснял это тридцать три раза, – что Харрену и Варан связывают узы древнего родства, что многие из городов побережья были некогда основаны варанскими колонистами, что дружба двух народов и во дни мира, и во дни войны служит предметом зависти для всей Сармонтазары и что завтра будет положено начало новому поколению Братьев по Слову. Он знает все это, но сейчас варанцы для него – неведомые чужаки, а с чужаками надо держать ухо востро.

Элиен испытующе глядит на галдящую варанскую братию, на драконьи пасти галер, на непонятные надписи, выведенные вдоль их невысоких бортов. Три года учил своих воспитанников Сегэллак варанскому языку, теперь они немножко умеют 6олтать и несколько лучше – читать, но знакомые буквы на бортах галер не складываются в привычные слова.

От этих надписей веет тайнами седой древности, когда мир был исполнен магических сил и одним словом можно было остановить стотысячное войско. Но сейчас – так учил Элиена Сегэллак – все это ушло в прошлое и не вернется никогда.

Среди всех мальчиков выделяется один – более спокойный, более сдержанный, с таким же задумчивым и отрешенным взглядом, как и у самого Элиена. Вот, вот он – его достойный противник в завтрашних состязаниях.

Не долго думая и не спрашивая разрешения у своего учителя, Элиен подходит к нему и, с силой хлопнув по плечу, говорит, с трудом сочетая слова сложного варанского языка:

– Мое имя Элиен. Назови свое. Тот исподлобья глядит на задиристого ласарца и наконец отвечает с расстановкой:

– Шет окс Лагин.

– Я запомню его завтра, – кивает Элиен и, страшно собой довольный – очень здорово он поговорил с этим варанским выскочкой! – возвращается к наставнику и остальным.

– Я вижу, ты уже разыскал своего Брата по Слову, – улыбается Сегэллак.

– Брата? – Элиен искренне удивлен. – Этот варанский поц станет моим братом?! Но ведь все решается жеребьевкой!

– Человеческая воля сильнее жребия. А за “поца”, о змееязыкий Элиен, ты сегодня вечером десять лишних раз проведешь бой с моей тенью.

О ужас! В этот момент он жалеет, что не завязал с утра узлом свой непокорный язык.

577 г., Двадцать второй день месяца Белхаоль

Состязания удались на славу.

Они бежали традиционную дистанцию – вокруг стен ласарской цитадели, – и Элиен пришел вторым, а Шет окс Лагин первым, и с отставанием на добрых десять шагов за ними прибежали все остальные.

Они метали копья – и копье Элиена на полнаконечника опередило копье Шета окс Лагина, а далеко за ними воткнулись в землю сто девяносто восемь копий других участников состязаний.

Они переплывали ласарскую гавань – и только им двоим, Элиену и Шету окс Лагину, хватило сил достичь Маяка Айланга. Остальные сдались, и их подобрали лодки смотрителей состязаний. Трое упрямцев утонули.

Они были лучшими. Но двум победителям нет места на одних состязаниях. Поэтому им предстоял поединок, который решит все. Дрались при полном вооружении, которое каждый был волен выбирать себе сам. Элиен предпочел легкий таркитский меч для левой руки, длинный харренский – для правой. Шет окс Лагин – секиру на удлиненном древке, и все.

Естественно, оружие было совершенно тупым, их тела надежно защищались плотными кожаными доспехами с овчинным подбоем, на головах были шлемы с решетчатыми забралами. И все же это был настоящий бой. Помимо крепких ушибов, можно было заработать и перебитую ключицу, и сломанную ногу, и – если совсем уж не повезет – свернутую шею.

Правила были просты: делать что угодно, как если бы против тебя вышел заклятый враг. Проигрывает тот, кто признает чужую победу, подняв забрало, либо тот, кто хотя бы одной ногой выступит за пределы круга, в котором происходит поединок.

Они вошли в круг под одобрительный свист зрителей и стали друг напротив друга, крепко расставив ноги. Шет окс Лагин едва заметно улыбнулся Элиену уголком рта. Элиен ответил сдержанным поклоном.

Пропели сигнальные трубы. Опустились забрала. Энно!

Секира в руках окс Лагина оказалась страшным оружием. С виду более коренастый и более закрепощенный, чем Элиен, он имел неимоверно подвижные и гибкие руки. Может быть, только наставник Элиена, Сегэллак, умел управляться с шестом столь же виртуозно.

Но Элиен тоже был на кое-что способен. Ловко уклоняясь от гудящего бражником древка и посвистывающих полукружий металла, он искал слабины, чтобы подобраться к Шету поближе. Прежде чем ему это удалось, он получил по ногам так, что, не успей он, упав, откатиться в сторону, быть ему оглушенным ударом по голове и вышвырнутым за пределы круга.

Вскоре Элиен ошибся еще раз, заработал прямой тычок в солнечное сплетение и был опрокинут на спину.. Голова его оказалась за пределами круга. Но когда Шет окс Лагин вознамерился нанести ему удар в пах и тем самым окончательно подавить его волю к сопротивлению, сын Тремгора, молниеносно сделав стойку на голове, выпрыгнул из этого положения и, продолжая заваливаться вперед, ударил своего противника мечом в Горло.

Безусловно, не будь оружие затупленным, варанец погиб бы мгновенно, но даже этого ему хватило, чтобы на время потерять дыхание. А без дыхания нет жизни, нет боя. Элиен подскочил к ошарашенному Шету вплотную, сорвал с него шлем и с победным кличем швырнул его к стопам своего наставника Сегэллака. Зрители ответили ему восторженным гулом.

Однако оказалось, что Элиен принес в жертву зрелищности свою победу. Потому что поднять свое забрало должен был Шет окс Лагин собственноручно – тогда ему сразу засчитали бы поражение.

Элиену все равно требовалось теперь выбить из варанца мольбу о пощаде. Но Шет не предоставил ему такой возможности.

Глотнувший свежего воздуха, Шет подсек ему ноги, опрокинул на землю и, взяв его голову в захват “корень сосны обживает скалистое побережье”, прошипел:

– Сдавайся, северянин…

Элиен несколько раз предпринял отчаянные попытки освободиться, но они привели лишь к тому, что Шет сильным ударом ноги выбил у него меч и усилил хватку. Но сдаваться необузданный сын Тремгора все равно не собирался.

– Меня можно убить, но нельзя одолеть, – прохрипел он в ответ, охваченный самоубийственным упрямством. Уж очень хороши были слова Эррихпы Древнего!

– Сдавайся, иначе умрешь.

В глазах Элиена уже расплывались малиновые круги, в ушах гудели галерные колокола, но он продолжал упорствовать:

– Сдавайся ты, варанец.

Тогда Шет окс Лагин рассмеялся и отпустил Элиена.

– Сдаюсь, – сказал он, выходя за пределы круга. Недоумевающие зрители притихли. Сын Тремгора был признан победителем состязаний и увенчан вересковым венком. По правилам ему принадлежала честь самому выбрать себе Брата по Слову. За остальных должен был решать жребий.

Элиен, не колеблясь, указал на Шета окс Лагина.

566 г., лето, Лон-Меар

Солнце только что рассеяло мглу над болотами, когда Урайн и его отец подошли вплотную к Сумеречному Лесу. Сумеречный Лес начинался там, где Орис и Киад близко подходят друг к другу и образуют Малое Междуречье, на языке герверитов – Лон-Меар.

Место это у герверитов считалось проклятым, и оно действительно было проклятым. Немногие отваживались войти в колеблющийся туман Лон-Меара, и никому не случалось оттуда выйти. Только беспросветная нужда и обволакивающая мозг багрово-золотистым туманом алчность толкнули Парса в зыбкую пасть Лон-Меара.

Еще в молодости он слышал от одного болтливого северянина страшные и манящие россказни о Малом Междуречье, которые тот якобы, в свою очередь, вычитал в каменных недрах Башни Оно. В Лон-Меаре, дескать, возвышался в незапамятные времена Град Того, Кого Хуммер Лишил Значений, а потом, как обычно, все небывалое могущество пало в прах и от него ничего не осталось.

Парс не верил ни в древние письмена в Башне, ни в существование самой Башни, ни уж тем более в Того, Кого И Так Далее, он вообще не верил ни во что, кроме денег, и именно поэтому все-таки решился сейчас, уже на склоне своих лет, идти в Лон-Меар. Что бы там ни был за Град, а золотишко-то в руинах, может, и разыщется.

Сумеречный Лес почти не отличался от обычного. Деревья. Трава. Но кругом стояла полная тишина, какой никогда не бывает в летнем лесу. Не считая этого, все было даже лучше, чем в предыдущие три дня, потому что болота кончились, и Парс с сыном ступили на твердую землю.

Они пошли вперед. Парс все время держался за рукоять длинного грютского кинжала, которому когда-то давно возвратил прежний блеск долгой и кропотливой возней с соком бузины, молоками налима и мелким просеянным песком. Урайн волок на себе всю путевую поклажу, недобро косился на отца, но почему-то совершенно не боялся. Тогда в нем впервые зародилось чувство, что он находится там, где должен, и делает то, во имя чего рожден.

В первый день им не повстречалось ничего интересного. Они шли и шли, а кругом был все тот же умиротворенный тишиной лес, под ногами была все та же трава, солнце неспешно совершало свой путь над их головами. С востока на запад.

Ночь прошла спокойно.

На второй день им тоже не открылось ничего интересного. Ничего, если не считать скелета, очень старого скелета. Одежда на костях давно истлела, и только насквозь проржавленный полуторный меч в сгнивших ножнах выдавал в незнакомце человека из просвещенного народа, а не дикого лесного крикуна.

При нем не было ничего способного удовлетворить алчность герверита. Сплюнув на лысый ощеренный череп, Парс бросил: “Идем”.

Все было по-прежнему. Они шли с севера на юг, солнце – с востока на запад.

Ночь прошла спокойно, точно так же, как и следующие восемь ночей.

У Парса не было с собой карты, да и не существовало в мире карт Сумеречного Леса. Но он был опытным ходоком, много говорил с варанцами, плававшими по Киаду мимо Лон-Меара, и знал, что они уже давно должны были выйти к месту слияния Ориса с Киадом.

Давно – это три дневных перехода назад. Вода в их флягах закончилась, они собирали росу с листьев. Запасы пищи подходили к концу, а поживиться в этом безжизненном лесу было решительно нечем. Здесь не было ни зверей, ни птиц, ни съедобных грибов, ни ягод – ничего.

На десятый день они набрели на очень старый скелет, одежда на котором давно истлела, и только заржавленный контур полуторного меча в сгнивших ножнах выдавал в нем человека из просвещенного народа. На его черепе отвратительным желтоватым пятном засох чужой плевок.

Стояла изумительная ясная погода, свойственная венцу лета. Парс, въздев глаза к полуденному солнцу, хрипло прорычал:

– Когда-нибудь я доберусь до тебя, желтый обманщик, ведущий кругами! И тогда я сожру тебя, как лепешку с сыром!

Урайн неодобрительно нахмурился. “Старик совсем выжил из ума”, – подумал он, косясь на рукоять грютского кинжала у пояса отца.

Пищи оставалось совсем немного. Доели последний ломоть вяленого мяса, закусили пригоршней сушеных ягод боярышника и снова пошли. На этот раз – на север, надеясь покинуть Сумеречный Лес прежде, чем голод превратит их тела в дряхлую ветошь.

Второй круг оказался значительно меньше первого. Заночевать им пришлось неподалеку от все того же истлевшего кладоискателя, пролежавшего в этом пустом лесу по меньшей мере пять столетий.

Очень хотелось пить, но воды не было ни капли. Царила невероятная сушь, и они удовлетворились тем, что пожевали горькие листья вязов.

Облегчения это не принесло. Они легли спать. Парс все еще не терял надежды выбраться из Лон-Меара, но его более дальновидный сын уже понимал, что Лес жаждет жертвы.

Во втором часу пополуночи, когда Парс тихонько подвывал во сне от мучивших его кошмаров, Урайн неслышной лаской подкрался к отцу, извлек из его ножен грютский кинжал и одним не лишенным изящества движением вспорол ему горло.

Урайн припал губами к свежей ране и пил кровь, пока не почувствовал, что голод и жажда отступили, сменившись сладким дурманом и приятным теплом, разлившимся по всем закоулкам его уставшего тела. Потом он заснул глубоким и безмятежным сном.

566 г., Пятый день месяца Эдар

Урайн вышел из Лон-Меара круглым сиротой. Но теперь он знал, в чем смысл его существования, он знал правду о своем избранничестве. Великая Мать Тайа-Ароан пометила его чело своей багровой печатью. Только благодаря этому он допущен к своему новому знанию и оставлен жить. Жить волею Хуммера и во имя воплощения воли Хуммера.

Из Лон-Меара вышел отнюдь не шестнадцатилетний подросток, еще не сбривший своей первой бороды. Сумеречную Черту переступил тридцатилетний человек в темно-пурпурном плаще.

Его единственное ухо украшала серьга с ярко-зеленым камнем. Он был перепоясан мечом в дорогих, но строгих ножнах из черненого серебра без резных украшений и каменьев. Его глаза, утратившие постоянство цвета, переливались всеми оттенками серого, зеленого и голубого. Временами в них проскальзывали сапфировые искры и росчерки потустороннего багрянца.

Второе ухо Урайн оставил в залог Хуммеру. Оно продолжало слышать, слышать древний язык, слова которого смертельно опасны для любого из живущих. Но чтобы самому заговорить на нем, Звезднорожденный должен постичь многое.

На раздавшихся вширь плечах Урайна болтались две переметные сумы. Урайн шел через подмерзшее болото, на его непокрытую голову падали первые колючие снежинки, но он не чувствовал холода, ибо отныне в его жилах бушевало ледяное пламя.

А другое, яркое и горячее, пламя в это время возносилось к небесам над капищем Гаиллириса в Ласаре. Второй Звезднорожденный поклонился старшему жрецу и, приняв из его рук кубок, полный до краев Медом Поэзии, испил веселящий напиток до последней капли.

Глава 3

ЭЛЛАТ

562 г., Тринадцатый день месяца Белхаоль

Эллат был фигурой легендарной. За три десятка лет, которые успели пройти со времен битвы на Истаргери-нимских холмах, об Эллате успели сочинить много разного, и никто не брался отделить правду ото лжи. Даже отец Элиена, знавший Эллата лично, никогда не рассказывал о нем. А когда начинали говорить другие, замолкал, хмурился и под любым предлогом покидал болтливую компанию.

Поэтому Элиен честно отдавал себе отчет в том, что не знает об Эллате ничего. Ничего, кроме общеизвестного.

Когда казалось, что весь мир будет растоптан грюта-ми Эстарты, Эллат появился из ниоткуда и был поставлен Советом Союза во главе харренского войска. Почему? Об этом судили все, и никто не говорил правды.

Эллат сокрушил Эстарту и навязал грютам жесткий Нелеотский договор. Как? История Ре-тарской войны об этом умалчивает.

Эллат был единогласно избран сотинальмом – главой Харренского Союза. Совет утвердил за Эллатом Знаки

Сотинальма и титул Мудрого Пса Харрены пожизненно. За что? Было за что.

И несмотря на то, что Эллат был почетным правителем Харрены, он уже много лет вел жизнь затворника, и едва ли можно было найти хоть одного счастливца, добившегося приема у Мудрого Пса Харрены.

* * *

Элиен уже довольно долго блуждал по кривым таргонским улицам, обдумывая предстоящую встречу и не очень-то надеясь на ее успех. Наконец он выругал себя за трусость и, завидев двух стражей у ворот в белокаменной стене, подъехал к ним.

– Я ищу дом гиазира Эллата.

– Вы, гиазир, можете видеть его прямо сейчас. – Тот, что был постарше, указал себе за спину, где над оградой шумела буйная зелень садов. – Вот он.

Сын Тремгора хмыкнул. Три часа бесцельных блужданий по незнакомому городу привели его прямо к воротам Эллата. Это не может быть случайностью.

– Я Элиен, сын Тремгора из Ласара. Мой учитель Сегэллак направил меня к Мудрому Псу Харрены за советом. Когда я могу получить его?

– Прямо сейчас, – ответил страж.

Сын Тремгора не сомневался, что такой ответ на подобные вопросы стражу приходится давать первый раз в жизни.

Все выглядело так, словно Элиена здесь ждали. Уж очень быстро один страж принял от него поводья Крума, а второй провел его по изысканным дорожкам сада к беседке, где Эллат наслаждался покоем и праздностью.

Эллат как будто вовсе не замечал Элиена. Он сидел на скамье, укрытой покрывалом из беличьих шкурок, и всматривался в биение струй рукотворного фонтана.

Элиен вступил в беседку, произнося слова приветствия. Но не успел он дойти до “…из рода Акретов”, как Эллат преобразился. Беличье покрывало слетело на землю. Мудрый Пес Харрены поднялся в полный рост. В его руках сверкал длинный меч.

Элиен почувствовал жар обжигающего взгляда пронзительных черных глаз Эллата. В этом взгляде не было злости. Сила и уверенность. Спокойствие и неколебимая мощь. Молодая удаль и мальчишеское любопытство.

Элиен невольно отступил на шаг, продолжая завороженно всматриваться в южную ночь Эллатовых глаз.

Первым, что услышал Элиен от Эллата, было короткое “защищайся”.

Мудрый Пес Харрены не шутил. Это сын Тремгора понял сразу же и проворно извлек свой клинок из ножен.

Позволив себе мимолетную улыбку, Эллат прочертил мечом в воздухе знак Тета. Но это не было приглашением к бескровному поединку, да и возможен ли он с боевым оружием – поющим, чтобы убивать? Этот знак – шестилучевая звезда – приглашал к смерти.

Элиена переполнили гордость и страх. Гордость, что он может принять смерть от сотинальма Харрены, и страх, что сам сотинальм Харрены сейчас примет смерть из его, Элиена, рук.

Клинок Эллата устремился к его груди в змеином выпаде. Элиен отпрыгнул.

Эллат шел на него, и воздух кипел от бесконечного “водоворота смерти”, в котором, сливаясь в два сверкающих колеса, бушевал его клинок.

Уклоняясь, Элиен остался без левой половины полотнища своего плаща. Сделал привычный глубокий выпад. Еще один. Эллат, извернувшись лаской, уклонился.

Несмотря на свои годы, Эллат был удивительно ловок и подвижен. Ни один из ударов Элиена не достигал цели, в то время как его собственный плащ был уже разрезан на три изумрудные тряпицы, лежащие на земле.

“Так старикан скоро меня до костей разденет”, – восхищенно отметил Элиен. Этого ему вовсе не хотелось.

Он бросился Эллату под ноги, вспоминая уроки, данные Сегэллаком. Эллат перепрыгнул через устремленный от земли вверх клинок Элиена, словно разом сбросив со своих плеч пять-шесть десятков лет.

Но за спиной Эллата в полный рост поднялся уже не тот Элиен, который подошел к его беседке, робко бормоча слова приветствия. Сыну Тремгора, как и Эллату, стало не до шуток. Он, что ли, этот восьмидесятилетний Эллат-попрыгунчик, пойдет освобождать Шета?

Элиен встал на Путь Воина и был готов идти по нему до конца. На затылок Эллата рушился гибельный удар, который должен был решить судьбу поединка отнюдь не в пользу Мудрого Пса Харрены. Но на его пути с молниеносной быстротой оказался меч Эллата, которому приемы Элиена были не в новинку. Сегэллак, наставник Элиена, и правая рука Эллата в Ре-тарской войне, фехтовал точно так же.

Два клинка встретились. Фонтаны искр, заметных даже при ярком солнце, брызнули во все стороны.

И словно лопнули струны, натянутые между землей и небом. Издав оглушительный звон, клинки разлетелись вдребезги.

Кровавый туман, застилавший мозг Элиена, рассеялся мгновенно. Он бросил расколотый меч на землю и опустился на колени перед Мудрым Псом Харрены. Элиен почтительно взял руку Эллата и приложил ее к своей правой скуле.

– Прости, Мудрый Пес Харрены. Путь Воина вел меня, и я ничего не мог сделать. Я хотел твоей смерти.

Эллат, чье изрезанное тлубокими морщинами лицо расцвело неожиданной улыбкой, отер пот со лба, переводя дыхание.

– Встань. Элиен повиновался.

– Я тоже хотел твоей смерти, сын Тремгора. И если бы ты оказался не тем, за кого себя выдаешь, ты был бы уже мертв. Но и ты убил бы меня, не будь я тем, кем некогда назван. Мы узнали друг друга. Но главное, я увидел в твоем оружии силу, которую давно надеялся найти. Скажи, откуда у тебя такой меч?

– Я выковал его год назад. Эллат, казалось, был изумлен.

– Ты? – переспросил он.

– Да.

Эллат промолчал. Наконец он сказал:

– Хорошо. Теперь отдыхай. Мы встретимся на закате на этом же месте.

Из ниоткуда перед ними вырос тот самый страж, который совсем недавно и, кажется, так давно – до поединка – был проводником Элиена по саду расходящихся тропок.

– Устрой юношу в гостевых покоях, – распорядился Эллат и снова занял свое место на беличьих покрывалах, словно ничего не произошло.

Элиен учтиво поклонился и, памятуя о том, что болтливость в таких ситуациях отнюдь не является достоинством воина, последовал за стражем, бросив беглый взгляд на остатки своего щегольского плаща и обломки оружия. Кто соберет их?

* * *

Лучи заходящего солнца пронизывали сад, сообщая ему несколько странную перспективу. Деревья, лужайки и клумбы выглядели совершенно иначе, чем утром, и Элиен не мог отделаться от ощущения, что идет куда-то не туда, хотя это и противоречило всем доводам рассудка.

Сад перед закатом был совсем не таков, как утром. Может быть, и сам Эллат, его хозяин, переменился?

Страж оставил его на том же месте, что и утром. Элиен нашел это предлогом к тому, чтобы пойти не торопясь и получить от созерцания сада как можно больше удовольствия.

– Элиен? – спросил Эллат, не оборачиваясь.

– Это я, милостивый гиазир Эллат.

Дождавшись приглашения, Элиен сел у ног Мудрого Пса Харрены, ожидая слов, которые должны решить его судьбу. Выдержав внушительную паузу, Эллат наконец начал:

– Год назад, Элиен, я зарыл в стороне от второй аллеи плод итского каштана. Я обнес это место камнями, и самая красивая из моих рабынь поливала плод, схоронившийся в тучной земле моего сада, молоком трехлетней ослицы. Итский каштан – дерево, которое очень нравится мне. В нем сила двухсотлетнего дуба, щедрость яблони и изящество ивы. Я думал вырастить из этого плода могучее дерево на радость себе и своим правнукам и не жалел сил, ухаживая за ним.

Эллат замолчал, вглядываясь в даль, где исчезал за тучами малиновый диск дневного светила. Элиен был неподвижен, пытаясь отыскать в словах Эллата потаенный смысл, и досадовал оттого, что был не в силах его найти.

– Но, – продолжал Эллат, – счастье отвернулось от меня. Чем больше стараний прикладывал я к тому, чтобы взрастить побег любимого дерева, тем больше разочарований мне приносила судьба. Над землей, заботливо взрыхляемой ежедневно, не появилось ни единого листика.

– Это случается, милостивый гиазир Эллат, это случается, – подтвердил Элиен, чтобы Эллат не подумал, что его гость не желает относиться к сказанному им с должной серьезностью. Сыну Тремгора начинало казаться, что Эллат расплатился за юношескую молодость тела совершеннейшим старческим маразмом.

– Я потерял интерес к мысли вырастить итский каштан прошлой осенью и больше не навещал то место близ второй аллеи. Но не так давно – в месяце Эсон – я случайно забрел туда безо всякой надежды на успех своих трудов. Что же я там увидел, ты, случайно, не догадываешься?

– Нет, – искренне ответил Элиен. – Неужели росток каштана?

Эллат смотрел на него или скорее сквозь него с легким укором. “Кому, как не тебе, об этом знать!” – читалось в его взгляде. Элиен был растерян и заинтригован. Он ждал ответа. И ответ последовал:

– Нет, не каштана. Там, за оградой, вскормленный молоком и взлелеянный моими руками, красовался побег герверитского вяза.

Элиен вздернул брови.

– Мне известно о твоем поражении при Сагреале. – Эллат, не давая Элиену опомниться, продолжал свой рассказ. – Твое войско было отменным, и ты не сделал ошибки. Однако твое поражение было закономерным. Если бы ты взглянул на тот побег вяза, ты сразу бы понял все. Октанг Урайн, властелин Земли Герва, Земли Вязов, стал новым служителем Хуммера, и многие силы мира теперь покорны ему. Вот почему твое поражение было предопределено. Нельзя сразить Воинов Хуммера в честном бою. Не может быть честного боя. Началась эпоха Третьего Вздоха Хуммера.

На сад опускались сумерки. Прохладный ветер делал беседку неуютной и чужой. Элиен был бы рад оставить это место, но Эллат, похоже, вовсе не собирался уходить. Похоже, все, что должно быть сказано, будет сказано именно здесь. В саду, поглощаемом сумерками.

Элиен задал тот же вопрос, который совсем недавно задавал Сегэллаку:

– Что я должен делать?

Эллат протянул ему свои пустые ножны.

– Вновь наполни вот это. Но помни: когда твоя рука впервые прикоснется к ножнам, отказаться ты уже не сможешь. Если ты восстановишь меч, треть мироздания восстанет на дыбы, ибо именно столько земель и небес сейчас проницаемы волею Хуммера. Стихии будут против тебя!

“Отказываться?” – Элиен не понимал, какой отказ может последовать с его стороны. Он не собирался отказываться. Он не знал, как можно отказать сотинальму.

Элиен бережно принял ножны. Эллат удовлетворенно кивнул:

– А теперь иди. В моей кузнице уже все готово.

* * *

Ночь с тринадцатого на четырнадцатый день месяца Белхаоля была ночью поклонения Гаиллирису – покровителю Харрены. Элиен, к своему стыду, напрочь забыл об этом. Эллат освежил его память.

Кузница была невелика. В ней Элиена ждала чаша с Медом Поэзии, пышущий жаром горн и двое помощников, в которых сын Тремгора не без удивления признал утренних стражей. Обломки мечей – его и Эллата – были бережно разложены на алом шелковом полотнище.

“Что со всем этим делать?” – растерянно подумал Элиен, осматривая стальные осколки. Он никогда не переплавлял два старых меча в один новый. Любой кузнец, предложи ему подмастерье такую работу, надает ему увесистых тумаков и прогонит в красильщики тканей.

Сын Тремгора не мог пойти к Эллату и надавать ему тумаков. Не мог погнать сотинальма в красильщики тканей. Элиен был на грани отчаяния.

Его помощники безучастно ожидали приказаний.

Не зная, с чего начать, сын Тремгора взял чашу и сделал скупой глоток. Это был отменный Мед Поэзии. Лучший из всего, что он пил за свою жизнь. Элиен осушил чашу до дна. По телу разлилось мягкое тепло. В просветляющейся голове зазвенел хрусталь. Нет, он решительно никогда не пил ничего подобного.

Твердым голосом Элиен приказал:

– Еще меду мне. Живо!

* * *

Когда Элиен возвратился в гостевой покой, он чувствовал себя усталым и обессиленным. Перед глазами проплывали сполохи разноцветного пламени, в ушах все еще стоял грохот йузнечного молота.

Он растянулся на ложе, которое с легкостью могло бы вместить семерых. У дверей коптил масляный светильник, изменчивые тени ползали по потолку и стенам.

За окном поднялся ветер. Элиен подумал о том, что Эллату, быть может, тоже не до сна. Не исключено, он тоже сейчас слушает этот глухой гул ветра и слышит зловещий сиплый посвист в отверстой глотке Хуммера. Третий Вздох…

Внимание Элиена привлек искусно расшитый гобелен на стене над его ложем. Харренские солдаты, мал мала меньше, осаждают грютскую крепость, тоже маленькую. Чуть повыше харренское войско – крохотные фигурки с копьями размером в портновскую иглу – переправляется через Орис. Обоз и пленные, неровные ряды, река изгибается затейливым поясом…

Еще выше: харренское войско входит с триумфом в некий город. Балконы домов и стены украшены цветами. Над их головами сияет солнце величиной с медный авр. Похоже, подумалось Элиену, художник задался целью изобразить историю войны с Эстартой без каких бы то ни было сокращений.

Ветер за окном усилился. Одна фигурка из сцены, занявшей левый крайний угол гобелена, пискнула “Энно!” и спрыгнула на ногу Элиена, обретая объем и вес. За ней с тем же победным кличем высыпала на ложе и остальная солдатня. Элиену показалось, что на него со стены обрушился самый необычайный в мире муравейник.

Муравьи, однако, были вооружены, и хотя каждый в отдельности меч – миниатюра искуснейшей работы – ничего не значил, все вместе они составляли изрядную силу.

Набросившись на Элиена, все это крохотное войско принялось колоть, рубить и резать. Очнувшись от потрясения, Элиен вскочил со своего ложа и начал судорожно отряхивать кровожадное племя с живота, плеч, рук.

Не тут-то было. Многие упали, но кое-кто держался крепко, уцепившись за волосы и одежду. Элиен чувствовал, как впиваются в его кожу острые иглы копий, как лезвия крохотных мечей рассекают его плоть. Нет, муравьи на такое не способны.

С гобелена сходили все новые и новые отряды. На Элиена обрушились сотни стрел. Каждая из них не была ничем. Все вместе они составляли боль. Элиен закрыл лицо рукой и отступил.

Перед его мысленным взором предстал Мудрый Пес Харрены. “Не может быть честного боя. Началась эпоха Третьего Вздоха Хуммера”. Так говорил Эллат, всматриваясь в сумерки сада. Гобелены, видимо, теперь заодно с Хуммером. Гобелен.

Элиен вскочил на ложе и принялся сдирать гобелен, который источал запахи жженой плоти, гнилой воды и пота. Это оказалось непростой задачей. Проклятая тряпка держалась на стене, закрепленная множеством позолоченных гвоздей. Лицо Элиена заливала кровь, в его щеки вонзились коготки осадных крюков, в его щиколотку стучался заостренный таран. Похоже, теперь его штурмовали, словно крепость.

Боль придала ему решимости. Если выдергивать гвоздики по одному, можно по меньшей мере ослепнуть в этой возне, которую язык не поворачивался назвать сражением. Элиен наклонился, нащупал нижний край гобелена и сгреб ткань в охапку. Напрягшись изо всех сил, он разом выдернул из стены всю Хуммерову тысячу позолоченных гвоздиков. Гобелен упал на ложе.

Темя Элиена долбили крохотные боевые молоты. Волосы шевелились – в них, словно в высокой степной траве, топтались харренские браслетоносцы. Гобелен нужно сжечь. Сын Тремгора схватил масляную лампу.

Топча десятки нападающих, Элиен вытащил гобелен на середину комнаты и с размаху швырнул лампу в его центр. Гостевой покой наполнился едким дымом. Раскрашенная ядовитыми травяными красками ткань занималась медленно.

Наконец пламя разгорелось и приняло гобелен в свои неласковые объятья. Вместе с гобеленом гибли и воины, алкающие смерти Элиена. Между тканью и харренской армией, с нее сошедшей, существовала запредельная связь – воины вспыхивали, корчились и падали замертво, словно бабочки-однодневки, чей срок жизни вышел к ночи без остатка.

Элиен отер лицо от пота и крови. Теперь можно было передохнуть.

И только когда костер, разложенный в гостевых покоях, поднялся до потолка, он оценил всю полноту глупости своего положения. Ласарский гость, повредившись в рассудке, решает предать огню дом харренского сотинальма. Тема, достойная пера.

* * *

Четырнадцатый день месяца Белхаоль

Эллат с живым интересом разглядывал принесенный меч.

– Да, – сказал он наконец. – Это работа человека, избранного судьбой. Теперь я уверен – ты убьешь Урайна. Ты уничтожишь герверитов. Ты, потому что это не по силам никому другому. Ты не отступишься от Пути Воина. Прими же от меня второй дар вместе с первым.

Эллат извлек из-под своего неизменного беличьего покрывала цельножелезный щит.

– Его мы вчера не разбили, и, надеюсь, он пребудет в целости еще долго.

С этими словами Мудрый Пес Харрены положил на щит, как рыбину на блюдо, перекованный меч.

Сын Тремгора с глубоким поклоном принял дар.

– Я не отступлю, равно как и воды Сагреалы не потекут вспять. Но то, что было сказано о черном могуществе герверитов, тревожит меня. Я воин, а не кудесник. Я бессилен перед магией Хуммера. Я готов отдать собственную жизнь, но не согласен отдавать на заклание Хуммеру ни в чем не повинных юношей и мужей, цвет моего народа. Поражение при Сагреале многому меня научило. Честный поединок невозможен, и ты, Мудрый Пес Харрены, только что сам сказал мне об этом.

– Поединок между тобой и Урайном едва ли будет честным. Но на сей раз он должен стать равным. То есть равно бесчестным, ибо хитрость, коварство, звериная подлость должны стать отныне и твоими союзниками. Я не могу ничем помочь тебе в этом. Я исполнил свой долг, я передал тебе Поющее Оружие, и сила больше не пребывает у меня. Отныне я всецело во власти старости.

– Кто же окажет мне помощь? – В голосе Элиена зазвучало отчаяние.

– Леворго. Хранитель Диорха. Ты найдешь его в Тардере.

Эллат встал, расправил одеяния и сделал знак Элиену. Тот проворно поднялся со своего места. Похоже, время покинуть сад. Похоже, говорить больше не о чем. Солнце медленно карабкалось вверх – светозарный паук на голубом шелке небес.

В молчании они достигли ворот.

– В начале нашего разговора ты рассказал мне о ночном происшествии. Что ж, сила Урайна крепнет. И будет крепнуть до тех пор, пока ты не положишь ей предел.

Элиен поклонился Эллату с той почтительностью, какую только способен выказать харренскому сотинальму человек, за ночь истребивший все харренское войско. Даром что в миниатюре.

– Прощай, мы не увидимся с тобой более, – сказал Эллат, и лицо его было безмятежным.

ПУТИ ЗВЕЗДНОРОЖДЕННЫХ

566 г., зима

В первой же деревне Урайн купил себе лошадь, заплатив за нее, как за полтабуна, из расшитых смарагдами переметных сум, и, дружелюбно поведав местным жителям о сладкой грютской жизни, где даже самый последний поденщик имеет трех жен, направился на северо-запад.

Во второй деревне, которая была покрупнее и побогаче первой, он встретил полупьяный царский отряд, пытавшийся выколотить из окрестных жителей налог за пользование лесными угодьями. Жители разводили руками, дескать, не пользуемся, это все крикуны гадят.

Солдаты обстоятельно, начиная с западных выселок, жгли деревню. Урайн соскочил с лошади и, не поздоровавшись, зарубил начальника отряда в чине агнала – пятидесятника. У оторопевших солдат он осведомился о размерах жалованья.

Ответили нехотя. “Негусто”, – покачал головой Урайн и выплатил каждому двухмесячное жалованье агнала. “Получите втрое больше, когда мы войдем в Варнаг”, – сообщил им Урайн и приказал следовать за собой.

Солдаты не возражали. Все, кроме одного, прогундосившего: “А если…” – “Никаких “если”, – строго ответил Урайн, отирая меч о кожаный панцирь ухнувшего в траву болтуна. Жителям деревни Урайн предложил те же условия.

В первую же ночь на жизнь и в особенности на сокровища Урайна попытались покуситься трое сорвиголов из его новообретенного отряда. С ними он разделался в пять ударов: их клинки разлетелись в железную щепу, а тела с глубокими обожженными ранами он продемонстрировал оставшимся в качестве залога верности новому хозяину.

В Линниге, сравнительно крупном городе, – а городом у герверитов считается все, что обнесено частоколом, – он произнес свою первую речь.

“Свора варнагских пиявок, облепивших зловонными язвами тела истинных Сынов Герва… Несметные сокровища Юга, рядом с которыми меркнут неисчислимые богатства Севера… Порядок, справедливость и процветание…”

Голос Урайна завораживал и манил. Вместе с рассветом в городе дружно загрохотали молоты восьми кузниц, адлинный санный обоз потянулся к глиняным копям – за материалом для новых кузниц, казарм, стен, оружеен.

Спустя месяц имя Урайна впервые услышали в Варнаге. Спустя два месяца под невиданными в герверитских лесах стенами Линнига, сложенными из свежего красного кирпича, появилось герверитское войско во главе с молодым и очень авторитетным военачальником.

Военачальника звали Иогала. С ним пришли пять тысяч хорошо вооруженных воинов, закаленных в приграничных стычках с дугу нами. Сосчитать свое ополчение Урайну даже не пришло в голову.

Был солнечный морозный день. Иогала выстроил свое войско клином напротив городских ворот. Во главе клина стояли пятьдесят дюжих герверитов с огромным тараном, увенчанным медной головой вепря. Сам Иогала гарцевал неподалеку от таранобойцев на строптивом грютском скакуне, стоившем чуть больше Линнига со всеми потрохами, и скучающе поглядывал на пустые стены. Можно было начинать,

“Иди”, – раскатилось в ухе Урайна. Том, втором, оставшемся под сумеречным пологом Лон-Меара.

Распахнулись ворота, и навстречу пяти тысячам воинов Иогалы вышел один Урайн. Он держал меч за клинок, рукоятью вниз, и не торопясь приближался к Иогале. Иогала видел перед собой вождя мятежников, Урайн – своего будущего помощника, правую длань Длани Хуммера.

Иогала в свои двадцать семь был обласкан заботой царя недаром. Он никогда не сомневался в том, что героические сказания, исполненные благородства и пустой болтовни, – одно, а настоящая война – совсем другое. У него было четкое предписание искоренить смуту по своему усмотрению. Искоренить – а не вести переговоры. Нерешительность была Иогале неведома.

– Стреляйте, чего глазеть! – крикнул он лучникам.

Те только и ждали приказа. Несколько сотен оперенных жал устремились к сердцу, глазам, легким Урайна. Урайн приподнял край плаща, заслоняя лицо, словно путник, защищающийся от вьюги.

Несколько сотен стрел исчезли в багровых складках неведомой ткани. Урайн продолжал идти вперед.

Войско ахнуло в пять тысяч глоток. У самых матерых ветеранов ослабли колени. Клин заколыхался, готовясь превратиться в стадо разбегающихся баранов.

– Стоять! – прогремел над войском Иогалы страшный приказ. – Стоять, ибо я есть Благо!

И все остались стоять. Только конь Иогалы скинул своего седока и, разбрасывая копытами неглубокий снег, понесся в лес.

И тогда Урайн заговорил негромким, спокойным голосом, но его слова слышали все.

565 г ., весна

Урайн не спешил. Рядом с Линнигом за конец зимы и начало весны вырос большой военный лагерь, в котором расположилась объединенная армия. Над войском по-прежнему начальствовал Иогала, а над Иогалой – Урайн и воля Хуммера. Он дождался наступления весны, дождался, когда раскисшая лесная дорога на запад подсохнет и первая листва тронет серые ветви вязов. После этого он выступил.

Через месяц десятитысячное войско Урайна появилось под стенами Варнага.

Через месяц и один день Урайн, сопровождаемый преданным Иогалой, вошел в приемные покои герверитского царя Бата Второго для переговоров.

Через месяц, один день и один час Бат Второй был зарублен Урайном на глазах у вельмож, сановников и дворцовой стражи.

Царем герверитов стал Октанг Урайн. Все присутствующие незамедлительно присягнули ему на верность. Глупо противиться воле того, чей меч с одного несильного удара способен распластать человека на две дымящиеся половины.

Урайн подошел к пустому деревянному трону, единственным украшением которого была незатейливая резьба, покачал головой и промолчал. Трон он решил оставить, но весь Варнаг, вся Земля Герва, вся Сармонтазара подлежали коренному изменению.

Народы жаждут Нового Блага – и народы его получат.

Часть вторая

ЮГ

Глава 4

ХРАНИТЕЛЬ ДИОРХА

562 г., Третья неделя месяца Белхаоль

В Тардер вели две дороги – новая, построенная уже в правление Эллата, и старая, плод государственных забот Айланга. Новая была лучше; старая, заброшенная, была короче. По ней прошла в Харрену армия Эстарты. По ней же она отступала, но посланцы Эллата сожгли мосты через Кассалу прямо у грютов на глазах, и сожгли не совсем привычным для взгляда смертного пламенем.

Об этом не принято было распространяться иначе как поэтически. Сгорело слишком многое; память об этом лучше было предать забвению.

Мосты восстанавливать не стали. Новую дорогу проложили севернее, а на старой выстроили крепостцу с небольшим, но бдительным гарнизоном. Эллат не хотел, чтобы в местах, где некогда бушевало неземное пламя, шлялись охотники за диковинками вроде пресловутой “второй хиратты” или оплавленных шлемов грютских улларов.

Через пятнадцать лет все настолько привыкли ездить кружным путем, что уже ни у кого не возникало мысли продираться через густые травы-муравы на старой дороге. Запреты оказались излишни. Гарнизон вывели, крепостца осталась.

Элиен спешил, его подгоняло желание как можно быстрее увидеть Леворго, и поэтому он сразу же избрал старую дорогу, как более короткую.

Когда показались замшелые стены крепостцы, Элиен чувствовал себя смертельно усталым, и оттого отдых среди руин он счел воистину царской роскошью. Солнце клонилось к закату, и это окончательно склонило выбор сына Тремгора в пользу осмотра сомнительных местных достопримечательностей.

* * *

Руины были населены птицами и мелкими грызунами. Вопреки упованиям Элиена найти в крепости приют разбойников или бродяг, на которых можно было бы испробовать новый клинок, он не встретил там ни одной живой души.

При ближайшем осмотре крепостца произвела гнетущее впечатление. Странныепятиугольные казематы, странныебукли и фестоны страннойлепки под потолком. Капища Гестры и Гаиллириса, неожиданно чистенькие, без единой пылинки. Фрески – свежие, будто бы их нарисовали неделю назад. Стрелковые галереи, заваленные чем-то вроде древесного угля, но – не углем.

Очень скоро Элиену надоело слоняться среди развалин, и он выбрал себе комнату для ночлега. Потолок ее был цел, пол сравнительно ровен, а овальное окно-бойница выходило в бывший хозяйственный двор, посреди которого торчал почерневший от крови и дождей стол для разделки свиных туш.

В одном из углов комнаты стояла статуя. И это было все-таки лучше, чем одиночество.

Обнаженная красота молочно-белого греоверда статуи неожиданно взволновала его. Полногрудая, узкобедрая дева призывно смотрела на сына Тремгора лишенными зрачков очами. Ее соски были настороженно тверды, губы полуоткрыты.

В правой руке она держала факел, увитый терновником, – символ высшей покорности силам судьбы. Левая же простиралась вперед в поэтической неопределенности, которую можно было прочесть и как страстный зов, и как предостережение.

Обнаженная. Нет даже украшений. Хочется подарить ей одежды, хочется согреть ее в сумраке одинокой ночи, хочется пожаловать ей паланкин и плащ – непристойно роскошные, какие есть только у госпожи Аммо.

Рука Элиена сама собой потянулась к сарноду и вынула оттуда браслет из черных камней, подаренный ему Гаэт в тот страшный вечер на левом берегу Сагреалы.

“Если ты действительно хочешь, чтобы Гаэт пришла, надень браслет на запястье глянувшейся тебе женщины”.

Элиен прислушался к своим чувствам. Воплощенная в греоверде дева ему действительно “глянулась”. Более чем. Значит…

В запретных для собственного хозяина глубинах сердца вдруг всколыхнулся головоног благоговейного ужаса. Элиен почувствовал, как его легкие сминаются под напором щупалец этого головонога-душителя. Что случилось? К какой черте подошел он, молодой Кузнец Гаиллириса, куда намерен зайти сейчас, если один только страхперед неведомым, кажется, убьет его прежде, чем он успеет сделать хоть что-то?

В глазах потемнело, но свет не померк окончательно – Элиен все-таки успел надеть браслет из черных камней на левое запястье статуи.

– Я не верила, что ты вернешься за мной, милостивый гиазир Элиен, – сказала статуя и сошла с постамента.

Сын Тремгора отступил на шаг назад. Статуя говорила голосом Гаэт.

– Не бойся, Элиен, все происходит так, как я тебе обещала. Мы снова вместе.

Нет, он не спал. Статуя исчезла. А перед ним действительно была Гаэт – девушка из плоти и крови.

Испуг исчез столь же неожиданно, как и появился. Неведомое – прямо перед ним, в обличье воскресшей. И он, Элиен, по-прежнему жив, его легкие не превратились в скомканные пергаменты. Головоног ужаса – вновь в своей потаенной берлоге. Неслышимый, невидимый, временно – не существующий.

* * *

Он не стал спрашивать, как совершилось это чудесное превращение. Он знал, что объяснение, которое может быть дано дочерью итского торговца театральными куклами, будет либо туманным, либо никаким.

“Есть вещи, которые следует принимать в их таково-стибезмолвно и благодарно”, – учил его Сегэллак.

Влажные теплые руки Гаэт ласкали истомившееся тело Элиена, и он принял таковостълюбовной неги без излишнего умственного напряжения.

Элиен любил ее четыре раза. Он не чувствовал ни усталости, ни пресыщения. Мозг его был пуст.

Элиен наслаждался узнаванием. Он узнавал ее чувственные губы. Он узнавал волнующие прикосновения ее тонких пальцев. Он узнавал ее легкое дыхание и даже запах хвои, который источало платье Гаэт в ту первую ночь в шатре, расписанном знаками несостоявшейся победы.

Он узнавал крохотные ямочки на ее щеках и детский пушок над ее верхней губой. Да, это была Гаэт, и никто иная. И Элиен ласкал ее хрупкое тело так, как не ласкал никогда и никого до нее, стараясь не вспоминать о том, как та же самая девушка упала к его ногам мертвой.

Наслаждение, накатываясь волнами неспешного прибоя, незаметно перетекло в терпкий и непрозрачный сон.

* * *

Когда Элиен проснулся, Гаэт не было. На полу лежала разбитая статуя. Браслет из черных камней выделялся на белом фоне ее отколовшегося запястья как знак долгой разлуки.

Был ли это сон или видение, наведенное призраками, что вышли из стен разрушенной крепости? Едва ли. Все, что пережил он этой ночью, было слишком реалистичным, чтобы оказаться сном.

Элиен снял с каменного запястья браслет и внимательно осмотрел его. На браслете не хватало одного камня. Одного из шести.

Элиен оседлал Крума. “Гаэт”, – вертелось на его языке, но он гнал от себя это имя. При свете дня ему не хотелось думать о том, что всего лишь несколько часов назад он истово любил статую, обретшую волей неведомых ему сил плоть и кровь.

* * *

Отсутствие мостов через Кассалу не смутило Элиена. Не смутило его и то, что безнадежно заросшая за тридцать лет дорога к концу второго дня совсем потерялась и он брел по лесу, соотносясь днем с солнцем, а ночью – с Зергведом.

Спал он мало, потому что выспаться он еще успеет в Святой Земле Трем, вечно бытуя там – милостив будь, Гаиллирис! – кедром иль каштаном, но не вязом.

Видно, он все-таки забрал севернее. Увидев перед собой дымчатую, голубиково-голубую Кассалу, он не обнаружил никаких следов огня, который сожрал мосты, а вместе с ними, как уклончиво отвечали ветераны, “и многое другое”.

Он переплыл Кассалу под проливным ливнем, переплыл при полном вооружении. В этом было и соперничество с самим собой, и желание доказать всему миру, что не один Кавессар мог переплыть в своих тяжеленных доспехах почтенную реку, пусть и носящую другое имя. Жеребец, избавленный от тяжести седока и его оружия, пересек Кассалу вплавь вслед за своим хозяином, фыркая от удовольствия.

Для Элиена удовольствие началось, когда он, распугав окрестных лягушек, рухнул в мокрый песок и, тяжело дыша, ловил ртом струи летнего дождя, смеялся и поглядывал на далекий левый берег, недоумевая, как его угораздило пойматься на такую затею. Нет, в следующий раз все железо понесет выносливый Крум.

– Правда, Крум? – спросил Элиен, поднимаясь.

Жеребец надменно покосился на хозяина и недовольно фыркнул.

Дождь хлестал вовсю. Стало не на шутку холодно. Если бы Элиен не завидел халабуду, затянутую диким хмелем, ее следовало бы построить самому.

Бояться Элиену было некого, да и незачем – бойся хоть с каждым своим вздохом, а пока нос не почешется, в рожу не получишь. Нос не чесался.

Рядом с хмельным домиком была коновязь, у которой Элиен оставил Крума, а сам он осторожно толкнул дверь и прошел внутрь. Меч все-таки из ножен извлек – комаров отгонять.

Изнутри строение показалось куда большим, чем снаружи. Света, который давали окна, забранные на удивление хорошим стеклом, вполне хватало.

Никого не было. У дальней стены Элиен увидел черную как смоль корову, мирно жующую свою травяную радость. Над коровой была ниша, в нише – чаша, в чаше – шар. Похоже, стеклянный. Редкость.

“Капище лесных стеклянщиков; или старьевщиков”, – иронически пробормотал Элиен, озирая стол с нехитрой утварью, очаг, лавки вдоль стен и циновки на полу.

Дождь усиливался, с неистовством колотя по крыше, с которой немного протекало на безучастную корову. На столе Элиен обнаружил крупную репу и, понадеявшись, что она не последняя, быстро съел. Вяленое мясо, которое он грыз два последних дня, успело навязнуть на зубах; сочная, пусть пресноватая мякоть пришлась как нельзя кстати.

Элиен присел на лавку, опустил голову на стол и безмятежно задремал.

Уши слышат больше, чем сообщают о том своему хозяину. Они слышали, как вошли и расселись вокруг какие-то существа, но звуки не несли опасности, а существа эти были всего лишь людьми, и людьми немолодыми. Лежа у коновязи, Крум видел их и тоже не нашел в них ничего страшного. Взывать к хозяину не стоило. Так рассудили между собой в безмолвном разговоре и пришедшие.

* * *

Когда Элиен открыл глаза, в очаге горел огонь, в котле что-то аппетитно кипело, в капище суетилось четверо лесных “стеклянщиков”. Пятый сидел напротив Элиена и, склонив голову набок, рассматривал его с таким выражением лица, будто незваный гость был говорящей собакой или, того лучше, безмолвствующей женщиной.

– Ты съел мою репу, – сказал он на языке Эррихпы

– Съел и готов заплатить за нее одну, как за целый воз яблок, – спокойно парировал Элиен. Как и всякий уважающий себя знатный северянин, он свободно владел ре-тарским.

– Так давай его сюда, свой воз, – буркнул старик. – Твоим золотом сыт не будешь.

– Насыщайся словами, – пожал плечами Элиен. Один из старцев, который в это время кормил корову, хихикнул.

– Цыц, браток! – строго прикрикнул на него Лишившийся Репы. Он, видно, был у “стеклянщиков” за главного. – А ты, если такой умный, – это уже Злиену, – дай нам хоть слов.

– Нет Меда Поэзии, нет и слов.

– А, так ты, наверное, какой-нибудь харренский пьяница? Я так сразу и подумал. Отобрал репу у старого человека, двух слов без чарки связать не можешь, да еще и прикинулся на тыщу авров. Точно, ты младший жрец Гаиллириса, из Ласара, наставник твой старый болтун Сегэллак, а звать тебя Элиен, хотя по-бабски – Неилэ – выйдет лучше.

Элиен разозлился. Ему было плевать, откуда этот старикан знает его имя, а вот то, что он перекрутил его справа налево, в Харрене от самого сотворения Сармонтазары считалось смертельным оскорблением.

– Старость – плохая защита, стеклянщик, – спесиво процедил Элиен. – Ею ты едва ли оградишься от меча Эллата.

Внутренности капища взорвались гоготом, достойным бесшабашной варанской матросни, но отнюдь не пяти дряхлецов. Крум у коновязи заржал за компанию.

– От меча Эллата? А с чего ты взял, что у тебя есть меч Эллата? – спросил “стеклянщик”, отсмеявшись.

Это было уже слишком.

Элиен полез в ножны и вытащил оттуда смехотворно тонкую и потрясающе длинную морковку.

Второй приступ веселья был куда заразительнее и длиннее первого. Элиен, чтобы не показаться полным индюком, вынужден был присоединиться.

– Кто вы? – наконец спросил он, не в силах поддерживать их игру.

– Да так, стеклянщики. Там шарик выдуем, здесь окно заделаем, на репу заработаем и живем. А Эррихпа называл нас и совсем просто – диофериды.

Ну да. Осел. Битого войска писарь. Корова. Шар. Рисовал в детстве на песке каких-то шароголовых. Мечи рисовал длиной в три шага. Сегэллака слушал. Ослина. Неилэ.

– Тогда ты – Леворго. Но почему здесь, о Шара Хранитель, Миров Повели…

– Ты хочешь, чтобы мы уснули, как спали, когда к нам являлся Церемониальный Гонец? Или ты думаешь, что кто-то из нас забыл хотя бы полслова из тех ста двух, которыми, как аспадский ковер, с грохотом раскатывают нашу титулатуру? – Последнее Леворго сказал отнюдь не без гордости. – Есть хочешь?

Элиен кивнул.

О Гаиллирис, здесь, в такой глуши – диофериды! Элиен жаждал обратиться одним огромным ухом. Говорить рядом с ними значило приблизительно то же, что муравью разглагольствовать о Семи Великих Искусствах в обществе Лида, лже-Лида и Трева Аспадского.

– Тогда ешь свою морковку, пока не подоспеет горох, и слушай. Мы, как ты, видимо, и был уверен, еще полгода назад очень хорошо чувствовали себя среди тардерских фонтанов, скучали на заседаниях Царского Совета и в меру своих возможностей, – (Элиен мысленно усмехнулся, “в меру своих возможностей”; хотел бы он посмотреть на эту меру – небось этой мерой в два счета можно вычерпать море Фахо), – наставляли Неферналлама Второго. Последний, увы, сын своего отца, и иначе было бы странно. Когда ты собирал в Ласаре дружину для похода, к Неферналламу пришли варанские послы и высказались в том духе, что хорошо бы сделать так: Варан дает флот, Неферналлам – войско, всей оравой подымаемся вверх по Орису, и герверитам не устоять. Урайн мертв, Шет окс Лагин свободен.

Леворго замолк, выискал где-то в своей хламиде блоху и раздавил ее на чистом ногте. Элиен посчитал, что ослышался глазами – бывает ли так?

– Бывает, бывает, но это не тот случай, – проворчал Леворго. – Не могу же я заклинать все что ни попадя? А корова, даже священная, остается коровой, а блоха, даже самая малая, хочет есть. Но эта блоха потеряла свой путь и сошла с коровы на тело человека. Нет больше среди Нитей Лаги ее нити, оборвана она судьбой в обличье Леворго.

Элиен расплылся в улыбке.

– Вот таким ты хорош, – заметил Леворго. – Пасть до ушей, в граблях надкушенная морковка, в голове хеогаста. Теперь дальше. Неферналлам отказал варанцам. Я в мягких выражениях потребовал их поддержать. Неферналлам – нет. Я – поддержать. Неферналлам – нет, нет и еще раз нет. Сам, говорит, иди, если такой умный. Я ему, кстати, не папаша и не нянька. Не хочет – не надо, много людей до времени живы останутся.

Этого Элиен не понял и, не поняв, осмелился перебить:

– Что ты хочешь сказать, Леворго? Урайна можно было победить, если бы присоединился Неферналлам?

– Нет, я этого не сказал и не хотел сказать, – нетерпеливо ответил Леворго. – И вообще впредь запомни: прошлое так много болтало о будущем, что никому – да и мне тоже – уже не под силу разобраться во всех прорицаниях, иносказаниях, перевранных песнях и именах сущностей, которых, может, никогда не было и не будет; или еще не было, но будут. Я не знаю, хватило бы Урайну на вас всех силы или нет. Скорее всего, хватило бы. Возможно, нет, потому что есть могущество и есть ему пределы. Мир слишком большая и слишком вздорная книга, чтобы прочесть ее всю и поверить в каждое слово. А с Неферналламом я говорил всего лишь как человек с несколько большим, чем обычно, дипломатическим опытом, – (“Все-таки он очень гордится своими талантами, хотя и разыгрывает скромника”, – подумал Элиен), – и опыт этот мне говорил об одном: есть Право Народов и есть народы. Есть наглый вызов, и ни один просвещенный народ не может оставить его без ответа. Даже даллаги не могут. Ты принял вызов, Неферналлам – нет.

Не было для Элиена темы больнее, не было в его душе более глубокой раны, но он собственноручно всыпал в нее щедрую горсть соли:

– Но Неферналлам тем самым уберег десятки тысяч людей, а я своих погубил.

– То, что не пожнет война, пожнут болезни и время. Твои воины, умерев, отдали свои силы тебе, грюты Фараммы завещали свою силу Асхар-Бергенне, а стердогасты Неферналлама пока лишь сладко жрут за государственный счет, но никто не видел от них пользы. Сила Ре-Тара разлетается по ветру из их пьяных глоток.

Леворго был взволнован. Он перевел дух и продолжил:

– Вот так, Элиен. Варанцы – тоже козье, похоже, дерьмо, потому что Шет окс Лагин был их человеком, а без Неферналлама они не отважились выступить, да и твоими предложениями, насколько мне известно, пренебрегли.

О да! “Любезный брат брата нашего… Радея о государстве… Решится силой убеждения…” Пеплом их письма долго играл ветер на снегу, а Элиен…

Элиен кивнул:

– Пренебрегли.

– Ну вот и все, – неожиданно заключил Леворго.

– Все что? – не удержался Элиен.

– Все все. Я имею власть советовать. Но я не хочу – а это всегда сильнее, чем “не могу” – повелевать. Мы ушли из Тардера сюда, потому что нет в нем больше силы, а главное – воли, и Башня Оно отныне не более чем затычка для небес. Ушли, чтобы встретиться с тобой.

“Ох и мастер порассказывать этот Леворго! “Ничего не знаю, ничего не понимаю”, а сам забрался в самое подходящее место для встречи со мной и ждал чуть не полгода. Он бы еще в Синий Алустрал залез”, – приблизительно такие мысли вспыхнули в сознании Элиена десятком разноцветных искр.

– Ты лучше болтай языком, чем балдой, а то я стар уже, тяжело напрягаться, – заметил Леворго. – Твой пращур Акрет, который прапрадедушку Кроза настрогал, еще в Северной Лезе лайкам хвосты крутил, когда я лепил из глины таких вот. – Леворго ткнул пальцем в одного из диоферидов.

– Извини, Хранитель, – смешался Элиен, – но твои слова звучат странно для моих непросвещенных ушей. Что было бы, если б я, уверенный, что ты в Тардере, избрал северную дорогу и не пошел в леса?

– Что было бы —о том не знаю. Знаю, что есть.Ты здесь, я перед тобой, ты меня искал, ты меня нашел – чего еще надо?

Элиен ощутил в словах Леворго некую высшую правоту, превосходящую законы обычной логики.

– А надо еще поесть и поспать, – решил за Элиена Леворго. – Горох готов, с Крумом твоим наша корова чем-нибудь да поделится, постелим тебе на полу, но ты уж не обессудь – все барахло из тардерской обители вынести было тяжеловато, ограничились только вот тем. – Леворго кивнул на нишу, в которой угадывался шар. Диорх.

– А о главном? Что мне делать?

– О главном… Да не знаю я, что главное! Давай с утра разберемся, а?

Только сейчас Элиен заметил, сколь усталым и измученным выглядит его собеседник, сколь беспроглядно бела его голова и сколь много морщин бежит от его глубоких мудрых глаз.

– Да, ты прав. Поутру поется веселее.

* * *

Только когда они позавтракали, когда Леворго раздал своим “браткам” множество ценных хозяйственных указаний и показал Элиену свои замечательные лесные угодья (последний раз, по его гордому замечанию, такая морковь родила пятьсот лет назад в Ите), они вышли на берег Кассалы, сели на просохший за ночь песок и Элиен смог получить то, за чем шел в Тардер.

Как только речь зашла о конкретном деле, Леворго переменился. Голос его стал тверд, каждое слово блистало ясностью, которой позавидовали бы сами Уложения Айланга, в глазах светилась несгибаемая воля

Совсем ничего не осталось в Хранителе Шара от того “стеклянщика”, который вчера за ужином болтал о поэзии Лида, а сегодня на прогулке – о сравнительных вкусовых качествах моркови и репы. Элиен видел перед собой воплощенные власть, достоинство, силу.

– Так. Первым говоришь ты, и говоришь ты о битве на Сагреале. Говоришь все. Подробности. Что думал. Что казалось. О чем не думал. Чего не казалось.

Элиен не успел даже рта открыть, чтобы высказаться в том духе, что, дескать, Леворго наверняка все известно лучше его самого, как услышал:

– Ничего не известно. Повторяю, ничего. Ты должен рассказать все так, как если б ты был сотником, а я – сотинальмом. Ты даешь полный отчет. Я слушаю.

Элиен говорил очень долго. Леворго слушал, не перебивая, не переспрашивая, не подгоняя Элиена, когда тот затруднялся в подборе слов, и не выказывая никакого интереса к самым удивительным, с точки зрения Элиена, вещам. Так Элиен рассказал обо всем, и когда солнце уже давно перевалило в небе Точку Равновесия, заключил свою печальную повесть словами:

– Потом я хотел похоронить тело Гаэт рядом с Кавессаром, но оно истаяло в моих руках, как кусок льда. Кровавого льда.

Убедившись, что Элиен, по его мнению, закончил, Леворго спросил:

– А потом?

Пришлось пройти на словах весь путь до капища диоферидов. Сегэллак, Эллат, мелкое воинство, порожденное гобеленом, вяз, проросший из каштана, оружие Мудрого Пса Харрены, ночь страсти со статуей.

– Ты не сказал ни слова лжи, – разлепил наконец, казалось, уже навек слипшиеся губы Леворго. – Не той лжи, когда знают одно, а говорят совсем другое, а настоящей, воистину опасной лжи, когда видят и слышат одно, а понимают под этим нечто иное. Твой рассудок вибрирует вместе с гортанью, в твоих зрачках я вижу лик мертвого Кавессара и гибкий стан Гаэт. Хорошо. Теперь возьми своего коня в попутчики, возьми любой еды и оставь нас до завтрашнего утра. Тебе не дано видеть, как мы входим в Диорх.

Элиен был немного раздражен проволочкой и в глубине души раздосадован тем, что ему “не дано”, но повиновался беспрекословно. Только отъехав на порядочное расстояние, он вспомнил, что так и не получил обратно меч Эллата, но возвращаться было неудобно. Оставалось надеяться, что в этих местах ему не понадобится оружие.

* * *

Когда на следующий день Элиен, тактично удалявшийся ночевать на сорок полетов стрелы вверх по течению, вернулся, диофериды уже позавтракали и убирали со стола. Все молчали. Леворго, хмуро поглядев на безоблачное небо, знаком приказал Элиену следовать за собой.

Сели на вчерашнем месте. Леворго начал без каких бы то ни было расшаркиваний. Многое из того, что он говорил, Элиену было хорошо известно. Сын Тремгора, однако, не сомневался в том, что Леворго отлично знал, что он знает, но, раз говорил, значит, это было зачем-то нужно.

– История. О том, как и почему Хуммер дремлет, можешь прочесть у Сегэллака – не твоего наставника, а того, который жил на четыре века раньше. О том, где находится Тот, Кого Хуммер Лишил Значений, – у Лида, в “Гимнах”. Ни тебе, ни Шету окс Лагину, ни Сармонтазаре это не поможет. Есть поэзия и есть действительность. Поэзия властвует над временем, действительность же не более, чем действительность. От борьбы Хуммера со Вторым в Сармонтазаре осталось куда больше осколков, чем полагал твой Мудрый Пес после победы над Эстартой. Есть Чудовища Хуммера, есть Воинство Хуммера, есть Чаша Хуммера. Урайн стал Дланью, Устами и Чреслами Хуммера. Как ему это удалось – либо позже, либо никогда. Тебе это, скорее всего, не пригодится. Сейчас Урайн постепенно учится владеть силой Хуммера, а точнее – Хуммер приспосабливает Урайна под свою силу, как воин подтягивает седельные ремни. Лучшего сравнения не знаю. Битва на Сагреале была первой пробой сил. Если замысел Хуммера удастся, его воины, которые, кстати, называются “кутах”, наводнят всю Сармонтазару. Что будет потом – не знаю. Но прежнего мира не будет. Будет то, что мы, люди, называем Злом.

Леворго помолчал.

– Воинство Хуммера. Кутах – сыновья Серебряных Птиц, пары Чудовищ Хуммера, живущих в Хелтанских горах. Яйцо они откладывают в Чашу, которая находится у слияния Ориса и Киада, в искаженном месте мира под названием Лон-Меар. Там оно зреет год, а после из него вылупляется кутах. Потом они относят его в Хелтанские горы и выкармливают. Кутах сейчас ровно шесть сотен, поскольку ни одного из них Кавессар не убил насмерть, а лишь временно раздробил. Этого уже достаточно, чтобы вместе с войском, состоящим из людей, покорить любой народ Сармонтазары. Вооружены гервериты, как ты видел, неплохо. Дальше будут еще лучше. Но когда появится на свет шестьсот первый кутах, Урайн сможет нанести настоящий смертельный удар миру. В Чаше сейчас зреет Кутах над Кутах – настоящий, крылатый птицечеловек, наделенный волей и разумом. Он сможет сам заправлять Воинством Хуммера, освободив Урайну руки для других темных дел.

У Элиена сразу возникла тысяча вопросов, но он не решился задать ни одного.

– Главное. Нужно уничтожить Чашу Хуммера, потому что она питает силой всех кутах. И во многом Урайна. Он, по меркам Хуммера, пока что вроде младенца в утробе. Через Чашу как бы проходит пуповина, которая связывает Урайна и Хуммера. Через Чашу Хуммер передает Урайну все новые и новые темные искусства. Смотри. Сейчас станем птицами.

Леворго подмигнул Элиену, извлек буквально из ниоткуда и разложил перед ним листок снежно-белой кожи, разрисованный тушью семи цветов.

Элиен никогда не видел и даже не представлял себе более совершенной карты Сармонтазары. Вот Харрена, вся в зелени сосновников и дубрав, окаймленных узкой полосой желтых песчаных дюн. Вот бирюзово-синее море Фахо, вот медленноструйный Орис, рассекающий Сармонтазару на Северную и Южную, вот место его слияния с могучим Киадом.

– Мы здесь. – Леворго небрежно ткнул бронзовой иглой в синюю нитку, подписанную “Кассала”. На карте вспыхнула зеленая искорка. – Чаша Хуммера – здесь.

В междуречье Ориса и Киада загорелся белый огонек. Карта была не из тех, что по десять авров распродают вольные торговцы. Карта явно была делом рук (и видимо, весьма замысловатой магии) искушенных в своем ремесле географов древности. Не давая времени Элиену на демонстрацию изумления и восторга, Леворго продолжал:

– Чашу уничтожить – как нам с тобой по нужде сходит ь. Проще простого. Нужно только вычертить вокруг да около Знак Разрушения.

Одним уверенным взмахом иглы – словно ре-тарский каллиграф кистью – Леворго описал на карте двурогую дугу. Один рог дуги, нисходящий, начинался в том месте, где горела возле Кассалы зеленая искорка. Он тянулся на юг через Ре-Тар, пересекал Орис, Асхар-Бергенну, проходил через Магдорн и оканчивался на острове, возле которого было написано “Хеофор”. В Харрене считали, что Хеофор – призрак, мечта, сказка. Но картографы древности, видимо, полагали по-другому.

Второй, восходящий, рог, в который плавно переходил первый вместе с поворотом к северу, шел через пустыню Легередан, в которой был особо выделен какой-то Город Пустоты, достигал Киада, поворачивал на северо-восток, проходил через Варнаг – мрачную столицу герверитов 1, – забирал еще чуть вверх и, перегнувшись к юго-востоку, оканчивался плавным полукружием прямо там, где была отмечена Чаша Хуммера.

Элиен ничего не понял.

– Понимать тут особо нечего, – добродушно проворчал Леворго. – Любой ре-тарский школяр поймет. Географическая магия. Ты пройдешь весь этот путь, не отклоняясь от дороги и не поворачивая назад. Если тебе это удастся, точнее, как только тебе это удастся и ты окажешься здесь, – Леворго ткнул иглой в конец дуги, – Чаша разлетится вдребезги. Тогда Воинство Хуммера можно будет побороть.

– Я должен пройти всю Сармонтазару? – переспросил озадаченный Элиен.

– Да, – кивнул Леворго. – В твои годы я делал это довольно часто. Ничего особенного.

– И обязательно побывать в Тардере, Радагарне, Магдорне и даже в Варнаге?

– И даже в Лон-Меаре, о чем мне самому страшно подумать. И все это совершенно обязательно. – Леворго легонько постучал иглой по карте, на которой пламенел кроваво-красным Знак Разрушения. – Обязательно. Знак недаром проложен через все Величия Мира, и недаром Чаша Хуммера стоит там, где стоит.

В этот момент к ним подошли двое диоферидов. Один нес меч, другой – щит Элиена. Леворго, бросив на них короткий взгляд, сказал, как почудилось Элиену, с легким смущением:

– Есть, правда, еще одна подробность, о которой не стыдно забыть за тридцать лет. Тиара Лутайров.

Элиен не совсем понял про “тридцать лет”, но переспрашивать не стал.

Диофериды положили у ног Элиена щит, а Леворго принял у них меч.

– Вот, посмотри. – Леворго привлек внимание Элиена к рукояти меча Эллата. – Видишь, с ним кое-что неладно.

Элиен в непонимании уставился на рукоять. Неладно. Рукоять как рукоять, удобная и крепкая. Что неладно-то? Все в порядке.

– Ах, молодость, молодость… – покачал головой Леворго. – На яблоко посмотри!

Точно. Раньше рукоять венчало резное яблоко из драконьего бивня. Теперь – неприметная шестисторонняя пирамидка черного камня. Тиара, какой венчают Холм после окончания игры в Хаместир.

– Увидел, орел, – вздохнул Леворго с облегчением. – Да, это Тиара, которую тяжело отличить от обычной. Но это Тиара Лутайров, и силы в ней побольше, чем кажется. Знак Разрушения должен быть прочерчен именно ею, а ты лишь провезешь ее от берегов Кассалы до западных окраин грютскйх степей. Если бы ты был девой, я бы вправил тебе Тиару в пряжку пояса, но ты воин. Значит, последнее, за что ты будешь держаться двумя руками перед лицом смерти, – меч.

Леворго был прав. Лучшего места для Тиары не найти.

– У тебя мало времени. Я не берусь судить с должной точностью, но мне кажется, что ты должен поспеть к началу зимы. Урайн явно не из тех, кто откладывает военные предприятия из-за погоды. Поэтому, как только вылупится шестьсот первый кутах, война придет в Харрену. И в Асхар-Бергенну. И в Варан. И, не исключено, в страны, имена которых скажут тебе не больше, чем клекот кречета. Поэтому ты должен спешить и помнить: сверяйся с картой ежечасно. Не отклоняйся от Знака. Урайн пока что не знает о географической магии, но он хорошо чувствует тебя. Ты нужен ему, Элиен. Помни об этом. Я знаю, что ты многого не понял и не все твои вопросы получили ответы. Сейчас у нас мало времени – каждый должен заняться своими делами. Поэтому возьми вот это. – Леворго протянул Элиену морскую раковину размером в ладонь. – Скажи в нее что-нибудь.

Элиен осторожно принял раковину и, поднеся ее к губам, произнес:

– Октанг Урайн – вонючая псина.

– Теперь приложи раковину к уху, – посоветовал Леворго, пряча улыбку.

Элиен последовал его словам и услышал тихий, но отчетливый шепот:

– Совершенно с тобой согласна.

Элиен с изумлением отпрянул от невиданной штуки.

– Да, да, говорящая раковина, – подтвердил Леворго. – Это не розыгрыш. Проку от нее меньше, чем кажется, но на многие вопросы она ответит не хуже меня. Развлечешься в дороге, если не найдешь лучшего по-

путника. А теперь можешь сказать мне то, что забыл позавчера.

– Я слишком многое забыл позавчера, но еще больше я позабыл к сегодняшнему дню, – торжественно сказал Элиен, постепенно входя в роль спасителя Сармонтазары.

– Ну что же, тогда прощай, Неилэ.

Да, правда, он хотел ответить на обиду. Тогда – хотел. Теперь – нет. Но для потомка Кроза это ничего не значит.

– Прощай, Огровел.

ПУТИ ЗВЕЗДНОРОЖДЕННЫХ

565 г., лето

Летом пятьсот шестьдесят пятого года Варнаг представлял собой огромный муравейник. И Урайн приложил все усилия, чтобы муравьи в этом муравейнике копошились как следует. С толком, с пользой и с величайшим усердием.

Тогда же над Варнагом впервые появились Серебряные Птицы. Они прилетели после захода солнца откуда-то с запада и, вздымая крыльями столбы пыли, сели за оградой царского дворца, в котором временно пребывал Октанг Урайн, дожидаясь постройки настоящей, достойной его величия, резиденции.

– Познакомься, Иогала, – сказал Урайн, выводя своего помощника навстречу Птицам.

Иогала уже успел немного привыкнуть к тому, что от Урайна каждый день надо ожидать какой-нибудь устрашающей новости. И все равно военачальник, остолбенев от неожиданности, застыл перед невиданными чудищами как вкопанный.

Птиц было две. Одна чуть больше, другая чуть меньше. Меньшая была длиной локтей в двадцать, а от земли до края иссиня-черного костяного гребня на ее голове было четыре человеческих роста. Вторая была по всем размерениям больше на четверть. Гребень у нее был кроваво-красный.

Птицы имели мощные лапы с кривыми когтями, длинные хищные клювы и совершенно неподвижные желтые глаза, словно огромные чечевицы из морского янтаря. Если не считать разноцветных гребней, Птицы казались отлитыми из какого-то тяжелого металла и искусно разукрашенными мелкими серебряными чешуйками.

Перьев у них не было. Вместо перьев крылья были покрыты заходящими друг за друга длинными пластинками со все тем же серебристым отливом. Первое, что пришло в голову Иогале при взгляде на Птиц, – эти чудовищные порождения Хуммера никогда не смогут летать. Однако же они здесь, они откуда-то сюда прилетели, и горе тем, кто познает мощь их исполинских клювов.

– С черным гребнем самка, с красным – самец, – деловито пояснил Урайн. – Самка откладывает яйца, из яиц выходят порядочные ублюдки. Самку я, пожалуй, назову… – Урайн помедлил: – Астахэ, а самца – Лакнатах.

Иогала, могучий воин, едва не лишился чувств; пальцы на левой руке свело судорогой; по становому хребту растеклась свинцовая тяжесть.

– Да, – продолжал Урайн, – ты прав, Иогала. Это страшные имена на Истинном Наречии Хуммера. Они означают Вопль Ужаса и Несущий Ужас. Я не ошибся в тебе – ты крепок. Многие люди могут обезуметь от этих слов. Если, конечно, их произношу я, а не торговец заговорами от гнилого поветрия и болотной лихорадки. Эти птицы будут нам очень полезны. Люби их, Иогала, иначе станешь прахом под их стопами.

Словно бы в подтверждение слов Урайна Астахэ нетерпеливо поскребла когтями по земле, оставив в ней глубокие неровные борозды.

– А теперь я должен покинуть Варнаг на два месяца. Ты остаешься здесь вместо меня. И запомни, Иогала: я вернусь не один. Я доверяю тебе, потому что, если ты не оправдаешь мое доверие, те, кого я приведу с собой, всегда и везде смогут разыскать тебя и убить. Но мне не хотелось бы делать этого.

К прямолинейности своего господина Иогала тоже успел привыкнуть. Немного.

– Благодарю тебя, царь, – ответил Иогала с поклоном. И, выпрямившись, стараясь говорить как можно тверже, добавил: – Меня не придется разыскивать, ибо я всегда готов явиться по твоему первому зову.

– Я знаю, – покровительственно кивнул Урайн.

Глава 5

ГЕРФЕГЕСТ

562 г., Двадцать второй день месяца Белхаоль

На пятый день пути Элиен увидел Башню Оно. Детище Эррихпы Древнего. Клык Тардера. Устрашение врагов. Башню в легкой дымке. Далекую и близкую. Еще день пути – и ворота Тардера распахнутся для него.

Эту ночь Элиен скоротал в сегролне. Сегролна была всем для усталого путника – кровом, спасением, отдохновением и радостью. И могла одарить его любыми человеческими радостями, если у того, конечно, имелись деньги. Сегролна была и трактиром, и постоялым двором, и домом терпимости одновременно.

Элиен ограничился простым ночлегом. Оружие Эллата, Леворго, диофериды и напутствия, данные ему, как-то не вязались с плотскими радостями. Элиену было совсем не до них. А главное – тела местных шлюх казались ему недостойными воплощения Гаэт.

Гаэт… Леворго и слова не вымолвил по ее поводу… Это что, обыденное дело – любить дух, входящий в статуи?

* * *

Вместе с толпой людей, спешивших в город, Элиен проехал под высоченной аркой Ворот Эррихпы, и вскоре течение вынесло его на базарную площадь, где кипела жизнь, принимавшая формы разнузданного веселья, мены, торга, ругани, заунывного пения. Мычали коровы, кудахтали куры, на разные голоса зазывали покупателей продавцы сластей и пряжи. Все это сливалось в мерный монотонный гул летнего базарного дня.

– Постой-ка, ласарец, ты не одолжишь мне три медных авра до завтрашнего утра? – Рядом с Элиеном обнаружился человек, выделяющийся среди всех огромным ростом и всклокоченной грязной бородой.

На нем был нагрудник стердогаста – одного из тех шакалов войны, что служат в коннице, стерегущей южную границу Ре-Тара вдоль Ориса. За его спиной виднелась двуострая секира. Головорез без страха и упрека. Элиен не любил таких, но заочно уважал, поскольку бойцами они были, по слухам, отменными.

– Нет, – отрезал Элиен.

Ему не было жаль трех медных авров. Его плащ, изумрудный плащ, нарезанный ленточками во время поединка с Эллатом, стоил, к примеру, в пятьсот раз больше. Элиен был равнодушен к деньгам. Зато неравнодушен к хамству.

– Как же так? – не желал отступаться стердогаст. – Ты не желаешь дать мне три медных авра? А ведь я могу взять и запросто заключить тебя, мальчик, под стражу. Как тебе такое?

– Никак.

Элиен легонько хлопнул Крума по бокам. Но в толчее не удавалось двигаться быстро. Не удавалось двигаться вообще. Элиен спешился и, расталкивая толпу, начал медленно удаляться с места едва ли приятного общения, ведя Крума под уздцы.

Человек, жаждущий трех медных авров, продолжал следовать за ним.

– Три медных авра, и я, возможно, пожалею тебя, мальчик.

Элиен обернулся к вымогателю. Тот был выше его на голову и старше на десяток лет. И все-таки это не давало ему никакого права называть Элиена “мальчиком”.

– Послушай, брат, мне недосуг пререкаться с тобой, – старательно выговаривая каждое слово, сообщил ему Элиен. – Иди себе подобру-поздорову.

Элиен двигался к выходу со скоростью улитки, пробирающейся сквозь стог сена Базарная площадь стала изрядно раздражать его своей разноголосой суетностью.

– Э нет, не годится отказывать Эрпореду! – Стердогаст стал поперек дороги и положил руку на плечо Элиена – Ты вздумал мне перечить, не даешь мне денег и вдобавок не очень любезен. За это тебя следует очистить от выступающих частей.

Элиен с отвращением вдохнул глоток воздуха, смешанный со зловонием, исходящим от Эрпореда. Чеснок, гнилые зубы и дубленая кожа…

Элиен стряхнул руку стердогаста со своего плеча. Драться на базарной площади – занятие для низкородных. Он усвоил это с детства и не хотел отступать от своих принципов.

Поэтому, несмотря на то, что назвавшийся Эрпоредом был ему крайне неприятен, Элиен все же был полон решимости окончить дело миром. Возможно даже, в самом деле придется поделиться с ним презренными медяками.

– Не стоит, – сказал Элиен и достал монеты. – Возьми. – Он протянул их Эрпореду.

Монеты лежали на его ладони, словно милостыня. Маленькие, жалкие, потертые. Во взгляде Элиена были лишь жалость и презрение.

Эрпоред понял чувства Элиена как нельзя лучше. Он ударил снизу по его раскрытой ладони. Авры упали в пыль. Упали под ноги, под копыта, упали невостребованными.

– Ты же сам просил их, отчего поступаешь столь странно? – Элиен был невозмутим.

– Не твое дело, мальчик. Я – стердогаст и должен оберегать порядок в Тардере. Немедленно отвечай, кто ты и зачем сюда прибыл. По тебе уже плачут стены нашей тюрьмы. Слышишь, как они плачут?

Эрпоред живо переключился с роли базарного вымогателя на роль блюстителя закона. На войне из таких, как Эрпоред, получаются отменные мародеры.

– Я не обязан держать перед тобой отчет, – отвечал Элиен. – Не хочешь брать денег – ты их больше не получишь.

Он снова вскочил в седло и направил коня в образовавшийся ненадолго просвет между телегами, груженными овощами и грудами расписных глиняных тарелок.

Можно было назвать это позорным бегством. Можно было назвать сдержанностью. Элиену было все равно.

Но отделаться от Эрпореда оказалось не так-то просто. У самого выхода с базарной площади он таки настиг Элиена. Похоже, намерения его стали более серьезными. Он все время оглядывался на двух стоящих поодаль молодчиков и делал им всяческие знаки, желая, видимо, впечатлить Элиена.

– Мальчик, наш разговор еще не окончен! – гаркнул Эрпоред. – Во-первых, мне очень нравится твой кошелек, а во-вторых, твой меч. И в-третьих, моим друзьям Тамме и Тимару – вон они стоят у колодца – очень интересно, какой парашей наполнена твоя голова. Ее содержимое может представлять опасность для нашего государства, – многозначительно заключил Эрпоред, подняв указательный палец.

Больше всего он был сейчас похож на юродствующего шута, которому господин приказал изобразить Эррихпу или на худой конец Эстарту.

“И вот его, Эрпореда, и его приятелей, я еще недавно жалел у Леворго, пытаясь хотя бы отчасти оправдать трусость Неферналлама тем обстоятельством, что их жизни будут сохранены для блага Ре-Тара. Не стоило. Их жизни не стоят тех трех авров, что были с меня спрошены”, – подумал Элиен, не останавливаясь.

– Кому говорят, мальчонка? Оглох, что ли?! – Эрпоред стал потихоньку свирепеть и наливаться желчью, не желая мириться с невозмутимостью северянина, одетого в глухую броню безразличия.

– Скажи, отчего ты называешь меня мальчиком? – поинтересовался Элиен, глядя на Эрпореда в упор.

– Да потому что ты не бреешь бороды, потому что у тебя меч Эллата, потому что я знаю, каким образом он тебе достался.

– Каким? – Такой поворот разговора был для Элиена неожиданностью. Ему даже стало немного интересно.

– Ты, можно подумать, сам не знаешь. Эллат любит таких, как ты, – ладных безбородых красавчиков. Они заменяют ему жен, которых у него, как известно, нет и никогда не было, – торжествовал Эрпоред, будто дотошный историк, раскопавший в архивах уникальную любовную переписку двух особ царского достоинства.

Пока Элиен размышлял над предложенной версией своих взаимоотношений с Эллатом, Эрпоред жестом подозвал своих компаньонов к месту событий. Те незамедлительно явились, ухмыляющиеся и трусоватые.

– Ладно, я не нанимался объяснять тебе, что почем, слезай с коня и пошли куда скажу. Меч мне, сарнод мне. И попробуй только пискнуть, – перейдя на шепот, заключил Эрпоред.

Элиену стало совсем уже скучно, и он твердо сказал:

– Хватит!

Меч Эллата выпорхнул из ножен. Его острие начертило на нагруднике Эрпореда тот самый знак Тета, которым не так давно Мудрый Пес Харрены поприветствовал сына Тремгора. Знак Тета означал, что, имей Элиен намерение отсечь Эрпореду голову, он сделал бы это без сожаления.

А проворство, проявленное Элиеном в обращении с мечом, свидетельствовало о том, что голова Эрпореда была бы отсечена не только без сожаления, но и без малейшего труда. Последнего обстоятельства Эрпоред не понял.

– Ах ты, гаденыш! – взревел он.

Сразу же появились зрители. Толпа сгустилась на некотором удалении от дерущихся, образовав кривоватое полукружие.

Какой-то доброхот взял жеребца Элиена под уздцы и отвел в сторону. Тимар и Тамма тоже почли за лучшее оказаться на безопасном расстоянии от своего главаря и его молодого, но, видать, опытного противника.

Сверкнула секира Эрпореда, с которой он управлялся едва ли хуже, чем ловкий Шет. С каких это пор такое оружие в почете у тардерских прохвостов? Но у Элиена не было времени на размышления. Эрпоред оказался весьма опытным бойцом.

– Ты, задний дружок Эллата, ты, сопливый выкормыш харренских блудниц, ты сейчас заплатиш-ш-шь, – шипел Эрпоред, наступая. Глаза его налились кровью.

– За что, по-твоему, я должен тебе заплатить? – Меч Элиена, доселе лишь уклонявшегося, в первый раз скрестился с древком секиры.

– За свою гладкую харренскую рожу! – изрыгнул из себя Эрпоред и нанес Элиену удар в бедро.

Замешкавшийся Элиен не смог отразить его как следует, и на землю брызнула первая кровь. Кровь рода Акретов.

В этот момент Элиен почувствовал себя по-настоящему взбешенным. Он подался вперед в глубоком выпаде, называемом у него на родине “итским мостом”, но не достиг цели. Несмотря на свой огромный рост, Эрпоред выказал завидную подвижность.

Народ, собравшийся вокруг, улюлюкал и кричал, подбадривая поочередно то одного, то другого противника. Из этих выкриков нельзя было установить, кому принадлежат симпатии толпы, да Элиен и не собирался этого делать.

Эрпоред же вел себя так, словно он и герой, и состоявшийся победитель, и вообще всеобщий любимец. Секира Эрпореда просвистела у самого уха Элиена. Но, чересчур увлекшись нападением и собой, всеобщим любимцем, Эрпоред совсем забыл об осторожности.

Он подался слишком далеко вперед и подставил мечу Эллата свой оставленный без нагрудника бок. Это стало роковой ошибкой Эрпореда. Элиен не упустил удобного случая, и его меч вошел в печень стердогаста. Тот рухнул на землю, исторгая проклятия и харкая кровью.

Элиен отер меч о край плаща. Кольцо зрителей сужалось вокруг него и поверженного Эрпореда, грозя в своем ненасытном любопытстве растоптать все и вся. Еще чуть-чуть и…

Ух-х. Толпа отхлынула на два широких шага; это Элиен очертил мечом “неприкосновенную землю”. Таково право победителя, и он не намерен отступать от своих прав.

Он склонился над Эрпоредом. Борода его алела смертью, руки были раскинуты, словно крылья птицы, а пальцы скрючились, выпустив на волю древко варанской секиры. “Шет окс Лагин никогда не расставался с такой, – подумал Элиен. – Интересно, в тот день, когда посольство было захвачено Урайном, секира была с ним?”

Элиен перевернул Эрпореда и задрал его пропитавшуюся потом и кровью рубаху. У этого сердце, как ни странно, было. Слабое утешение, но все-таки, пожалуй, утешение.

Отряхивая пыль со своей одежды, Элиен сел на коня и под одобрительный рокот зевак направился прочь от места, где лежал поверженный Эрпоред. Сын Тремгора не знал, куда следует ехать, ведь в Тардере он был впервые. Но был совершенно уверен в том, что ехать необходимо.

Эрпоред навел Элиена на грустные мысли. Не случайная встреча. Не случайный поединок. Секира Эрпореда сегодня могла допьяна напиться крови рода Акретов.

* * *

– Милостивые гиазиры! Перечные лепешки и ают-ское вино! Милостивые гиазиры! Оленье жаркое! Ни одного клопа в наших постелях! Ни одной недоступной красавицы в нашем постоялом дворе! И отменные перечные лепешки!

Голос зазывалы манил и увещевал. Голос переливался на разные лады. “У Каты Толстого” – так назывался постоялый двор, у крыльца которого Элиен натянул поводья своего жеребца.

– Ни одного клопа, говоришь? – переспросил сын Тремгора с поддельным недоверием.

– Ни одного! Клянусь ногой того барана, что был зажарен сегодня у нас на кухне, милостивый гиазир, – браво ответствовал зазывала.

– И ни одной недоступной красавицы?

– Ни одной, разве что я. – Зазывала расхохотался.

– И оленье жаркое?

– Так и есть, милостивый гиазир.

– Но ты же говорил, что зажарили барана?

– Как есть сбрехал про оленье жаркое. То баран был. Да ведь оба рогатые! – пуще прежнего расхохотался зазывала.

– А вино?

– Ну это, милостивый гиазир, вам лучше самому проверить, – сказал тот, берясь за поводья Крума, которые бросил ему Элиен.

Элиену понравился и сам зазывала, и заочно весь восхваляемый им постоялый двор, который занимал промежуточное положение между дорожной сегролной и представительной гостиницей для знати.

К числу несомненных достоинств этого заведения можно было отнести его изрядную удаленность от рыночной площади. Наверняка там сейчас все, кому есть до этого дело. Решают, как лучше поступить с телом Эрпореда и стоит ли предпринять поиски загадочного северянина? Или стердогаст сам виноват в попрании Права Народов и о северянине можно забыть?

* * *

Расположившись на массивной дубовой лавке, Элиен заказал себе пресловутого оленьего жаркого и кувшин вина из ягод терна. Хозяин, который, видимо, и являлся тем самым Катой Толстым, деловито отирая руки о передник, пообещал доставить все “в один момент”.

Первым принесли вино. Жаркого нужно было обождать. “Длинноват выходит у них один момент”, – подумал Элиен, прихлебывая вино в полном одиночестве.

Но одиночество его скоро было нарушено. На скамью рядом с ним опустился человек в сером плаще из козьей шерсти. Длинноволосый, безбородый. Последнее обстоятельство дало Элиену повод заподозрить в нем земляка. Или, по крайней мере, не заподозрить в нем стердогаста.

Взгляд незнакомца был живым и теплым, руки – ухоженными и белыми. На указательном пальце красовался перстень, который, будь Элиен хоть немного ювелиром, он оценил бы по меньшей мере в тысячу золотых авров.

Незнакомец был человеком явно не бедным, несмотря на невзрачность своей одежды. Он был старше Элиена, но годился ему скорее в дядья, чем в отцы. А возможно, сумеречный воздух таверны заставлял его казаться старше своих лет.

– Эй, хозяин, два кувшина молодого акийорского! – сказал незнакомец, приветственно кивнув сыну Тремгора.

Элиен внимательно всматривался в лицо человека, пытающегося завязать с ним знакомство. Но он ничего не мог прочесть на нем. Ни угрозы, ни своекорыстия, ни честолюбия. Только учтивость и дружелюбие. Этого, впрочем, было не так уж мало.

– Мне имя Герфегест, – представился человек.

Элиен назвал себя и выжидающе взглянул на собеседника. Толстый Ката принес заказанное Герфегестом акийорское, и тот, пригубив вина, заговорил:

– Сегодня утром я стал очевидцем твоего поединка с Эрпоредом. Я был среди зрителей, но вряд ли, Элиен, ты видел меня.

Элиен согласно кивнул. Ему и не приходило в голову всматриваться в толпу зевак. Ему некого было искать среди них.

– Я знаю цену Эрпореду и его дружкам, известным в Тардере вымогателям и хамам.

Элиен кивнул еще раз. Было бы странным, начни незнакомец сейчас объяснять Элиену, каким замечательным воином и честным гражданином был убитый им задира.

– Но ты, разумеется, не нуждался в моей помощи, когда проткнул его печень. – Герфегест сделал паузу, чтобы Элиен мог получше обдумать сказанное, хотя обдумывать было особо нечего. – Ты не нуждаешься в ней и сейчас.

– Это верно, – подтвердил Элиен.

– Ты не хочешь, чтобы тебе помогли советом. Ты силен, независим и горд. К чему тебе это?

Элиен никак не мог взять в толк, куда клонит Герфегест.

– Однако дело в том, что я как раз собираюсь помочь тебе советом. И если ты будешь столь любезен, если согласишься оказать мне помощь, то есть поможешь осуществить мне мое желание, которое заключается в том, чтобы помочь тебе, я буду благодарен и вдобавок дам тебе один никчемный совет.

– Если это доставит тебе удовольствие, я с удовольствием выслушаю твой совет. Однако заранее не могу обещать, что последую ему. Идет?

– Идет.

Элиен и Герфегест в шутку ударили по рукам, словно за провонявшимся луком столом таверны только что был продан племенной жеребец из царского табуна.

– Вот каков он, мой совет: немедленно уезжай из Тардера.

Элиен не знал, что ответить, и нарочито медленно отпил вина из кувшина.

– Ты помнишь дружков Эрпореда – Тимара и Тамму?

– Смутно.

– Тимар выследил тебя. Насколько мне известно, сегодня ночью к тебе собирается с визитом вся казарма стердогастов, у которых Эрпоред был сотником.

– Откуда тебе, Герфегест, известно об этом? Не ты ль один из них?

Герфегест пригубил вина и ответил:

– Если тебе интересно, человек ли я, отвечу: да, я человек, и в этом смысле я один из них. Если тебе интересно, не стердогаст ли я, отвечу: нет. Ты волен верить мне или не верить. Ты выполнил мою просьбу и выслушал меня. Спасибо тебе, Элиен. Прощай.

Герфегест коснулся руки Элиена, покоящейся на столе. Прикосновение это было мимолетным и легким. Но его хватило, чтобы Элиен почувствовал теплоту кожи своего собеседника и вдохнул тонкий аромат амиды, исходивший от плаща его нового знакомца.

Не успел Элиен опомниться, как Герфегест встал со своего места и направился к выходу из трактира. На крыльце тот задержался на чуть, чтобы расплатиться с толстым Катой, раболепно лопочущим что-то себе под нос. Элиен медлил.

Но вот что-то поднялось из самых глубин его “я”. Не головоног ужаса, нет, – иное.

Порыв захватил Элиена без остатка. Он вскочил из-за стола и опрометью бросился прочь из трактира к коновязи, где, по его предположению, еще не успел простыть след Герфегеста.

– Герфегест! – крикнул он в темноту двора.

Крикнул еще раз. Но ему никто не отозвался. Коря себя за горячность и за глупость одновременно, Элиен побрел обратно.

Тишину ночи нарушали лишь приглушенные крики. Пирушка, нашедшая себе приют под крышей таверны, была в самом разгаре. Шелестела листва, в отдалении фыркали кони. На плечо Элиена легла чья-то рука. Запах амиды.

– Ты звал меня, Элиен? – спросил Герфегест.

– Я уезжаю, – твердо сказал Элиен. – Быть может, ты подождешь, пока я заберу вещи из комнаты, и мы поговорим еще немного в каком-нибудь другом месте?

– Я весь ожидание. – Герфегест артистично развел руками, что должно было означать и готовность, и радушие одновременно. – Это хорошо, что ты поверил мне. Только имей в виду – у тебя в распоряжении очень мало времени. Я велю седлать твоего жеребца.

* * *

Когда Элиен спускался по лестнице во двор, он услышал до боли знакомый лязг стали и, уже догадываясь, что увидит на улице, обнажил меч Эллата.

Герфегест дрался сам-два. Тимар и Тамма – это были, конечно, они – орудовали двумя секирами, Стараясь достать гибкого, как ласка, Герфегеста.

Такого сын Тремгора не видел никогда в жизни. Бешеная пляска двух секир и подвижный, изворотливый человек, в каждый неделимый момент времени словно бы вписанный единственно возможным, умопомрачительным образом в стальной переплет смерти.

Удар. Секира должна была неминуемо раскроить ему череп, но в последнее мгновение Герфегест едва заметно подался вбок. В двух пальцах от его бедра брызнуло щепками бедро коновязи. В тот же момент перепуганный Крум, рядом с ухом которого прогудело недоброе лезвие, гневно заржал и наградил Тимара (или Тамму? – на них не написано) страшным ударом задних копыт. Элиен поймал отлетевшее тело на клинок. Одним меньше.

Все изменчиво. До этого их было двое против одного, а теперь остался один против двоих. Стердогаст повернул к Элиену перепуганное лицо. Наступило время Герфегеста.

Спустя несколько секунд обмякшее тело второго героя с филигранно свернутой головой было бережно опущено Герфегестом в навоз и пыль постоялого двора.

ПУТИ ЗВЕЗДНОРОЖДЕННЫХ

565 г., Двадцатый день месяца Гинс

Мрачные ущелья Хелтанских гор, на дно которых никогда не заглядывает солнце.

Мир здесь был изменен,изменен еще страшнее, чем в Сумеречном Лесу. Простой смертный не смог бы отыскать дороги сюда, как никогда не вышел бы живым из Лон-Меара. Простой смертный, но не Звезднорожденный.

Урайн без колебаний Шел вперед. Он знал, что тропа под его ногами, тропа, задергивающаяся страшной огненной зыбью, тропа, скользящая змеей и неожиданно выворачивающая к нему отвратительную гнилозубую пасть, тропа, порой выскакивающая на гребень скалы, острый, как заточенная во сто крат тоньше волоса сталь клинка, – единственный путь к его цели и, кроме него, есть в мире только два человека, способных пройти ее до конца.

Воздух здесь был горек, как полынь, и с каждым вздохом, казалось, раздирал легкие на тысячи клочьев. Серьга в ухе Урайна сияла крохотным изумрудным солнцем. Ее свет порою был единственным, что озаряло его дорогу.

На некоторых участках тропы царила кромешная мгла. На других обитали обманчивые призраки, безмолвно склонявшиеся к земле при появлении Урайна, Длани Хуммера. Кругом стояла полная тишина, как и в Сумеречном Лесу.

На тропе ничему нельзя было удивляться. Урайн не удивлялся. После Лон-Меара он навсегда разучился удивляться. Поэтому, когда тишину разорвал громоподобный раскат, Урайн и бровью не повел.

Он не знал, как именно должно выглядеть то место, куда он направляется. Он не знал, что укажет ему на достигнутую цель. Но когда рокот усилился и отвесная скала слева от тропы, дав трещину, начала разъезжаться в стороны, он понял, что достиг своей цели.

Урайн вошел в расширяющийся проем. Зеленый камень в его серьге засиял ярче солнца.

Казавшаяся доселе совершенно цельной, скала скрывала в своем чреве огромную пещеру. Ее идеально отполированный пол уходил вверх ступенчатыми уступами, словно сиденья для зрителей в харренском театре. А на каждом уступе неподвижными изваяниями, сидя по-птичьи, застыли Воины Хуммера.

Они глядели перед собой невидящими глазами, напрочь лишенными век. Кутах. У ног каждого – изогнутый серповидный меч. Коготь Хуммера.

Стены пещеры слева и справа от Урайна были сплошь исписаны чьим-то огненным перстом. “Чьим-то”, – мысленно ухмыльнулся Урайн. Высокие столбцы оплавленных знаков Истинного Наречия Хуммера.

Урайн охватил все написанное двумя цепкими взглядами. Направо и налево. Так. Понятно. Мог бы изъясняться и покороче.

В углу на каменной тумбе лежал обруч с таким же серебристым отливом, как и тела кутах.

Урайн подошел к нему, помедлил полмгновения и, отбросив прочь остатки нерешительности, надел его на голову. Перед глазами поплыл молочно-белый туман. Урайн почувствовал, как растворяется ткань его багряного плаща, выворачиваются назад колени, нос удлиняется и образует единое целое со ртом…

Когда зрение его прояснилось, все цвета показались ему оттенками серого. Тогда Урайн понял, что не ошибся. Он расхохотался – шестьсот глоток кутах издали дикий переливчатый рев.

Урайн встал – шестьсот кутах разом поднялись и выпрямились в полный рост. Урайн наклонился и поднял шестьсот мечей, лежавших перед ним. Они были тяжелы, остры, приятны на вид и отлично сидели в руке. С рождения он – шестьсот кутах – не видел ничего лучше. И ему не хотелось ничего больше, кроме как распороть мечами теплую плоть и, вырвав сердца врагов, утолить их теплом вечный холодный голод, сжигающий его тело – шестьсот тел – изнутри.

Теперь Урайн был многорук, многоног, многоочит. Управляться со всем этим богатством оказалось не так-то просто. Он попытался переместиться на несколько шагов крайним левым кутах и понял, что ощущает сколопендра, решившая почесать двухсотой ножкой двести первую так, чтобы все остальные при этом остались неподвижны.

Целая колонна кутах, сталкивая друг друга вниз, полетела вниз по каменным уступам. Он попробовал еще несколько раз, и только с седьмой попытки отдельно взятый кутах смог выкарабкаться из-под груды навалившихся на него тел и сделать несколько самостоятельных шагов.

С двумя дела обстояли уже хуже, но в конце концов двое кутах смогли встретиться внизу у выхода из пещеры и поглядеть друг другу в глаза. Потом хлопнуть в ладоши. Потом один присел, а второй взобрался ему на плечи. Сидевший выпрямился. Стоящий у него на плечах подпрыгнул. Да, таких игрушек у Урайна в детстве не было.

Потом уже трое кутах подошли к телу в багряном (Урайну он казался темно-серым) плаще, распластанному у каменной тумбы. Дико было видеть себя самого, лежащего вот так, замертво, и глядеть на себя же несколькими парами чужих глаз. Настолько дико, что один из кутах наклонился и снял обруч с головы лежащего тела.

Перед глазами опять поплыл молочный туман…

Когда обратное воплощение завершилось, Урайн встал с каменного пола. Рядом с ним неподвижно застыл кутах, держащий в руках серебристый обруч.

– До Порядка и Блага еще далековато, – пробормотал Урайн, похлопав кутах по ледяному плечу, – но для первого раза неплохо. Очень неплохо.

565 г., осень

С Хелтанских гор спустилось и быстро двинулось на восток давно позабытое Сармонтазарой воинство. Пятьсот серебристых существ длинной цепочкой в затылок друг другу шли через леса, через реки и горы. Двухсот пятидесятое существо, находящееся в центре колонны, несло на своих плечах бесчувственное тело человека. На человеке был длинный багряный плащ и серебристый обруч. Еще сотня птицелюдей шла впереди, выстроенная полукружием.

И все, что видели они, что видели идущие в основной колонне, видел Октанг Урайн. Он вполне привык управляться со своим новообретенным воинством. Кутах шли споро и уверенно, словно единое существо о шести сотнях тел.

Но кутах голодали.

На третий день разведчики, идущие впереди, учуяли поселение. Над крышами низких, полуутопленных во мшистой земле домов курились дымы, флегматично ревела скотина, на небольших, огороженных жердями подворьях заходились лаем собаки. Они унюхали кутах издалека.

Колонна перестраивается, кольцом охватывая деревню. С телом Урайна остаются двое. Раздается беззвучный приказ, и кольцо быстро схлопывается. Некоторое время слышны испуганные крики, рычание собак, детский плач. Потом над ночной деревней воцаряется полная тишина.

С рассветом кутах уходят, а в лесу в двух лигах от деревни остается большая яма, засыпанная свежей землей.

В этой деревне жили гервериты. И во второй, через которую Воинство Хуммера прошло спустя два дня. И в третьей.

И ни в одном из селений, в которых кормились кутах, не осталось свидетелей их кровавых трапез.

Глава 6

ПЕРЕПРАВА

562 г., Седьмой день месяца Алидам

С тех пор как Элиен и его новый знакомец покинули Тардер, прошло тринадцать дней. Дороги Ре-Тара ни в чем не уступали харренским, а Тракт Таная, который пересекал всю страну с севера на юг, вообще считался лучшей дорогой Сармонтазары. Четыре сер поносных колесницы в ряд могли лететь по нему быстрее птиц – и это чистейшая правда, подтвержденная Ре-тарской войной.

Элиен спешил воспользоваться Трактом, пока тот совпадает со Знаком Разрушения. Каждый день они с Герфегестом покрывали двухдневную норму, предписанную конному войску Уложениями Айланга. Крум чувствовал себя превосходно, лошадь Герфегеста – тоже. Оба были отменными грютскими скакунами, до которых ре-тарским лошадям было очень далеко. Они, кажется, подружились.

Элиен считал, что погоня стердогастов им больше не угрожает. Однако Герфегест, видимо, придерживался другого мнения. Иногда, при сильном северном ветре, он останавливался и с таким выражением лица, словно читал старинный трактат о поваренном искусстве, втягивал носом воздух. Иногда ему удавалось учуять что-то, одному лишь ему ведомое, и тогда Герфегест недовольно качал головой.

Элиен догадывался, что тот опасается погони стердогастов, но предпочитал помалкивать. Сын Тремгора уже привык к тому, что Герфегест сам решает, когда и о чем нужно говорить. Если Элиен начинал какой-то разговор, который Герфегесту был неинтересен, то слышал в ответ одни лишь загадки.

Так, спросив однажды напрямую, кто он такой, Герфегест, и чем промышляет, Элиен услышал: “Я – Герфегест, носящий также кое-где имя Тофа, а промышляю я удовольствием”.

В другой раз Элиен осведомился, какие дела гонят Герфегеста на юг, в землю грютов. Тот ехидно покосился на него и сказал, что Элиен сейчас как две капли воды похож на наставника, который его, Герфегеста, в детстве сильно поколачивал.

На третий день, запершись в отведенной ему комнате в очередной сегролне, Элиен спросил у раковины Леворго, кто таков, по ее мнению, Герфегест. “Есть разница?” – философически ответила вопросом на вопрос раковина, и Элиен совсем пал духом.

Чтобы не морочить себе больше голову, Элиен решил, что Герфегест – контрабандист, промышляющий торговлей запрещенными усладительными зельями. В Харрене с такими разговор был суровый и короткий, поэтому сын Тремгора больше к этому вопросу не возвращался.

Так или иначе, с Герфегестом ехать было определенно веселее, чем одному.

Каждое утро Элиен, улучив удобный момент, сверялся с картой. Он уже давно заметил на ней крохотное изображение меча, которое, как нетрудно было догадаться, перемещалось по карте в точности так, как Элиен перемещался по Сармонтазаре. За мечом на зелени ре-тарских полей оставалась рваная черная борозда. Впереди уходила на юг красная дуга, столь небрежно и столь изящно очерченная Леворго.

Пока что все шло очень хорошо Даже лучше, чем Элиену того хотелось. Чем сейчас занят Урайн? Где его пресловутые ловушки? Способен ли он распространить свое магическое могущество до Тракта Таная или нет?

Элиен пребывал в постоянном напряжении. Ночами, во время короткого отдыха в сегролнах, он не расставался с оружием, просыпался от каждого шороха и однажды до смерти перепугал одного из постояльцев, которому вздумалось выйти среди ночи по нужде, причем по возвращении его угораздило перепутать двери.

Бедолаге повезло. Над его ухом среди ночи завис меч Эллата, и только благодаря железной выдержке Элиена клинок не прошел последних двух роковых пальцев. Невинно пострадавшего пришлось задобрить деньгами.

И только однажды сегролна подарила Элиену наслаждение. Только однажды.

* * *

Ближе к вечеру разразился чудовищной силы град. К счастью, когда первые горошины льда пронзили мутный воздух Тракта Таная, предусмотрительные Элиен и Герфегест уже пили хмельной напиток из кобыльего молока в сегролне.

Вдруг дверь отворилась, и вошли двое. Старик и девушка. Они сели за соседний стол.

Герфегест не обратил на вошедших никакого внимания, зато Элиен не сводил глаз с вошедшей девушки. На вид ей было не больше пятнадцати. Ее волосы и одежда были мокры. Рыжие локоны спускались на ее хрупкие плечи змееобразными прядями. Она вся дрожала от холода, и с ее точеного носика то и дело скатывалась очередная капля.

Старичок, судя по разговору, обрывки которого долетали до Элиена, приходился ей дядей. Они следовали на ярмарку, которая обещала быть в одном из соседних селений. Старик звал девушку Теллой, а она его любезным дядюшкой.

Телла была высока и худа, быть может даже излишне, глаза ее были грустны, словно осеннее утро, а в манерах было что-то от изнеженной жрицы. Она не была ни вульгарна, ни многословна, и спустя некоторое весьма непродолжительное время, за которое вошедшие успели скромно отобедать, Элиен почувствовал к ней особого рода влечение, которое начало настойчиво искать себе выхода.

Элиен не знал, насколько доступна понравившаяся ему девушка, но отказываться от своих намерений ему не хотелось. Он позвал трактирщика и за небольшую мзду поручил ему узнать у опекуна Теллы, не уступит ли он племянницу на один, всего лишь на один вечер. Сально улыбнувшись, трактирщик побежал наверх. Туда, где располагались в снятой комнате Телла и ее дядя. Вскоре он вернулся. Его лукавый прищур говорил больше, чем любые слова.

* * *

Телла оказалась милой девушкой. В меру скромной, в меру глупой, в меру изящной. Быть может, только слишком наивной. Волосы ее отливали медью, а глаза были цвета весеннего луга.

Для начала она спела Элиену одну из песен, какими обычно созывают народ на ярмарке, затем она болтала о том о сем – о здоровье маменьки, о прошлогоднем неурожае. Бедняжка, похоже, имела весьма смутное представление о том, за что столь знатный и мрачный на вид воин заплатил ее дяде так много золотых монет.

Затем Телла танцевала, плавно покачивая своими худыми бедрами из стороны в сторону. Обаятельно смеялась и снова несла чепуху. “Похоже, она действительно понятия не имеет, зачем она здесь”, – подумал Элиен.

Телла понравилась Элиену. Даже слишком. Но на вопрос “Что делать дальше?” ни она, ни Элиен не могли дать вразумительного ответа. Слишком странным было бы предаваться любви с молодой особой, которая, похоже, понятия не имеет, откуда берутся дети.

– Сколько тебе лет? – спросил наконец Элиен, взяв в плен ее маленькую руку.

Ответ удивил его – ей не было даже четырнадцати. В харренских землях достигшими брачного возраста считались лишь шестнадцатилетние.

– Ложись! – Элиен довольно грубо указал Телле на ложе, застеленное овчиной.

Девушка была покорна его воле. Ее глаза смотрели на воина с плохо скрываемым любопытством. В них не было ни желания, ни страсти, ни даже страха.

Элиен вынул из сарнода —браслет из черных камней. Браслет Гаэт.

* * *

– Милостивый гиазир, ты снова подарил мне жизнь, – сказала Гаэт, приподнимаясь на ложе, и ее полные губы обнажили ровный ряд белоснежных крупных зубов.

Элиен молчал. Он не смог поймать тот миг, когда совершилось столь чудесное превращение. Телла исчезла. Вместо нее на желтых кудрях овчины лежала Гаэт.

– Гаэт, – прошептал Элиен.

Одежда слетела с него, словно с клена – добыча осеннего ветра. Гаэт, в отличие от исчезнувшей Теллы, была раскованна, опытна и горяча. И вот уже два тела сплелись на ложе в ожидании глотка вечности. И бревенчатые стены грязной комнаты деревенской сегролны превратились в жертвенное капище, где вершится священный обряд любви.

Элиен не помнил, сколько раз за эту ночь их объятия оканчивались удвоенным стоном. Он не помнил, когда и как исчезла Гаэт. Но он помнил, как перед самым рассветом она прошептала ему в самое ухо фразу, смысл которой он сумел понять лишь спустя несколько дней.

– Бойся медленноструйного Ориса. Бойся тихой воды под замшелыми бревнами, – сказала Гаэт и растаяла в утренней дымке, оставив в объятиях Элиена вконец обессилевшую двенадцатилетнюю женщину. Браслет лежал рядом. На нем оставалось четыре камня. Всего лишь четыре.

Только через одиннадцать лет сын Тремгора узнал о том, что Телла умерла спустя два дня после их встречи. Но и тогда он не пожалел о случившемся…

* * *

Элиен и Герфегест оставили Тракт Таная на востоке и углубились в лес по одной из многочисленных троп, на которых изредка можно было встретить крестьянина с вязанкой дров или пугливую косулю. Последние, как правило, сразу же становились жертвами Герфегестовых стрел. Им нужна была еда, а о сегролнах в этой глуши не приходилось и мечтать.

– Где-то здесь должен быть мой плот, Хуммер его пожри, – недоумевал Герфегест, расхаживая по колено в застоявшейся воде среди высоких тростников, которыми глухо поросли берега медленноструйного Ориса.

– Все-таки ты недобрый человек, – дружелюбно заметил Элиен, жуя травинку. – Добрые люди не прячут плотов по плавням. Они едут в Нелеот, платят пошлину, и перевозчик везет их куда душа пожелает.

– Ты, добрый человек, помог бы мне лучше плот отыскать, а то до утра ведь провозимся. Ты ведь, кажется, так спешишь, что твоя собственная тень отстала на полпути и валяет девок в какой-нибудь сегролне.

Элиен отшвырнул травинку. Он поднялся, предвкушая воду, хлюпающую в сапогах, и серебристые молнии водобегающих пауков, когда Крум, мирно пощипывавший траву рядом с кобылой Герфегеста, вдруг взвился на дыбы и негодующе заржал.

Серебристые молнии… Почему он подумал о серебристых молниях? Может быть, потому, что в небе с востока на запад пронеслась удивительно крупная падающая звезда? Какая-то странная, двойная, падающая звезда, которая к тому же не упала.

– Эй, Герфегест! – крикнул Элиен.

Молчание. Безветрие. Никакого намека на шорох в тростниках. Уже не вечер, но еще не ночь.

Позвать еще раз? Глупо. Если это шуточка, то это очень гнилая шуточка. Элиен может звать хоть двадцать раз, негодяй все равно не отзовется, а потом выскочит, гукая что-нибудь нечленораздельное, и тогда Элиен крепко поколотит негодяя. Но если это не шутка, то…

По спине Элиена пробежал отвратительный холодок. Только бы не стрела. Это так обидно – стрела в затылок. Никаких шансов даже для Первого Меча Харрены.

Со всех сторон поляну обступали деревья. До ближайшего края леса – шагов пятьдесят. И непроглядная стена камышей. Можно получить стрелу откуда угодно. Очень неуютно и глупо топтаться вот так, закрывшись щитом, выставив меч в оборонительной стойке и ожидая, когда некто (или нечто?) решится на нападение.

Крум заржал еще раз. Жеребец Элиена и кобыла Герфегеста бросились к реке. Ну а ему, Элиену, куда броситься?

Из леса вылетело метательное копье и уткнулось в землю у ног Элиена. Слабовато бросили – не умеют или не хотят? Вслед за первым с разных сторон вылетело еще около двух дюжин. Бросали опять словно бы нехотя, но от некоторых все же пришлось уклониться. Одно из копий со звоном ударилось о щит Элиена с такой силой, что сын Тремгора с трудом устоял на ногах. Тяжелые копья.

– Брось оружие, северянин! – заорали из леса на ре-тарском. – Мы свое уже бросили!

Вслед за этим по всей окружности поляны раздался гогот.

Элиен облегченно вздохнул – стердогасты. Потом припомнил, как непросто было одолеть одного Эрпореда, и подумал, что если стердогастов столько, сколько копий, а именно это они и хотели сказать своим обстрелом, то шансов у него практически никаких. Утешало разве вот что: пожелай они его убить, уже давно убили бы – от двух дюжин копий может увернуться только ветер.

– Оружие мне слушать не мешает! Говорите, чего надо! – крикнул Элиен.

Стердогасты опять загоготали и вышли из леса, подковой охватывая Элиена.

– Где твой дружок, грютская гадюка? – спросил один из них, наверное, большой друг покойных Эрпореда, Тимара и Таммы.

– Сбежал, – безразлично ответил Элиен. Он не сомневался в том, что Герфегест им неинтересен, а главную ценность представляет он сам.

– Если пойдешь с нами, останешься жив, – посулил стердогаст.

– Вы тоже будете живы, если уберетесь немедленно.

Стердогасты подходили все ближе и убираться никуда не собирались. Копий у них не было, луков, скорее всего, тоже. Насколько позволяла видеть молодая луна, восходящая над лесом, все Стердогасты были вооружены варанскими секирами.

Элиен быстро воткнул меч в землю, схватил первое подвернувшееся копье и, вложив все силы, метнул его в самого болтливого из стердогастов. Тот, кажется, этого не ожидал. Копье раздробило ему правое бедро, и он упал, заливаясь криком и кровью.

Остальные бросились бегом к Элиену. Он успел метнуть еще два копья, столь опрометчиво предоставленные в его распоряжение стердогастами, успел отрубить третьему копью наконечник – вышла вполне подходящая палка – и вступил в рукопашную схватку.

Щит в таком бою служил разве лишней обузой. Элиен швырнул его, как метательный диск, в тех, кто заходил со спины. В левой руке сына Тремгора была палка длиной в человеческий рост, в правой – лучший меч Сармонтазары. Не так мало против двадцати забияк, и все-таки мало.

Припав на одно колено, Элиен достал первого “итским мостом”. На этот раз получилось то, что не прошло на базарной площади Тардера.

Противник прохрипел всякую всячину на гордом наречии Эррихпы и выронил секиру. Воспользовавшись его обмякающим телом как большим щитом, Элиен защитился от нескольких ударов, огрел по ногам древком одного особенно вертлявого, а другому обрубил секиру вместе с правой кистью – пусть расслабляется.

Противников было так много, что они не могли реализовать сразу свое численное преимущество. С Элиеном одновременно имели возможность драться разве что трое. Но пока трое работали, остальные отдыхали, а если кто-то уставал или, раненный, выходил из боя, его место тут же занимал другой.

Элиен хорошо начал, выведя из строя пятерых и вскоре шестого – того он просто пронзил насквозь. Однако потом стало труднее; стердогастам явно должно было хватить сил до самого утра, а Элиену – самое большее до полуночи.

Неожиданно один из отдыхавших стердогастов вскрикнул и упал. В его шее дрожала стрела.

Элиену было не до него, но когда упал второй, не обращать внимания на стрелы стало невозможно. Его противники вышли из боя и откатились назад. Тотчас же был поражен третий.

Стрелы летели откуда-то со стороны Ориса. Стердогасты побежали. Прежде чем они скрылись в лесу, им пришлось оставить на поляне еще трех своих людей – двоих прикончили стрелы, одного достал Элиен метательным копьем.

Чуткий слух Элиена уловил за спиной легкие, беззвучные для неопытного уха шаги. К сыну Тремгора подошел Герфегест, держа лук с вложенной в него стрелой.

– Ты силен в рукопашной, как я погляжу, – заметил он тихо.

– А ты силен в тростниках, – так же тихо одарил его ответным комплиментом Элиен. Он напряженно вглядывался туда, где исчезла свора стердогастов.

– Я давно учуял их приближение, и когда они подошли достаточно близко, счел, что лучше им меня не видеть – иначе как бы я смог помочь тебе, насаженный на копье, словно вьюн на вертел?

– Разумно.

Поляна была украшена восемью телами. Насколько Элиен помнил, по меньшей мере трое из них еще были живы и в язык не ранены. Виду они, конечно, не подавали. Лежали как жуки-притворщики.

Элиен подошел к одному из них, которому он перебил ноги древком копья, и, ткнув мечом в шею, предложил:

– Поговори со мной, иначе больше уже ни с кем не поговоришь.

Вместо ответа, стердогаст ловко отбил меч от своего горла левой рукой и, перевалившись на бок, попытался достать Элиена кинжалом. Элиен небрежно парировал его слабый удар и сразу же зарубил необщительного стердогаста.

Настал черед следующего, с пробитым бедром. Тот был, похоже, действительно без сознания – возможно, с перепугу, – потому что Элиен не смог расшевелить его, даже уколов мечом в открытую рану.

Оставался третий, с распоротым животом. Элиена, однако, опередил Герфегест.

– Следи, чтобы он не дергался, – попросил он Элиена и присел над раненым на корточки.

Герфегест подложил левую руку стердогасту под затылок, а пальцами правой ткнул ему в горло. Раненый открыл глаза и смешно ойкнул. “Душит он его, что ли?” – в недоумении подумал Элиен.

Герфегест глухо зашипел, глядя прямо в бессмысленные глаза стердогаста, и спустя некоторое время спросил:

– Как вы попали сюда?

– Две птицы, – ответил стердогаст в той же манере, то есть немного пошипев, прежде чем заговорить.

– Кто послал вас?

– Человек, как птица. Птица, как человек.

– Кто ему был нужен?

– Убийца Эрпореда.

– Живым?

– Да.

– Ты умираешь.

– Я знаю.

– Уходи спокойным.

Герфегест убрал руки. Голова стердогаста безвольно упала. Суровое лицо воина было безмятежно, маска боли покинула его навсегда.

* * *

Плот все-таки отыскался, хотя Герфегест клялся-резался, что оставлял его шагов на сто выше по течению.

Кони долго не хотели заходить на плот. Крум, который был приучен преодолевать реки вплавь, видимо, считал плот оскорблением своего высокого конского достоинства. Кобыла Герфегеста, по его собственным уверениям, пересекала Орис на плоту несчетное число раз, но сейчас почему-то заартачилась.

Герфегесту пришлось долго уговаривать ее, нашептывая на ухо какие-то грютские не то стихи, не то заклинания – Элиен толком не понял. Наконец кобыла поддалась его уговорам и нехотя ступила на замшелые бревна. За ней, чтобы не ударить мордой в грязь, последовал Крум.

Элиена не покидал неприятный осадок, оставшийся после стычки со стердогастами. Во-первых, Харрена и Ре-Тар – древние союзники, и не пристало северянам рубить друг друга по указке кутах, а в том, что стердогасты сносились с кутах и Серебряными Птицами, о которых рассказывал Леворго, сомневаться не приходилось. На это недвусмысленно указывали слова раненого, а Герфегест утверждал, что в его руках говорит правду и только правду даже Первый Церемониймейстер Ре-Тара.

Во-вторых, Элиен был нужен им живым. Это, конечно, спасло ему жизнь, но не могло йе вызвать удивления. Зачем стердогастам, которые, конечно, действовали по наущению Урайна, понадобился живой Элиен? Не за тем ли, зачем в конце прошлой осени был пленен секретарь варанского посольства, его Брат по Слову, Шет окс Лагин?

А зачем Урайну Шет? Если бы Элиен не продолжал скрытничать перед Герфегестом, он не задумываясь задал бы эти вопросы раковине, а так приходилось перекатывать их на языке, как вываренные в меду орехи, только сладости в них не было никакой. Эти орехи были выварены разве только в собачьей желчи.

* * *

Плот степенно раскачивался на водах могучего Ориса. Луна – усохший цветок Солнца – заливала землю ровным белесым светом. Северный берег почти скрылся из виду, южный медленно приближался.

Шесты уже давно не доставали дна, но Герфегест успокоил Элиена, сказав, что они попали в правильное течение и скоро их вынесет к месту, где будет помельче, и тогда они спокойно выгребут к берегу.

Крум и лошадь Герфегеста продолжали волноваться. Стоило большого труда упросить их лечь и успокоиться. Плот был сделан добротно, но все-таки рассчитан на меньший вес. Поэтому вода иногда перекатывалась через бревна, усиливая ощущение неуюта и шаткости их положения.

Элиену припомнились слова Гаэт, произнесенные устами Теллы перед расставанием: “Бойся медленноструйного Ориса. Бойся тихой воды под замшелыми бревнами”.

Время шло, а шесты никак не находили себе опоры в вязком донном иле.

– Странно, – заметил Герфегест, пристально глядя на юг. – Мы должны были приблизиться к берегу, потому что течение здесь идет немного наискосок, но мы, похоже, остаемся посередине реки.

“И таким образом, постепенно отклоняемся от Знака Разрушения”, – с тревогой подумал Элиен. Сила Ориса велика, ночь длинна, а шест – не весло, им до берега не догребешь. Уж не стоит ли плюнуть на все и броситься вплавь? А то ведь можно встретить рассвет и в Нелеоте.

Элиену стало не до лишней скрытности. В конце концов, Герфегест и так, судя по всему, знает куда больше, чем говорит. Если он узнает еще что-то, то можно быть уверенным, что он не станет делиться своим знанием с первым же встречным забулдыгой.

Элиен достал раковину.

– Память о ловкой любовнице? – ехидно спросил Герфегест. Зоркий у него глаз. Казалось ведь – смотрит на юг.

– Что-то вроде этого, – кивнул Элиен. Ему показалось, что раковина слегка вибрирует в его руках. Он поднес ее к уху.

– Наконец-то, я уж думала, не докричусь, – шумно вздохнула раковина. – Внизу, под плотом…

Элиен не дослушал.

Потому что в это время плот провалился на два локтя в воду, словно чья-то невидимая рука схватила его снизу и повлекла в непроглядную пучину Ориса. Потом плот был отпущен и шумно вылетел на поверхность воды.

– Сыть Хуммерова! – заорал Герфегест. Как видно, и ему не был чужд страх.

Перепуганные насмерть кони бросились в воду. Элиен не устоял на ногах и основательно ушиб левое колено. К счастью, он остался на плоту, но его шест упал в реку.

– Крум, назад! – крикнул Элиен. Безо всякого результата. Кони плыли к южному берегу.

И в этот момент из воды поднялось мерцающее нечто. Элиен не успел разглядеть его в неярком свете луны, а нечто уже оседлало Крума и, непостижимым образом развернув коня, направило его назад к плоту.

Это был не человек, но кошмар человека, его страшный сон, то, что оставляет после себя недобрая душа утопленника. В руках у призрака было что-то похожее на шест. Призрак, казалось, всасывает в себя воду, обретает какое-то колдовское подобие плоти, и то же самое происходит с его шестом.

Герфегест, знавший один ответ на все вопросы судьбы, выстрелил. Промахнуться с десяти шагов было невозможно. Стрела, расплескав несколько мелких брызг из полупризрачного водяного тела, прошла сквозь него навылет, не причинив, похоже, ни малейшего вреда.

Шест призрака переливался теперь в свете луны мрачными оттенками жидкого олова. А на его конце, обращенном к плоту, образовался зазубренный наконечник, вид которого не сулил ничего хорошего. На расплывчатом доселе лице призрака обозначились огромные глаза, в которых змеились, словно пиявки, два нелюдских продолговатых зрачка.

Взглянув в них, Элиен понял все. Киад, вечер, большая речная галера, какую гервериты называют сагерной. Угрюмый человек привязывает к ногам старика огромный камень. Короткие ритуальные формулы приговора. Именем Корня Вязов… За порчу и злое наущение… В назидание прочим… Препоручить Октанга Сарома заботам пиявок…

Далеко унес тебя Вечный Орис за сорок лет, бездарный колдун Октанг Саром, отец разорителя могил Октанга Парса, дед Пожирателя Сармонтазары, Длани Хуммера, Октанга Урайна, который не смущается нынче тревожить души предков ради своего злого дела!

Герфегест полоснул стрелой по языку. Наконечник стрелы обагрился кровью. Герфегест был страшен. Его лицо, казалось, совершенно окаменело, но в глазах бушевала неукротимая ярость, а с губ слетали звучные слова чужого языка. Элиен не сомневался в том, что нет такого наречия в Сармонтазаре. Возможно, на нем говорил Хуммер, а возможно, те, кто были до него, – рассудок отказывался служить при мысли об этом.

Герфегест натягивал тетиву, но призрак опередил его. Острога ринулась прямо в грудь лучника, чьего имени Октанг Саром не знал, но чья стрела, обагренная теперь кровью живого, сулила ему вечное забвение.

Элиен успел. Щит Эллата встретил острогу в двух локтях от груди Герфегеста. Неярко блеснув, острога разлетелась на мириады брызг. Единственный щит в Сармонтазаре мог выдержать удар этой остроги, и он выдержал. Щит – но не его хозяин. Элиен испытал обжигающую вспышку боли, которая, поднявшись по руке, ударила в самое сердце. Элиена отшвырнуло назад, и они с Герфегестом на пару оказались в воде.

Когда Элиен, ухватившись рукой за осклизлые бревна плота, огляделся по сторонам, врага видно не было. Ошарашенный Крум греб к южному берегу. Рядом с Элиеном покачивался на поверхности Ориса Герфегест.

– С тобой все… – начал Элиен, когда Герфегест, даже не успев вскрикнуть, резко ушел под воду.

Элиен мгновенно сообразил, что это означает. Он, не задумываясь ни на миг, нырнул следом – благо тяжелое оружие Эллата само тянуло ко дну.

Перехватив меч левой рукой, чтобы освободить правую, Элиен потянулся ею в мутную темноту, бешено работая ногами. В непроглядной воде что-то блеснуло – надо полагать, глаза доброго дедушки Урайна. Выше его глаз сгущалось пятно темноты, в которой узнать Герфегеста было невозможно, но узнавать больше было некого. Значит, Герфегест.

Элиен надеялся, что за спиной его попутчика все еще висит колчан, в котором сыщется хотя бы одна стрела. Да, она была Пальцы Элиена сомкнулись на жестком оперении.

Выдернув ее, Элиен, помня пример Герфегеста, на выдохе, чтоб не захлебнуться, полоснул себя по языку и сразу же, пока на ее наконечнике оставалась хотя бы пылинка крови, устремился вниз, к мерцанию призрака. Сильный удар. Стрела вошла прямо между глаз врага.

К счастью, хватило и того, что наконечник стрелы изведал прикосновение человеческой крови. Призрак исчез, а Элиен, подхватив Герфегеста, потащил его к поверхности.

Когда мозг уже заволакивало розовым туманом и казалось, что щит Эллата весит больше самого тяжелого мельничного жернова, они наконец выплыли на поверхность; свет луны показался Элиену столь ярким, что он с удовольствием зажмурился.

* * *

Орис не был Кассалой, которую Элиен месяц назад смог переплыть из чистого озорства при полном вооружении. Орис был шире по меньшей мере вчетверо, и у них, обессилевших после утомительной борьбы с водяным умертвием, почти не было шансов доплыть до берега – южного или северного, не важно, поскольку они находились ровно посередине плеса.

Их спасли кони. Когда Элиен был уже готов распроститься со щитом Эллата, который нестерпимо тянул ко дну, впереди показались белые буруны, и сын Тремгора, с неприятным холодком заподозривший появление очередных родственников Урайна, вскоре вздохнул с облегчением – это были Крум и кобыла Герфегеста.

Достигнув все-таки берега, подсчитали потери. Герфегест остался без лука, Элиен – без карты и раковины. Герфегест безучастно пожал плечами, Элиен же был в неистовстве, на бурное выражение которого, впрочем, не хватало сил. Успокаивало лишь то, что, во-первых, оба живы, а во-вторых, судьба оставила сыну Тремгора меч с Тиарой Лутайров.

ПУТИ ЗВЕЗДНОРОЖДЕННЫХ

564 г., Варан

Законы Великого Княжества Варан просты и справедливы. Право на получение государственных должностей имеют лишь те, кто прошел военную службу и отличился в бою. Чем выше заслуги, тем больше шансов у тебя быть избранным Княжеским Советом на высокий пост.

Шет окс Лагин пришел в варанский флот (в Варане почти все войско – флот, а почти вся пехота – морская пехота) в возрасте восемнадцати лет и какое-то время состоял при капитане галеры порученцем. Естественно, его пламенная природа жаждала большего, и большее случилось.

По соседству с Вараном, на скалистом и угрюмом полуострове Цинор, устремленном на север уродливым языком и отделяющем от океана море Фахо, обитает разбойный народ смегов. Земель у них мало, а те, которые есть, – бесплодны, как только может быть бесплодна щебенистая глина.

Никаких сокровищ недра Цинора не таят, а женщины смегов отнюдь не во вкусе солдат просвещенных народов. Смеги – умелые мореходы и отчаянные бойцы, чем и живет их немногочисленный, но знаменитый народ. Смеги с гордостью говорят о себе, что никогда не гнули спину ради своего пропитания, и это правда.

Ради своего пропитания смеги гнут только луки, а ветер гнет ажурные мачты их вертких посудин. Горе кораблю вольных торговцев, отставшему от каравана в виду Цинора! Горе жирному ре-тарскому двухмачтовику, выброшенному бурей на суровые камни Цинора! Горе варанскому карательному отряду, заплутавшему среди бесчисленных ущелий и речушек Цинора!

Но горе и смегам, если очередной Великий князь, вступая в правление, захочет войти в исторические анналы под звонким прозвищем. Бронзовый Бык. Бич Смегов. Искоренитель. Сокрушительный Гребень Счастливой Волны. Тогда вся ярость Варана обрушивается на Цинор, и только поразительная отвага да горные неприступные крепости спасают народ смегов от полного истребления.

Шету окс Лагину повезло. Когда он уже охрип орать на гребцов, носить на берег любовную переписку капитана (галера стояла в Урталаргисе, столице вольных торговцев и, соответственно, их скучающих жен) и встречаться одновременно с тремя высокородными особами, подошел срок и Княжеский Совет избрал на правление просвещенного Лотара окс Мидана.

Князь любил слова харренской поэзии, топот грютских скакунов и бой боевых барабанов. А тут еще смеги, на свою беду, перехватили разом три корабля, следующих из Таргона в Пиннарин и везущих, помимо прочего, четыре сотни закупленных по его личному заказу свитков из Ровентской библиотеки. Поэзии Лотар окс Мидан, таким образом, лишился, зато появился повод постучать в боевые барабаны.

Дело затевалось серьезное. Речь шла не об обычной карательной экспедиции, а о большой войне. К смегам направили послов с Дарами Смерти, а армию стали готовить к выступлению.

“Во дни объявленной в соответствии с Правом Народов войны клянусь быть моему Брату по Слову верным союзником и сражаться с его врагами, как со своими собственными”. Так на рейде Урталаргиса появилась корабли под харренскими стягами. На это в общем-то Лотар окс Мидан и рассчитывал, когда объявлял войну по всем правилам.

Война со смегами была кровопролитна, быстротечна и совершенно безрезультатна, как, впрочем, и все предыдущие. Пройдя вдоль западного побережья Цинора, смешанный варанско-харренский флот сжег все поселения смегов, до каких только могли дотянуться десантные отряды за один дневной переход, растерял порядочно солдат в засадах и в ночных стычках, обогнул мыс Форф и двинулся на юг.

Во всех сражениях Элиен и Шет окс Лагин дрались плечом к плечу. Когда стрела настигла капитана их галеры, на его должность заступил Шет окс Лагин. Элиен к почетным знакам отличия в чужом войске не стремился, но воевал отменно, и счет сраженных им противников приближался к четвертому десятку.

Через три дня после выхода в океан случилось великое несчастье. Невиданной силы шторм, какого варанские ветераны не помнили вот уже тридцать пять лет, обрушился на корабли. Не помогли ни выучка варанских моряков, ни охранительные заклятия на бортах, ни призывы к Пенному Гребню Счастливой Волны.

Элиен и Шет окс Лагин были в числе спасшихся. На чужом берегу, вдали от своих, обессиленные борьбой со стихией, оказались полторы тысячи варанских и харренских солдат, матросов, гребцов.

После первого же нападения смегов, которое не заставило себя долго ждать, от них осталось чуть больше трети. Все крупные военачальники, вплоть до капитанов галер, погибли. Неожиданно оказалось, что Шет окс Лагин – самый старший по должности. Единодушным мнением они с Элиеном были провозглашены вожаками отряда.

В это время стало известно, что князь Лотар окс Мидан с сухопутным войском осадил крепость смегов Хоц-Дзанг. Было решено пробиваться туда.

Поход Пятисот, как сразу же окрестил возвращение отряда Шета окс Лагина один склонный к героической поэзии галерный раб, был поразительно труден. Немногие уцелевшие еще долго не могли поверить в свое спасение. С сухопутным войском Лотара окс Милана, безуспешно осаждавшим Хоц-Дзанг, удалось соединиться восьмидесяти трем самым удачливым рубакам. Первое место среди всех самых удачливых рубак, принимавших участие в той войне, делили, безусловно, Элиен и Шет окс Лагин.

После этого война быстро угасла, оставшиеся в живых харрениты вернулись в Урталаргис, а оттуда направились домой. Вместе с ними в Ласар отплыл– и Элиен.

Он стоял на корме корабля и плакал, не стыдясь своих слез, глядя, как тает в тумане пристань Урталаргиса, где застыл с рукой, воздетой в прощальном жесте, Шет окс Лагин. Сын Тремгора знал, что оставляет в Варане самого дорогого ему на свете человека, своего Брата по Слову, и сердце его сжималось от недобрых предчувствий.

563 г., весна

После Похода Пятисот Шет окс Лагин был замечен и его заслуги оценены по достоинству. По настоятельной рекомендации самого Лотара окс Мидана Княжеский Совет утвердил молодого воина в должности советника Иноземного Дома.

Двенадцатого числа месяца Эсон в варанский порт Пиннарин вошла герверитская сагерна. На ее синем парусе чистым белым цветом язвила глаз незамысловатая эмблема – широкогорлая чаша. С сагерны на берег сошли трое. Гладко выбритые – ибо бороды у просвещенных народов считаются признаком варварства, – богато одетые, перепоясанные кинжалами.

Спустя неделю в Ордосском дворце появились те же трое и, скупо улыбаясь, зато щедро кланяясь, попросили аудиенции у Великого князя.

Лотару окс Мидану были вручены верительные грамоты и короткое письмо.

Грамоты удостоверяли, что податели сего являются особыми и полномочными послами Земли Герва со всеми следующими отсюда на основании Права Народов выводами.

Письмо гласило:

“Любезный друг мой!

Я, Октанг Урайн, волею народа вошедший в дворцовые покои правитель Земли Герва, приветствую тебя, Прозревающий Сквозь Туман, Кормчий Судеб, Владетель Морей от Када до Града Магдорна.

В соответствии с устоявшимся порядком вещей, внезапная смена правителей в каком-либо государстве вызывает удивление, а порою и беспокойство у властей предержащих всех прочих народов. Так было, когда в Ре-таре воцарился Эррихпа. Так было, когда в Радагарну пришел Эстарта. Так и сейчас, когда я возглавил свой народ во имя порядка и процветания.

Не таит ли в себе угрозы новый властитель? Не принесет ли его правление войну в земли Сармонтазары? Пребывают ли его совесть и рассудок в согласии с Правом Народов? Обычно ответы на эти вопросы дает лишь время.

Но я не доверяю времени – этому коварному и изменчивому союзнику – и всей душой желаю, чтобы все кривотолки, связанные с моим воцарением, разрешились незамедлительно. Этим целям и служит мое посольство. Полагаю, что ответное посольство из Варана смогло бы положить начало крепкому союзу между нашими державами во имя блага обоих народов”.

Под письмом, написанным умелым каллиграфом, стояла печать: человеческая ладонь. Средних размеров человеческая ладонь, оставившая на бумаге темную обугленную тень. Контраст между этим зловещим знаком и самим письмом, сочащимся медвяными соками дружелюбия, был настолько велик, что Лотар окс Мидан закрыл глаза.

Открыл. Все по-прежнему. Толстая вощеная бумага едва заметного красноватого оттенка – и откуда только такая у герверитов? – и черная человеческая ладонь. Надо полагать, этого, как его… окс Мидан скользнул взглядом по началу письма – Октанга Урайна. Варвар, он и есть варвар. Небось царем стал, а писать так и не научился.

Лотар окс Мидан хмуро поглядел на послов. Те с бесстрастным выражением смотрели мимо него, в никуда. Они ожидали ответа.

Их присутствие вдруг стало обременять князя неизведанной раньше сковывающей тяжестью. Он с трудом нашел в себе силы, чтобы поблагодарить послов за доставленное послание, и пообещал завтра снова принять их, чтобы сообщить свое решение.

Когда послы ушли, окс Мидан быстро вышел из тронного зала и направился в сад, в тенистой и сумеречной глубине которого, среди всклокоченных корней старого бука жили саламандры.

Он еще раз перечитал письмо. “Любезный друг мой”! Хорош дружок. “Благо обоих народов”! Какое благо нам от герверитов? Торговля? Торговля и так ведется хорошо. Военный союз? Против кого? Против смегов? Ерунда. “Моим воцарением”. Оке Мидан криво усмехнулся. Больше всего ему сейчас хотелось увидеть Октанга Урайна рабом на самой трухлявой галере варанского флота.

Окс Мидан был так раздражен, что вспомнил о цели своего прихода в сад, только когда его блуждающий близорукий взгляд остановился на оранжевых пятнах под ногами – саламандры выползли к своему покровителю.

Князь присел на корточки и положил на землю перед ними письмо Урайна. Они настороженно попятились. Тогда князь – со стороны могло показаться, что он окончательно и бесповоротно впал в детство – ловким движением ухватил одну из них и швырнул в самый центр Урайновой печати-длани.

Его самые недобрые предчувствия сбылись. Саламандра провалилась сквозь черный отпечаток, будто бы он был соткан из воздуха. Вода проходит сквозь сито, ветер сквозь пустоту, пламя сквозь пламя.

Лотар приподнял лист, чтобы посмотреть, куда подевалась саламандра. На земле, среди прошлогодних буковых листьев, лежал крохотный скелетик – все, что осталось от саламандры.

Окс Мидан понял, что направить к Урайну посольство все-таки придется. Именно из-за оскорбительной формы письма. Именно из-за зловещей и необъяснимой длани-печати.

Никогда в жизни Лотар не видел ничего подобного, и ему не доводилось слышать, чтобы кто-либо из Великих князей получал такие послания до него. Что же оно означает на самом деле? Не могли же эти трое расфуфыренных герверитов проделать путь в две тысячи лиг лишь затем, чтобы доставить послание, в самых расплывчатых фразах предлагающее мир и дружбу? Это при условии того, что у Варана с герверитами испокон веков мир и дружба! Им делить нечего.

В этот момент окс Мидан почувствовал приблизительно то же, что и полгода назад под стенами цитадели смегов Хоц-Дзанг. Вялость, апатию, желание устраниться от дел, переложив ответственность на чужие плечи.

Так бывает только после пережитого страха близкой смерти. Под Хоц-Дзангом он испытал этот страх, когда во время отчаянной предрассветной вылазки смегам удалось ворваться в лагерь. На пороге княжеской палатки возник вдруг здоровенный варвар в маске из рыбьей кожи. Смег был заколот телохранителями, но страх остался с окс Миланом навсегда.

Теперь он стоит под своим любимым деревом в самом центре могучего Княжества Варан. Его жизни ничто не угрожает. Но под его ногами на земле застыл ажурный контур напрочь вычищенной от кожи и плоти саламандры, а руки жжет проклятое письмо Урайна.

“Какая, в сущности, разница? – вяло подумал окс Мидан. – Пусть туда съездит какой-нибудь толковый служака из Иноземного Дома, пусть все как следует узнает, а там уже видно будет. Сопровождение надо им дать попредставительнее. В посольстве обязательно должен быть молодой, отменный воин. Вот, к примеру, тот, который вместе со своим Братом по Слову вывел с Цинора… Да, точно, его зовут Шет. Шет окс Лагин”.

Глава 7

СЫНЫ СТЕПЕЙ

562 г., вторая неделя месяца Алидам

Когда Элиен открыл глаза, первым, что он увидел, был обнаженный по пояс Герфегест, раздувающий костер, над которым жарились несколько насаженных на прутья рыбин. Элиен почувствовал угрызения совести. В то время как он спал беспробудно, Герфегест позаботился о завтраке. Герфегест даже не разбудил его. Стало быть, сам он не спал этой ночью, исполняя обязанности караульного.

Не торопясь подниматься с попоны, которая– в эту ночь служила ему постелью, Элиен рассматривал Герфегеста в придирчивом свете яркого летнего утра. Быть может, некоторые важные детали были скрыты от него одеждой? Быть может, Элиен встречался с Герфегестом раньше, в Харрене?

Цвета воронова крыла волосы были заплетены теперь в две грютских косы, связанные вместе за спиной. Сложение скорее поэта, чем воина. Вся его фигура вытянута и тонка. На правой щеке едва заметный шрам. Впрочем, в том, что это шрам, Элиен уверен не был.

Солнце стояло высоко над головой, и это давало Элиену все основания заключить, что он проспал гораздо дольше, чем это допускалось походными приличиями.

– Я не разбудил тебя, извини, – сказал Герфегест, лукаво подмигивая Элиену, заспанному и помятому, складывая в холщовый мешочек бритвенные принадлежности. – Твой сон был так крепок и безмятежен, что я просто не нашел в себе сил прервать его бесцеремонным вторжением.

– Небось весь день проспишь в седле, – хмуро заметил Элиен, сразу по пробуждении наполнившийся воспоминаниями о прошедшей ночи.

– Просплю, – согласился Герфегест. – Кстати, как ты понимаешь, кто это был вчера?

Элиен рассказал Герфегесту все, что успел прочесть в глазах Октанга Сарома, честно прибавив в конце, что не может толком объяснить, каким путем получено его знание.

– “Есть много книг и разные ремесла для прочтенья…” – задумчиво протянул Герфегест, выказывая свое знакомство с поэзией Трева Аспадского. – Ты, кстати, знаешь, что в Орисе, похоже, водятся не одни враги?

С этими словами Герфегест откинул край попоны, на которой он сидел, и Элиен увидел уже знакомые предметы – раковину, карту и стрелу. Дыхание перехватило от радости.

– Как? – только и смог выдавить он из себя.

– Не знаю. На востоке уже занимался рассвет, когда я заметил на воде совсем недалеко от берега раковину, в которую были вставлены свернутые в трубку карта и стрела. Ты уж меня извини за любопытство, но с раковиной я поболтал, а карту посмотрел. Раковина твоя – дама несветская, зато карта очень точная.

– Это не может быть случайностью, – уверенно заключил Элиен, игнорируя последнее замечание Герфегеста. – Нам действительно кто-то помог.

– Вот именно, – согласился Герфегест. – Но если этот кто-то не захотел представиться, значит, и мы не должны попусту ломать себе голову над этой загадкой. Сейчас куда важнее другое.

Герфегест взял стрелу и, разломив ее надвое, торжественно сказал:

– Вчера ночью, Элиен, ты спас мне жизнь, причем сделал это дважды. В первый раз – когда прикрыл меня своим щитом. Это была, клянусь Синим Алустралом, достойная плата за те стрелы, которыми я разогнал стердогастов. А во второй раз ты вырвал меня из леденящих пальцев Октанга Сарома, да источат черви саму память об этом имени, и отныне я твой должник навеки. Отныне мы связаны узами, которые крепче смерти. Прими эту половину стрелы в память обо мне. Вторая же половина всегда пребудет со мной.

Элиен принял ладный обломок с наконечником, а Герфегесту достался конец с оперением. Растроганный Элиен не знал, что и ответить, кроме “Пусть будет так”.

Они сгрызли окуней, скорее горелых, чем жареных, в полном молчании. Обсуждать события, произошедшие накануне, никому не было охоты.

Ощущение близости опасного врага притупилось. Хотелось покоя и отдыха. Вот уже четыре месяца, с тех пор как он вывел свое войско из Ласара, Элиен не знал ни того ни другого. Герфегест, похоже, догадывался об этом. Герфегест, похоже, догадывался обо всем.

Покончив с завтраком, Элиен сверился с картой. Они принялись обсуждать дальнейший путь.

– Я должен спешить, – заключил Элиен, и все сказанное Леворго всплыло в его памяти с особым, удручающим и ужасающим правдоподобием.

Тень пробежала по его лицу. Лежащий в луже крови Эрпоред. Точащая кровь земля близ Сагреалы. Последний вздох отсеченной головы Кавессара. Третий Вздох Хуммера. Кутах, не убитый, но раздробленный. Голос Шета окс Лагина, неразрывно сплетшийся с голосом умертвия, лишенного сердца, жизни и воли.

И – Гаэт. Элиен почувствовал, что любовная власть этой гибкой девушки над ним почти беспредельна. А камней на браслете всего лишь четыре…

* * *

По мере удаления от Ориса леса редели и превращались в чахлые перелески. К концу дня Элиен и Герфегест выехали к северной границе страны степей. Перед их взором простирались тучные пастбища Айяр-Хон-Элга. Элиен знал, что на грютском языке это означает “Обильная Пища Коням”. Страна Грютов была впереди, а позади оставались привычные Элиену обычаи, нравы и языки северных земель.

Герфегест, по его собственному уверению, не раз бывал в Радагарне, и Элиен всецело доверился его знанию местности. Герфегест, похоже, знал цену своим словам – вскоре они выехали на знаменитую Дорогу Грютов.

До слуха Элиена донеслись отголоски мерного гула, в котором нетрудно было узнать стук копыт большого конного отряда.

– Это грюты, – сообщил Элиену Герфегест, придерживая свою кобылу, когда на горизонте показались всадники.

Столб пыли, который вздымали их кони, давал основания предположить, что в отряде насчитывается никак не меньше пятидесяти человек. Впрочем, их численность никак не изменяла сути дела. Встреча неминуема. Какова она будет – неведомо.

В Харрене грютов знали как непредсказуемый, порывистый и коварный полукочевой народ воинов. Сегэллак говорил Элиену как-то, что после поражения в Ре-тарской войне грюты стали “непроницаемы” для зла. Элиен не знал, правда это или нет. В эпоху Третьего Вздоха Хуммера ни в чем нельзя быть уверенным.

– Хиа-ма! – во всю глотку закричал предводитель отряда, уллар, восседающий на пегом иноходце, когда грюты приблизились к ним на сорок шагов. Такая большая шишка, как уллар, во главе всего лишь пяти десятков всадников? Весьма странно.

Элиен знал по-грютски не более десяти слов, которых он успел нахвататься во время злополучного герверитского похода. “Хиа-ма” было одним из этого десятка. “Здравствуйте” – вот что сказал предводитель. Элиен с Герфегестом поприветствовали его на тот же манер.

“Нельзя понять женщины, не познав ее. Нельзя понять намерений грюта, не вступив с ним в поединок”, – гласила харренская пословица.

Герфегест пренебрег сомнительной харренской мудростью. Не тратя времени на поединок, он приблизился к уллару, что-то сказал ему по-грютски, и они отъехали подальше, чтобы переговорить наедине.

Отряд временно возглавил одноглазый грют, подручный уллара. Не прошло и короткого колокола, как грютские воины обступили Элиена кольцом, словно степные волки – отбившегося от табуна жеребенка. Элиен старался не выказывать волнения, хотя чувствовал себя неуютно и с надеждой поглядывал на Герфегеста.

Одноглазый грют обратился к Элиену. В качестве ответа Элиен мог предложить ему только короткую фразу, приблизительно соответствующую харренскому “не понимаю”. Но это, похоже, не слишком удовлетворило его собеседника.

– Матана-ка латан гараннат! – не слишком дружелюбно сказал он, указывая на меч Элиена.

Элиен не понял сказанного, но все-таки выдвинул его из ножен. Тиара Лутайров сверкнула в лучах степного солнца. Единственный глаз грюта сверкнул алчностью.

– Гараннат! – потребовал одноглазый.

Элиен вернул меч ножнам. Если грюту нужен меч – он его не получит. Если ему нужна Тиара Лутайров – он ее не получит. Если его жизнь – тем более не получит. Элиен снял щит с седельной луки.

Одноглазый подъехал к нему на расстояние вытянутой руки и протянул руку к ножнам. Элиен отстранился. В ином месте он не задумываясь снес бы грюту голову. Элиен мельком взглянул на Герфегеста. Тот и не думал возвращаться к остальным, ожесточенно споря о чем-то с улларом.

– Ийя! – гаркнул явно недовольный несговорчивостью Элиена одноглазый грют, извлекая из ножен свой короткий клинок.

Остальные грюты с интересом наблюдали за происходящим. В подкрепление своего интереса они вложили стрелы в луки, готовые в любой момент подкрепить доводы своего заводилы оперенной смертью.

Одноглазый сказал что-то смешное. Грюты загоготали. Одноглазый явно хотел сразиться. Еще мгновение – и начнется неравная схватка. Элиен может закрыть свое тело щитом, а кто закроет щитом тело Крума? Жеребец был беззащитен, и его-то Элиену было жаль больше всего.

Элиен решил забыть о гордости. Он пустил Крума вскачь, надеясь достичь того места, где пробавлялись беседами Герфегест и уллар, быстрее, чем грюты наберутся решимости развлечься стрельбой по живой мишени.

Но одноглазый был не менее проворен. Вращая меч над головой, он бросился наперерез Элиену. Все-таки пришлось драться.

Одноглазый явно недооценивал Элиена – возраст сына Тремгора вводил в заблуждение многих. И многие из многих расстались с этим заблуждением слишком поздно.

Грюты, наблюдавшие за происходящим, не спешили пустить в ход луки, не желая отнимать легкую победу у своего одноглазого собрата.

Пегий иноходец одноглазого дико храпел и грыз удила. Сам грют сотрясал воздух гортанным кличем, призывая в союзники неведомых Элиену духов и требуя в свидетели неведомых Элиену пращуров славного сына степей.

Они рубились недолго. Меч Эллата блеснул, предвещая победу, и врезался в плечо одноглазого, защищенное неплохим, но все же недостаточным для такого удара кожаным рукавом с редкими медными пластинами. Лицо грюта на мгновение перекосила гримаса боли, смешанной с удивлением. “Этот мальчишка?” – читалось в его единственном глазе.

Элиен не испытывал жалости к врагу. В фигуре одноглазого для него временно воплотились все, кто послушны Хуммеру. Все, кто желают гибели Сармонтазары.

Следующий удар, носивший в Харрене название “двойной брадобрей”, расколол меч грюта надвое и свалил его с коня. Одноглазый корчился в пыли, а его иноходец с диким ржанием понесся куда-то в степь, не разбирая дороги.

Элиен обернулся к грютскому отряду, который сосредоточенно следил за поединком. Когда стало ясно, что одноглазый повержен, хотя, быть может, еще жив, прозвучала резкая команда. Грюты, которые уже были готовы выстрелить, опустили луки.

Герфегест и уллар, сообразившие, что происходит нечто неладное, неслись во весь опор к месту кровопролития.

– Элиен, не задумывался ли ты о том, что их ровно в пятьдесят один раз больше? – спросил Герфегест, переводя дыхание. Себя он, видимо, не положил на чашу весов рядом с сыном Тремгора исключительно из скромности.

– Так и что же?! – негодовал Элиен, который все еще не освоился с тем фактом, что конфликт улажен, и был готов, похоже, сразиться со всей Асхар-Бергенной. – Оттого что их в пятьдесят один раз больше, я, по-твоему, должен был отдаться грютам в рабство, подарить им клинок Эллата, а потом целовать копыта их неподкованным иноходцам?!

Герфегест мог только развести руками.

К ним подъехал грютский уллар. Герфегест объяснил, что тот желает установить мир между Элиеном и своим отрядом, для каковой цели приглашает их принять участие в разбирательстве.

Дознание длилось недолго. Одноглазый был вообще не очень речист, а Элиен придерживался того мнения, что не сделал ничего предосудительного, защищая себя и свое имущество, чему весь грютский отряд был свидетелем. Сошлись на том, что циной всему недоразумение, вызванное взаимным незнанием наречий.

Это устраивало обе стороны, хотя в справедливости такого вывода Элиен сильно сомневался. Хуммер понимает все языки. Он понимает даже то, что лежит за пределами языка. Октанг Урайн, темный слуга Хуммера, ведет свои игры, и списывать все на непонимание по меньшей мере наивно. Но объяснять это уллару у Элиена не было желания.

Герфегест взял на себя труд переводить разговор в обе стороны. Элиен поражался тому, сколь свободно владеет его попутчик наречием Эстарты, и гадал, где и когда тому удалось выучить в совершенстве этот непростой язык. Но это был лишь еще один вопрос в длинной и запутанной цепи загадок.

В конце концов Элиен и одноглазый в соответствии с грютским обычаем взялись за две стороны дорожного

пояса, который был предоставлен все тем же Герфегес-том, и поклялись, что вражда между ними более не возобновится.

Все были довольны. Кроме, разумеется, Элиена и одноглазого, который обзавелся сотней синяков и неглубокой, но весьма болезненной раной в плече.

Элиен понимал, что дело закончилось миром только благодаря вмешательству Герфегеста, без которого у него было ничтожно мало шансов уйти от грютов живым

После этого Герфегест и Элиен присоединились к грютскому отряду, следующему в Радагарну, и продолжили путь на юг. Выбора у них все равно не было – так приказал уллар. Таково право сильнейших. Таково бесправие остальных.

ПУТИ ЗВЕЗДНОРОЖДЕННЫХ

563 г., Восемнадцатый день месяца Вафар

Пышная варанская трехпалубная галера – самая большая, какая только могла миновать перекаты в месте слияния Киада и Ориса – пришла в Варнаг на самом излете осени. Как и у всех боевых галер варанского флота, ее борта несли древнее охранительное заклятие: “Будьте благосклонны ко мне, Рыбе Бурана Смерти, вы, Пенные Гребни Счастливой Волны”.

Шет окс Лагин ожидал увидеть в Земле Герва все, что угодно, но только не то, что он увидел.

Каменные стены. Каменные башни. Железные ворота. Стражи в златоблещущих доспехах. И над всем этим в небо возносится могучая ступенчатая башня, на вершине которой, неожиданные и неуместные на такой головокружительной высоте, виднеются голые ветви деревьев, словно выписанные тушью по серому шелку осеннего неба.

Горны, барабаны, торжественная встреча.

К варанскому посольству выходит вооруженный отряд во главе с каким-то крупным начальником.

– Иогала, – коротко, без громкозвучных титулов представляется он. – Мне поручено сопроводить вас к повелителю Земли Герва. Следуйте за мной.

Шет окс Лагин и с ним четверо варанских послов повинуются. Они подавлены герверитским могуществом, выросшим из ничего, и немного обрадованы быстротой приветственной церемонии. При ре-тарском дворе, чтобы доступиться до Неферналлама, потребовалось бы полдня, в Аюте их галеру утопили бы прямо в гавани. Земля Герва – не Ают и не Ре-Тар. Здесь все иначе.

Первое кольцо стен. Ворота железные. Поворот влево, триста шагов и ворота во втором кольце. Ворота серебряные или, скорее, посеребренные, думает Шет, оценивая Варнаг с точки зрения профессионального военного.

Еще один поворот влево, пятьсот шагов и ворота в третьем кольце. Горный хрусталь? Небесное стекло? Ничего подобного Шет не видел.

Города, как такового, с кривыми улочками и лачугами ремесленников, с рыночными площадями и непросыхающими лужами больше нет. Весь город – одна огромная цитадель. Все вымощено каменными плитами. Серые громады кузниц и арсеналов. Казармы. И в центре – все более подавляющая воображение по мере приближения к ней цитадель Урайна.

Шет окс Лагин не знает, что все население Варнага подчинено исполнению великого замысла Урайна. Все разделены на воинов, рабочих и тех, кто должен взрастить и воспитать новых воинов и рабочих. Ну а где же старики и старухи, которые не годятся ни в первые, ни во вторые, ни в третьи?

У ворот Урайновой ступенчатой башни сердца варанцев сжимает когтистая лапа недобрых предчувствий. Но пути назад нет. Они входят в просторный подъемник, где достаточно места и для гостей, и для их безмолвных сопровождающих. Где-то в недрах башни десятки тягловых животных (или сотни людей в оковах?) приводят в действие колоссальный подъемный механизм. Долгое вознесение начинается.

Шету кажется, что он спит и видит дурной, удушающий сон. Все кругом имеет привкус обмана, изменчивости, зыбкости. Лица его коллег из Иноземного Дома кажутся вышитыми на погребальных саванах. Жесткие черты лица Иогалы напоминают о суровых истуканах, стерегущих Морские Врата родного Урталаргиса. Руки Шета холодны, пальцы одеревенели на рукояти церемониального посольского меча.

Подъемник незаметно останавливается, двери отворяются, и начинаются коридоры. Они ярко освещены, но от этого едва ли становится теплее на душе. Ниши в стенах глубоки – как ни всматривайся, не увидишь их стен и не поймешь, что находится в их темных утробах.

Блуждание по коридорам окончено. Тронный зал Урайна.

– Рад, рад, очень рад! – совершенно против привычного в посольских делах этикета восклицает Урайн, подымаясь с трона. Говорит он по-варански очень чисто. На удивление чисто для сына разорителя могил.

Ошарашенный глава посольства пытается спасти разваливающуюся процедуру:

– Тебе, достойный Октанг Урайн, повелитель Земли Герва, шлет привет…

– Да, да, князь Великий шлет привет, и ему привет, и всему привет, – беззаботно перебивает его Урайн. – Гиазиры, оставим это! Приглашаю вас насладиться одним на редкость приятным зрелищем, а то ведь за болтовней пропустим.

С этими словами Урайн увлекает посольство к большому распахнутому настежь окну. Послы, недоумевая, подходят. За ними следует неотступная стража во главе с Иогалой.

Из окна открывается отличный вид на Варнаг и его окрестности. Но посольству не до этого. Брошенная на произвол судьбы посреди Киада, пылает их трехпалубная галера. Пылает от носа до кормы. Где сопровождавший их отряд? Что с гребцами?

Глава посольства поворачивает к Урайну возмущенное и одновременно растерянное лицо и вопрошает:

– Что это значит?

– Это значит, что она вам не потребуется, гиазир, – жестко говорит Урайн. – Это значит, что она доставила мне все, что должна была доставить, и ее польза окончилась. Это значит, что ей больше не помогут пенные гребни счастливой волны. Равно как и некоторым из вас.

Воля варанцев подавлена. Да и что можно сделать впятером против многочисленной стражи Урайна?

В руках у Урайна небольшой мешочек.

– Тяните, гиазиры, и вы увидите истинное плетение Нитей Лаги. Красные камешки – смерть, белые – жизнь. Вам как главе посольства тянуть первому.

Тот, покрываясь холодным потом, тянет. Белый. Хвала Шилолу, в которого я никогда не верил и никогда не поверю! Вторым решается Шет. Красный. Он обреченно опускает глаза. Прощай, твердокаменный Ордос, прощай, Брат по Слову. Прощай, прощай, но помни обо мне.

Оставшимся троим достаются два красных и один белый. Двое будут жить, трое умрут.

Глава посольства, завороженный молочно-белым камешком, от которого он не может отвести взгляда и уже предвкушает, как он завещает его своим внукам и как этот охранительный талисман будет передаваться в его роду из поколения в поколение, в ужасе вскрикивает. Камень меняет цвет. Камень розовеет. Камень становится кроваво-красным.

Зато у Шета окс Лагина, отвернувшегося к окну, за которым вниз по Киаду уносится огромный плавающий костер, камень в руках просветляется. Белый.

– Вот теперь все по справедливости, – замечает Урайн.

Быстрые, без большого замаха, удары мечей. Иогала лично приканчивает главу посольства. Варанцев остается двое.

– Ты свободен, как морской ветер, – говорит Урайн казначею посольства, вытянувшему второй белый камешек. – Эта грамота, – Урайн протягивает ему чистый лист бумаги с обугленным отпечатком ладони в центре, – послужит тебе пропуском через мои владения. Иди и говори обо всем, что ты видел. Иди и помни, что когда-нибудь мы еще встретимся и ты падешь на колени перед своим настоящим повелителем.

Урайн хлопает по плечу варанца, который так и не дождался удара в спину.

– Ну а тебя я попрошу остаться у меня в гостях. Ты не против?

Шет окс Лагин оборачивается. У цего были хорошие учителя. В его руках меч, и он – яростная молния – бьет Урайна в горло.

По залу разлетаются звонкие, жалящие осколки. Один из стражей с воем падает на колени, закрывая руками выбитый глаз. В руках у Шета теперь только треснувшая рукоять. В следующее мгновение Урайн, как кувалдой, глушит Шета окс Лагина ударом кулака.

– Что за люди эти Звезднорожденные! – восхищенно говорит Урайн Иогале. Тот вежливо улыбается непонятным словам своего повелителя.

Глава 8

ВЛАДЫКА СТЕПЕЙ

562 г., третья неделя месяца Алидам

Наратте было на вид лет сорок, но, не в пример своему знаменитому и грозному отцу, он был толст, его подбородок несколькими тугими складками спускался на грудь, а короткие пальцы с виду были более привычны к бараньим ребрышкам, нежели к мечу.

Зал, в котором он принял гостей, был поразительно прост – шагов двадцать в длину и столько же в ширину, с невысоким потолком, которого, собственно говоря, не было. Его заменяли уложенные крест-накрест балки, заплетенные виноградом. В стенах были глубокие ниши, а в нишах – неподвижные, словно изваяния, щитоносцы дворцовой стражи. Кроме них и Наратты, в зале не было ни души.

Одетый в простой длинный халат, грютский правитель сидел на необычном троне, роскошь которого с лихвой покрывала невзрачное убранство всего остального. Трон был более всего похож на увеличенный ослиный череп с глубокой вмятиной между глаз, где и помещалось внушительное седалище Наратты. Трон-череп был богато инкрустирован яшмой и сердоликом и создавал настроение трудно выразимого на словах загробного неуюта.

Герфегест и Элиен вошли уже довольно давно, но Наратта, словно совершенно не замечая их, продолжал сосредоточенно просматривать некий пергаментный свиток.

– Достойный сын Эстарты! – неожиданно для самого себя изрек Элиен. – Не последние люди Сармонтазары пришли к тебе, и не пристало им ждать здесь твоей благосклонности дольше долгого.

Наратта оторвался от своей писанины и окинул цепким взглядом пришедших.

– Сарна-ат? – спросил он недоуменно.

Герфегест, поклонившись, перевел. Его дипломатические витийства сводились к тому, что его спутник, Элиен, изволил выразить свое восхищение пышностью никогда ранее не виденного Сердца Степей и простотой, которой окружены грютские правители.

Наратта ухмыльнулся, отложил свиток, отер взмокший лоб огромным шелковым платком и ответил. Его длиннейшую речь Герфегест выразил для Элиена так:

– Он приветствует нас. Ему нравятся слова северянина, тебя то есть. Он уделит тебе должное внимание. Но пока что он должен поговорить со мной. Ты не обидишься?

Элиен пожал плечами, дескать, пожалуйста. Но на самом деле он, конечно, обиделся: Наратта хочет говорить в первую голову с каким-то безродным контрабандистом, а отнюдь не с ним, Элиеном, сыном Тремгора из достойного рода Акретов, что ведет свое начало от самого Кроза Основателя!

Наратта что-то проворчал щитоносцам, и те, вежливо указуя Элиену дорогу своими шестоперами, проводили его в смежный покой, где – о чудо! – царила невиданная роскошь, расхаживали крутобедрые и кругложивотые девушки, подносили хмельные напитки и сладости.

Элиен, пропитавшийся по самые пятки пылью степей, небритый, со здоровенной железной лепешкой щита Эллата, с мечом и багажом подарков Леворго и судьбы, впервые за свое путешествие ощутил непривычную, светскую неловкость. Словно потрепанный хромой ворон сред пестрых пав.

* * *

Когда Наратта наконец пожелал говорить с Элиеном, тот был на совесть вымыт ласковыми руками прислужниц, чисто выбрит, сыт медовыми лепешками и трезв, как только бывает трезв человек после полутора кувшинов аютского зимнего вина.

Герфегест, судя по выражению его лица, только что услышал от грютского правителя не самые приятные вещи. Сам же Наратта выглядел довольно легкомысленно. Он расхаживал по залу, почесывая за ухом все тем же пергаментным свитком, и, как только показался Элиен, принялся говорить. Герфегест с обреченным видом исполнял обязанности толмача.

– Я знаю, – говорил Наратта устами Герфегеста, – кто ты, и знаю, что ты был хорошим начальником над Фараммой и моими воинами. Не твоя вина в том, что исчадия Хуммера изъяли их сердца. Я знаю также, что оружие, которое вижу в твоих руках, принадлежит Мудрому Псу Харрены, достойному противнику моего отца. Также мне ведомо, что Эллат стар, но не сомневаюсь в том, что рассудок его пребывает в добром здравии, и верю в выбор почтенного сотинальма. Я также оповещен о том, что ты немного повздорил с добрым Сматой, – (пока они добирались в Радагарну, Элиен успел усвоить, что так зовут одноглазого; сын Тремгора, правда, решительно отказывался понимать, почему он “добрый”), – и хотел бы просить тебя не судить о волке по одной его шерстинке.

Наратта на мгновение замолк.

– Чего я не знаю, Элиен, так это цели твоего пути, ибо ее не знает и наш добрый Тоф, – при этих словах Герфегест, кисло улыбнувшись, ткнул себя в грудь пальцем, – но я не имею привычки любопытствовать попусту. Иди с миром, Элиен. Однако прежде дослушай меня до конца.

Красноречие определенно было сильной стороной Наратты. “Но красноречие и краткость – плохие друзья, – подумал Элиен. – Мне крупно повезет, если он успеет выговориться прежде, чем на моих ладонях прорастут волосы и поседеют красные стены Радагарны”.

– Мой отец проиграл войну. Мы сейчас не говорим о том, плох он был или хорош, мы говорим о том, что война была проиграна и память о том поражении жжет сердце каждого грюта. По праву крови и по Праву Народов я являюсь законным преемником своего отца, а ты, Элиен, являешься преемником Эллата, победителя моего отца. Мы встретились, история повторилась, но суждено ли повториться исходу борьбы Севера и Юга?

Элиен еще не понял, к чему клонит Наратта, но слова царя грютов нравились ему все меньше.

– Итак, сама судьба вложила в мои руки возможность смыть позор поражения, не погубив при том ни одного человека, ибо есть под солнцем мир, ничем не худший нашего, и есть воины, ничем не худшие настоящих. Имя этому миру – Гинд-а-Арет или, как говорите вы, северяне, Хаместир. Мои условия просты. Ты останешься здесь ровно настолько, сколько того потребует одна партия. Играть будем, как и заведено, втроем: ты, я и мой смышленый раб Алаш. Если ты выиграешь, – при этих словах Наратта состроил довольно-таки презрительную мину, – значит, поводья судьбы безраздельно принадлежат в этом мире северянам и ты беспрепятственно продолжишь свой путь, получив от меня чего только душа пожелает. Если выиграю я – не обессудь, оружие Эллата станет по праву моим.

Было совершенно ясно, почему Наратта не оговаривает случай победы упомянутого только что Алаша. Потому что раб во всем верен своему господину и, несомненно, будет ему подыгрывать, хотя это строжайше запрещено правилами Хаместира и для таких игроков Правом Народов предусмотрена особая злая казнь. Но что значит Право Народов для грютского царя, одержимого жаждой мести?

– Ты согласен? – испытующе глядя в глаза Элиену, спросил Наратта. Не дожидаясь ответа, он продолжил свои словоизлияния: – Все время игры ты будешь окружен вниманием и заботой, какая только выпадает на долю гостей, которым хватает мудрости не перечить толстому барсуку Наратте. Прочих гостей своим плетением покрывают в дворцовом колодце ткачи иной мудрости.

Уж о чем, о чем, а о невиданных слепых пауках, размером с лошадь, которых грюты называют “хонх-а-раген” – “ткачи мудрости”, Хаулатон в “Ре-тарских войнах” писал подробно и явно не без удовольствия.

Элиен читал “Ре-тарские войны”. Наратта конечно же знал об этом. Потому что любой знатный северянин зачитывался в юношеские годы этим знаменитейшим сочинением Хаулатона, о чем в Сармонтазаре хаживало немало плоских анекдотов. Таким образом, слова грютского правителя заключали совершенно недвусмысленную, преднамеренную угрозу.

Итак, у Элиена был не самый богатый выбор: либо принять предложение Наратты и играть в Хаместир без надежды на победу, а после распроститься с оружием Эллата, что было равнозначно гибели при первой же встрече с кутах, либо погибнуть сразу, в колодце среди “ткачей мудрости”.

В любом случае тщеславие Наратты предавало Сармонтазару в руки Октанга Урайна. В руки зла. Еще полгода назад Злиен, не вступая в пререкания, пустил бы в ход оружие. И наверняка погиб бы под копытами грютской конницы на нешироких улицах столицы. Но плохие времена неспешно учили его обузданию страстей и сердечных порывов.

– Я готов начать игру завтра вместе с рассветом, – ответил Элиен.

Наратта удовлетворенно кивнул. Столь же удовлетворенно, словно он брался переводить не только слова, но и жесты, кивнул Герфегест.

* * *

Элиен долго не мог заснуть. Отослав прочь стайку хорошеньких, как магдорнские рыбки, рабынь, пытавшихся увлечь его в сладострастный омут местного гостеприимства, он лежал на низкой просторной кровати, закинув руки за голову, глядел в высокое окно, где добрым знаком поблескивал недосягаемый Зергвед, и припоминал все, что знал о грютах, о Хаместире, о своей цели. Элиен был далек от отчаяния, но дела обстояли действительно плохо, и их надо было как следует обдумать.

Он, Элиен, нежданно-негаданно оказался совсем один против огромной и могущественной Степи, которая, поглядывая на него лукавыми глазами Наратты, предложила вроде бы невинное развлечение: постучать по разноцветной доске деревянными фигурками. Это было хуже всех предыдущих опасностей, потому что здесь воинские доблести и оружие были бессильны.

Элиен вспомнил, как совсем еще сопливым десятилетним мальчишкой впервые в жизни был допущен к Хаместиру. Шестиугольная доска, разбитая на триста восемьдесят четыре треугольника, казалась необъятной. Цвета полей – желтые, фиолетовые, красные, голубые, черные, оранжевые, коричневые, зеленые – не имели для него, непосвященного, никакого смысла.

Треугольные фигуры, то собиравшиеся в башни, то расползавшиеся по доске как тараканы, превращающиеся друг в друга, а затем рассыпающиеся на две, а то и на три новых, создавали вкупе с пестрой доской впечатление первозданного хаоса, лишенного даже намека на порядок. Сегэллак с улыбкой посмотрел на недоумевающего Элиена и сказал:

– Да. Я знаю, что ты думаешь. Сам я пятьдесят лет назад думал так же. Но поверь мне, Элиен: в Хаместире заключены все законы мирового движения. Тот, кто выигрывает в Хаместир, выиграет и большую битву. А тот, кто постигнет его тайную гармонию, станет равным Тому, Кого Хуммер Лишил Значений.

Правила Хаместира сложны только на первый взгляд. На деле они естественны, как ажурная тень яблони на мозаичном полу или вязь древних письмен на ласарских воротах.

Игроков обязательно трое, ибо, как сказал когда-то Лид, “не устоять доске на двух опорах”. Каждый игрок олицетворяет правителя, владеющего изначально равными землями и равным войском. Все фигуры называются Людьми, хотя среди них есть и Колесницы.

Фигуры могут собираться в башни, что похоже на войско в тесном боевом построении. Фигуры могут улучшать свое качество: Меченосец становится Всадником, Всадник – Колесницей. Есть Цари, без которых Люди в пределах Царств неподвижны.

Мощные фигуры, например Колесницы, могут распадаться на Меченосцев и Всадников, которые на особых полях становятся Всадниками и Колесницами. Так происходит умножение и улучшение войска.

Фигуры противников уничтожают друг друга по честным законам – убивая другого, ты сам теряешь часть своей силы. Цель игры – захватить Крепости на Центральном Холме. Если какому-то из игроков, которые в ходе партии именуются Лутайрами, удается удержать эти крепости в течение трех ходов, он считается победителем. Тогда на Центральном Холме водружается Тиара – почти такая же шестисторонняя пирамидка, какая была вставлена в рукоять меча Элиена.

В Хаместире трое игроков, и каждый из них сражается сам за себя. Двое могут вывести из игры третьего, но в ходе схватки с ним каждый будет бояться потратить больше сил, чем его временный союзник, и потом проиграть, оставшись с ним один на один. Поэтому тайные сговоры между игроками невыгодны в первую очередь самим заговорщикам.

Хаместир – прежде всего состязание в политической хитрости, в коварстве, в умении заморочить голову противникам, столкнуть их лбами и, враз высвободив накопленные силы, швырнуть свои башни к Центральному Холму. Да не забыть прикрыть башнями помельче свои фланги. Да хорошо бы истребить часть вражеских Царей в сопредельных Царствах. И совсем хорошо – закрыть выходы из Туннелей, чтобы неприятельские вылазки не вредили твоим тылам.

Получается это? Полностью – почти никогда, потому что невозможно иметь сил больше, чем есть у обоих соперников, вместе взятых. И даже если удается нанести им сильный удар и захватить Крепости Холма, после этого практически невозможно удержать их положенные три хода. Ибо, по правилу слабейших, в это время два других противника имеют полное основание забыть о своих распрях и обрушить на дерзкого выскочку всю свою объединенную мощь. Вот почему игра в Хаместир имеет один недостаток, который поэзия пытается представить достоинством, – неимоверную продолжительность.

Последнее беспокоило Элиена едва ли не больше всего. Знак Разрушения должен быть описан как можно скорее! А он будет тратить драгоценные дни и, возможно, недели на возню вокруг Центрального Холма, он будет сушить мозги над Кругами Приумножения, в то время как очередной Круг Приумножения Воинства Хуммера будет подходить к концу и в Соляной Чаше расколет толстую скорлупу яйца Кутах над Кутах.

* * *

Игроки в Хаместир почти не говорят. Фраз, точнее, словесных формул, разрешенных правилами, совсем немного: “Тиара Людей”, “Тиара Царей”, “Перемещения завершены”, “Правило слабейшего” и “Сыть Хуммерова”.

Последняя формула не несет в игре смысловой нагрузки и разрешена правилами ради того, чтобы неудачливый игрок мог хотя бы немного отвести душу. Например, если его только что прогнали из Крепостей Холма или чересчур сильно побили неприятельские Колесницы.

Каждый игрок в Хаместир знает эти формулы по меньшей мере на трех языках – ре-тарском, грютском и варанском – и не нуждается в переводчике.

В тенистом дворцовом саду, под раскидистыми тутовыми деревьями, стоял каменный стол, окруженный тремя змееногими стульями. На столе было вырезано —игровое поле, инкрустированное драгоценными камнями положенных цветов. Фигуры ждали своих повелителей в резных костяных шкатулках.

Наратта, пользуясь услугами Герфегеста, произнес пространную речь о чести и достоинстве игроков в Хаместир. Затем он мимоходом представил Элиену Алаша – невысокого грюта лет тридцати пяти, на чьем бесстрастном лице была написана готовность играть в Хаместир до скончания дней Сармонтазары, – и предложил приступать.

Герфегест пожелал Элиену удачи, посоветовал следить за Царями Наратты – тот, дескать, обращается с этими фигурами особенно ловко – и удалился в одном ему известном направлении. Похоже, Герфегест пользовался при грютском дворе особыми привилегиями.

Игра началась в полном молчании. “Перемещения завершены”, – то и дело произносил кто-то. И все.

Алаш, вопреки опасениям Элиена, вел себя достаточно независимо и сильно досаждал своему хозяину дерзкими вылазками. В час Орниделен игроки прервались на обед. Потом продолжили.

“Тиара Лутайров”, – произнес уже в сумерках довольный Наратта, загромождая шестью высоченными башнями Крепости Холма.

“Правило слабейшего”, – едва ли не хором заявили Элиен и Алаш.

“Сыть Хуммерова”, – прошипел Наратта через два хода, когда остатки его башен, блокированные в чужих царствах, были добиты Колесницами Элиена.

Игра продолжалась.

* * *

Уже вечером, при свете многочисленных светильников, развешанных на ветвях тутового дерева, партию было решено перенести на завтра. Появился Герфегест. Он

легкомысленно осмотрел доску, цокнул языком, подмигнул Элиену и осведомился.

– Не хочет ли достойный сын Тремгора сказать что-нибудь великому Наратте, помимо “Перемещения завершены”?

Элиен хотел. Наратта, у которого целый день чесался язык и он с трудом удерживал себя от болтовни, памятуя о правилах, с готовностью согласился. Они перешли в тронный зал.

– Мое время дорого, и дорого не только мне, но и всей Сармонтазаре, а значит, и Асхар-Бергенне тоже, – начал Элиен, взывая к Гаиллирису, чтобы тот на время залепил свинцовой печатью красноречивые уста Наратты. – Я должен успеть уничтожить силу Урайна прежде, чем его кутах появятся под стенами городов Севера и Юга. Отпусти меня, повелитель, и после того, как я исполню свое предназначение, оружие Эллата само ляжет к твоим ногам. Но прежде оно должно обагриться черной кровью Урайна.

Наратта ответил не сразу. Он прошелся по залу, пнул ногой свой диковинный трон, пробормотал что-то невнятное себе под нос, окинул взглядом щитоносцев в нишах, чьи шестоперы тускло поблескивали в неярком свете горящего конопляного масла.

Наратта преобразился – его тучность больше не бросалась в глаза, он утратил сходство с барсуком. Сейчас его можно было принять скорее за могучего и свирепого медведя. Голос Наратты тоже преобразился:

– Мой дед зарубил Девкатру и швырнул его мозги на поживу степным волкам, чтобы злу больше не было места в Асхар-Бергенне. Мой отец разыскал череп Девкатры и завладел былой силой Пса Хуммера; эта сила вошла в его сердце, и тяжкий молот грютской мощи вознесся над Сармонтазарой. Но твои соотечественники силой своих клинков смогли отвратить нас от призрачного сияния славы Спящего в Лон-Меаре. Тридцать лет назад грюты навсегда покончили с темным мороком Хуммера в своих сердцах. Мертвые обрели покой в своих могилах, живые вернулись к ароматным ветрам степей. Череп Девкатры ты можешь видеть и сейчас. – Наратта указал на свой диковинный трон. – Вот уже тридцать лет я каждодневно водружаю на него свое седалище. Но мы, грюты, стали непроницаемы для зла, и нам ничего не сделается, даже если череп самого Хуммера – если только у него есть череп – будет водружен на рыночной площади Радагарны. Мы, грюты, всегда будем несокрушимой защитой Сармонтазары от любых нелюдей. Но чтобы мы смогли одолеть Урайна и его кутах, с нами должно быть оружие Эллата. Я не могуотобрать его у тебя, ибо сказано: “Лишь по доброй воле дарение и Игра могут сменить владельца Поющего Оружия и сохранить притом его главную силу”. И я не хочуотбирать его у тебя, ибо ищу мира и дружбы с Севером. Теперь ты знаешь, чего хочу я, и теперь ты, молодой северянин, быть может, поймешь, что лучший выход для тебя – проиграть в Хаместир и спокойно возвращаться в родной Ласар, дожидаясь известий о победе грютского войска над скверными петухами Урайна.

Герфегест изменил своей обычной манере сокращать перевод до необходимого минимума. Он перевел все до последней буквы. Слишком многое зависело от исхода этого разговора.

Герфегест с тревогой посмотрел на Элиена, чья ладонь давно уже покрывала рукоять меча. Это могло быть движение защиты – так ребенок прячет щенка, судьбу которого решают сейчас за стеной комнаты его родители, – но могло быть и плохо подавляемое стремление к кровавому безобразию.

Но Элиен и не думал драться, хотя слова Наратты поставили его на шаткую грань между высокородным спокойствием и вспышкой бешеной ярости.

– Ты говоришь, грюты стали непроницаемы для зла. Я верю тебе, но даже ты, грют из грютов, сын грюта и внук грюта, вполне проницаем для железа, для клыка, для Когтя Хуммера, не так ли? Твои слова о зле вкусны для моих ушей, но в моих глазах еще стоит горечь Сагреалы, я все еще вижу, как дымится сердце доброго уллара Фараммы. Сила Урайна велика! Десяток его кутах стоит сейчас больше, чем целый теагат твоих отборных бойцов. Чтобы подорвать его могущество, надо уничтожить Чашу. А чтобы уничтожить Чашу, следует предпринять опасное путешествие. Этот путь – мой и ничей больше. Отпусти меня, Наратта, сын Эстарты, и ты войдешь в память потомков как мудрейший из мудрейших.

– Нет. Пусть наш спор рассудит Игра. Анима-тхат! Элиен удивленно вздернул брови:

– Анима-тхат?

– Плохо переводится, – пожал плечами Герфегест. – Очень сильное заклятие, которое произносят обычно при вынесении смертного приговора.

Элиен ответил скептической миной.

* * *

Прошли еще четыре дня Игры. Люди на доске умножались, погибали, вновь умножались, но никому не удавалось достичь победы или хотя бы подавляющего численного преимущества, позволяющего надеяться на победу.

Элиен волновался. Лето кончается, сила Урайна крепнет, а он здесь удовлетворяет пустые амбиции диковатого царька. Наратта приложил достаточно стараний, чтобы Элиен не сбежал. Всюду сына Тремгора сопровождал вроде бы почетный эскорт из двенадцати щитоносцев, и тот никак не мог улучить удобного момента, чтобы хотя бы посовещаться с Герфегестом.

Элиен начал задумываться о побеге. Но чем дольше он обсуждал с раковиной различные варианты, тем яснее становилось, что побег не сулит ему ничего хорошего. Наратта, несмотря на свои заявления о мире и дружбе с Севером, наверняка не остановится ни перед чем, лишь бы Элиен не покинул Асхар-Бергенну вместе с оружием Эллата.

* * *

– Милостивый гиазир, пробудись. – Горячий шепот Гаэт был, пожалуй, единственным звуком во Вселенной, способным пробудить Элиена от самого крепкого сна. – Пробудись!

– Что случилось? – спросил сонный Элиен, почувствовав неладное.

Этим вечером он приказал приглянувшейся ему рабыне из уманны Наратты навестить его. Ничего не подозревающая смуглянка с миндалевидным разрезом глаз и округлыми пышными бедрами явилась в назначенный срок.

Исходя из довольного выражения ее милого личика, Элиен заключил: она очень гордится тем, что северянин, оставшись холоден ко всем остальным ее подругам, выбрал именно ее. И она была готова на славу попотчевать воина, с которым почтителен сам великий Наратта, своими умелыми ласками.

Но у Элиена был свой план на эту ночь. Он вынул из сарнода браслет. Черных камней в нем теперь было на два меньше, чем в тот день, когда он получил его над телом Кавессара. Элиен понимал, что утром следующего дня он недосчитается и третьего.

Сын Тремгора вздохнул. Эту несложную закономерность мог бы заметить любой, кто умеет считать, но расстраиваться по этому поводу мог лишь тот, чье сердце ранила трогательная итская девушка. Олененок.

Элиен поцеловал персиковую щеку Гаэт и привычным жестом попытался нащупать рядом с собой оружие Эллана. Пустота. Голова раскалывалась от жуткой боли в висках.

– Та рабыня, которую ты призвал, чтобы увидеть меня еще раз, была зла к тебе. Прежде чем ты надел ей на руку мой браслет, она успела подсыпать тебе в питье снотворное зелье. Увы, я догадалась об этом только сейчас! – Гаэт была встревожена.

Элиен прислушался. Полная, непроницаемая тишина.

Глаза постепенно привыкали к темноте, которая все-таки не была непроглядной – сквозь окно сочился свет звезд и восходящей луны. Элиен взял кресало, зажег светильник. В комнате все было без изменений, если не считать отсутствия оружия Эллата. Ну держись, Наратта, сын Эстарты.

– Прости меня, Гаэт. Мне придется ненадолго покинуть тебя, моя девочка, – прошептал он, с трудом отрывая взор от ее соблазнительного плоского живота и упругой груди, за которую правитель Наратта не задумываясь отдал бы лучшую половину своей уманны.

– Удачи тебе, милостивый гиазир. – Гаэт откинулась на шелковые покрывала грютского ложа.

“Увижу ли я ее еще раз?” – спросил себя Элиен, в сотый раз обещая себе более не пользоваться браслетом из черных камней. Слишком много боли приносило ему расставание.

* * *

Элиен подошел к двери, которая оказалась незапертой – знак уважения к гостю-пленнику. А чего бояться, все равно не убежит – за дверью постоянно находились четверо щитоносцев.

Объясняться с ними Элиену было некогда. Как только один из них показался в дверном проеме, вопрошая:

“По какой надобности, гиазир?” – сын Тремгора вырубил его прямым ударом в горло, обрушил его обмякшую тушу на второго, показавшегося слева, а с двумя оставшимися разобрался тупым концом перехваченного копья.

К этому моменту очухался второй. Элиен огрел его прямо по макушке огромным щитом – благо здесь потолки были высокими и замах получился что надо – и, прихватив у стражников копье и шестопер, выбежал во двор.

По его представлениям, чтобы добраться до покоев Наратты, ему требовалось сразиться по меньшей мере с тридцатью щитоносцами. Выбора у него не было, поэтому Элиен попытался внушить себе, что эта перспектива – самая что ни на есть распрекрасная.

Пробежав по аллее, усаженной кипарисами, он оказался перед невысокой оградой с калиткой, у которой обычно дежурили щитоносцы. За оградой находилась уманна – обитель многих жен и наложниц Наратты, а за ней мужская половина дворца.

Гостевые покои, в которых жил Элиен, недаром находились неподалеку от уманны – предполагалось, что почетные гости в любой момент могут разделить ложе с любой из жен царя. Грютским царям, похоже, ревность была неведома.

Охраны не было. Живой охраны не было. За калиткой Элиен увидел на земле два темных пятна – тела щитоносцев.

Чувствуя, что во дворце творится что-то неладное, он обогнул уманну и попал в сад, где они обычно мучились над Хаместиром.

Стражники, которые охраняли Хаместир, дабы ни зверь, ни человек не могли изменить позицию на доске, тоже были мертвы.

Элиену послышался странный шум во дворце. Он замер, прислушиваясь. Шум приближался.

В сад выбежал Наратта. Оружие Эллата было слишком тяжело для него – он громко сопел и ругался хриплым, подсаженным голосом. Его лицо было мертвенно-бледно – сродни луне, которая освещала спящую Радагарну, дворец и незадачливого спасителя Сармонтазары.

Спустя мгновение Элиен понял все. Вслед за Нараттой в саду появились серебристые тени. Одна, две… Четверо кутах стремительно преследовали Наратту. Прыгнуть им мешали деревья. Элиен бросился к грютскому царю.

– Оружие мне, быстро! – потребовал Элиен.

Наратта не понял слов своего гостя, но выражение его лица говорило само за себя. Не приходилось сомневаться, что потомок Кроза готов убить грютского царя голыми руками, опередив в этом деле кутах.

Наратта поспешно отдал Элиену и щит, и меч, приняв от него шестопер и копье щитоносца. Царь не собирался покидать Элиена. Потомок Кроза подумал, что сын Эстарты, может, и самонадеянный дурак, но все-таки не последний трус.

Кутах приблизились. Элиен с омерзением глядел на их тела, на нечеловеческие головы, на выгибающиеся назад колени. Хороших воинов нашли себе гервериты, статных и видных, за таких любая девка пойдет!

Один харренский воин против четверых кутах (Наратту Элиен вообще не брал в расчет) – не лучшее соотношение, если вспомнить, сколько их было, харренских воинов, на берегах Сагреалы.

И тут Элиен понял, отчего Наратта называл щит и меч Эллата Поющим Оружием. Сталь клинка вмиг засияла пурпуром, щит – золотом, и они согласно издали высокий переливчатый звук.

Кутах он пришелся явно не по вкусу. Твари ответили Поющему Оружию своим нестройным душераздирающим криком. Элиен первый раз в жизни ощутил, как его существо сливается с оружием Эллата в единое целое. Щит стал его кожей, меч – продолжением его руки. Холодная расчетливая ярость блеснула в мозгу сына Тремгора.

Один из кутах прыгнул – и началось боевое безумие. Встретив непробиваемую сталь щита, меч врага высек фонтан золотистых брызг, которые, похоже, временно ослепили противника. Элиен сразу же воспользовался этим и легко, как соломенное чучело, проткнул грудь нападающего насквозь.

Тело врага полыхнуло багрянцем и распалось на стаю зимородков. К ужасу уцелевших, птицы не разлетелись, как это уже было на Сагреале. На землю упали лишь комочки обугленной плоти. Неуязвимые для обычного оружия, кутах были бессильны против Поющего Меча в руках истинного хозяина.

Трое кутах разом напали на Элиена. Уже не с налету, а так, как сделали бы обычные опытные бойцы: обступили с трех сторон, чтобы Элиену пришлось защищать и себя, и Наратту. Сыну Тремгора вовсе не хотелось, чтобы поутру грюты нашли своего повелителя мертвым среди кучи обгоревших зимородков. Рассказывай потом хонх-а-раген, слепым паукам, любые небылицы про кутах!

Самое умное, что мог сделать и, к счастью, сделал Нарагта, – выбросить бесполезное копье и подобрать меч убитого кутах. Так они и сражались – грютский царь и Звезднорожденный, спина к спине, а вокруг них хороводили три серебристые молнии.

Кутах были все-таки очень ловки. Одному из них удалось, улучив момент, буквально подкатиться Наратте под ноги и полоснуть его по коленям. Но грютский царь успел блокировать второй удар кутах, нацеленный ему прямо в живот, а Элиен, перекрутившись юлой в классическом движении “бражник обихаживает подругу”, перерубил кутах поперек спины.

Оружие Эллата пело победу. Соотношение сил изменилось: двое против полутора. Элиен стал брать в расчет Наратту. Но грютский царь, увы, теперь стоял на коленях, вопя от ужасной боли, и их дела были не столь уж хороши, как только что показалось Элиену.

Однако сад уже был полон щитоносцев, подоспевших на шум битвы. И хотя их оружие значило для кутах не больше чем уколы соломинок для лесного вепря, присутствие хоть каких-то живых людей само по себе обнадеживало.

Кутах, отчаявшись завладеть оружием Эллата, бросились бежать. С легкостью перепрыгнув ощетинившийся копьями строй щитоносцев, они с паучьей цепкостью и быстротой забрались по дворцовой стене на крышу.

И тут просвистела стрела. Силуэт кутах на крыше вспыхнул уже знакомым Элиену багрянцем и опал грудой мелких комочков. Уцелевший кутах на мгновение замешкался, и тотчас же вторая стрела положила конец и его существованию. Вслед за этим от крыши бесшумно отделились две огромные крылатые тени и, матово серебрясь в свете заходящей луны, ушли на северо-запад.

* * *

Они сидели в тронном зале вчетвером – Элиен, Наратта, Алаш и Герфегест. Колени Наратты были наспех замазаны грютским целебным настоем, но всем было ясно, что это не выход – царь был бледен, его бил озноб, слова давались ему с трудом.

Элиен, разгоряченный схваткой, нервно барабанил пальцами по щиту Эллата, исцарапанному мечами кутах. Алаш и Герфегест, неожиданно похожие, несмотря на разницу в росте, сидели в совершенно одинаковых позах, положив луки на колени. Лица обоих стрелков были равно бесстрастны.

Собранные по настоянию Герфегеста при помощи деревянных щипцов мечи кутах были осторожно сложены на соломенную циновку. Щитоносцы занимались телами своих товарищей.

Несмотря на ранение, Наратта оставался царем; первое слово по праву принадлежало ему. Герфегест, как обычно, переводил.

– Я глубоко виноват перед тобой, Элиен, и при свидетелях признаю свою вину. Видимо, мы, грюты, не столь уж устойчивы перед дыханием Хуммера, как мне хотелось бы думать. Необузданная гордыня овладела мной, и я, следуя совету своего наушника Сматы, решился похитить у тебя оружие Эллата. Тебе в вино, Элиен, наложница подмешала сонного зелья, но, хвала теням наших предков, ты оказался могучим мужчиной и смог найти в себе силы для пробуждения.

Элиен вспомнил о “наложнице”, о своем олененке Гаэт, но уйти сейчас к ней, чтобы успеть до рассвета погрузиться в стихию любви, сын Тремгора не мог.

– Я любовался чеканкой щита и непостижимой уму грацией Поющего Меча, когда в зале появились эти мерзкие твари. Оружие Эллата не желало слушаться меня, но щитоносцы ценой своих жизней купили драгоценные мгновения, позволившие мне бежать в сад, где я и встретил тебя, сын Тремгора. Многое, однако, остается для меня неясным: откуда взялись стрелы, способные поразить кутах, и что за диковинные птицы покинули Радагарну после того, как враги были уничтожены?

– Птицы – прародители кутах, и, видимо, именно они доставили в самое сердце степей своих мерзких сыновей-уродов. Как ты можешь видеть, царь, даже Радагарна, столь непроницаемая для зла, – эти слова Элиен произнес с особым сарказмом, – может стать ареной смертельной схватки с воинами Хуммера. Что же до стрел, для меня самого это остается загадкой.

– Осмелюсь ли я? – спросил Алаш, и в глазах его вспыхнули задорные огоньки. – Оружие Эллата есть щит и меч, да. Но это не все, что может петь добрую песню. Где поющее копье, где поющий топор – не знаю. Но лук и колчан стрел – со мной. Думал всегда – просто лук, а стрелы отец говорил попусту не расстреливать. Пусть, дескать, лежат. Сегодня сплю, вижу дурные сны, Смату вижу, Хаместир вижу, просыпаюсь у себя и слышу – орет кто-то не по-людски, вроде как в саду. Взял на всякий случай лук и отцовский колчан, прибежал, а там все вы. Кутах там. Я стрелял. Вы видели. Две стрелы пустил, двух кутах убил. Хороший колчан, доброе оружие.

Элиен нашел необычным, что рабу позволено иметь оружие, но промолчал. Другие народы, другие нравы.

– Кстати, Смата этот где? – спросил Элиен.

– Его ищут сейчас, – только и успел сказать Наратта.

Он уже давно вел борьбу с чудовищной болью в коленях и в правой руке, в которой он держал Коготь Хуммера во время схватки с кутах. Сейчас боль наконец победила. Глаза царя закатились, он упал без чувств.

Надо было что-то срочно делать. Алаш оглядел ладонь своего повелителя. Герфегест склонился над коленями Наратты. Элиен бросил быстрый взгляд на мечи кутах.

– Плохо, ладонь леденеет, – встревоженно сказал Алаш после быстрого осмотра. – Лед может подняться по руке до самого сердца. Элиен, его рука – твоя.

Сын Тремгора не сразу сообразил, что ему предстоит сделать. Но когда понял, медлить не стал. Снова вышел из ножен на свет меч Эллата. Сверкнула сталь, правая рука Наратты стала короче на ладонь.

Никогда еще Элиен не занимался исцелением царей и в тот момент истово просил Гаиллириса, чтобы впредь ему не пришлось делать ничего подобного. Отрубленную кисть, из которой не пролилось ни капли крови, Элиен наколол на острие меча и швырнул в огонь.

– С ногами тоже плохо, – заметил Герфегест. – Лучше, чем с рукой, может, удастся их спасти, но сейчас раны ширятся, словно тлеет торф.

Наратте, которому только что грозила смерть ото льда, теперь угрожало пламя.

– Если мы ему отрубим ноги, завтра он отрубит нам головы, – процедил Элиен, на совести которого уже числилась кисть грютского царя.

– Правильные слова, – задумчиво протянул Алаш.

– Хорошо, – решился Элиен, припоминая все, что ему доводилось слышать от Сегэллака. – Герфегест, объясни положение щитоносцам. Спроси, где здесь ближайшая кузница. Надо отнести туда Наратту и мечи кутах. Там же должен оказаться и я. Ясно?

Герфегест кивнул.

– И быстро, быстро, быстро! – проорал Элиен, чтобы подбодрить новоявленных спасителей царевой жизни и себя в первую очередь.

* * *

Добротная царская кузница, где со времен Гартота Хмурого ковалась смерть для неразумных соседей, была просторна и светла. Ранний летний восход уже прорезался на горизонте тонкой малиновой лентой, когда Элиен, Герфегест, Алаш и не приходящий в сознание Наратта оказались у самой большой наковальни, которая только имелась в грютской столице.

Щитоносцы, к счастью, были людьми понятливыми, а может, понятливости им придала смерть полутора десятков товарищей. Так или иначе, они подчинялись Герфегесту беспрекословно.

Алаш раздувал мехи. Элиен легонько полоснул себя мечом по левой руке и наполнил кровью обычную трапезную чашу. Перехватив жгутом кровоточащую руку, он швырнул Когти Хуммера в горн. Они неожиданно легко расплавились в непривычную для глаза смертных полупрозрачную массу.

Сын Тремгора зачерпнул железным ковшом то, чем стали Когти Хуммера, и влил в расплав свою кровь. Блеснула ослепительная вспышка. Меч Эллата ответил из ножен глухим гудением, указывая Элиену, что тот находится на верном пути. В ковше осталась сухая серая пыль.

– Похоже, получается, – подмигнул Элиен сосредоточенно наблюдающему за ним Герфегесту.

Элиен втер без остатка серую пыль в колени Наратты, которые успели уже превратиться в две обугленные смердящие головни. Стоило пыли соединиться с ними, как колени начали постепенно бледнеть. Через некоторое время на месте черной обугленной плоти уже можно было видеть свежую розовую кожу.

– Все, – облегченно выдохнул Элиен. – Кажется, на этот раз смерть обошла грютского царя стороной.

– Ты когда-нибудь делал такие вещи раньше? – спросил Герфегест очень странным голосом, в котором Элиену послышались плохо скрываемое удивление и едва ли не испуг.

– Нет, никогда. О похожем лечении рассказывал мне мой наставник Сегэллак, но тогда речь шла о лечении от укуса ядовитых рыб. Я поступил по подобию.

– По подобию? – глухим эхом отозвался Герфегест.

– Да. А теперь я очень хочу спать. И я иду спать.

* * *

Элиен проснулся только под вечер. На пороге стоял Герфегест.

– С-с-сы-ы-ыть Х-ху-у-у-мм-меро-о-о-ова! – прорычал-провыл Элиен, потягиваясь.

– Пробуждение героя, – прокомментировал его могучий зевок ухмыляющийся Герфегест. – Быстро приводи себя в порядок и готовься играть в Хаместир. Наратта тебя ждет не дождется.

– Играть? В Хаместир?! – рявкнул Элиен. – Я его что, лечил для того, чтобы до зимы протухнуть над доской?!

– Не думаю, – опроверг его предположение веселящийся Герфегест. – Брейся, умывайся, и идем. Смату, кстати, поймали.

– Да кто такой этот ваш Смата?! – не унимался Элиен, подымаясь с кровати. – Какой гадюки внебрачное дитя?

– Не знаю, – внезапно посерьезнев, ответил Герфегест. – Не знаю.

* * *

Наратта, по-прежнему бледный, но заметно повеселевший, сидел над доской. Место правой кисти теперь занимал бронзовый протез, а колени были наглухо замотаны шерстяной тканью, под которую, как знал Элиен, грютские знахари подкладывают паутину из коконов тутового шелкопряда.

Рядом с Нараттой скучал Алаш. Создавалось впечатление, что события минувшей ночи не оставили никакого следа в шершавой, как серые степные валуны, душе грюта.

– Привет тебе, потомок Кроза! – радушно улыбнувшись, сказал Наратта. – Привет тебе, северянин, без золотых рук которого осиротела бы половина моей любимой охраны!

Элиен сдержанно улыбнулся в ответ. Ему уже не раз приходилось слышать, что большинство щитоносцев являются сыновьями Наратты от рабынь из уманны.

Одна мысль не давала ему покоя – неужели неблагодарность грютского царя лишена мыслимых границ и неужели Наратта всерьез намерен продолжить схватку за оружие Эллата над Хаместиром? Герфегест, правда, шепнул Элиену по дороге, чтобы тот ни о чем не беспокоился, но уверения хитрого контрабандиста – одно, а башни, громоздящиеся на пестрой доске, – совсем другое.

– Скорее же садись за доску. Доведем начатое дело до конца! – с непонятным Элиену энтузиазмом воскликнул Наратта.

Решив до поры до времени не прекословить, Элиен сел на змееногий стул, и Люди вновь пришли в движение.

Спустя несколько кругов Элиен понял все. Наратта, полностью игнорируя растущую мощь Элиена, самоубийственно бросил все свои башни против Алаша. Тот с готовностью отвечал Наратте тем же. Вскоре против ста Людей Элиена на доске остались не более сорока фигур его противников.

На восьмом за вечер Круге Перемещений Элиен провозгласил Тиару Людей. Алаш и Наратта были бессильны изгнать его башни из Крепостей Холма, и, ко всеобщему удовольствию, Элиен водрузил в центре доски небольшую шестигранную пирамидку – собственно Тиару Людей, мало чем отличающуюся от Тиары Лутайров, которую хранила рукоять его меча.

Герфегест в продолжение всей игры с независимым видом прохаживался по саду, то и дело обрывая с деревьев поспевшие тутовые ягоды, и теперь присоединился к игрокам.

– Северянин! Ты одолел Хуммера дважды – и в бою с его воинами, и в поединке с его колдовской силой, которая пожирала мое тело, как огонь пожирает солому. Я стал бы самым неблагодарным человеком в Сармонтазаре, если бы попытался задерживать тебя и по-прежнему стремился к овладению оружием Эллата. Но я бы нарушил собственный внутренний закон, который есть у каждого из нас, если бы прервал незаконченную игру. Однако теперь игра завершена, и ты волен поступать так, как велят тебе слова твоих достойных северных учителей. Я прошу тебя лишь об одном – останься у нас до завтрашнего утра. Завтра на рассвете свершится казнь над нечистым Сматой, и завтра же ты сможешь продолжить свой путь. Алаш проводит тебя до Ан-Эгера.

– Хорошо, царь. Я уеду завтра. Сегодня же прошу позволить мне поговорить с одноглазым Сматой так, как я найду нужным. Его ответы могут сослужить моему делу хорошую службу.

Наратта не возражал.

ПУТИ ЗВЕЗДНОРОЖДЕННЫХ

563 г., Девятнадцатый день месяца Вафар

Шет окс Лагин услышал скрежещущий, омерзительный звук, отдаленно напоминающий тот, что издавал пыточный механизм, виденный им однажды в подвалах Исправительного Двора в Урталаргисе. Этот механизм растягивал в разные стороны два бруса, к которым были прикованы руки и ноги человека, обреченного на пытку. Неужели? Шет окс Лагин открыл глаза и осмотрелся.

В помещении было темно. Ни один луч света не нарушал монотонного черного однообразия. “Быть может, я уже умер?” – подумал Шет.

Тело, однако, было полностью послушно его воле. Скрежет возобновился, но ненадолго. Когда он затих, Шет начал вслушиваться в темноту, чтобы понять, что служит источником этого истязающего сознание звука. Зрение ничем не могло помочь Шету, поскольку его глаза не находили себе никакой пищи в кромешной черноте комнаты.

Он пошарил под одеждой, лелея надежду найти огниво, которого, разумеется, нигде не оказалось.

На ощупь Шет определил, что лежит на грубой веревочной циновке. “Похожие плетут смеги”, – вспомнил он.

Варанец сел, подобрав колени– к груди и оперев на них подбородок, и снова прислушался. Но скрежет более не повторялся. Наверное, его все-таки не будут пытать. Зачем?

И тут из тишины на Шета окс Лапша обрушился голос, размноженный многократными отражениями, которые не глушили, а, наоборот, утраивали, удесятеряли каждое слово. Голос звал его по имени.

– Чего тебе от меня нужно? – спросил Шет окс Лагин, с трудом превозмогая чудовищную головную боль, которую вызвал к жизни голос, показавшийся Шету знакомым, как знакома человеку застрявшая в его ладони заноза.

– Ничего, кроме тебя самого, Шет окс Лагин. Великая Мать Тайа-Ароан породила нас в один день и наши судьбы сплавлены воедино до скончания времен!

Эхо повторяло сказанное со зловещей утомительностью. Стены комнаты вторили голосу звонким гулом. Голова вторила им. Шет был уверен, что в потолок, который в комнате все же имелся, были вмурованы сотни глиняных сосудов, делающие любой звук в комнате невыносимым. Но он ошибался.

Шет заткнул уши руками и свернулся на циновке, словно младенец в утробе. Он не знал, день сейчас или ночь, и он не догадывался, почему ему не дозволено видеть солнце.

Глава 9

НЕТОПЫРЬ ХЕГУРУ

562 г., четвертая неделя месяца Алидам

Элиен окинул прощальным взглядом далекую Радагарну. Красные лоскуты стен на зеленом бархате оазисов – и больше ничего.

Элиену нужно было ехать дальше на юг. Герфегесту, который выехал его проводить и, как он сам выражался, “порастрясти зернышки в коробочке”, пора было поворачивать на север. Подходило время расставания.

Не сказав ни слова, Алаш внезапно пришпорил своего коня и ринулся вперед. Теперь он гарцевал в отдалении, оставив Элиена с Герфегестом наедине. Сын Тремгора не знал, что такова была просьба Герфегеста, а потому удивлялся столь странному поведению своего будущего попутчика.

– До сих пор я не могу решить для себя, стоит ли доверять грютам, и если да, то насколько, – сказал Элиен, с прищуром глядя на гарцующего Алаша.

Герфегеет улыбнулся щедро и открыто, то есть так, как это обычно за ним не водилось.

– Если вообще можно доверять людям, то грютам стоит доверять в первую очередь. Вот уже тридцать лет, как они лишились своего темного могущества, а вместе с ним и былого коварства. Если они бывают подлы, то подлы они по собственному волеизъявлению, а не по воле мрачных сердцеедов из густых киадских лесов. Немногие народы в наше время могут похвалиться этим качеством.

– А Смата? Ты думаешь, он действовал по собственной воле? – недоверчиво спросил Элиен.

Со Сматой ему так и не довелось поговорить. Когда Элиен вчера с соизволения Наратты пришел проведать одноглазого, заточенного в каменный мешок, он застал страшное зрелище.

Тело Сматы было обезглавлено, а подле свежей дыры в полу топтался ужасающий полупрозрачный паук. Огромный паук. Не столь большой, как в баснях, которые были, в ходу на Севере,то есть меньшелошади. Но ощутимо крупнее, чем, например, даллагский боевой пес.

Наратта отнесся к этому на удивление спокойно. “Лазят где им вздумается” – все, что сказал тогда владыка Асхар-Бергенны.

– Эй, да ты меня не слушаешь! – возмутился Герфегест, который уже довольно долго рассуждал на тему того, что если только Смата и действовал не по собственной воле, то его тайный советчик был довольно слабым противником. Почему, например, он прислал в Радагарну лишь четырех кутах? Он лично, Герфегест, с удовольствием вломился бы к Наратте с сотней таких головорезов.

Элиен на самом деле слушал.

– Нет. Урайн очень опасный противник. Хотя бы потому, что еще не убил меня. Он явно уготовил мне что-то худшее.

Герфегест промолчал. Наконец он сказал:

– Возможно, возможно… Так или иначе, грюты – очень крепкий народ. А Алаш – грют до мозга костей, и с ним тебе нечего опасаться.

– Хотел бы я, чтобы твои слова, Герфегест, оказались правдой.

Тема разговора казалась исчерпанной. Оставалось прощание. Элиен чувствовал себя растерянным, хотя и старался не выказывать этого.

Герфегест чувствовал, по-видимому, то же самое. Его лицо стало чужим и непроницаемым. Он ответил Элиену поклоном на поклон. “Встретимся ли мы еще?” – хотелось спросить Элиену, но он воздержался от сентиментальной концовки.

Когда они уже собирались разъехаться, Герфегест испытующе поглядел в лицо Элиену и сказал:

– Кстати, ты знаешь, что твоя сперва отравительница, а вслед за тем спасительница умерла сегодня на рассвете?

– Что? – Элиен не сразу понял, о ком идет речь. А когда понял, то, стараясь казаться как можно более безразличным, бросил: – Наратта?

– Нет. Владыка грютов здесь ни при чем. Она просто истаяла кровью, как лед.

“Гаэт выпила ее жизнь”, – подумал Элиен, с ужасом осознавая, что своему олененку он готов простить и не такое.

– Ну что же, – сказал сын Тремгора вслух, – она служила злу, и зло сожрало ее. Как и Смату.

Ни одна жилка не дрогнула в лице Герфегеста. Он молча кивнул – было видно, что он не поверил Элиену.

Они разом подхлестнули лошадей, и степь открыла им свои объятия.

* * *

Асхар-Бергенна, вотчина грютов, осталась на севере. Утомленные плоской степью Элиен и Алаш достигли Ан-Эгера – южной границы грютских владений. Воды этой реки были красны, словно кровь, что не раз давало повод для зловещих шуток со стороны соседей грютов – как южных, так и северных.

Элиен слышал много сказок об Ан-Эгере. Предостережений же он слышал никак не меньше. В “Ре-тарских войнах” говорилось о том, что нельзя входить в Ан-Эгер, не повязав на шею веревку с бубенцом. О том, что на ее берегах нельзя оставаться хотя бы на одну ночь. И наконец, о том, что нельзя пить эту красную воду, предварительно не произнеся особого заклинания.

Заклинание, разумеется, в “Ре-тарских войнах” отсутствовало под предлогом того, что “Никогда более не будет силы в словах, ибо никогда более дыхание Хуммера не осквернит мир”. Еще полгода назад Элиен смеялся над суеверными баснями Хаулатона, но теперь ему было не до шуток.

– Посидим-попрощаемся ты и я здесь, а после я уйду назад, – сказал Алаш, разводя костер из предусмотри-

тельно наломанного по пути сушняка. У самой реки не росло ничего.

– Согласно уговору, – согласился Элиен.

Несмотря на дурную славу Ан-Эгера, переправиться через него можно было без особого труда. Алаш объяснил Элиену, где находится ближайший брод, и сын Тремгора был вполне готов выступать дальше в одиночестве.

Чтобы перейти реку шириной в сто пятьдесят локтей, не требуется ни особой доблести, ни большой компании. И все-таки Элиен хотел прояснить некоторые детали, связанные с Ан-Эгером.

– Скажи, Алаш, – начал Элиен, – я слышал, что возле этой реки нельзя оставаться на ночь.

– Так есть, – подтвердил Алаш. – Ни в каком случае нельзя!

– И что в воду нельзя входить, не надев на шею бубенец на веревочке.

– О-о! – Алаш картинно схватился за живот и расхохотался. Так раскованно и громко смеются только грюты, и никто другой. – Не верь этим сказкам, гесир Элин, – сказал Алаш, все еще похохатывая. – Ты не корова, ты можешь без бубенца.

Элиен недоумевал. Одно из предостережений Хаулатона бывалый Алаш подтвердил и воспринял вполне серьезно, другое же поднял на смех.

– Может быть, и ночевать можно? – поинтересовался Элиен. – Раз про бубенец смешно, то и про ночлег, стало быть, смешно?

– Не, гесир, то не есть одно. – Алаш помрачнел. – Ночевать нельзя. Пусть лучше ноги-руки отсохнут, но пока на дневных полперехода от реки не уйдешь, спать не ложись.

– А почему?

– Опасное все. Вода в реке, видишь? Красная. Одна река только, где вода в такой цвет, – Алаш указал пальцем на алые потоки, струящиеся вдалеке. – Это плохо.

– А пить воду можно?

Алаш замотал головой с такой силой, что на какое-то мгновение Элиену почудилось, будто шея грюта не выдержит и его голова отлетит от туловища прочь.

– Нельзя, гесир. Если ты знаешь слова, тогда можно. Но я их не знаю.

– Я тоже, – кивнул Элиен. – А почему тогда кони пьют?

Алаш улыбнулся, словно мудрый наставник наивному вопросу молодого ученика.

– Конь – не человек, – глаголил Алаш. – У коня душа крепкая, словно греоверд. У человека душа как тесто. Из теста лепит кто хочет. Если выпьешь – река будет из тебя лепить калач. Ты разве хочешь?

– Нет, не хочу. – Элиен посмотрел в сторону реки.

Словно услышав разговор своих хозяев, лошади повернулись к ним мордами и, прекратив пить, смотрели на них, прядая ушами. Что-то в их поведении показалось Элиену необычным, но что именно, он никак не мог понять. Алаш тоже насторожился. Его рука медленно потянулась к колчану.

Низина близ Ан-Эгера отлично просматривалась во всех направлениях. Ни один куст и ни одно дерево не затрудняли обзора. Похоже, растениям тоже не очень-то нравилось, чтобы река лепила из них калачи, и они отказались жить возле Ан-Эгера и пить его красную воду. Насколько хватало глаз, нигде не было ни одной живой души. Ни одного зверя, ни одной птицы, которая была бы достойна того, чтобы в нее пускать стрелу.

А вот Алаш молниеносным движением выхватил из колчана оперенную смерть и, прицелившись в небесную пустоту, выстрелил.

Элиен никак не мог понять, куда целился грют. В облако, что ли? Или у Алаша в колчане пара лишних Поющих Стрел, от которых он спешит избавиться? Но тогда отчего так скоропалительно? И отчего лицо грюта напряжено и сосредоточено?

Элиен ждал объяснений, но Алаш, похоже, вовсе не собирался их давать. Он вынул еще одну стрелу и, оглашая окрестности грютскими проклятиями, в тяжести которых Элиен не сомневался, выстрелил во второй раз.

Куда он стрелял? Что он заметил в безоблачном синем небе над их головами? Птицу? Птиц тоже не было.

Наконец Алаш опустил лук и сел на землю. Он был недоволен.

– В кого ты метил, Алаш?

– Хегуру. Он здесь. Он летал, но теперь уже нет. Улетел.

– Ты его видел? – спросил Элиен, хотя и не догадывался о том, кто такой Хегуру.

Птица? Какое-нибудь крылатое Чудовище Хуммера? Было ясно одно: Хегуру – достойная цель для стрел Алаша.

– Я не видел. Он не разрешает видеть. Только тень.

– Кто это?

– Я не знаю, как это у вас. Мараш – у нас называется. Он обдуряет людей и сосет глаза. Он глаза ест.

– И что я должен буду делать? – спросил Элиен, памятуя о том, что весь дальнейший путь ему придется совершить в одиночестве.

– Стрелять.

Такой ответ явно не удовлетворял Элиена. И хотя оружие по-прежнему казалось ему идеальным средством разрешения любых конфликтов, в данном случае одного его было явно недостаточно.

– Как же я смогу стрелять, если Хегуру нельзя увидеть? – спросил Элиен, едва ли не впервые в жизни пожалевший о том, что не владеет луком в должной мере искусно.

– Ночью видно, но лучше не видеть, – сказал Алаш и бросился к коням, которые стояли словно вкопанные.

Видимо, коням тоже известно, что такое цепенеть от ужаса. Алаш привел их к костру и стал навьючивать поклажу, которой было совсем немного, на их спины.

– Быстрей, гесир Элин. Едем быстрей. Элиен вскочил в седло. То же сделал и Алаш.

– Поеду с тобой дальше, – бросил Алаш. – Ты сам Хегуру не убить. Он тебя может убить. Мой отец видел его один раз давно.

* * *

Пока они следовали между двумя цепочками буро-зеленых валунов, с обеих сторон ограждавших брод, Элиен тревожно всматривался в воды Ан-Эгера. Еще не успела забыться переправа через Орис и леденящая душу встреча с Октангом Саромом. Еще не успела забыться зыбкая и пронзающая ужасом вечная гладь, служащая родным домом не желающему упокоиться утопленнику. Еще помнились его горящие глаза и острога, сотканная из водных струй.

Элиен, конечно, не ждал вновь увидеть здесь именно Октанга Сарома, но кто знает, какие еще были родственнички у Урайна и в каких краях Сармонтазары нашли свой временный приют их призраки? Он не убирал ладонь с рукояти меча.

Алашу, разумеется, были неведомы перипетии их с Герфегестом переправы через Орис. Он тоже был настороже, и от взгляда Элиена не ускользнула напряженность его попутчика. То и дело грют поднимал глаза к небу и нюхал воздух. Было видно, что появление Хегуру взволновало его и лишило былой невозмутимости.

Выйдя на твердый берег, Элиен и Алаш не стали тратить времени даром и помчались на юг – туда, где на карте Леворго была обозначена дорога в Магдорн. Туда, куда вел Знак Разрушения.

Не говоря ни слова, Алаш разыскал наконец небольшой топорик и отправился к ближайшим кустам. Вскоре оттуда послышался треск сучьев и тягучий трудовой напев Алаша. Элиен не нашел ничего лучшего, чем последовать примеру грюта.

Через полчаса, когда уже почти полностью стемнело, они натащили к тому месту, где топтались их оголодавшие кони, большую кучу колючего хвороста и много узловатых стволов пустынника, покрытых шершавой корой.

Алаш разделил хворост на восемь частей. Первую часть, самую большую, он оставил в центре стоянки, а семь поменьше разложил вокруг и поджег.

Хворост в семи кострах занялся, обозначив вокруг путников огненный круг. Куча в центре осталась нетронутой, и .Элиен сообразил, что из нее будет браться хворост для поддержания огня.

Магический огненный круг. Элиену вспомнилось капище Гаиллириса, и он подумал о том, сколь много сходного у народов, считающихся чужими. Он, пожалуй, не был бы удивлен, если б Алаш вскричал сейчас: “Милостив будь, Гаиллирис!” Этого, однако, не случилось.

– Теперь мы защищены, – удовлетворенно вздохнул на совесть потрудившийся Алаш. – Хегуру нас не видит, не слышит. Говори чего хочешь.

Но Элиену нечего было сказать. Огненный круг загородил собою небо, запах дыма заслонил запах опасности.

– Спим по очереди. Сначала ты, потом я. Будешь подбрасывать хворост, чтобы круг не разрушался.

– Ясно, – кивнул Элиен и начал готовить ночлег.

– Мы так делаем теперь каждую ночь, пока…

– Пока что? – поинтересовался Элиен.

– Пока Хегуру не уйдет.

Элиен не сомневался в том, что Хегуру не уйдет. Хотя бы потому, что Урайн ему не позволит. Алаш, однако, придерживался другого мнения.

– Гесир Элин большой воин. Хегуру нужны его глаза. Хегуру совсем не хочет уйти. Ему тяжело здесь быть, но он не уходит, – медленно говорил Алаш, всматриваясь во тьму, простирающуюся по ту сторону огненного круга.

– Пусть его! – Элиен почувствовал прилив бодрящей злобы и, завернувшись в плащ, уснул.

* * *

Так прошли четыре ночи. Четыре ночи Элиен и Алаш окружали свой ночлег огненным кругом и, сменяя друг друга, поддерживали пламя колючими ветвями степного кустарника. Четыре дня они мчались на юг, но Хегуру не отставал от них.

Алаш был замкнут и зол, смущенный настойчивостью Хегуру, шедшей вразрез со всем, что он слышал и знал о повадках и нравах этого существа. Ночами, когда приходил черед Элиена вкушать ночной покой, Алаш плел из имевшегося в его распоряжении конского волоса некое подобие грандиозных силков.

Элиен не мог понять, какой смысл в его плетении и есть ли этот смысл вообще. Быть может, Алаш попросту занимал руки, чтобы легче было скоротать часы ночной стражи? От вопросов Элиен, однако, воздерживался.

Казалось, оба путника уже свыклись с присутствием Хегуру и со своим бессилием одолеть невидимую тварь. Алаш более не тратил стрел и не целил в безоблачное небо, как то было близ Ан-Эгера. Он лишь изредка посматривал за спину на едва приметную серую тень, стелющуюся следом за ними по земле. Теперь эту тень мог различить и сам Элиен.

– Хегуру можно цельно видеть только ночью, – сообщил Алаш. – Но ночью он убивает и сильный, поэтому не надо пытаться.

* * *

На пятый день на горизонте показались вершины Нарабитских гор. Элиен был рад. Во-первых, это означало, что около трети Знака Разрушения уже описано в землях Сармонтазары. А во-вторых, у него была надежда, что Хегуру не пойдет за ними в горы.

Вдруг Элиен услышал голос Алаша, который обычно избегал разговоров между пробуждением и ночлегом. Алаш говорил, но говорил не с Элиеном.

– Стражи Ворот не будут рады, если ты придешь туда за нами, Хегуру, – говорил Алаш на ре-тарском. Но ему не отвечали.

– Стражи Ворот не будут церемониться с тобой, Хегуру, – продолжал Алаш тоном судебного писаря. – Стражи Ворот отрежут тебе уши, вспорют тебе живот и набьют его твоими же нечистотами.

Элиен затаил дыхание, чтобы слышать все. А это было не так просто из-за стука копыт. Элиен не мог понять, зачем Алашу понадобилось устрашать невидимого врага и отчего, если предположить, что в этом есть какой-то смысл, он не делал этого раньше.

– Они пойдут за тобой и придут в твой дом, уведут жен и детей и повернут Ан-Эгер вспять. Твои дети будут у них цепными псами. Твои жены пойдут на корм свинье, если их свинья станет это есть. Говорю тебе – уходи.

Алаш остановил своего коня. Элиен сделал то же самое, отпуская мысленный комплимент риторике бывшего грютского раба.

– Уходи, – отчетливо произнес Алаш, всматриваясь в небо, освещенное дневным светилом. – Иначе будет что я сказал.

Тишину нарушил хохот, распадающийся на тысячу тошнотворных многоголосий, закружившихся над степью на крыльях ветра. Это смеялся Хегуру. Впервые за много дней преследования они слышали его голос. Хегуру хохотал во всю глотку, и казалось, вершины Нарабитских гор хохочут вместе с ним.

И тогда Алаш выхватил оружие, над которым он трудился всю дорогу от Ан-Эгера. Два камня, связанные веревкой из конского волоса. В веревку были вплетены несколько наконечников Поющих Стрел. Быстро раскрутив над головой свой ловчий снаряд, Алаш метнул его прямо в хохочущее ничто.

– Иэйя! – вскричал Алаш и поскакал к близким зарослям кустарника, откуда раздавался громкий треск.

Вскоре Элиен увидел Хегуру. Тварь была перехвачена поперек туловища веревкой, и, хотя ее концы с камнями болтались свободно, нетопырь мог лишь шипеть и извиваться. Видимо, с конским волосом и, главное, наконечниками Алашевых стрел Хегуру был не в ладах.

Несмотря на это, Алаш предпочел ловко связать концы веревки и накинуть на Хегуру тончайшую сеть из все того же конского волоса. Нетопырь рвался, завывал и брыкался так, что Элиену стало не по себе при мысли сойтись с этой мерзкой тварью один на один. До этого момента Элиен представлял себе Хегуру несколько иначе.

– Теперь ты видишь его, – гордо сказал Алаш.

* * *

– Хегуру говорит, что он хороший. Ты не верь ему, я ему не верю. – Наконец-то Алаш снизошел до объяснений.

Пока Элиен топтался на месте, разглядывая нечистого крылатого зверя, его спутник вел с ним беседы, причем в общении с нетопырем Алаш оказался куда более многословным, чем был с Элиеном.

– Хегуру говорит, что всем нужно есть и никто не может без еды. Поэтому он и гнался за нами. Он был голодный, – прокомментировал Алаш длинную и абсолютно непонятную Элиену тираду, сказанную не то на грютском, не то на одном из еще более южных наречий. Элиен отошел подальше, вынул карту, но не успел он развернуть ее, как к нему подошел Алаш.

– Гесир Элин, теперь Хегуру не опасен нам. Он теперь наш пленник, и я прошу твоего разрешения оставить его в живых.

Элиен, не понимая, чем Хегуру, пять дней кряду угрожавший выесть им глаза (видите ли, никто не может без еды!), снискал расположение грюта, спросил:

– Положим, я позволю. И что тогда? Кто поручится, что он не станет преследовать нас дальше? Кто докажет, что он более не опасен нам? Сам Хегуру? Хорош поручитель!

– Но я не отпускать его. Я не оставлю его без сети. Я повезу его в Радагарну. Наратта будет ой как рад! Это святой зверь! Наши прадеды почитали его. Я не хочу убивать Хегуру теперь, когда нет опасности. Его можно убивать, только когда он угрожает. А если не угрожает, то это очень плохо. Пусть будет у Наратты. Ему понравится! – упрашивал Элиена Алаш, не ведавший разницы между “святым” и “священным”.

– Хорошо, Алаш. Поступай как знаешь. Пускай у Наратты будет одной животиной больше, к паукам в придачу, – махнул рукой Элиен. – И что ты намерен делать дальше? Быть может, тебе стоит сразу пуститься в обратный путь? Ноша ведь твоя нелегка.

Элиен бросил взгляд на Хегуру, пытаясь на глаз определить, насколько же тяжел пойманный зверь. Быть может, как телушка, быть может, как медведь.

– Он пойдет сам. Он хочет скорей целовать мусор под пятками великого царя грютов, – сказал Алаш, сияя от гордости за своего повелителя. – И я, конечно, хочу в Радагарну скорей. Теперь, когда мараш поймался, тебе бояться нечего.

– Можешь ехать, конечно, – сказал Элиен.

– Спасибо тебе. Но ночевать мы сегодня все равно вместе!

Таким образом, прощание с Алашем было отложено на следующее утро.

* * *

Элиен, Алаш и их крылатый пленник, спеленутый сетью из конского хвоста, расположились на ночлег в небольшой ореховой роще в виду Нарабитских гор. Съестные припасы подходили к концу. Воды было мало, и Элиен с нетерпением ждал, когда он вступит в изобильные тернаунские земли.

Огненное кольцо было теперь не нужно, и, вспомнив об этом, Элиен почувствовал огромное облегчение. Не нужно рубить дрова. Не нужно поддерживать костры, не нужно стоять в дозоре.

Хегуру оказался вовсе не таким свирепым, как предполагал Элиен, вглядываясь в темноту по ту сторону огненной завесы. Он лежал неподвижно, сложив свои перепончатые крылья, и только уши его шевелились, пытаясь уловить что-нибудь интересное.

– Скажи, Алаш, а как Хегуру делал, что мы его не видели? – поинтересовался Элиен.

– Их род это умеет! – оживился Алаш. – У них крылья такие и живот, что к ним свет прилипает, и поэтому их не видно.

– А отчего же тогда мы сейчас его видим? И когда ты поймал его в сеть, его уже было видно? Отчего ночью он становится видим?

Алаш не задумываясь ответил:

– Днем его не видно. Но сеть у меня по-доброму сделана – его колдовство не действует. В такой сети любого из них будет видно. А ночью – это другое. Ночью света нет, и поэтому нечему прилипать к нему. Потому – видно.

Элиен был сражен наповал абсурдной логикой грюта, но придираться к его словам не стал. Какая, в сущности, разница? Виден. Не виден. Лишь бы скорее все это закончилось!

* * *

– Я буду сторожить его, пока ты будешь спать, – добровольно вызвался Алаш, присаживаясь рядом с нетопырем.

Похоже, Алаш хотел выведать у нетопыря все, что его интересует, до того как им завладеет Наратта. И хотя путь до Радагарны был неблизок, чувствовалось, что общение с нетопырем весьма занимает грюта и он не желает терять времен и даром.

– Скажи, Алаш, – сг росил Элиен, располагаясь ко сну возле костра, – кому служит Хегуру?

– Он никому не служит. Если ты хочешь знать про плохих людей, то это они служат Хегуру, а не он им. Он никого не боится. Он сам царь.

– И чей же он царь? – спросил Элиен, дивясь наивности Алаша.

– Таких, как он. У него народ есть. Маленькие марасса – его народ, – с нескрываемым восхищением в голосе сказал Алаш.

– А ты не боишься, что народ вступится за своего господина? – спросил Элиен.

Но Алаш не ответил. Похоже, он даже не услышал заданного Элиеном вопроса.

* * *

Но сон все не шел к Элиену. Он ворочался с боку на бок на жесткой попоне. Хегуру и Алаш предавались болтовне, смысл которой был напрочь скрыт от Элиена плетеньями чужеземного наречия.

Алаш подбросил в костер дров. Алаш налил себе воды из бурдюка. Взошла луна. Листва на деревьях колыхалась. Элиен открыл глаза. Луна в окружении созвездий. Все как обычно.

И тут Хегуру запел. Он пел тихо и долго, и Элиен слушал его песню. Пожалуй, более странной, завораживающей музыки ему никогда не доводилось слышать.

О чем пел Хегуру? Когда он смолк, самым большим желанием Элиена было услышать продолжение этой песни. Удивительно, как такой омерзительный на вид зверь способен петь столь прекрасно? Удивительно, как такая крылатая туша способна исторгать звуки столь разнообразные и величественные?

Теперь Элиен уже не злился на Алаша за то, что тот оставил нетопыря в живых. Действительно, было бы жаль лишать жизни столь искусного певца. Даже если этот певун питается людскими глазами и наводит страх по обеим берегам красноструйного Ан-Эгера. Теперь Элиен понял, какой королевский подарок готовит Алаш Наратте. Теперь понятно, какая выгода в том, чтобы заполучить Хегуру.

Шорох листвы усиливался. “Забавно, а ведь ветра-то нет”, – подумал Элиен, качаясь на волнах блаженства, которым отзывалось песням нетопыря Хегуру все его существо.

* * *

– Гесир Элин, проснись! – услышал Элиен хриплый крик Алаша.

Сон, навеянный колыбельной Хегуру, неохотно отступал. Что происходит? Элиен вскочил на ноги и схватился за меч.

И тут он понял все. Одежда Алаша была изорвана в клочья, а все его тело окровавлено. Со всех сторон на грюта налетали нетопыри – уменьшенные копии Хегуру. Они впивались в плоть Алаша своими острыми зубами. Они терзали его тело, царапались и хлопали крыльями,

Элиен посмотрел туда, где лежал Хегуру. Певец. Святой зверь грютов. Пожиратель человеческих глаз. К счастью, он по-прежнему был на своем месте. Похоже, сражение началось только что и Элиен еще не успел проспать самое интересное.

Тело Хегуру было облеплено нетопырями, слетевшимися к нему из темноты. Они рвали сеть из конского волоса своими острыми зубами, силясь вызволить Хегуру. Старый как мир сюжет. Слуги спасают своего господина. Царь нетопырей и его верные подданные. Недальновидный Алаш. Наивный Элиен.

Наконец Элиен был замечен мерзкими тварями, вызванными их повелителем из темных нарабитских пещер. Не менее двух десятков нетопырей набросились на Элиена, и тот сразу изведал их зубастых поцелуев.

Меч не подмога, когда твоих противников более чем двадцать. И стрела бессильна против орды зубастых и крылатых тварей. Остается одно – огонь! Средство, которое никогда не оставляло в беде род Акретов.

– Милостив будь, Гаиллирис! – И ночь расступилась.

Элиен выхватил из костра догорающую головню, и она сразу же зашипела в его руках, разгораясь с новой силой. Он махнул головней вниз-вверх у правой ноги. С душераздирающим визгом нетопыри, облепившие ногу, отвалились и попадали на землю. “Наше счастье, что эти, по крайней мере, не невидимки”, – отметил про себя Элиен и проделал то же самое с левой ногой.

Алаш последовал его примеру. Теперь от исполненной шорохов тишины не осталось и следа. Все способные визжать завизжали.

Головня в руках Алаша обратилась смолокипящим факелом, и нетопыри бросились врассыпную. Но более, чем собственная безопасность, Алаша заботил Хегуру. Он подскочил к марашу и начал отгонять нетопырей от сети, которая хотя еще и не была разорвана их острыми зубами, но готова была лопнуть в любой момент.

– Кыш, кыш! – орал Алаш, разгоняя тварей.

Элиен знал, что следует делать с царями, которых пытаются освободить верные слуги. Он подскочил к Алашу, который суетился над ним, и, приставив лезвие обнаженного меча к брюху Хегуру, сказал:

– Немедленно прикажи им убраться, иначе я выпущу тебе кишки. Я не грют и церемониться с тобой не стану, – сказал Элиен по-харренски.

Он был уверен, что Хегуру понял сказанное Элиеном. Даже если он не понял смысла слов. Приставленный к животу меч развивает сообразительность и снимает всякие языковые барьеры.

Да, Хегуру понял все. Нетопыри убрались восвояси, оставив Элиена и Алаша врачевать раны в ожидании рассвета. Хегуру лежал поблизости, связанный веревками, и во рту его был кляп из сухой травы.

– Разве отец не говорил тебе, что услышать песнь нетопыря – это к несчастью? – спросил Элиен, растирая смесью мочи и золы ногу, сплошь покрытую волдырями.

ПУТИ ЗВЕЗДНОРОЖДЕННЫХ

563 г., Двадцать восьмой день месяца Вафар

– Я и ты, Шет окс Лагин, – сказал Октанг Урайн, и серьга со вправленным в нее зеленым камнем, встретившись с пламенем свечи, выбросила три зеленые искорки, – когда-нибудь, а точнее, очень скоро мы станем одним.

– Как мне это понимать? – холодно поинтересовался Шет окс Лагин, шаря взглядом по углам. Не из любопытства, а только ради того, чтобы не глядеть на своего собеседника.

– Буквально, Шет. Буквально, и никак иначе.

– В таком случае я отказываюсь понимать, – отрезал Шет.

Октанг Урайн улыбнулся одной из своих обаятельных улыбок, которые вводили в заблуждение многих проницательных знатоков человеческих душ, и сказал:

– Сейчас ты волен говорить все, что хочешь. Это не имеет никакого значения. Я знаю – а ведь мое знание, не в пример твоему, абсолютно, —что ты и я в одном лагере и нам предстоит война со всей Сармонтазарой во имя ее же блага. Тебе и мне предстоит великий поход.

– Почему бы тебе не выступить в поход без меня? – язвительно спросил Шет. – Коль скоро ты знаток всего и вся? Зачем тебе моя скромная помощь?

Октанг Урайн сделал рукой жест, напоминающий жест игроков в кости. Так переворачивают кубок, в котором вершится непостижимая игра судьбы, чтобы выкатившиеся на стол кости указали на счастливца.

– И не только твоя. Ты, Шет окс Лагин, Элиен – твой Брат по Слову – и я, Октанг Урайн, – мы рождены, чтобы служить. Но истинное служение возможно лишь в том случае, если наши силы объединятся.

Глаза Урайна переливались фиолетом и пурпуром. Шет окс Лагин поймал себя на том, что, несмотря на все свои старания смотреть в сторону, он снова и снова возвращается взглядом к его глазам-хамелеонам, а вслед за этим тут же приходит нестерпимая головная боль.

– Положим, тебе удалось заполучить меня – не в союзники, конечно, но хотя бы в пленники. Но уж Элиена тебе не видать как своего второго уха.

Шет окс Лагин с трудом удержался от пары-тройки соленых морских ругательств, которые были весьма уместны в его безвыходной ситуации. По крайней мере, более уместны, чем апелляции ко “второму уху”. Но прежде всего он был дипломатом. Об этом следовало помнить даже сейчас, в плену.

Урайн картинно вздохнул – мол, сожалею, как же, сожалею. Жаль, дескать, второго уха.

– Насчет моей внешности ты немного погорячился. А что до Элиена… Обещаю тебе, Шет, придет весна и вместе с ней Элиен придет в Варнаг. А на его руках будут звенеть тяжкие браслеты покорности.

– Вот как? – Шет окс Лагин сделал над собой нечеловеческое усилие, чтобы его слова прозвучали небрежно.

– Да, именно так. – В голосе Урайна заскрежетала сталь. – Он слишком благороден и честен, чтобы бросить тебя на мой произвол. Он придет не один. Но я раздавлю его войско, как ящерицу, и тогда у меня будет возможность поговорить с ним без свидетелей. Уверен, он окажется столь же сговорчив, как и ты.

Лицо Шета окс Лагина исказила судорога ярости.

– Но я никогда не покорюсь тебе!

– Ты ужепокорился.

Глава 10

ПЕРЕВОЗЧИК И ЕГО ПЛАТА

562 г., вторая неделя месяца Тине

Через неделю после того, как сын Тремгора спустился с Нарабитских гор, вдалеке показалась столица Тернауна.

Много странных и удивительных вещей рассказывали на Севере про Магдорн. Город не имеет стен, хотя столь велик и богат, что может на равных соперничать с Тардером, Ордосом и Итом. Причина этому – Морской Тритон, который издревле сторожит город и оберегает его от всех превратностей судьбы. За последние пятьсот лет ни одна армия, ни один флот не осмелились нарушить покой магдорнских земель, опасаясь встретить отпор со стороны этого странного, обладающего огромной силой существа.

Шет окс Лагин когда-то говорил Элиену, что мечтает побывать в Магдорне и посмотреть, так ли чудесен этот город, как о нем рассказывают. Судьба не дала его желанию исполниться.

Размышления Элиена прервал далекий рев. Какая-то животина не находила себе в Магдорне иного утешения, кроме как надрывать луженую глотку, певшую, казалось, весь ужас морских глубин. Сын Тремгора поежился. Это, конечно, орет пресловутый Морской Тритон, и, судя по всему, ему что-то очень и очень не по душе.

Магдорн располагался на острове, соединенном с побережьем рукотворной дамбой, по которой пролегала единственная ведущая в город дорога. Во время прилива дорога скрывалась под водой, а во время отлива па ней спешили конники и пешеходы, к которым рассчитывал примкнуть и сам Элиен.

Дождавшись отлива, Элиен стал свидетелем диковинного зрелища. Воды отступали, оставляя за собой мощенную серым греовердом дорогу, на которой то здесь, то там валялись оглушенные воздухом моллюски, пучки водорослей, морские звезды и другие никому не нужные дары моря.

Когда дорога целиком проявилась над волнами, Элиен направил заартачившегося было Крума твердой рукой, держа курс на островерхие постройки города, видневшиеся вдалеке. К его удивлению, он оказался единственным, кто шел в этот день в город. Ни одна повозка, ни один нищий, ни одна бродячая собака не встретились ему на дороге.

И снова раздался рев. Такой же жуткий, как и раньше. Элиен поморщился. Все неладно в Сармонтазаре, решительно все. Но зачем же так орать? Сыну Тремгора хватило честности отдать себе отчет в том, что его ирония призвана заглушить растущую тревогу.

Его настороженность возросла еще больше, когда он заметил, что морская гладь вблизи города совершенно чиста. Не было рыбацких лодок, не было купеческих судов и огромных магдорнских боевых трехмачтовиков. Люди в Магдорне как будто вымерли или, по крайней мере, решили наотрез отказаться от каких-либо сообщений с внешним миром.

“Наверняка, – подумал Элиен, – все дело в этом жутком крике. Или, точнее, в том, кто этот крик издает”.

Уже в конце пути, когда можно было различить отдельные черепички на крышах магдорнских домов, Элиен; к своей величайшей радости, увидел юношу, одетого в голубой плащ и длинную белую робу. Он шел навстречу Элиену и, казалось, не торопился. Руки его были пусты, а взгляд празден. Казалось, юноша вышел просто прогуляться и все происходящее вокруг оставляет его равнодушным.

– День добрый, – сказал Элиен на варанском языке, не очень-то надеясь быть понятым.

К его удивлению, юноша довольно складно отвечал ему на том же языке:

– День недобрый, чужеземец, в этом ты ошибаешься.

– Чем же тебе не нравится этот день?

– А тебе? – В глазах юноши сын Тремгора повстречал глухую стену отстраненности.

Элиен помедлил с ответом, и не напрасно. В этот момент откуда-то издалека снова донесся рев, заглушаемый рокотом усилившегося волнения.

– Мне не нравятся эти звуки.

– Я так и думал, – ответил юноша и, повернувшись к Элиену спиной, медленно пошел в сторону города. Похоже, дальнейшее продолжение разговора он считал бессмысленной тратой времени.

Элиен заставил Крума плестись за ним.

– Это Тритон, да? – спросил Элиен, надеясь спасти угасший разговор.

– Это? Это Тритон, да, и если ты, чужеземец, спешишь в Магдорн для того, чтобы взойти на борт одного из наших кораблей, знай, что у тебя ничего не выйдет. Разве что тебя повезет сам Морской Тритон, – серьезно ответил юноша, не оборачиваясь. В голосе его были лишь усталость и разочарование.

– Если ты не шутишь, то расскажи мне, как попросить у него об этой милости?

– Я не могу тебя научить. Если ты понравишься ему, он повезет тебя по своей воле, а если нет – тогда прощай, чужеземец.

Юноша указал Элиену на водную гладь, из которой на расстоянии не больше полулиги от берега показался остров, весьма, впрочем, не похожий на остров.

Юноша как ни в чем не бывало продолжал шагать своей дорогой.

* * *

Когда мнимый остров вздохнул, да так, что волны разбежались во все стороны и одна из них захлестнула отмель, насмерть перепугав Крума, подозрения превратились в уверенность.

Элиен получил возможность как следует разглядеть притихшую на время тварь. Тритон был покрыт темно-зеленой чешуей, которая, насколько можно было судить с такого расстояния, имела этот цвет из-за того, что обросла водорослями и полипами, словно днище старого судна.

Голову Тритона венчал массивный бивень, которым, словно тараном, можно было проткнуть насквозь и безо всякого труда не один десяток судов. Проткнуть – и пустить на дно.

Зубцы его спинного гребня возвышались подобно скальным утесам. Хвост пенил воды, уподобляясь колесу водяной мельницы – столь огромной, что ее существование было почти невообразимо. Было ясно, что Тритон, будучи верным союзником, мог принести неисчислимые блага. Будучи же врагом – неисчислимые бедствия.

Тритон поднял голову, и его бездонные мутно-зеленые глаза, в которых горел ужас глубин, воззрились на всадника с ненавистью и любопытством. Надо полагать, любопытство перевешивало, ибо в противном случае чудовище уже бросилось бы на пришельца с тем, чтобы утолить ту безумную жажду крови, которой был отмечен весь его вид.

Элиен набрал в легкие воздуха и крикнул по-варански:

– Я прошу тебя, Наводящий Страх Повелитель Морей, перевезти меня на Хеофор! Я не житель здешних мест, тебе незачем таить на меня обиду. Вдобавок я не скуп и честен. Если ты поможешь мне, я расплачусь с тобой так щедро, как только смогу. Этот человек, – Элиен указал в спину удаляющемуся юноше в белой робе, – сказал, что я должен понравиться тебе. Но не сказал, что требуется для того, чтобы прийтись тебе по сердцу.

Тритон засопел, соленые брызги разлетелись в разные стороны. Хвост его вспенил воды.

– Мне нравятся честные люди. Жители Магдорна оказались лживыми сухопутными червями. А чем ты отличаешься от них – сейчас посмотрим. Скажи мне, что ты ищешь на Хеофоре?

– Я не могу сказать тебе, что именно я ищу в земле Хео. Но зато не стану таить, чего не ищу. Во-первых, смерти, во-вторых, богатства и, в-третьих, славы. Все остальное мне подойдет, – непринужденно сказал Элиен.

Крум тревожно заржал. Соседство морского чудовища было ему явно в тягость. Он то и дело порывался подняться на дыбы и громко всхрапывал.

– Хорошо, – сказал Морской Тритон. – Ты мне нравишься, праздношатающийся воин с мечом Эллата. Но ведь я утомлюсь тащить тебя. Утомлюсь и проголодаюсь…

Элиен насторожился. К чему это клонит мерзкая на вид, но, быть может, не столь уж мерзкая по сути тварь?

– Я проголодаюсь, и мне придется сожрать кого-нибудь из этих корыстных людишек. Ты же не хочешь этого?

– Нет.

– Поэтому мне придется съесть твоего замечательного жеребца. Это и будет та награда, которую ты, щедрый чужестранец, мне обещал. Что ж, садись.

Элиен погладил умную морду Крума. Нет, Морской Тритон может убираться, он не отдаст…

– Вот оно что! – взревел Тритон и в бешенстве ударил хвостом. Волна с головой накрыла и Элиена, и его жеребца.

Когда Тритон ударил хвостом во второй раз, Элиен понял, что третий удар окажется смертельным и для него, и для Крума. Конечно, пуститься в морское путешествие на спине чудовища было весьма рискованным предприятием. Но выбора не было. Драгоценное время утекало сквозь пальцы, в то время как Знак Разрушения все еще не был описан в землях Сармонтазары даже наполовину.

– Я согласен, – сказал Элиен и отвернулся.

ПУТИ ЗВЕЗДНОРОЖДЕННЫХ

563 г., Десятый день месяца Эдар

На ложе Шета лежал длинный атласный плащ с зеленой каймой. Очень похожий на тот, с которым, казалось, никогда не расстается сам Урайн. Слуга, принесший плащ, стоял рядом, накрепко вбив взгляд в каменные плиты пола.

– Что это? – поинтересовался Шет, уставший от бесконечных неприятных неожиданностей, которыми была наводнена башня Урайна.

Кубки, в которых не иссякает вода. Факелы, меняющие цвета пламени, подобно глазам самого Урайна, с каких угодно на любые другие. Комнаты без потолков. Картины, на которых в любой момент времени может быть нарисовано все, что угодно, а значит – не нарисовано ничего.

Все это поначалу пугало, потом раздражало, а теперь стало просто утомлять. И вот его терпение испытывают очередной диковиной.

– Это твой новый плащ, повелитель, – не подымая взора, замогильным голосом ответил слуга.

Шет давно привык к тому, что более или менее живыми в этой башне можно считать только стражников и Иогалу. Урайн – скорее мертв, чем жив. Он, окс Лагин, заживо погребен в этих предательских залах, а из слуг, кажется, вынуты все мозги.

Шет окс Лагин машинально пощупал материю, легкую и гладкую, и поднес край плаща к своему носу. Он источал едва уловимый запах тления, который, как казалось Шету окс Лагину, источало все, к чему он прикасался в Варнаге. И хотя сама башня и все комнаты в ней были чисты и опрятны, от запаха нельзя было укрыться. Словно бы сам воздух, а вовсе не вещи, был напоен им. Варанец отбросил плащ, борясь с отвращением.

Разумеется, даже если бы плащ, присланный Урайном, источал благовонные ароматы амиды или майских лугов, Шет окс Лагин все равно не взял бы его, как не взял бы такого подарка ни от одного иноземного государя. Право Народов гласит: “Кто берет одежду из рук чужеземного государя, тот творит измену. Ибо нельзя не быть изменником, надев чужую одежду. И да будет из-

менник, принявший одежду, предан смерти, ибо в ней заключена неволя подчинения. Не побороть ее силы ни одному из живущих”.

Шет знал эти строки наизусть еще до того, как был принят в Иноземный Дом. Его наставник твердил их ему, а он сам твердил их на Циноре в темнице смегов, где ему и Элиену предстояло сделать выбор между смертью и покорностью.

Но Право Народов, разумеется, говорило о “неволе подчинения” в условно-поэтическом ключе, ради пущей красивости. А здесь, как был уверен Шет окс Лагин, речь шла о подчинении через магию. Нет, не берут варанские послы ни худой, ни доброй одежды от враждебных правителей. И не будут соприкасаться их члены с тканью, пропитанной соками неволи подчинения.

– Я не желаю носить его, хотя он красив и приятен. У меня в Варане хватает крашеных тряпок. Я смогу одеть в них половину Ордоса, когда вернусь домой, – твердо сказал Шет окс Лагин и, скомкав плащ, швырнул его в лицо слуге.

Бросок вышел удачным. Край ткани перекинулся тому через голову, и плащ остался висеть на неподвижной человеческой фигуре. Слуге, похоже, было все равно. Он не был ни удивлен, ни смущен. Слуга стащил плащ с головы и стал бережно, как будто имел дело с драгоценной реликвией, расправлять его, держа на весу перед собой.

– Мой господин велел передать, что от того, примете или не примете вы этот плащ, зависит ваше доброе здравие, – бесцветным голосом повторил слуга слова, совсем недавно изошедшие из хладных уст своего хозяина.

На миг Шет окс Лагин забыл, что разговаривает скорее с куклой, чем с живым человеком.

– Ах вот как? – мрачно ухмыльнулся Шет. – Если твой хозяин желает мне смерти, он может осуществить

свое желание в любой момент. Для этого мне вовсе не нужно наряжаться герверитским прихвостнем.

– Хозяин велел донести до вашего сведения, что от того, примете или не примете вы этот плащ, зависит ваше доброе здравие.

Слуге, было все равно. Он мог пялиться в пол и повторять слова Урайна целую вечность.

– Мне безразлично. Так и ответь своему хозяину, – сказал варанец тоном, не допускающим возражений, и взашей вытолкал слугу из своей комнаты. Вслед полетел багровый плащ с изумрудно-зеленой каймой. От него остался лишь едва уловимый запах тления.

Глава 11

РОСКОШНЫЕ ДАРЫ МОРЯ

562 г., третья неделя месяца Тине

Хеофор. Место, которого нет. Место, которое есть. Хеофор, южный узел Знака Разрушения.

Тяжело взбираясь по немыслимой наклонной водной глади, Тритон отправился домой, в Магдорн, а Элиен, проводив долгим взглядом пенную стрелу длиной в добрые пол-лиги, пошел на юг.

Хеофор был островом-пустошью. До самого горизонта тянулась сероватая пустыня, а там, где пески кончались, в зыбком мареве колыхались горные вершины. До них было около дня пути.

Элиен посмотрел на карту. Судя по всему, ему следовало идти именно туда – в самый центр горного кольца, где находилось нечто, о чем карта умалчивала. Элиен спросил, что на этот счет думает раковина. Она долго и, если только можно так выразиться, напряженно шумела, и наконец сын Тремгора услышал:

– Прости, но мое знание кончается вместе с южной кромкой сармонтазарского побережья. Места, где мы сейчас находимся, нет. И следовательно, знать о нем нечего.

– Как же нет, если я сейчас стою на краю безжизненной равнины, мои глаза видят солнце, мои уши слышат тихий шелест ветра в песках, мои руки могут прикоснуться к ним.

– Однако же его нет. Иди и увидишь.

Элиен, пожав плечами, сунул раковину обратно в сарнод и мерным шагом воина пошел к горам, которых, по мнению раковины, не было, как не было и всего остального.

* * *

Вечерело. Далекие горы оказались неожиданно близкими, и Элиен теперь стоял у крутой каменистой осыпи. Дальше ровной дороги не было. Нужно было лезть в гору.

За целый день он не встретил ни одной живой души, ни одной птицы, ни одного зверя. Растительность тоже полностью отсутствовала. Один раз в песке он увидел какой-то белый предмет, подошел и убедился в том, что перед ним череп, который не принадлежит человеку.

Череп, однако, не принадлежал и какому-либо из известных Элиену животных. Повертев его в руках, он осторожно возвратил свою находку на прежнее место. Делать с ней было нечего и ломать голову над ней было бесполезно.

Пару раз далеко на востоке он видел нечто, отдаленно напоминающее скалы или руины каких-то грандиозных строений, но, не уклоняясь от своего пути, шел прежней дорогой.

Воды на Хеофоре, похоже, тоже не было. Это обстоятельство по-настоящему беспокоило Элиена, потому что его походная фляга, до краев наполненная еще в Магдорне, уже опустела на две трети. Если завтра он не найдет ни воды, ни хотя бы какой-нибудь сочной травки, ему придется туговато.

Ветер, впрочем, принес откуда-то сверху, с гор, необычную для здешних пустынных мест прохладу, и это немного ободрило сына Тремгора. Решив до полной темноты преодолеть хотя бы часть восхождения, он ступил на каменную осыпь.

* * *

Чувство близкой опасности пришло к Элиену вместе с рассветом. Ночь он провел в небольшой пещере под нависающей скалой. Снов он не видел. Когда Элиен открыл глаза, ему показалось, что он вообще не спал.

Он вышел из своего укрытия и осмотрелся. Вроде бы никакой опасности. Пустота. Тишина. Полное безветрие. Но было, было что-то неуловимое в этих камнях, в этом солнце и в этом безвкусном воздухе, какой бывает только там, где не растет ничего.

Съев тоненькую полоску вяленого мяса и запив свой скромный завтрак двумя большими глотками воды, он продолжил восхождение.

В полдень он добрался до перевала и, едва не плача от радости, увидел воду.

Внизу, в плотном горном кольце, блестело озеро – идеально, немыслимо круглое. Природа никогда не сможет породить такую совершенную окружность. И уж подавно ей не под силу изваять в центре озера огромную бронзовую статую воина высотой в добрых сто локтей.

“На Хеофоре определенно жили, а может быть, и сейчас живут великолепные мастера”, – подумал Элиен, озирая невиданную статую. Воин стоял на каменном постаменте вровень с водой, глядя на север, его глазами были два огромных рубина, сиявших, казалось, ярче солнца.

От берега озера к постаменту изваяния вела узкая каменная дамба. Воин опирался на рукоять огромной обоюдоострой секиры. Непревзойденными мастерами по такому оружию считались варанцы, и многие народы покупали их могучие бронзовые полумесяцы, таящие секреты древнего мастерства.

Но воин не был варанцем. К своему полному изумлению, Элиен увидел у него на голове обруч из двух переплетенных металлических полос. Такие обручи, если верить сказаниям, носили далекие предки Элиена. Такой обруч носил его легендарный пращур Кроз.

Склоны котловины, на дне которой находились озеро и воин, были сплошь покрыты мертвым лесом. Большие деревья с узловатыми ветвями погибли очень давно, но, видимо, за долгие годы ни одна молния не смилостивилась над ними и не предала огненному погребению их высушенные палящим солнцем тела. А прямо напротив Элиена, с другой стороны котловины, возвышалась высокая и черная как смоль гора, и ее склоны были вообще лишены деревьев. Даже мертвых.

Не теряя больше времени на осмотр окрестностей, Элиен быстро пошел вниз – к притягательной поверхности воды.

* * *

Вода непроглядно черна. Уже у самого берега не видно отлого уходящего на глубину дна. Кажется, что стоишь у края колодца, а не на берегу озера. Впрочем, разве бывают идеально круглые озера? Едва ли, милостивые гиазиры.

Элиен жадно припал к воде. Спустя мгновение сокровенную тишину Хеофора огласила святотатственная хула жреца Гаиллириса. Вода в озере была солона, как самое соленое море на свете. Какая там “сыть Хуммерова”! Элиен плевался, в бессильной злобе сек озеро мечом, тряс головой и успокоился только тогда, когда камни под его ногами настораживающе вздрогнули.

Сына Тремгора ждет неминуемая смерть в месте, которого нет. Его ждет мучительная смерть от жажды и еще одна, совсем близкая смерть от огня. Потому что к тому моменту, когда Элиен наконец замолчал, все вокруг уже ходило ходуном.

Землетрясение! Встретить его на самом дне котловины было безумием – по склонам уже поползли осыпи, увлекая с собой стволы мертвых деревьев, крупные валуны, срываясь со своих вековых мест, летели вниз, разнося мертвый лес в щепы.

Один из валунов мчался прямо на Элиена. Единственным опасением или, по крайней мере, отсрочкой приговора был центр озера, где возвышался бронзовый идол. Элиен вплавь бросился к каменной дамбе, потому что пробраться к ее началу по берегу было невозможно – дорогу перегородил новорожденный каменный хаос.

Плыть, к счастью, было легко – пересоленная вода сама выталкивала на поверхность и человека, и его ношу. Вскоре Элиен выбрался на дамбу.

Стоило сыну Тремгора сделать два шага по направлению к статуе, как страшной силы толчок сбил его с ног, и он вновь оказался в воде. Вершина черной горы взорвалась с таким грохотом, что Элиену почудилось, будто два дюжих кузнец а разом ударили его своими молотами по ушам.

Из носа Элиена хлынула кровь. Раскаленные каменные осколки градом сыпались окрест, и, не успей он прикрыть голову щитом Эллата, быть бы его голове проломленной, а Знаку Разрушения – недописанным вовек.

По склонам черной горы устремились огненные потоки. И – невиданное дело! – там, где, как видел Элиен, им положено было исчезнуть в ложбине и течь дальше вниз, они вдруг вновь появлялись на гребне, перетекали на другие горы и устремлялись дальше. Остатки мертвого леса охотно запылали. Деревья занимались вмиг, от корней до голой верхушки, огонь перебрасывался с дерева на дерево, и вскоре вся котловина была полна огнем, дымом и резким запахом серы.

Твердо решив встретить смерть рядом с харренским медным воином, которого невесть какие силы забросили сюда, на проклятый Хеофор, Элиен вновь выбрался на дамбу. На четвереньках – не очень зрелищно, зато не так рискованно, как в полный рост, – он все же добрался до подножия статуи. Вода кругом бурлила от града раскаленных камней, статуя отвечала на удары обломков надсадным гулом, но все-таки стояла.

Подавленный буйством безликой стихии, которая в тысячу раз страшнее любого воплощенного врага, Элиен не сразу заметил, что сидит в небольшом углублении. Он отполз в сторону и обнаружил, что в постаменте отпечатано человеческое тело. Своеобразный барельеф наоборот.

Над головой у этого “обратного” барельефа – удивление было столь велико, что Элиен на некоторое время забыл о происходящем извержении – имелась надпись на его родном, харренском, языке. Здесь, на другом краю мира, в южном узле Знака Разрушения, он увидел и прочел три слова. Два коротких, а третье совсем коротенькое. “Ложись и войди”.

Куда лечь – было в общем-то понятно: в углубление по форме человеческого тела. А куда войти – совсем непонятно, потому что входить было некуда. Никакой двери или намека на дверь. На каменной поверхности не было ни единой трещинки.

Элиен собрался посоветоваться с раковиной, хотя услышать от нее что-либо внятное на этот раз было, наверное, невозможно, ведь, по ее мнению, Хеофора не существовало и, значит, любые надписи, встреченные здесь, с ее точки зрения, были полнейшим абсурдом.

Но узнать мнение своей верной наушницы Элиену не довелось.

Над черной горой взбухал огненный шар. Вскоре стало ясно, что это уже не игра стихий, а нечто куда более непостижимое и ужасное. Огненный шар на вершине горы приобрел формы уродливой грушеобразной головы, сужающейся книзу. Голова была опоясана по кругу непроницаемо черными выпуклостями, в которых перепуганный Элиен вполне справедливо заподозрил глаза.

Огненные реки лавы, и прежде струившиеся то вверх, то вниз как им вздумается, повели себя совсем дико. Они вспучились, оторвались от скал и превратились в огненные щупальца, стягивающиеся к вершине черной горы, к многоокой голове.

Волосы на голове Элиена зашевелились. Он впервые в жизни понял, что это не поэтическая метафора. Полчища кутах по сравнению с этим порождением недр были ничем. “Ложись и войди”, – по-прежнему приглашала надпись. Даже если загадочная дверь, которой он не видит, ведет в самое сердце черной страны Октанга Урайна, Элиен был уверен, что Варнаг покажется ему Святой Землей Грем по сравнению с Хеофором.

Сын Тремгора на всякий случай обнажил меч, положил щит себе на грудь – мелькнула мысль, что именно так когда-то было принято хоронить воинов у него на родине, – и все члены его тела свободно вошли в ладные ложбины камня.

* * *

Тело Элиена менялось, и рассудок не поспевал за этими изменениями, отказываясь понимать их, ибо никто из живущих не ведал подобного. Элиен весь обратился в жаркий поток расплавленного металла и устремился куда-то в гулкую пустоту по нескольким желобам перетекали на другие горы и устремлялись дальше. Остатки мертвого леса охотно запылали. Деревья занимались вмиг, от корней до голой верхушки, огонь перебрасывался с дерева на дерево, и вскоре вся котловина была полна огнем, дымом и резким запахом серы.

Твердо решив встретить смерть рядом с харренским медным воином, которого невесть какие силы забросили сюда, на проклятый Хеофор, Элиен вновь выбрался на дамбу. На четвереньках – не очень зрелищно, зато не так рискованно, как в полный рост, – он все же добрался до подножия статуи. Вода кругом бурлила от града раскаленных камней, статуя отвечала на удары обломков надсадным гулом, но все-таки стояла.

Подавленный буйством безликой стихии, которая в тысячу раз страшнее любого воплощенного врага, Элиен не сразу заметил, что сидит в небольшом углублении. Он отполз в сторону и обнаружил, что в постаменте отпечатано человеческое тело. Своеобразный барельеф наоборот.

Над головой у этого “обратного” барельефа – удивление было столь велико, что Элиен на некоторое время забыл о происходящем извержении – имелась надпись на его родном, харренском, языке. Здесь, на другом краю мира, в южном узле Знака Разрушения, он увидел и прочел три слова. Два коротких, а третье совсем коротенькое. “Ложись и войди”.

Куда лечь – было в общем-то понятно: в углубление по форме человеческого тела. А куда войти – совсем непонятно, потому что входить было некуда. Никакой двери или намека на дверь. На каменной поверхности не было ни единой трещинки.

Элиен собрался посоветоваться с раковиной, хотя услышать от нее что-либо внятное на этот раз было, наверное, невозможно, ведь, по ее мнению, Хеофора не существовало и„ значит, любые надписи, встреченные здесь, с ее точки зрения, были полнейшим абсурдом.

Но узнать мнение своей верной наушницы Элиену не довелось.

Над черной горой взбухал огненный шар. Вскоре стало ясно, что это уже не игра стихий, а нечто куда более непостижимое и ужасное. Огненный шар на вершине горы приобрел формы уродливой грушеобразной головы, сужающейся книзу. Голова была опоясана по кругу непроницаемо черными выпуклостями, в которых перепуганный Элиен вполне справедливо заподозрил глаза.

Огненные реки лавы, и прежде струившиеся то вверх, то вниз как им вздумается, повели себя совсем дико. Они вспучились, оторвались от скал и превратились в огненные щупальца, стягивающиеся к вершине черной горы, к многоокой голове.

Волосы на голове Элиена зашевелились. Он впервые в жизни понял, что это не поэтическая метафора. Полчища кутах по сравнению с этим порождением недр были ничем. “Ложись и войди”, – по-прежнему приглашала надпись. Даже если загадочная дверь, которой он не видит, ведет в самое сердце черной страны Октанга Урайна, Элиен был уверен, что Варнаг покажется ему Святой Землей Трем по сравнению с Хеофором.

Сын Тремгора на всякий случай обнажил меч, положил щит себе на грудь – мелькнула мысль, что именно так когда-то было принято хоронить воинов у него на родине, – и все члены его тела свободно вошли в ладные ложбины камня.

* * *

Тело Элиена менялось, и рассудок не поспевал за этими изменениями, отказываясь понимать их, ибо никто из живущих не ведал подобного. Элиен весь обратился в жаркий поток расплавленного металла и устремился куда-то в гулкую пустоту по нескольким желобам.

Из чувств ему осталось только осязание; скольжение по этим гладким, совершенным желобам приносило ему несказанное наслаждение. Он становился текучим огнем, в его новое огромное тело входила священная сила царственной стихии, вводящей все первоэлементы в гармонию, и гармония эта пела свое торжество песней без слов.

Затем то, чем стал Элиен, разошлось по более мелким желобкам, заполнило каждый свободный наперсток нового пространства и остановилось. Он чувствовал, как уходит жар, но ему не было холодно, прохлада освежала и бодрила, и эти новые ощущения были еще прекрасней, чем ощущение огня, ибо гармония входила в свою высшую степень. А потом гладкие поверхности, с которыми он соприкасался всем своим новым телом, пошли мириадами трещин, исчезли, и Элиен вновь обрел зрение, слух, обоняние.

* * *

В его руках была бронзовая секира. Он возвышался над кипящим у его ног озером; о его тело со звоном бились громадные камни; по-прежнему высоко, но уже существенно ниже, чем раньше, он увидел уродливую голову кошмарного чудовища, более всего похожего на головоногую каракатицу, каких изредка привозят из своих южных путешествий варанские вольные торговцы.

Радуясь встрече со своим грандиозным собратом, головоног-страх, обитатель потусторонней запредельности Элиенова сердца, подступился к его душе с ледяными лезвиями– ужаса.

Элиен не понял, куда он вошел, но было ясно, где он вышел. Он стал бронзовым воином, и у него не было другого выхода, кроме как уничтожить огненного спрута, чьи щупальца уже потянулись к нему. Сын Тремгора осторожно шевельнул пальцами на руках и своими новыми рубиновыми глазами узрел, как здоровенные бронзовые бревна, покоившиеся доселе на рукояти топора, пришли в движение.

Осмелев, он сделал шаг в сторону, ступив на дамбу, заваленную обломками скал. Под его ногой, как сухие хлебные крошки, хрустнули валуны размером с теленка. “Такой башней можно передавить всех герверитов, как тараканов”, – с удовольствием подумал Элиен, свыкаясь с ролью великана.

Оставаться в центре озера ему больше не хотелось. Он опасался, что у того действительно может не оказаться дна. Обидно утонуть такому большому. Надо было идти к берегу – благо теперь это были каких-то пять-шесть шагов.

Но раньше, чем Элиен сделал первый шаг, медлительные доселе огненные щупальца с быстротой молнии ринулись к нему. Страшная жгучая боль – а он надеялся, что бронза не знает боли – пронзила ноги и шею. Исполин поднял его над землей, словно он и не был сейчас весом в целую армию панцирной пехоты, и потянул в разные стороны.

Тварь вознамерилась оторвать ему голову. Кости не трещали – трещать было нечему, – но металл печально застонал под напором титанической мощи.

Но недаром неведомые мастера вложили в руки воину секиру под стать его росту! Один удар – и, вздымая, казалось, до самых небес фонтан пара, обрубленное щупальце полетело в воду. Вслед за ним оказалась в воде и голова Элиена – его ноги по-прежнему цепко удерживались чудовищем. Но в следующий момент ноги были отпущены, и он полетел в черный мрак бездонного озера.

Озеро было действительно очень глубоким по обычным человеческим меркам, но дно у него все-таки было. В этом Элиен убедился, когда с силой выпущенного из метательной машины окованного бревна ударился о него головой.

Правый глаз-рубин не выдержал удара и выскочил из своего гнезда. Элиен наполовину ослеп, хотя видеть под водой было нечего – на глубине царил полный мрак. Вслед за головой ударились о дно бронзовые колени.

Ему достало быстроты вскочить на ноги, и это спасло его, потому что в то самое место, где только что была его спина, упала цельная скала в полтора его теперешних роста, запущенная неунимающимся чудовищем. Вода, ударившая во все стороны, едва не сбила Элиена с ног вновь, но он удержался.

Бронзовый воин стоял по грудь в озере и даже без правого глаза отлично видел, что его противник заметно приблизился. Отвратительная грушевидная голова возвышалась теперь у подножия черной горы, а щупальца взяли озеро в огненное кольцо, и кольцо это было готово сомкнуться на туловище Элиена, чтобы расплавить и смять бронзу в бесформенный ком.

Сын Тремгора сразу понял, что промедление будет стоить ему жизни, и, не дожидаясь, когда щупальца сойдутся, упал ничком на дно озера и пополз туда, где, как он помнил, должна находиться голова врага.

Однако щупальца нашли его и под водой. На этот раз их добычей стала рука, державшая секиру. Огненные змеи впились в запястье, локоть и предплечье. Элиен взревел от боли и сам испугался тех звуков, которые издает его бронзовая глотка и вода, забурлившая в ней.

Щупальца, сплошь обвив руку, тянули Элиена на поверхность. Перехватив секиру свободной левой рукой, сын Тремгора вслепую ударил по ним, но секира встретила пустоту. Он чувствовал, что еще немного – и чудовищу удастся выудить его из озера, где его ждут не дождутся еще десятки смертоносных извивающихся огненных змей.

С лязгом сцепив зубы, Элиен вновь ударил секирой – на этот раз с расчетом попасть по собственной руке.

Тьму озерных глубин прорезал сноп ярких белых искр, и в их свете Элиен только и смог увидеть черные тени, уносящиеся к поверхности, чьей добычей стала его правая рука.

Сын Тремгора, не помня себя от боли и ярости, ринулся вперед и показался над водной поверхностью только тогда, когда его секира, выставленная вперед, как посох слепца, ткнулась в каменный берег озера.

Обманутый враг в замешательстве осматривал бронзовую руку Элиена, чисто обрезанную дивной варанской секирой. Голова чудовища была совсем близко. Прежде чем непроницаемая тьма его глаз вобрала в себя образ бронзового воина, вмиг выросший в ста обычных человеческих шагах и в одном исполинском шаге от него,. Элиен, вкладывая в свой бросок всю немыслимую мощь исполинского тела, с грохотом выскочил на берег и, перепрыгнув сравнительно небольшую скалу высотой в крепостную башню, всадил секиру в неожиданно податливую огненную плоть.

Элиен успел увидеть, как секира оплывает, будто отлитая из воска, а не из бронзы, оставляя лишь короткий огарок рукояти, как разгораются изнутри пульсирующим желтым пламенем доселе черные глаза чудовища. В следующий миг его тело было снесено в воду огненным смерчем.

Он уже не видел, как стекают в озеро расплавленные скалы, как опадают, вновь становясь потоками лавы, страшные щупальца и как проваливаются внутрь склоны черной горы.

* * *

Элиен открыл глаза. Он лежал в той позе, в которой некогда хоронили харренских воинов, – ноги сложены вместе, на груди щит, обе руки сжимают рукоять меча. Его тело было еготелом, человеческим телом из мяса и костей. И оба глаза были на месте, и правая рука, и кожа не болела от ожогов.

Если есть на свете безграничное счастье, то Элиен в тот момент дошел до самых его границ и понял, что нет ничего лучше вкуса собственной слюны на языке и стука сердца в собственной груди. Он опять был человеком, но он не знал, куда на этот раз завело его замысловатое плетение Нитей Лаги, нитей судьбы.

Потолок над его головой был высок и сходился в вышине стрельчатой аркой. Стены светились ровным белесым светом, и собственные руки казались руками мертвеца. Не усыпальница ли это, где надлежит пребывать погибшим героям, и не восстал ли он из мертвых по Зову Хуммера?

Элиен поднялся и сел.

Оказалось, он лежал на невысоком каменном постаменте с таким же точно углублением, какое было у подножия бронзовой статуи. Помещение, в котором он очутился, было никак не меньше трехсот локтей в длину и походило на хорошо обработанную изнутри, обжитую пещеру.

В нескольких шагах от него каменный пол уходил под воду. По всему выходило, что он находится на берегу подземного озера.

Это открытие не радовало. Во-первых, ему смертельно надоело предыдущее озеро Хеофора – прогорклое, непроглядное, бездонное, – а во-вторых, Элиен с неприятным холодком подумал о том, что выбраться отсюда на поверхность будет не так-то просто. Если вообще возможно.

И наконец, в-третьих. Пить хотелось невыносимо, но, отведав подземной воды, Элиен с ужасом обнаружил, что она столь же солона, как и “наземная”.

Радовало лишь то, что он неизвестно как выжил, неизвестно как сохранил при себе оружие Эллата и содержимое своего сарнода. Исчезло и гнетущее ощущение опасности. Головоног-страх, похоже, пошел прахом вместе со своим исполинским огненноплотным родичем.

Помимо прочего, очень хотелось спать. Каменное ложе было отнюдь не лучшей постелью, но. Элиен все-таки улегся обратно на него, решив, что утро любомудрствует куда лучше вечера, хотя где здесь, под землей, утро, а где вечер – неизвестно.

* * *

Сын Тремгора не знал, сколько ему пришлось проспать, но как только открыл глаза, сразу понял, что рядом с ним что-то переменилось.

Элиен вскочил, одновременно обнажая меч Эллата, – он не любил, когда рядом с ним что-то переменяется.

В трех шагах от него, у самой воды, стояли пятеро. Ни один из незваных гостей не был человеком. По крайней мере, человеком в прямом смысле этого слова.

Эти существа имели руки и ноги, но между пальцами у них находились лягушачьи перепонки. Их стопы скрывались под диковинными сапогами из тонкой полупрозрачной кожи и с широченными подошвами. Это наводило на мысли о том, что стопы существ походят на лягушачьи.

Их головы были похожи на головы саламандр, но Элиен не нашел их лица отвратительными – в крупных глазах светились ум и радость. Незнакомцы были облачены в разноцветные пятнистые плащи из такой же кожи, как и сапоги. За их спинами покачивалась на воде небольшая изящная лодка.

Ближайший к нему гость держал в руках чашу, почти до краев наполненную белой жидкостью, а в правой – необычный жезл из отливающего синевой металла. Будто бы полумесяц подцепили к граненой ручке за середину полукружия и обратили рогами вверх.

Прежде чем рубить незнакомцам головы, Право Народов предписывает хотя бы узнать их имена, род и достоинство.

– Кто вы? – спросил Элиен по-харренски.

Повторил вопрос на наречии Эррихпы.

На грютском.

На варанском.

Вместо ответа, существо, которое, видимо, было здесь за главного, сделало шаг навстречу Элиену и протянуло ему чашу.

Сын Тремгора посмотрел на нее с нескрываемым подозрением. Потом ткнул пальцем себе в грудь, сделал отстраняющий жест рукой, указал пальцем на чашу, а потом – на главного. Пей, дескать, сам.

Рот главного растянулся едва не до самых глаз – надо полагать, это была улыбка. Он отпил крупный глоток и опять протянул чашу Элиену.

Поскольку другого питья предложено ему не было, а губы его уже давно успели растрескаться от жажды, сын Тремгора, не вдаваясь в рассуждения о том, что нектар для саламандры может быть ядом для человека, вложил меч в ножны, сделал в свою очередь шаг вперед и осторожно пригубил белое зелье.

Вкус был необычен, наводил на мысли о нежной плоти каких-то рыб или креветок, но назвать его неприятным было нельзя. Сын Тремгора осушил кубок до дна.

Существо одобрительно улыбнулось, и Элиен впервые услышал речь эверонотов:

– Приветствуем тебя, Земноживущий. Теперь, когда ты вкусил молоки Глаголящей Рыбы, ты сможешь понять нас. Так говорят Прорицания.

Сын Тремгора мог поклясться, что никогда не слышал и не знал ни одного слова из этого наречия. Но он понял его! Много дивных и ужасных чудес обретается под солнцем и втрое от этого – под луной!

– Приветствую и вас, хоть и не знаю вашего имени. Кто вы?

– Мы называемся эверонотами. Меня зовут Оль Таннаг, а моих спутников – Оль ИтаЙн, Оль Фардаг, Оль Орвеноп и Оль Номмаг. Хотели бы услышать и твое имя.

– Я – Элиен, сын Тремгора из Лдсара. Впрочем, боюсь, что имя этого северного города скажет для вас не больше, чем песнь ветра перед бурей.

– Ты ошибаешься. В Прорицаниях названа северная земля Гаррена и северный город Лазаг. И пусть говорение этих слов изменено веками, но мы знаем, что ты и есть тот самый воин, которому было предначертано пробудить и сокрушить Зверя Зуанрат.

– Расскажите мне все, ибо мои вопросы лишь тысячекратно затянут наши речи. Расскажите так, как это делают древние хроники – кратко, по делу, по существу.

– Хорошо, но прежде не желал бы ты занять удобные восседалища в месте, чья роскошь отвечает нашей высокородности?

– Не желал бы, ибо быстрая истина дороже мне долгой роскоши. Говори же.

– Твои слова достойны твоей судьбы. Слушай же! Выжженный, погубленный остров, в недрах которого мы сейчас находимся, – лишь крохотный осколок огромной земли, что лежала к югу от вас в незапамятные времена. Некогда мы были как вы, а вы сейчас – далекие потомки наших переселенцев, что некогда пришли на ваш материк, но приход Гаумера, да низринется само имя его в Бездну Края Мира, истер в прах память об этом. Не знаю, что сейчас говорят ваши геды о Гаумере, но мы знаем, что была сперва война меж ним и Другим и эта война пришла в наши земли, а после – в ваши. Но главная война была у нас. И наше величие, не знавшее себе равных под солнцем, пало.

Наш материк погиб, и этот остров – все, что удалось охранить нашим магам от океанских вод, хоть он и ушел ниже уровня их на пол-лиги, – ты сам это видел, раз ты здесь. Зверь Зуанрат – одно из ранних творений Гаумера, именно он пожирал наши земли, и не было от него никакого спасения. В те времена война уже шла у вас и Другой погиб. Но со смертью Другого былая мощь ушла от Гаумера, и ледяной сон сковал его, и нет его страшной власти над нашим миром, но многое осталось от его творений. И он Дышит. И с каждым его вздохом над миром вновь простирает свои мертвящие крылья зло, оно входит в сердца .и души избранных им Земноживущих, и он может Пробудиться. Пробудиться, чтобы овладеть всем безраздельно.

Большую часть из сказанного Оль Таннагом сын Тремгора знал с детства. Знал, как любой знает красивые легенды. Разве что Другого в Сармонтазаре было принято называть иначе, более цветисто – Тот, Кого Хуммер Лишил Значений. Детство Элиена прошло в мире без большого зла. Но теперь все было иначе. Сын Тремгора слушал не перебивая.

– Что же до нас, то мы, дабы выжить, были вынуждены изменить свою первоначальную природу с помощью страшного заклятия, похищенного нашими магами у Другого. Это заклятье, как и все в мире солнца и луны, имеет две стороны. Оно спасло нас, да, ибо только в подземных полостях, заполненных водами, мы могли рассчитывать укрыться от гнева Зуанрата. Но мы никогда не сможем измениться в обратную сторону, не вернем себе природу Земноживущих, и никогда не вернется к нам знание древних ремесел. Так написано в Прорицаниях. Но даже здесь, в подземных озерах, Зуанрат часто настигал нас, и большая часть уцелевших после войны погибла в его огненных щупальцах. Но когда Гаумер погрузился в свой сон, ушел в глубочайшие недра и Зуанрат. В Прорицаниях было сказано, что он пробудится в день, когда к нам придет наш властитель, человек с Севера, и только он сможет одолеть Зверя, став бронзовым воином. Эту статую сделали наши предки, которым дано было видеть будущее и прозревать сквозь пространства, и мы хранили ее как зеницу ока, а после, когда Зуанрат уснул, водрузили ее там, где ты ее нашел, ибо так было сказано в Прорицаниях.

“Прорицания, прорицания, прорицания… – перекривлял говорящего Элиен. – А своя голова у вас вообще есть? Хотя, конечно, грамотные были у них прорицатели – точно указали, что статую нужно поставить в нижнем узле Знака Разрушения, а не где-нибудь еще”.

– Я понял теб”, Оль Таннаг, а больше мне знать и не нужно.

– Ты не совсем прав, ибо в Прорицаниях сказано, что человек с Севера станет нашим мудрым вождем и повелителем. С его помощью мы разберем письмена древней мудрости и возвратим былое могущество. И этот человек – ты, ибо ты мечен Печатью Повелевания. И ты вольешь свежую кровь в дряхлые члены нашего народа, который готов полностью и безраздельно отдаться твоей справедливой власти. Поэтому скорее прими Сиас, который есть символ безграничной власти над любым из эверонотов.

Такого оборота дел Элиен не ожидал. Его, кажется, собираются едва ли не насильно короновать царем каких-то подземных саламандр, отягощенных памятью о былом величии и ворохом сомнительных прорицаний. И это в то время, когда Хуммер, или, как они выражаются, Гаумер, готов уничтожить руками Урайна всю Сармонтазару!

Но Элиен был сыном Харрены, а харрениты тем и могущественны, что знают и ценят Право Народов – в дипломатии им нет равных. Поэтому Элиен, отдав Оль Таннагу чашу, принял Сиас. Тотчас же на концах полумесяца прорезалось голубое свечение, и эвероноты, издав радостный вопль, преклонили перед ним колени.

“Хорошо, очень хорошо… – подумал Элиен. – Народ эверонотов приветствует нового повелителя! А что дальше? Попробуем-ка совсем по-простому”.

– Отвечайте своему царю и отвечайте правду. Есть ли здесь у вас пресная вода и достойная меня пища?

Оль ПГаннаг отвечал, не поднимая головы. Голос его звучал необычно глухо, словно он вещал под властью колдовских чар:

– Здесь нет пресной воды, но рыбий сок вполне пригоден для питья. Что же до пищи – то в твоем распоряжении все роскошные дары моря.

– Скажи, Оль Таннаг, а есть ли у народа эверонотов корабли?

– Некогда у нас был могучий флот, который бороздил все моря мира. У нас были чудесные корабли, которые управлялись одним лишь человеком, не требуя сотен гребцов. И один из таких кораблей нам удалось сохранить.

– Скажи, Оль Таннаг, ты веришь в ваши Прорицания безраздельно?

– Да, повелитель, потому что нам больше не во что верить.

– Тогда слушай, что я скажу тебе, если ты только в состоянии сейчас меня понять и запомнить мои слова. Ядолжен немедленно покинуть ваш остров, иначе, может статься, скоро не будет ни его, ни вообще ничего, и власть моя над вами кончится. Поэтому приказываю немедленно снарядить ваш корабль едой и рыбьим соком и доставить меня к нему. Тебя же я оставляю своим наместником над народом эверонотов, в знак чего ты получишь от меня Сиас, но не раньше, чем я ступлю на борт корабля. Ты хорошо понял меня, Оль Таннаг?

– Да, повелитель.

Ни малейшей нотки сожаления не смог уловить сын Тремгора в его словах. Ему показалось, что, прикажи он Оль Таннагу укусить за расплющенный нос эверонота из его свиты, тот повиновался бы беспрекословно. Складывалось впечатление, что Сиас является не только символом, но и непосредственным орудием власти над эверонотами.

У Элиена на задворках рассудка шевельнулся азартный план: прибрать всех эверонотов к рукам, сколотить из них доброе воинство и выставить его против Урайна. Но он сразу же осадил коня своей воеводческой фантазии. Овладение древними искусствами эверонотов займет много времени, а времени-то у него как раз нет. К тому же Элиену совсем не хотелось провести долгие месяцы на рыбьем соке.

– Это хорошо, Оль Таннаг, это очень хорошо. А теперь отвезите меня к кораблю.

* * *

Хеофор был не так уж велик. Северо-западной оконечности острова они достигли довольно быстро на лодке по подземным каналам, сплошь освещенным все тем же голубоватым светом. Много странных вещей видел Элиен по пути, но стремился забыть их как можно скорее, чтобы не отягощать память вещами, которые ему никогда не понадобятся.

Он видел громадные полости, способные вместить целый город, и бездонные провалы, оставшиеся после его поединка со Зверем Зуанрат. Он видел большую процессию эверонотов, погребавших изуродованные тела по своим обычаям, и колонны с Прорицаниями, уходящие на непроглядную глубину. Он видел многое и многое хотел предать забвению.

Корабль "стоял в просторной пещере у начала пологого подъема куда-то вверх. Он был невелик и имел одну мачту с косым парусом. Имелись также два рулевых весла на литых вертлюгах и замысловатая резьба по бортам – волны, дельфины, прекрасные женщины. Но все это не привлекло внимания Элиена. Его заинтересовало другое: серебряное ухо, приделанное к вертикальному серебряному же шесту на корме.

* * *

Корабль, высоко задрав нос, влекомый надъестественной силой, выкарабкивался из вогнутой водяной чаши, на дне которой покоился Хеофор. Остров оставался за спиной, за спиной оставались последние слова Оль Тан-нага, крепко сжавшего в своей лягушачьей руке возвращенный Сиас, уходили в прошлое схватка со Зверем Зуанрат и бронзовый воин в кольце озерной воды. Место, которого нет. Почему?

Элиен сверился с картой.

Наклонившись к серебряному уху, он приказал:

– Немного к востоку.

На вертлюгах послушно скрипнули рулевые весла, и нос корабля неспешно повернулся вправо.

– Хорошо. Так держать.

Море было безмятежно, как только может быть безмятежна самая необузданная из стихий.

Элиен растянулся под закатным солнцем на теплых досках палубы и откусил порядочный кусок вяленого акульего мяса.

– “Роскошные дары моря…” Вот ведь сыть Хуммерова, – пробормотал он с набитым ртом, сквозь размеренные жевательные движения.

ПУТИ ЗВЕЗДНОРОЖДЕННЫХ

563 г., Двенадцатый день месяца Эдар

Шет окс Лагин гнил заживо. Руки и ноги его были покрыты мелкими овальными язвами. Он собрал волосы в пучок, чтобы они не касались шеи, которая была изъязвлена совсем уж немилосердно.

Язвы были очень странными – ничего подобного Шет ни разу не видел. Даже на Циноре, где в его потрепанном неудачами войске, как ему до сих пор казалось, были представлены все мыслимые болезни – от цинги до насморка. По краям язвы были красными, а внутри – расписаны узорочьями белых точек, подобными изморози на стекле. При каждом прикосновении язвы начинали точить желтоватую жидкость, одновременно и похожую и не похожую на гной.

Все тело жутко чесалось, но как раз чесаться было ни в коем случае нельзя – на расчесанном месте спустя непродолжительное время появлялась очередная свежая язва. Шет лежал на кровати, стараясь двигаться как можно меньше, ибо каждое движение вызывало в нем приступы боли.

Язвы, невесть откуда взявшиеся за ночь, к вечеру обсыпали все тело, и даже на ушных раковинах несложно было заметить намеки на будущие изъязвления. Шет лежал и ждал лекаря. Загадочно улыбаясь, Урайн, который, по своему обыкновению, навещал его ранним-ранним утром, когда солнце еще не взошло, обещал Шету лучшего лекаря из всех, каких он только знает.

Не то чтобы обещанный лекарь вселял в Шета надежду на выздоровление. Он был уверен: источником болезни является колдовство Урайна. Стало быть, от нее едва ли излечишься с помощью лекаря, посланного Урайном же. Однако Шет все-таки ждал врачевателя. Желание видеть нового человека было сильнее трезвых умозрений.

– Ты умрешь, – заключил тощий лекарь, втирая в его ногу, облепленную язвами, какой-то настой. Столь же бесполезный, сколь и дурно пахнущий.

– Это я знаю и сам. – Шет едва шевелил губами, высохшими и побелевшими, словно они были густо намазаны известью.

– И я ничем не могу помочь тебе, – хриплым голосом сказал лекарь.

– И это я вижу, – шепотом ответил Шет.

– Ты беззащитен, словно новорожденный. – Лекарь невесть зачем продолжал язвить душу варанца, и без того задыхающуюся в изъязвленном теле.

– Молчи, – просипел Шет. – Или я вырву твой язык. Лекарь недобро ухмыльнулся.

– И даже из него ты не сваришь никакого путного снадобья. Но ты нравишься мне, и я помогу тебе. А ты когда-нибудь поможешь мне. – Лекарь теперь шептал ему в самое ухо. – Мое имя – Синфит. А мой совет перед твоими глазами.

Лекарь выхватил откуда-то из-за спины и швырнул Шету в лицо багровый плащ с изумрудной каймой.

Шет окс Лагин собрал воедино всю бойцовскую ярость, какая еще сохранилась в его изможденном теле. Он резко выбросил из-под покрывала руки, надеясь залепить змеиные уста лекаря печатью вечного молчания.

Но тот – юркий, как ящерица, – вывернулся и быстро отскочил к дверям. Шет со стоном боли и отчаяния уронил голову на подушку.

– Мое имя Синфит, – повторил лекарь и вышел.

Когда дверь за ним закрылась, Шет закрыл глаза. Он почувствовал, как жар его тела отступает перед холодом комнаты. Его охватил первозданный ужас при мысли, что вскоре его рукам суждено стать такими же холодными, как и камни цитадели Урайна.

Он, Шет, не падет с мечом в руках под грохот корабельных барабанов, не умрет в семьдесят лет от любовного восторга над атласнокожей южанкой, а сдохнет, как паршивая шавка. Тело молодого варанца сгниет раньше, чем семя его души освободится от оков плоти и, как говорят северяне, вознесется в поля Святой Земли Трем.

Наверное, чтобы отсрочить этот момент, Шет с трудом расправил и натянул на себя багровое, с изумрудной каймой покрывало из нежного варанского атласа, в котором он конечно же не мог не узнать отвергнутый позавчера плащ. Урайн подобрал ключ к воле Шета.

Он чувствовал жгучий стыд и хотел умереть. Он чувствовал первое облегчение за двое суток и не хотел еще раз испытать ужас бесчестной смерти. Тяжелые, свинцовые волны океана бились о борт корабля, уносящего все его мысли, желания, сны, воспоминания и чаяния в Святую Землю Трем.

Смерть бестолкова, словно слепой котенок. Шету хотелось вписать еще несколько достойных строк в геду своей жизни, но на это уже не было ни сил, ни желания.

Часть третья

СЕВЕР

Глава 12

ПОВЕЛЕВАЮЩИЕ ТРАВАМИ

562 г., первая неделя месяца Эюд

Карта не лгала Элиену – ее правдивость подтверждалась самой природой. Элиен быстро нашел ориентиры, которые были даны ему на карте в полосе зеленых кудряшек между синевой моря Ноторов и угрожающей серо-желтой плямой пустыни Легередан.

Лес, покрывавший побережье, был влажным и густым. Элиен шел по едва заметной тропке, которую он принял за звериную. Впрочем, он не исключал возможности того, что она была проложена людьми.

Элиен знал, что шествует землями ноторов. Также ему было известно, что этот народ немногочислен и дик. По крайней мере, именно так отзывался о них Сегэллак, когда в свое время рассказывал ему о землях, соседствующих со стылыми песками пустыни Легередан.

Сегэллак говорил, что ноторы не имеют городов, а стало быть, и государства. Однако народ этот славен своими знахарями и колдунами, которые при всей дикости своих сородичей некогда могли тягаться с самыми искушенными жрецами Гаиллириса.

Элиен помнил, что судьба наделила дикий народ ноторов способностью понимать язык трав и деревьев и что, не будь у них этого дара, они давно вымерли бы, не в силах противостоять нездоровому климату этой местности и подступающим с севера пескам Легередана.

Но ни одного поселения, ни одной крохотной деревеньки ноторов Элиен не примечал, хоть и смотрел во все глаза. Он не исключал, что, возможно, его-то ноторы как раз приметили, но, будучи боязливыми от природы, сделали все необходимое для того, чтобы оставаться в тени.

В пользу этого свидетельствовали кое-какие знаки, которые Элиен обнаруживал, продвигаясь вперед. К их числу относились, например, угли свежего костра и блеяние коз, которое однажды ему удалось слышать в отдалении. Козы не смогли бы выжить в таком лесу без помощи человека, ибо тут же стали бы добычей хищников, чьи горящие жаждой крови глаза окружали Элиена в ночное время.

– Каких опасностей следует остерегаться здесь в первую очередь? – спросил Элиен у раковины Леворго.

– Трав и деревьев, кустов и лиан, – ответила раковина, лаконичная, как всегда.

Элиен не понял, что имеется в виду. То ли следует полагать, что за каждым кустом таится опасность, то ли сама растительность является опасной. Но в каком смысле опасной? Ядовитой? Плотоядной?

* * *

Как Элиен и предполагал, влажный лес становился реже, всем своим видом намекая на близость пустыни Легередан. Следующий участок Знака Разрушения проходил как раз через пустыню, и это, мягко говоря, не радовало.

Пески Легередана в северной поэзии снабжались устойчивыми эпитетами “коварные”, “непостоянные”, “стылые” и “хищные”. Считалось, что без искушенного проводника пески не одолеть – каждый неосторожный шаг мог стоить жизни.

Мнимая равнина Легередана на деле была изъедена пещерообразными полостями, в которых перемежались слои обычного песка и мельчайшей, текучей, как вода, пыли. Та же участь, что уготована насекомой мелочи, угодившей во владения муравьиного льва и неумолимо ползущей по зыбкой осыпи вниз, где скрывается кровожадная тварь, была уготована каждому чужеземцу, дерзнувшему бросить вызов зыбучим и холодным, серым и безводным землям Легередана.

Деревья расступились. Перед Элиеном расстилалась обширная пустошь, образованная потрескавшейся глиной. То там, то здесь виднелись скорченные акации. Судя по карте, это была еще не сама пустыня Легередан, а одно из ее преддверий, окаймленное лесами. Элиен рассчитывал преодолеть пустошь за остаток дня, чтобы заночевать уже под защитой деревьев.

Равнина была иссушена солнцем. Коричневая глина, подернутая пылью, отзывалась на каждый шаг легким курящимся облачком цвета железной ржавчины. Все это было довольно странным, поскольку лес, только что оставленный Элиеном за спиной, не был отмечен признаками безводия.

Подлесок там был ярко-изумрудным, кроны деревьев полностью затеняли солнце. На листьях поблескивала роса, а под корягами можно было приметить всякую водолюбивую живность – лягушек, квакш, саламандр.

– Отчего здесь так? – осведомился Элиен у раковины по поводу пустоши.

– Здесь живет смерч, – отвечала она, – он выпил всю воду.

Это мало что значило и мало что объясняло. Элиен спрятал раковину и зашагал дальше.

“Будь со мной Крум, я пересек бы эту пустошь за час”, – грустно заметил Элиен, который, как и всякий воин, относился к боевому коню не менее тепло, нежели ко многим людям. И все-таки жизнь Крума, отданная Морскому Тритону, представлялась ему не самой высокой платой за Знак Разрушения. “Всегда бы так”, – цинично заключил Элиен.

Когда он преодолел четверть пути, воздух нестерпимо накалился. Вскоре поднялся горячий ветер. Элиен не заметил, что позади свиваются в хищную спираль столбики бурой пыли.

Ветер крепчал, пыль застила глаза. Идти становилось все труднее. Столб пыли за спиной рос и становился все проворнее. Он вел себя против природных законов, ибо ветер дул Элиену в лицо и пыльную спираль должно было бы сносить к югу. Однако столб неотступно следовал за сыном Тремгора, постепенно нагоняя его.

Свист ветра стал невыносимым. Казалось, все вокруг вибрирует и сотрясается в тон его завываниям. Одна их чахлых сморщенных акаций, к которой приближался Элиен, с хрустом сломалась и понеслась, перекатываясь, словно сухой кустик.

Сын Тремгора решил переждать ветер, лежа на земле, а уже после того идти дальше. Ибо движение со скоростью, которая не устроила бы даже дождевого червя, нельзя назвать движением. Высматривая место поудобней – овражек, ложбинку или хотя бы небольшой прогиб почвы, – Элиен остановился.

И тут легкое шевеление страха за плотными занавесями его души заставило сына Тремгора обернуться.

Бурая спираль смерча надвигалась на него, заслоняя едва ли не четверть горизонта. Такого он еще не видал. Страна грютов, Асхар-Бергенна, была славна своими ветрами и пыльными бурями, которые сотрясали южные границы степей вдоль Ан-Эгера.

Но за все время пути от Ориса до Магдорна Элиену посчастливилось избежать встречи с враждебной стихией земли. (В Харрене полагали, что сильные ветры по– рождаются испарениями болот и горьких горячих источников, то есть “дурной кровью земли”.)

Волосы Элиена развевались на ветру, словно истрепанные бурей паруса. Разглядеть что-нибудь, кроме темной громады смерча, обрамленной по закраинам взора собственными волосами, было совершенно невозможно.

Смерч приближался. Элиен присел на корточки. Устоять на ногах он уже не мог. Бежать – бесполезно. “Стихии будут против тебя”, – сказал ему Эллат, вглядываясь в ажурное плетение ветвей своего сада; теперь Элиен в полной мере прочувствовал справедливость этих слов.

Сын Тремгора бросил взгляд на свой меч и с удивлением обнаружил, что Тиара Лутайров, вделанная в яблоко, сияет золотистым светом и свет этот проницает морок бурой пыли.

Смерч сделал еще один рывок к Элиену, но на расстоянии шагов в пятнадцать остановился как вкопанный.

– Иди ко мне, Элиен, – послышался тягучий и низкий голос. – Иди, не бойся меня. Я не причиню тебе вреда.

Элиен заметил, что внутри вертящейся беспрерывно спирали выделилось пылевое ядро, которое приобретает вполне определенные очертания. Человек!

Но что это за человек, разобрать все еще было невозможно. “Не причиню тебе вреда, – отозвалось в мозгу Элиена. – А что причинишь? Пользу? Можно ли причинить пользу?”

Пыль облепила одежду Элиена, его лицо и оружие. Казалось, во всем окружающем мире не осталось ни одного места, которое не сменило бы свой природный цвет на бурый. Было тяжело дышать. Тяжело видеть, тяжело слушать. Тяжело жить.

Каждая пылинка кололась и обжигала тело холодом. Учитывая, что день был жарким, а глина под ногами растрескавшейся, это наводило сына Тремгора на недобрые догадки…

Из-под сощуренных век Элиен всматривался в фигуру, проступавшую из тела смерча. Несомненно, фигура принадлежала человеку, чьи очертания непрестанно изменялись, как бы не находя себе покоя ни в одном устойчивом обличье. Но кое-какие признаки все-таки оставались неизменными.

Человек-смерч был определенно не молод и имел сходство с одним ласарским менялой, которого Элиену нередко приходилось видеть на рыночной площади родного города. Нос пыльного человека был длинен, а глаза лишены яблок. Его скрюченные руки словно бы держали что-то невидимое, громоздкое.

На плечах у человека колыхалось нечто похожее на харренские меховые накидки. Но в то же время пояс его был широк и тяжел, то есть несвойствен северянам, склонным к изяществу и тонким линиям.

– Я укрою тебя и дам тебе все, что ты хочешь. Ты будешь править, и ты будешь править надо всеми. Ты будешь знать все, тебе будут открыты тайны вод и недр. Ни один комар не пролетит над Магдорном, ни одна рыба не проплывет близ Бездны Края Мира без твоего ведома.

“Где-то я уже слышал нечто подобное”, – подумал Элиен.

– Ты будешь великим и безразличным и мы будем вместе!

Тут Элиен вспомнил даллага, воина без сердца, чьим телом завладела смерть и чьи уста выкрал у смерти Октанг Урайн. Даллаг, ставший безвольной марионеткой Урайна, предлагал ему власть над миром в день позора на Сагреале. Человек из смерча предлагает ему то же самое.

– Оставь меня! – выкрикнул Элиен. – Я не желаю быть с тобой!

– Тебе некуда деваться! – прогремел смерч.

Порыв ветра повалил Элиена на спину; пыль принялась закутывать его в плотный кокон. Горячие, но леденящие кровь объятия– Хуммера.

– Ты не уйдешь от меня. Твой брат Шет окс Лагин со мной, а ты с ним. Ты должен быть рядом! – грохотал Октанг —Урайн. Это был он – сомнений не оставалось.

Элиен пробовал сопротивляться. Он пробовал встать. Он пробовал сделать хоть что-нибудь! Но ветер гнал его, словно перекати-поле, по равнине. Тело Элиена покрылось глубокими ссадинами; одежда, пропитанная кровью. и потом, прилипла к телу.

И вдруг воздух, напоенный пылью, прорезала серебристая молния. Кутах? Исполинские птицы Урайна? Гроза? Что?

Ветер утих, оставив Элиена на несколько мгновений. Несколько секунд покоя. Видимо, молния была неожиданностью не только для него. Значит, кутах тут ни при чем.

Воспользовавшись этим, Элиен вскочил на ноги и оглядел себя. Одежда была изорвана и грязна, как только может быть грязно платье человека, катавшегося по пыльной земле. Мелкие и острые семена чертополоха кололи кожу. Но Элиен не чувствовал боли.

– Не думай заполучить меня, герверитский выродок, сын разорителя могил, внук утопленника! – вскричал Элиен и схватился за меч.

Смерч отпрянул. Вместе с ним отпрянули ужас и безысходная тоска. Что-то напугало Урайна. Что-то заставило его отступить.

И тут Элиен заметил, что Тиара Лутайров изменила свой цвет. Она сияла серебром и искрилась, словно Гаиллирисовы Огни, которые мастера пламенного пиршества, возжигают на длинных шестах в день осеннего равноденствия. Тиара сыпала искрами, и каждая искра выжигала вокруг себя целое облако пыли.

“Вот оно что!” – Элиен был обрадован. У него появилась надежда. Теперь он не был безоружен.

– Прислушайся к моим словам, – нудил Урайн. – Вспомни Шета окс Лагина. Ему по нраву быть моим гостем!

Но Элиен и не думал прислушиваться. Он перехватил меч Эллата так, чтобы на врага было направлено не острие лезвия, а, напротив, яблоко рукояти. Тиара Лутайров.

Он вложил в Поющее Оружие всю силу своей ненависти. Всю свою привязанность к Шету окс Лагину. Всю свою решимость описать Знак Разрушения во что бы то ни стало.

– И – свершилось!

Серебряное жало молнии, порожденной Тиарой Лутайров, вонзилось меж бровей Октанга Урайна. Призрак-смерч исказился до неузнаваемости.

Уже нельзя было разобрать, где руки, где тулово, где лицо. Только клубы пыли, только гул перепутавшихся бичей горячего воздуха, только беспорядочное роенье темных пятен, имя которому – хаос.

Из Тиары вырвалась вторая молния. Бурая спираль завертелась с бешеной скоростью. Ветер снова окреп, и Элиену пришлось воздвигнуться на еще одно колоссальное усилие, чтобы удержаться на ногах.

– Ты совершаешь ош-ш-шибку, – зашипел смерч и, превратившись в угрюмую бесформенную тучу, унесся вдаль, за лес, в никуда.

Полное безветрие. Тишина. Боль.

* * *

Элиен выстирал свою одежду в лесном ручь еи расположился на отдых, всматриваясь в зеленые струи. Водоросли медленно покачивались, размеренно вторя ритму течения. Мелкие рыбешки сновали в небольшой заводи.

Крикнула птица. Элиен насторожился, ибо крик этот не был вполне обычным. Он вгляделся в заросли, обрамляющие опушку. Листва даже не шелохнулась. Элиен немного успокоился и подошел к самой воде, чтобы наполнить флягу.

Вниз по ручью плыла ветка. Элиен вынул ее из воды. Ветка была не отломана временем или ветром, а отрезана рукой человека и расщеплена вдоль.

– Что это должно обозначать?

– Тобой интересуются.

– Кто?

– Люди этих мест, – уклончиво ответила раковина.

– Ноторы? Лесные люди? Повелители растущего под солнцем?

– Ты и сам все знаешь.

Видимо, Элиен и впрямь привлек чужое внимание. Приготовляя себе ночлег, он никак не мог отделаться от мысли, что вокруг него, в густом кустарнике, затаились люди. Однако же ни один из них не показывался.

Элиен сделал себе подушку из мягкой, шелковистой травы. Но, поразмыслив немного, подушку он выбросил, а вместо нее положил под голову мешок с вещами. Жестковато, зато, по крайней мере, украсть его будет непросто.

“Если ноторы замыслили что-то дурное – выпущу кишки всему народцу”, – успокоил себя Элиен, засыпая.

* * *

Дыхание Элиена было ровным, сон – глубоким. Он не слышал, как при свете луны из кустов вышел низенький человек в шлеме, по форме напоминавшем ороговелость на голове кутах. Он остановился неподалеку от Элиена и бросил в голубовато-зеленую ночь короткое заклинание.

Шесть пар глаз наблюдали за происходящим из кустов. Тела пришельцев были укрыты накидками, сплетенными из длинных плетей винограда, казавшихся живыми – они в самом деле были живыми. Пришельцы имели на вооружении деревянные копья, оба конца которых были заострены и обожжены.

Элиен не почувствовал, как трава вокруг него быстро пошла в рост, разбуженная словами человека в шлеме. Гибкие стебли принялась оплетать его запястья, голени, шею. Элиен еще не знал, сколь крепка хватка травинок, каждая из которых в отдельности имеет лишь крохотную пылинку силы, но тысяча их – крепче варанского корабельного каната.

Элиен был вмят в землю и обездвижен проворной травой. Он не мог пошевелиться. Он все еще спал.

– Проснись, чужеземец, – произнес у него над ухом человек в шлеме.

Элиен очнулся от забытья и попробовал встать. Он рванулся изо всех сил, но лишь несколько самых слабых травинок были разорваны.

– Ты наш пленник, чужеземец. Веди себя благоразумно, – посоветовал нотор голосом скрипучим, словно стонущий зимним вечером сухостой.

Элиен не знал наречия, на котором были произнесены эти слова, но понял все. Такова была сила мол оков Глаголящей Рыбы, которые Элиен вкусил на Хеофоре. Эвероноты оказали ему добрую услугу.

– Я не воевал с вами, – твердо сказал сын Тремгора. – Как я могу быть вашим пленником?

Но человек в шлеме не ответил. Элиен напряг все свои мышцы в попытке освободиться, но трава не поддавалась. Повелители трав и деревьев знали свое дело. Раковина Леворго была права.

Коротышка подал знак своим людям. Ловкие и бесшумные, словно ласки, они выбрались из своих укрытий и обступили лежащего Элиена.

– Что вам от меня нужно? – спросил сын Тремгора, дивясь легкости, с которой из его глотки сами собой льются звуки неведомого ему наречия.

Но и этот его вопрос не удостоился ответа. Один из людей, чье тело казалось поросшим лесным мхом, положил ладонь на его затылок. Элиен был возвращен власти сна.

* * *

Элиен встретил рассвет в яме, просторной и затхлой. Оружия Эллата при нем не было. Двигаться он не мог, поскольку все его тело было оплетено крепчайшей лианой странной породы, какой Элиен еще ни разу не встречал в здешних лесах.

Конечности затекли, десны прогоркли от жажды. По стенам ползали большие муравьи, которыми кишмя кишели здешние леса. Они вили себе гнезда-муравейники на уровне первого яруса ветвей. Свою вполне объяснимую страсть к высоте – муравьи боялись потопов, которые случались здесь в сезон дождей, – зубастые твари сочетали с длительными наземными путешествиями в поисках добычи.

Элиен поглядел наверх. Яма была закрыта решеткой из толстых дрынов. До слуха доносились лай собак, детский ор и девичье чириканье. Видимо, он находился в ноторской деревне.

Сын Тремгора попробовал освободиться от опутывающей его лианы.

Дело было безнадежным. Как только ему удавалось ослабить путы в одном месте, лиана тут же начинала сдавливать ему горло, пребольно врезаясь в плоть, одновременно с этим затягивая ослабленные Элиеном петли. Сыну Тремгора показалось, что проклятая зеленая плеть проявляет признаки жизни и – более того – вполне целесообразного поведения, направленного на удержание пленника в недвижимости!

Решетка над ямой отодвинулась в сторону. Элиену спустили на веревке уродливый широкогорлый горшок из необожженной глины. Эта варварская поделка лучше всяких слов свидетельствовала о том, сколь дики люди, которым посчастливилось пленить самого сына Тремгора.

Горшок достиг дна ямы. Веревка, отцепившись от своего груза, скрылась вверху. Решетка встала на свое прежнее место.

– Завтрак подан, милостивый гиазир. Приятной вам трапезы, Спаситель Мироздания! – вслух съязвил Элиен.

Голод и жажда плохие союзники для того, кто хочет отомстить врагу и вернуть себе все, чем владеет по праву.

Элиен решил не брезговать предложенным. Ползком, словно червь, он подобрался к горшку.

Это заняло довольно много времени. Когда губы сына Тремгора приблизились к горшку, он заметил компанию большеротых муравьев, которые поспели к столу гораздо раньше его. Челюсти каждого напоминали кузнечные кусачки. Элиен с содроганием и благодарностью подумал о том, что природа не была враждебна к человеку настолько, чтобы позволить этим существам вырастать хотя бы до размеров собаки.

Элиен понюхал варево. Как ни странно, запахом оно напоминало мясной бульон. “Если такое паршивое и бедное племя потчует своего пленника мясом, значит, оно заинтересовано в том, чтобы тот прожил подольше”, – заключил Элиен. Он не знал, что ноторы брезгуют животной пищей и дают ее своим пленникам в знак оскорбления.

Муравьев становилось все больше. Облепив широкое горлышко сосуда, они жадно жрали. Все новые и новые насекомые прибывали, послушные беззвучному зову своих удачливых, но еще отнюдь не насытившихся собратьев.

И тут Элиена озарило: судьба дает ему шанс! Правда, этот шанс сопряжен с весьма существенными неудобствами и болью. И все же…

Элиен повернулся спиной к горшку, примерился и опустил обе связанные лианой руки в теплую жижу, составляющую содержимое горшка. Сын Тремгора просидел так довольно долго, чтобы кожица и древесина лианы как следует пропиталась мясным духом. Затем он осторожно вынул руки из горшка и, приняв сравнительно удобное положение, начал ждать.

Его расчет был верен. Орда собравшихся у горшка муравьев довольно скоро превысила количество имевшейся в нем пищи. Затем прожорливые насекомые учуяли аппетитный запах, исходивший от рук Элиена, а главное – от лианы, связывавшей его руки.

Элиен почувствовал, как особо ретивые принялись за крохотные кусочки пищи, приставшие к его ладоням, пальцам, запястьям. Он не чувствовал боли в затекших руках, но понимал, что пока одни трудятся, поедая пахнущую мясом лиану, остальные преспокойно могут обглодать его пальцы, являющиеся собственно мясом.

К счастью, этого не произошло. Грызть мягких гусениц и зеленые стебли лиан, пить сладкие цветочные нектары и хлебать мясную похлебку насекомым было, видимо, привычней, чем глодать человечину.

Лиана проявила признаки беспокойства и начала елозить по всему его телу. Элиен пытался хранить полную неподвижность, чтобы эта растительная змеюка не заподозрила его в намерении бежать и не задушила прежде, чем муравьи сделают свою работу.

К счастью, спустя какое-то время лиана ослабила хватку. Элиен не знал, что здешние муравьи во время питания впрыскивают в пожираемое особый яд, к которому предельно чувствительны некоторые растения. Муравьи убили растительную змею.

Элиен напрягся – и ненавистная лиана лопнула сразу в нескольких местах! Муравьи сожрали часть ее толстой кожуры, которая и была залогом ее удивительной прочности.

Теперь руки Элиена были свободны, хотя и зудели нестерпимо, сочились кровью и, казалось, вопили: “Убей нас, не мучай!” Элиен отряхнул с себя муравьев и, невзирая на стенания и вопли пылающих рук, принялся за путы на ногах.

Наконец сын Тремгора поднялся на ноги. Теперь оставалась самая малость: выпустить кишки всей ноторской деревне.

* * *

Когда темно, человеку позволено многое. Убивать, оставаясь безнаказанным, называть вещи своими именами, оставаясь неназванным, пробираться мимо человеческих жилищ, оставаясь незамеченным.

Яма оказалась недостаточно глубока для Звезднорожденного.

Стражи дремали, а после вообще заснули навеки – Элиен свернул им шеи и завладел одним из их деревянных копий.

Двое ноторов, оказавшихся на его пути, приняли его за призрака, но это не спасло их от жалкой участи. Двумя страшными ударами копья сын Тремгора пробил им глотки.

Остальные жители деревни спали, и это помешало им увидеть фигуру человека, пробиравшегося к дому колдуна-коротышки. Колдун, занимавший зловещую, давным-давно вросшую в землю коническую хижину в самом центре поселения, не ожидал гостей в этот ночной час.

Элиен прильнул к одной из щелей возле плетеного соломенного полога, закрывавшего вход в хижину.

Колдун сидел у огня, на котором томилось в котле какое-то кушанье. Его логово топилось по-черному, однако тщедушный огонь в очаге почти не давал дыма. Элиен видел, как колдун помешивает содержимое горшка деревянной ложкой и клюет носом. По правую руку от него покоилось трофейное оружие Эллата, на голове был давешний шлем.

Сын Тремгора наконец-то получил возможность разглядеть диковинный плод нездешних темных искусств как следует. Основой шлему, похоже, служил череп крупного животного; какого именно. – определить было непросто, поскольку тонкие листы серебряной бронзы покрывали затылочную и височные части шлема-черепа. Два ряда острых костяных шипов шли от затылка ко лбу. В качестве наличника имелась полумаска с клювом, которая и придавала колдуну в шлеме-черепе сходство с кутах.

Смотреть было больше не на что, пора было действовать. Колдун едва ли мог быть грозным противником в рукопашной схватке. Он был хил и низкоросл, его волосы – седы, черты лица мелки, а нос, выглядывающий из-под наносника, – длинен.

Такой едва ли победит в честном поединке. Наверняка главная опасность таилась в магическом – конечно же магическом! – шлеме-черепе.

Элиен перехватил копье поудобней и ворвался внутрь. В следующее мгновение он нанес колдуну плоский удар древком копья в основание шеи, ниже затылочного среза шлема. Тот повалился на земляной пол.

Элиен сразу же схватил меч Эллата. Вновь обретенное оружие откликнулось своему владельцу едва слышной чистой нотой.

– Вставай! – гаркнул Элиен.

Тот послушно поднялся на ноги. Лицо его превратилось в ритуальную персонификацию Хозяйки Злобы. Ни одной травинки не было рядом, чтобы призвать ее в союзники. Ни одной лианы, чтобы натравить ее на врага. Колдун исподлобья озирался по сторонам, пытаясь найти выход.

– Что тебе нужно? – угрюмо спросил он.

По наблюдениям сына Тремгора, подобная непонятливость часто овладевала безоружными людьми перед лицом совершенно очевидной и недвусмысленной смертельной опасности. Будто бы ему, Элиену, было нужно что-то, кроме его, колдуна, черной жизни!

Сын Тремгора едва сдержал улыбку. И вдруг лудивлением обнаружил, что дурацкий вопрос колдуна отрезвил его. Волна слепой ярости схлынула.

Элиен заключил, что, возможно, есть смысл оставить непонятливого старикашку в живых. Он приставил острие меча к горлу колдуна.

– Я пришел за своим оружием и за своими вещами.

– Ты можешь забрать их, – благосклонно кивнул колдун, будто бы сейчас в его власти было помешать сыну Тремгора.

– Но это еще не все. Я хочу знать, зачем ты, трухлявый пень, захватил меня и держал в яме, хотя я не сделал твоему народу ничего плохого и не посягал на твое имущество.

Губы колдуна сложились в двугорбую змею. Видимо, это была улыбка. Даже самый восторженный пиит не отважился бы назвать подобную гримасу “доброй”.

– Мы захватили тебя, ибо на то была воля свыше.

– Воля Октанга Урайна, – понимающе кивнул Элиен.

– Октанг Урайн – наш союзник и благодетель, – надменно сообщил колдун.

– А смерч, – напирал Элиен, – смерч на равнине – твоих рук дело или Урайновых?

– Я, я наслал его на тебя. Я дал ему жизнь и сообщил ему обличье и голос владыки герверитов, – гордо сказал колдун.

Элиен рассудил, что в этот момент профессиональная гордость взяла в ноторе верх над чувством самосохранения – в интересах колдуна было бы свалить всю вину на Храйна. С другой стороны, более чем сомнительной казалась способность этого сельского заклинателя трав столь виртуозно управляться с ураганами. “Да в своем ли он уме?”

– Все ясно, – заключил Элиен и одним осторожным ударом меча, направленным снизу по касательной вдоль правого виска колдуна, сбил с его головы шлем.

Колдун сполз на землю, словно с него сорвали голову, а не чужой череп с пластинами серебряной бронзы.

Элиен, который не был готов к такому поведению, опешил и опасливо подошел к лежащему без чувств коротышке. Рядом с ним валялся шлем. Сын Тремгора неуверенно потыкал в него острием меча и отбросил подальше, в угол землянки.

Колдун не дышал. По крайней мере, так казалось. Элиен остановился в нерешительности. Прикончить врага сейчас было как-то не по-людски. Ведь он даже не знает его имени!

К тому же в этом случае ему пришлось бы проделать дополнительную работу по поискам своего дорожного мешка, где покоились раковина, карта и – что было важнее всего – браслет, хранящий еще целых четыре ночи с Гаэт.

Не прошло, однако, и короткого варанского колокола, как колдун пришел в себя.

– Я не хочу тебе зла, чужеземец.

Жалость была ведома Элиену. Глядя на несчастного старика, который сидел перед ним на земляном полу жилища ноторов, сын Тремгора не мог всерьез думать о кровавой расправе.

Этот жалкий худой человек низенького роста – не противник. Даже голос его как-то изменился, он теперь не такой злой и целеустремленный, как прежде. Скорее испуганный и растерянный. Неужели все дело в шлеме?

– Я не верю тебе, – ответил ему Элиен, отступая на шаг назад.

– Ты должен поверить.

Казалось, что человек, с которым он говорит сейчас, и тот человек, к которому он буквально только что ворвался в хижину, – незнакомые друг с другом чужаки. Этот, второй, был куда более симпатичен Элиену, если в подобной ситуации вообще может идти речь о симпатиях.

Колдун, потирая себе виски, встал. Элиен упредительно повел мечом из стороны в сторону, желая показать ему, что совершать резкие движения не стоит. Колдун был догадлив и потому замер в неподвижности.

– Чужеземец, я виноват перед тобой. Оставь меня в живых, и я принесу тебе пользу.

– Ты – слуга Урайна и потому не можешь быть мне полезен.

– Я больше не слуга ему, – тихо и обреченно сказал коротышка. – Я не подчиняюсь ему теперь. В моей голове немотствует его не терпящий ослушания голос. Я вновь обрел собственную волю!

Элиен глянул в угол, куда он зашвырнул шлем. Интересно, голос Урайнавсе еще там, в этом костяном горшке?

– За какую цену ты согласен купить у меня свою жизнь?

– Я знаю, ты идешь на север. Значит, путь твой лежит через пески Легередана. Но тебе не удастся одолеть их, поскольку ты не знаешь дороги, а пески зыбучи и алчны. Они проглотят тебя. Среди нас нет проводников, нет людей, знающих безопасную дорогу через те гиблые места.

– Если бы даже среди ноторов были проводники, я никогда не рискнул бы довериться одному из вас после того, что вы пытались со мной сделать, – язвительно заметил Элиен.

Сын Тремгора не понимал, чем может облагодетельствовать его человек, знающий язык растений, но не знающий языка песков стылого Легередана.

– Не торопи меня, чужеземец. Я еще не все сказал. Ты будешь беззащитен там, в песках. – Колдун ткнул пальцем в северную стену хижины. – Но если я дам тебе семена дыни Рума, у тебя будет подмога.

– Чем мне помогут семена? – спросил Элиен. По его мнению, торг несколько затягивался.

– Ты будешь сеять их перед собой, и зыбучие пески, ступать на которые нельзя, будут обращаться дорогой. Дыня Рума, которой я повелю служить тебе, укрепит песок своими корнями. Песок, прохваченный сетью ее корней, станет дорогой, твердой и надежной.

Предложение было не таким уж плохим. Особенно если учитывать, что убийство колдуна не могло помочь Элиену ровным счетом ничем.

– Кто поручится, что ты не обманешь меня?

– Я покажу тебе действие семян. Я поклянусь на сердцевине дерева Ал.

– Даже если ты поклянешься мне и семена будут в твоем присутствии вести себя как нужно, кто поручится, что, окажись я в пустыне, они не подведут меня? – Элиен занес над головой колдуна меч Эллата.

Когда у тебя над головой лезвие смертоносного клинка – думается куда лучше. Врется же – хуже.

– Тогда ты вернешься и убьешь меня, – сказал колдун.

– А смерчи? Атравы-ловушки? Что скажешь?

– Я не слуга Урайну больше. И хотя это может стоить моему народу всего, я не буду больше Урайновым аваль 'а-ктоном.Мы растем, как трава, и питаемся светом. Нам ничего не нужно, кроме зелени и жизни. Зла больше не будет в землях ноторов.

Любые слова немногого стоят. Элиен подошел к шлему-черепу и разрубил его пополам.

“Как это он там сказал? Овальгактон? Странно, что даже молоки Глаголящей Рыбы не помогли мне понять этого туземного слова”.

* * *

Утром следующего дня Элиен оседлал низкорослую лошадь, которую получил в подарок от колдуна, приторочил к седельной луке мешок с заговоренными семенами дыни Рума и еще раз проверил содержимое своего сарнода. К счастью, все осталось целым и невредимым. Даже браслет Гаэт.

Колдун сопроводил Элиена до шумящего листвой живого частокола, ограждавшего деревню, и указал дорогу, которая, как показывала карта, не отклонялась от Знака Разрушения свыше допустимых пределов.

– Две луны назад я получил в подарок костяную шапку, – сказал колдун, когда Элиен был уже готов пуститься в путь. – Я надел ее, и все во мне изменилось. Не держи на нас зла, чужеземец.

– На всех зло копить – можно лопнуть, – улыбнулся Элиен.

Он подхлестнул своего нового скакуна. Животина нехотя двинулась вперед. Сбруя ноторов не отличалась изысканностью, а сам конь – статью и проворностью. И все-таки это было лучше, чем ничего.

ПУТИ ЗВЕЗДНОРОЖДЕННЫХ

563 г., Тринадцатый день месяца Эдар

Шет успел привыкнуть к тому, что все перемены в Варнаге происходят ночью. Его глаза открылись сами собой, безо всякого усилия. Тело больше не зудело и не ныло. Что-то случилось с ним этой ночью.

Шет откинулся на подушках и осмотрел свою руку. Она была совершенно цела, и только кое-где виднелись едва заметные бледные рубцы. Еще вчера на их месте зияли мокрые, гнойные язвы. Неужели варево из языка того лекаря оказалось столь действенным?

Он выпростался из-под покрывала, и принялся осматривать свое тело. Нигде не осталось и следов недуга. Он был по-прежнему наг, и потому все обследование заняло у него не более двух коротких колоколов. И хотя результаты были более чем обнадеживающими, Шету не давал покоя вопрос: что все это значит?

В дверь постучали, но Шет не нашел нужным сказать “войдите”. Глупо кричать “войдите”, когда дверь запирается только снаружи. Все равно те, кто желают войти, а таких ровно двое – Урайн и приставленный к Шету слуга, появляются здесь без его разрешения в любое время дня и ночи.

– Я рад, что тебе полегчало, – сказал Октанг Урайн.

Шет бросил на него взгляд, полный бессильной ярости. Он по-прежнему был уверен в том, что Урайн является главным и единственным виновником его болезни. А если болезни, то, значит, и выздоровления. В свете этого искренность Урайна была, мягко говоря, двусмысленной.

– Ты проявил редкое благоразумие, – продолжал Урайн, как обычно не обращая на враждебность Шета никакого внимания.

– В чем же? – поинтересовался Шет, завязывая шнуровку нательной рубахи.

– Ты не побрезговал моим подарком. Ты добровольно принял мой плащ и, значит, стал моим союзником и другом.

Рассудок Шета отказался понимать слова Урайна. В его памяти сохранились воспоминания обо всем, кроме прошедшей ночи.

– Твой плащ? И где же он? – запальчиво спросил Шет, озираясь. Никакого плаща ни на себе, ни на кровати, ни на полу он не видел.

Урайн удовлетворенно улыбнулся.

– И тем не менее он на тебе. Попробуй сними его.

Шет растерянно похлопал себя по груди и по животу, как харренский купец на ярмарке, который под тремя шубами взялся разыскать запропавший кошель. Ничего, кроме нательной рубахи.

– Так прозрей же, Нуатахиннан, мой любезный Брат по Багровой Печати! – От слов Урайна, казалось, готов изойтись трещинами предвечный хрусталь небес.

Кожа Шета заструилась сполохами призрачного огня. Голову сжал раскаленный обруч ужаса. В этот миг он понял, что переступил грань смерти, властвующей над живущими. Он прозрел. Его тело плотно окутывал багровый плащ, леденящее Ничто.

Шета захлестнула ненависть. Она была сильна настолько, насколько только может быть сильна ненависть сломленного человека. Его обвели вокруг пальца. Его купили, словно трехгрошовую лярву. Его, отпрыска рода шлемоблещущих Лагинов, запеленали, как младенца, в багровую тьму.

– Я убью тебя, – сказал Шет окс Лагин после долгой паузы.

– Ночью ты не думал так и не говорил так, – жестко сказал Урайн. – Сейчас ты лжешь самому себе. Но ложь пройдет, как прошла язвенная болезнь, и ты поймешь, что не хочешь моей смерти, как вчера не хотел своей собственной.

– Скорее небо упадет на землю и медленноструйный Орис подымется к своему истоку, – процедил Шет сквозь плотно сжатые зубы.

– Скоро подымется, – сказал Урайн с убийственной уверенностью. – Да и за небом дело станет. Я буду рад увидеть тебя вечером.

Не дожидаясь ответа варанца, он направился к дверям. Уже выходя, Урайн бросил через плечо:

– И запомни, Шет: мой плащ – твоя последняя кожа. Прежняя не вернется уже никогда.

Глава 13

ПОХИЩЕНИЕ ГАЭТ

562 г., третья неделя месяца Эюд

Пустыня Легередан была самой страшной пустыней Сармонтазары. Она простиралась от северного края земель ноторов почти до самого Киада, и мало кто отваживался пересечь ее не только с севера на юг, но и по меньшему сечению – с запада на восток.

Пески Легередана напоминали Элиену о Хеофоре. С той лишь разницей, что остров был невелик и его безжизненные пространства вплоть до самых гор сын Тремгора пересек за один переход, а по Легередану он брел уже две недели.

В самом начале пути ему посчастливилось отбить у стаи желтых пустынных собак раненую лань и прокоптить ее мясо над костром из чахлых кустов, произраставших на границе земли ноторов. Так у сына Тремгора появилась пища.

Вместительные бурдюки, позаимствованные у ноторов, он в последний раз наполнял водой уже в пустыне Легередан. На расстоянии двух переходов от южного края песков находился небольшой заветный оазис, о котором поведал ему ноторский колдун.

Ман – так звали колдуна – не солгал: воды в колодце действительно не было. Но стоило всыпать в него пригоршню крупных красных коробочек, отдаленно похожих на маковые головки, и произнести карколомное заклинание, как со дна колодца, хлестнув сына Тремгора по лицу, вырвались несколько толстенных мясистых стеблей нежнейшего салатового цвета.

Каждый стебель был увенчан гроздью ягод размером с зеленое яблочко. И ягоды стремительно увеличивались, наливаясь жизненными соками! Через четверть часа каждая ягода дала по кружке сока, почти совершенно неотличимого от колодезной воды. Так сын Тремгора наполнил свои бурдюки, а чудо-растения засохли у него на глазах, оставив после себя обрывки ветхой, тончайшей растительной плоти.

Пресловутые хищные пески Легередана Элиен узнавал издалека. Обычные пески были располосаны длинными волнами невысоких всхолмий, на которых изредка мелькала здоровенная ящерица или подрагивало на ветру одинокое, озлобленное на весь мир колючее растение.

Но в тех местах, где пустыня была готова проглотить и путника, и его коня без остатка, песок был светлее. Огромные светлые пятна были совершенно гладкими, и на них не росло совсем ничего – даже жестких, как рыбьи кости, пустынных колючек-страховидов. Эти песчаные озера или, точнее, реки тянулись с запада на восток на многие лиги. Объезжать их означало безвозвратно сойти с пути Знака Разрушения.

Приходилось их преодолевать. Для этой цели колдун и дал Элиену полный мешочек семян дыни Рума.

Эти семена были мелки, как пшено, но тяжелы, словно золотая дробь.

Завидев впереди первое большое озеро хищных песков, Элиен спешился, осторожно подошел к нему вплотную и развязал мешочек с семенами. Он недоверчиво поглядел на них, думая о том, что, если колдун ему солгал, придется вернуться и воплотить в жизнь свой первоначальный план: выпустить кишки всей ноторской деревне. А этого-то как раз и не хотелось.

Сын Тремгора испытал на ладони приятную тяжесть семян и, уповая на свою удачу, швырнул зародыши живого моста в зыбучие пески. Дальше нужно было произнести заклинание. “Как же говорил этот носатый? Афара и как-то там дальше…”

– Афара мабат!

Раздались трескучие хлопки. Семена начали лопаться и с быстротой стрел выбрасывать во все стороны тончайшие корешки. Корешки быстро утолщались, вонзались в песок, а по нему уже ползли змеями длинные побеги, устилая плотным ковром хищное озеро. Спустя короткий варанский колокол перед сыном Тремгора вырос зеленый остров внушительных размеров.

“Воистину чудовищная жизненная сила вложена ноторами в такие крохотные семена!” – невольно восхитился Элиен мастерством этого на первый взгляд дикого народа.

Однако восхищение восхищением, но кто знает – возможно, этот зеленый ковер является лишь хитрой обманкой, которая не спасет его от голодной песчаной бездны? Хоть и жаль было животное, но пришлось пустить впереди себя понурого ноторского конька, который, конечно, был не чета его безвинно съеденному Круму и другим грютским красавцам.

Конь, однако, и не думал противиться. Он смело взошел на зеленый ковер и начал с аппетитом пожирать самую его сердцевину. Элиен облегченно вздохнул.

* * *

Так они и путешествовали дальше. Сын Тремгора растил зеленые переправы через пески, а ноторский конь только и ждал очередной проплешины, чтобы поесть в свое удовольствие свежей зелени.

Элиен, сын просвещенной державы, никак не мог взять в толк, как это из ничего, из горстки семян и без капли воды может возникнуть такая прорва растительности. Сын Тремгора думал, что коню в этом смысле куда проще: животина ест и она счастлива, а его, Элиена, уже тошнит от копченого мяса и от праздных натурфилософских вопросов.

Легередан был не только самой страшной, но и самой странной пустыней Сармонтазары. Откуда, например, взялись эти небывалые зыбучие пески? Почему ни одна река не протекает через Легередан? Почему на карте отмечен какой-то Город Пустоты и что это за город?

– Расскажи мне о Легередане, – попросил Элиен говорящую раковину.

– Это очень говенное месгго, – в несвойственном для себя духе начала раковина, – и его появлением мы безраздельно обязаны Хуммеру. Когда-то здесь была цветущая земля, много рек сбегало с Онибрских хребтов и устремлялось на восток, к Сиаганону. Здесь жили могущественные Хозяева Трав, от многочисленного народа которых только и осталось, что кучка ноторов, жмущихся к уцелевшим прибрежным лесам. Они растили дивные плоды и злаки, которыми торговали со всей Сармонта-зарой и с Западным Загорьем, как назывался тогда Пояс Усопших. Но вот пришел Хуммер, и все переменилось. Его прислужники увели воды рек под землю. Источники у подножия Онибрских гор были запечатаны тяжелыми заклятиями. Там, откуда некогда била живительная влага, теперь возвышаются каменные изваяния исполинских скорпионов. Говорят, такие же сторожат перевалы и убивают незадачливых путников ударами своих каменных хвостов. А ты идешь через Легередан, и я говорю тебе то, что говорю, – неожиданно резко оборвала свой рассказ раковина.

– А зыбучие пески?

– Просыпались из Хуммерова сарнода, – проворчала раковина.

Как это часто случалось во время болтовни с этой сомнительной всезнайкой, на лицо Элиена снизошла гримаса крайнего разочарования. Насколько он понял, раковина ведалапроисходящее в землях на много лиг в округе, чуяла людей и не только их, но была не в состоянии сказать, какого цвета камень под ногой Элиена или какая птица пролетела мимо – утка или селезень.

То есть всезнание раковины было обобщающим, она видела как бы сюжет мирской мозаики в целом. Но относительно каждого конкретного кусочка смальты, составляющего мозаику, раковине зачастую было просто нечего сказать.

Зато иногда раковина демонстрировала удивительную прозорливость и была достаточно разносторонне осведомлена в истории Сармонтазары. Эдакий говорящий путеводитель по землям и народам. Правда, временами туманный, если не сказать бестолковый. Как сейчас, например. Но переспрашивать было бесполезно.

– А что такое Город Пустоты?

– Не знаю, и никто толком не знает, ибо все входившие в него не выходили. А те, кого в Городе видеть не хотели, смотрели на него со стороны и ничего не понимали. Нет двух одинаковых рассказов о Городе. Одним он виделся белым и прекрасным, другим – черным и ужасающим. Город изменчив, как Девкатра.

– Приятно слышать, – со всем возможным сарказмом сказал Элиен. – А Знак ведь проходит прямо через него.

– Знак проходит и через Варнаг, столицу герверитов, – невозмутимо заметила раковина.

– Это я помню, – грустно заметил Элиен. – Не мог Леворго провести его хотя бы на дневной переход южнее! Нет, надо было обязательно через самую мерзость.

– Не мог, ибо это не в его власти. В Сармонтазаре все стоит на своих местах, и места эти во всем отвечают Дорогам Силы.

– Да уж, плюнуть некуда, чтоб не попасть в Дорогу Силы.

– Здесь ты прав. Ты ведь следуешь Знаком Разрушения, а он сплошь проходит по этим Дорогам, – очень серьезно согласилась раковина.

“Вот дура, шуток не понимает, – подумал Элиен. – Хотя это у меня самого, наверное! с чувством юмора уже давно не все в порядке”.

* * *

Город Пустоты возник из пустоты. Сразу. В мгновение ока. Словно до этого момента в воздухе висела невидимая, но непроницаемая для взора завеса. Наконец она, к радости почтенной публики, упала и… Глядеть подано, милостивые гиазиры.

Элиен как раз засеял очередную плешь, перешел ее и предоставил коню лакомиться зеленой свежатиной, когда в свете дымчатого осеннего солнца на расстоянии приблизительно двух лиг засветились обманным великолепием белые стены и башни.

Сын Тремгора сразу понял, что это не мираж, потому что Легередан не знал миражей и вообще был местом подозрительно спокойным. Ни тебе врагов, ни опасных зверей, ни кутах, ни Серебряных Птиц. Благолепие.

Город приворожил Элиена.

Не дожидаясь, когда конь полностью удовлетворит свои вегетарианские пристрастия, сын Тремгора торопливо зашагал по направлению к золотым – золотым? не обманывает ли его зрение, замученное постылым пейзажем пустыни? – о да, еще каким золотым воротам.

* * *

Власть Города над рассудком была столь сильна, что Элиен, перейдя с быстрого шага на бег, хотя бегать по пескам то еще удовольствие, устремился к нему со всех ног.

Он был уже совсем близко от ворот, он уже различал длинные цветастые султаны на шлемах стражников и уже мог видеть черты их благородных и красивых лиц, когда под его ногами разверзлась хищная, ненасытная глотка зыбучих песков.

Он сразу провалился по пояс. Скорее инстинктивно, чем сознательно, ведь все его помыслы были устремлены к верхушкам исполинских кипарисов, видневшихся за стенами, и к великолепию дворцов, которые – он не сомневался – воздвигнуты под сенью этих кипарисов, Элиен бросил щит плашмя на песок и опустился на него верхней частью туловища.

Так ему удалось замедлить, но не прекратить утопание. Он был в ужасе. Оказаться на расстоянии полета копья от этой обители красоты и благородства и погибнуть, как глупая мышь, упавшая в кувшин с молоком!

Но стражники уже спешили ему на помощь. Они волочили с собой длинную лестницу. Словно только и ждали, кого бы спасти.

Подбежав, они перекинули лестницу через плешь рядом с Элиеном. Двое перебежали по ней на другой “берег”, двое остались там, где были. По всему видно, вытаскивать утопающих в песках было им не впервой.

Элиен вцепился в лестницу, а стражники, ухватисто крякнув, начали ее подымать. Цепко держали пески сына Тремгора, и все же он, поплатившись сапогами, вскоре оказался свободен. Удалось спасти и железный щит Эллата.

– Благодарю вас, достойные мужи, – улыбаясь, сказал Элиен.

Сообразив, что по-харренски здесь вряд ли кто понимает, он повторил слова благодарности на ре-тарском и варанском. Воины ответно осклабились, но промолчали.

* * *

Город был красив, как юная дева. Несмотря на осень, дома утопали в цвету яблонь, персиков и множества других деревьев, похожих на виденные им в тернаунских землях. Сын Тремгора, будучи северянином, затруднялся в названиях, но это, видимо, были финиковые пальмы, мимозы и апельсиновые деревья. Те самые, которыми взахлеб восторгались “Земли и народы”.

Повсюду журчали ручьи, в фонтанах обаятельные дельфины исторгали из своих тайноулыбчивых пастей пенные потоки воды. На плоских крышах домов смуглые стройные красавцы пили тягучие красные вина в окружении юных танцовщиц, чей вид наводил на однообразные мысли о разнузданном разврате.

И хотя повсюду царила торжественная тишина, Элиен не удивлялся ничему. Это так просто и так понятно – город в пустыне! Зачем удивляться, если тебе просто хорошо? Зачем нарушать покой этих достойных людей неведомой расы, баловней судьбы, обладателей всех мыслимых совершенств? Сын Тремгора шел по широкой центральной улице, забыв об усталости, забыв о своем предназначении, забыв о Знаке.

Улица вывела его на площадь, где стоял круглый дворец, увенчанный куполом. Купол был крыт червленым золотом. Окна дворца – вытянутые вверх, стрельчатые, обрамленные барельефами – забраны цветными витражами, равных которым не знала Сармонтазара. Элиен подошел ближе и увидел.

Первый витраж – молодой воин в харренском панцире, который всегда легко узнается по вздернутым наплечникам, бьет мечом по голове странное создание… странное создание… не то человека, не то птицу. Второй витраж изображал все того же харренита, занятого сожжением какой-то тряпки. Под его ногами корчились в огне несколько крохотных человечков, набранных с филигранной точностью из стеклышек совсем крохотных, с ячменное зерно.

Тот же молодой человек был главным героем и третьего витража, на котором помимо него присутствовали старик, корова и стеклянный шар. Передать стеклянный шар на витраже столь выпукло и зримо – для этого требовалось особое искусство!

Молодой человек размахивал длинной морковкой, сохраняя вполне героическое выражение лица. Чувствовалось, что жизнь харренита-незнакомца была сплошной чередой героических деяний и он так привык к этому, что даже в самой прозаической обстановке держался в полном соответствии с Уложениями Айланга, то есть подобающим образом.

Элиен обходил дворец по кругу, завороженно разглядывая невиданные витражи и небывалые сцены. Кто он? Кто он, этот герой?

На четвертом витраже воин торжествовал над каким-то здоровенным мужчиной в доспехах стердогаста, на пятом – над целой грудой тел в доспехах стердогастов же, на шестом закалывал стрелой в шею страховидного старца с черными провалами вместо глаз.

Цветные стекла седьмого витража повествовали о расправе с такими же птицечеловеками, как и на первом витраже. На восьмом достохвальный герой пеленал сетью какое-то крылатое существо, на девятом едва не лобызался с огромной рогатой мордой, по которой катилась трогательная слеза.

На десятом герой был бронзовокож и, противоестественно вывернув руку с варанской секирой, рассекал надвое неприятного осьминога. На одиннадцатом общался со старым носатым человеком, а на двенадцатом…

На двенадцатом воин был наг и он был не один. Герой миловался с какой-то обнаженной особой, на руке которой красовался черный браслет. Сцена была передана весьма натуралистично, то есть, по меркам про-

свещенных народов, воплощала собой верх неприличия. Но Элиен по-прежнему не испытывал удивления, следовательно, Не испытывал он и стыда, ибо, как учит харренская мудрость, стыд есть лишь одна из тринадцати разновидностей удивления.

Молодая женщина, несмотря на то, что ее тело преподавалось зрителю холодным стеклом витражей, была прекраснее утренней зари, и вечерней зари, и ночной луны, и звезд, и солнца. Она была похожа на олененка, принявшего обличье самой прекрасной девы на земле лишь ради того, чтобы сойтись с могучим харренитом.

Элиен знал, что воин на витраже счастлив от каждого прикосновения к ее атласной коже, и он знал также, что испытал бы неземное наслаждение от одного взгляда на эту деву вживе. Сын Тремгора бросился к витражу, припал на одно колено и поцеловал ее смуглую стройную ногу.

И Дева воплотилась. Она словно бы вытекла из стекла, налилась плотью и кровью и опустила свою резную стопу на синие мозаичные плиты площади.

– Привет тебе, о воин, пробудившийся для страсти!

Ее голос звучал призывнее харренских боевых труб, чище аспадской флейты о трех отверстиях, слаще златого звона сокровищниц ре-тарского престола.

– Ты голоден, воин, ты очень голоден, – продолжала она, касаясь ладонью колкой бороды Элиена, отпущенной им с начала перехода через Легередан.

У Элиена перехватило дыхание. Он мог только утвердительно кивнуть.

– Идем.

И она повела Элиена, а он пошел за ней.

Сын Тремгора не слышал, как шипит и возмущается раковина.

Он не услышал, как тревожно зазвенел меч Эллата и как умолкла древняя харренская сталь, стоило им переступить порог дворца.

Он не видел, как налилась багровым свечением Тиара Лутайров и вновь стала чернее ночи, как только они оказались внутри.

* * *

Дворец был устроен очень просто. Одна резная дверь, набранная из костяных пластинок какой-то исполинской диковинной рыбы. Одна необъятная кровать в центре дворца, в точности под вершиной купола. И множество столиков с напитками, яствами, благовониями. И купальня с мозаичным полом. И безмолвные служанки, которые, стоило Элиену войти, принялись разоблачать его, умащать амидой, подносить вино, завлекать в купальню и массировать окаменевшие от усталости и непрестанного напряжения мышцы.

Элиен отдался во власть шелковистых ладоней и парил в благоуханных водах, забыв счет времени, забыв слова, забыв имена странам и имя себе, растворившись, растворившись, растворившись…

…Он целовал упругие и вместе с тем бесконечно податливые груди, и Гаэт прижимала его голову к себе, будто хотела быть поглощенной им без остатка…

…Он входил в нее, как медленноструйный Орис входит в море Фахо, и возвращался, как уходит вода из южных гаваней в пору отлива…

…Он был ее властелином, а она – его послушной рабой, и их взаимная страсть столь долго не знала насыщения, что за стенами дворца день трижды успел смениться ночью, а ночь – днем, но ласки все не прекращались…

* * *

Гаэт поднесла Элиену чашу, наполненную до краев. – Прежде говорили наши тела, теперь пришло время устам.

– Ты права, Похитившая Мое Сердце.

– Да, воин, похитившая и позволившая взамен похитить свое. Ведомо ли тебе, где ты находишься, и знаешь ли ты, каково твое назначение?

– Нет, Властительница Моих Дум, ибо я рожден небытием три дня назад и нет мне имени.

– Так знай же, воин, что теперь ты пребываешь в гостях у меня, царицу Города Вечного Лета, а не я у тебя, как то бывало раньше. Знай же, что истинное твое назначение – любовь и счастье, столь же вечные, как и наш Город. Забудь свое имя, я дам тебе новое – Ималдиал… Ты знаешь, что оно означает?

– Мне ведомо твое наречие, хотя я и не знаю откуда. Ималдиал означает Покоренный Браслетом. – Элиен улыбнулся.

– Мое наречие ведомо каждому, ибо оно есть наречие любви.

С этими словами Гаэт поцеловала Элиена в губы. Ее коготки легонько царапнули его грудь. Наваждение неги продолжалось.

* * *

Элиен спал. Дворец был залит неярким зеленоватым светом, который вкупе с ароматными благовониями источали светильники.

Та или, точнее, тот, кто принял обличье Гаэт, в это время нежился в купальне. Да, это очень интересно – быть в теле женщины, быть почти женщиной, чувствовать, как она, опускать взгляд вниз и видеть красивые груди и непривычно высокий лобок, лишенный вполне привычного продолжения.

Урайн был в восторге от своего нового замысла. Хвала Хуммеру, который подарил ему эту поразительную власть над расстояниями, над людьми, над кутах, над стихиями. А над миром? Полная власть над миром близка, и каждое мгновение неумолимо приближает час его безраздельного торжества.

Если все пойдет так, как надо, – а иначе никак пойти и не может – Элиен станет таким же, как и Шет окс Лагин, и притом станет по своей доброй воле. Если, конечно, то, что осталось от его рассудка, вообще можно называть волей.

Элиен сейчас полностью в его, Урайна, власти. Пожелай он убить харренского выскочку – и это можно сделать проще, чем съесть лепешку с тушеной капустой. Но этот человек – Звезднорожденный, и он нужен ему, как никто другой. К тому же какой этот Элиен, однако, жеребец…

Урайн-дева, Урайн-Гаэт мечтательно закатил глаза.

В этот момент он почувствовал чье-то враждебное присутствие. Напряг все свои зрения,чтобы понять, чем порождается угроза. К сожалению, нечеловеческое по своему существу тело мнимой Гаэт сильно сужало его возможности и он отыскал источник угрозы только тогда, когда в одном из витражей задребезжали стекла.

Урайн опрометью выскочил из купальни и бросился к окну.

Это был витраж с Элиеном и Леворго. Дрянной, совершенно неуправляемый все-таки этот Город Пустоты! Стоит кому сюда заявиться, и в витражах заводится невесть что – то полная история деяний, то полная история злодеяний, то даже ему, Урайну, неведомые знаки неведомых магий. Зачем?! Как?!

Один Хуммер, пожалуй, смог бы ответить на эти вопросы. “Да и то, – с мерзким холодком между лопатками подумалось Урайну, – позабыл ведь он наверняка обо всем этом в своем Сне”.

Тело Гаэт исподлобья зыркнуло на витраж и произнесло нежным голоском:

– Именем Хуммера, успокойся и замри навек, непокорное стекло.

Урайн далеко не всегда нуждался в заклинаниях. Многие сочетания первоэлементов иногда покорялись простым, обыденным словам. Такие сочетания первоэлементов, как это стекло, например, заклинать не требовалось. Но нет. Чужая воля, проникшая сюда, к изумлению Урайна, была очень и очень сильна. Новая волна дрожи прокатилась по витражу, и он с тихим звоном разлетелся на пышное соцветие отдельных стекол. Но осколки не упали, а закружились, подхваченные противоестественным вихрем, и с устрашающим свистом двинулись к Урайну.

– Пади на землю, ассармагеноннауфр! – топнуло ножкой тело Гаэт.

Вихрь стекол замер на месте, остановленный страшным заклятием. Но дрожь уже перекинулась на другие витражи, и они тоже лопались, словно от нестерпимого жара, словно бы за стенами бушевало невидимое пламя. Но вместо раскаленного воздуха во дворец с улицы хлынули потоки ночной свежести.

Со всех сторон деву теперь окружало грозное бушующее стекло.

– Сгинь и убирайся, ваоллам!

Многие осколки исчезли в ярких багровых вспышках, сокрушенные силой заклятия, но оставшиеся, вращаясь с такой сумасшедшей скоростью, что казалось, кружились тысячи блестящих колец, устремились к тому, кто принял обличье Гаэт.

С этим телом Октанга Урайна было покончено в несколько мгновений. Во все стороны брызнула черная кровь, быстро сохнущая и не оставляющая после себя никаких следов. Гаэт исчезла в сверкающем буране.

* * *

Он проснулся. Все по-прежнему, но в пустых окнах гуляет ветер, в голове царит абсолютная пустота, а на левой руке, словно острым краем маленького стеклянного осколка, выцарапано по-харренски: “Элиен”.

Элиен! Он вспомнил свое имя! Никакой не Ималдиал. Элиен!

Вслед за именем вспомнилось все. Сагреала. Гаэт. Знак Разрушения. Леворго. Тиара Лутайров. Октанг Урайн. Легередан. Город Пустоты. Три дня с Гаэт. С Гаэт?!

Оружие Эллата, одежда, другие вещи – все это было аккуратно разложено на низких цельносеребряных столиках. И никого. Ни Гаэт, ни прислужниц. Он принялся искать браслет из черных камней, бывший его тайной, его счастьем, его утешением. Но браслета не было.

Элиен вышел из дворца под неяркое осеннее солнце. Все было по-прежнему, но теперь призрачные люди на плоских крышах домов не вызывали в нем восхищения. Цветы на яблоневых и персиковых ветвях казались вырезанными из тонкого акийорского пергамента.

Дельфины в пышных фонтанах покрылись густой сетью трещин. С каждым его шагом, сделанным по направлению к воротам, Город дряхлел и разрушался.

Когда потомок Креза прошел мимо тающих стражей в воротах и его ступни вновь погрузились в серые пески Легередана, Город Пустоты вернулся в пустоту, его породившую. Вместе с ним исчез и браслет с черными каменьями.

Сын Тремгора чувствовал полное, абсолютное душевное опустошение. Его Гаэт похищена. Похищена кем? В этом не возникало сомнений.

Чудом выживший ноторский конь блуждал неподалеку. Элиен погладил его по отощавшей морде.

Они пошли дальше. Когда перед ними протянулась очередная полоса хищных песков, Элиен полез в мешочек и швырнул в песок полпригоршни семян дыни Рума.

– Афара мабат, – пробормотал потомок Кроза, и его конь встретил радостным ржанием сочный зеленый ковер, по которому можно было идти и который можно было есть.

ПУТИ ЗВЕЗДНОРОЖДЕННЫХ

563 г., зима

Волосы Шета изменили свой цвет. Из темно-каштановых они стали рыжеватыми. Теперь ему было разрешено присутствовать на общих трапезах и пирах, которые частили один за другим – Октанг Урайн привечал иноземцев.

Герверитский тиран старательно изображал из себя просвещенного государя. Устраивал состязания поэтов. Растил сад карликовых деревьев на крыше своей башни-цитадели. Чтобы потешить гостей, выписывал терпкие вина из Аюта, а сладкие – из Акийора.

На пирах Шет обычно безмолвствовал. Говорить было не о чем. Говорить было не с кем. Он постепенно забывал варанский язык и бывшее некогда почти родным наречие Харрены, но к герверитскому еще не привык.

Его отвращение к Урайну и своему заточению перестало быть отвращением и превратилось в обыкновенную неприязнь. Такую неприязнь испытывает человек по отношению к вещам гадким, но терпимым.

Урайн посылал ему книги. Урайн пожаловал ему писчие принадлежности. Наконец, Урайн разрешил ему носить оружие – кинжал с резной рукоятью висел теперь у его пояса.

– Я доволен тобой, – сказал Урайн, когда Шет окс Лагин, преклонив правое колено, поцеловал его руку, на которой не было ни перстней, ни браслетов.

562 г., Двенадцатый день месяца Эсон

—Где это – Варан? – спросил Урайн Шета окс Лапша, когда они вошли в зал, залитый зеленым светом факелов.

Это пламя могло побыть зеленым еще несколько мгновений, а потом стать ядовито-желтым, синим, оранжевым – любым, а могло не менять цвета неделями. В обители Урайна таким было все.

– Варан? Это где-то за морем. Я думаю, если плыть по Киаду, а потом по Орису, а потом морем Фахо, когда-нибудь доберешься туда, – отвечал варанец, задумчиво разглядывая свои руки, которые казались ему чужими. Чего-то не хватало на них. Перстней, что ли? Он не помнил.

– Ты бывал там? – спросил Урайн, усаживаясь на лавку, застеленную медвежьими шкурами.

Шет окс Лагин сел рядом с ним и протянул ноги к камину. Он пытался вспомнить, но что-то мешало ему.

– Нет. Скорее всего, нет, – отвечал Шет, и тепло ласкало его ступни, освободившиеся от тесной кожи сапог.

– Где в таком случае твоя родина? – осведомился Урайн; в его голосе нельзя было уловить иронии.

– Родина? – Шета развеселил вопрос Урайна. Поразительно нелепый вопрос. – По-моему, это совершенно не важно. – Он рассмеялся. – Но если тебе интересно, ты можешь назвать любое место и я соглашусь с тем, что именно там я и родился. Идет?

– Мне легко с тобой, Шет! – улыбнулся Урайн. – С тобой я чувствую себя вдвое сильней, чем раньше.

– Я тоже чувствую что-то подобное. Великая Мать Тайа-Ароан сделала так, а нам оставалось лишь подчиниться. – Беспечность Шета окс Лагина плохо вязалась со смертельной бледностью его скул, на которых играли зеленые и оранжевые сполохи пламени.

Октанг Урайн встал с лавки и присел на корточки подле камина. Каминные щипцы, которыми орудовала его ловкая рука, ворочались в углях. Сноп искр вылетел прямо в лицо повелителю герверитов, но он не отстранился и не прикрыл глаза свободной рукой.

– Но ведь нас трое среди живущих. Ты помнишь третьего? – спросил Урайн и обернулся к Шету.

Серьга в его левом ухе налилась ослепительным сиянием, идущим из бездонных глубин камня.

Шет закрыл глаза рукой. Этот зеленый свет иногда казался ему просто нестерпимым.

– Я помню его, – нетвердым голосом сказал Шет. – Элиен из Ласара. Мой Брат по Слову. Мы испили с ним из чаши разделенного горя. Наши уста были омыты Медом Поэзии. Нас связывают узы, которые крепче смерти. – И, помедлив немного, добавил: – Я не хочу помнить о нем.

– Отчего? – Голос Урайна был мягок, словно шелковистый аспадский ковер.

Шет пожал плечами – раздраженно или просто растерянно?

– Мне больно знать, что я никогда не увижу его больше.

– Полно, Шет. Пройдет совсем немного времени, и он будет здесь, в Варнаге. Я видел, как его войско выступило из Харрены и направляется в эти места. Скоро мы будем сидеть в этом зале втроем, а Сармонтазара будет пустой тенью под нашими ногами.

– Не думаю. – Шет заметно помрачнел.

– Чем питаются твои сомнения?

– Мне кажется, Элиен не позволит надеть себе на плечи багровый плащ, – сказал Шет, и его взгляд утонул в яростном биении пламени.

Урайн сложил пальцы в замок и плотно сжал ладони. Если бы между его ладонями сейчас оказался стальной шар, он разлетелся бы" вдребезги, не выдержав напора ярости, не находящей себе ни выхода, ни предела.

Глава 14

ПРИГЛАШЕНИЕ В ВАРНАГ

562 г., вторая неделя месяца Наюд

Была середина осени, но казалось, что стихии ускорили свой бег и уже наступила зима. Холодный ветер, насыщенный первыми колючими снежинками, напоминал ему о северных землях.

Шаг за шагом, на низкорослом коне ноторов, который страдал от холодов гораздо сильнее, чем то случилось бы с его северными собратьями, Элиен приближался к Киаду, за которым лежала Земля Герва, Земля Вязов. Новая вотчина Хуммера. Гнездовье кутах.

Знак Разрушения, которому неукоснительно следовал Элиен и с которым он соотносил свой путь на север, пролегал через Варнаг. Элиен не понимал, каким образом следует действовать, чтобы побывать там, под самым носом Урайна, и в то же время остаться в живых.

К тому же Знак Разрушения не оканчивался в Варнаге, отнюдь. В этом случае задача значительно упрощалась бы. Но Знак Разрушения, проходя через Варнаг, продолжался дальше, доходя до самого сердца страшного Лон-Меара, о котором Элиен не знал ничего.

Итак, предстояло войти в Варнаг. Предстояло выйти из него. И, пройдя вдоль Киада, через земли герверитов, проникнуть в сердце Лон-Меара. И все это – не выпуская из рук Поющего Оружия. Перехитрив Урайна, перехитрив кутах, перехитрив Хуммера.

* * *

Если не считать Город Пустоты человеческим жилищем, – а он, со всей очевидностью, давно уже таковым не являлся, служа пристанищем призракам прошлого, – это было,первое человеческое жилище, встреченное сыном Тремгора за последние четыре недели.

Деревня на глинистой круче над южным берегом Киада насчитывала не более трех десятков дворов. Повременив с полчаса под прикрытием стога подгнившего сена, Элиен заключил, что в деревне, похоже, никого нет.

Ни дым очагов, ни обычная хозяйственная суета не оживляли пейзажа. Да и сам факт несвежести, невостребованности сена свидетельствовал в пользу того, что уже два, а может, и все четыре года здесь не живут ни люди, ни даже пресловутые крикуны.

Элиен вошел в заброшенное селение и принялся искать место для" ночлега. Но не успел он осмотреть и десятка полуразрушенных домов, как до его слуха донеслись звуки, не сулившие ничего хорошего. Элиен выскочил на околицу.

Кажется, сбылись его худшие предчувствия. О дальний конец полусгнившей лодочной пристани терлась герверитская сагерна – парусно-гребное судно с двумя мачтами. К ее корме швартовалась еще одна – места для двух подобных громадин у здешней игрушечной пристани просто не было, а подойти к берегу вплотную мешало мелководье.

“Сыть Хуммерова”, – пробормотал Элиен. Конечно же сагерны были полны герверитами. Передовой отряд, быстро сойдя на берег, уже поднимался по тропинке, ведущей к селению. Насколько мог видеть сын Тремгора, кутах среди них не было. Или они не показывались до времени.

Герверитов становилось все больше. Мысль о том; что он стал жертвой случайности, казалась сыну Тремгора все менее и менее правдоподобной. Отряд послан Урайном именно по его душу. В этом нет сомнений. Урайн прознал о том, что Элиен вступил в его владения, и не замедлил принять меры.

Коль скоро гервериты пришли именно за ним – прятаться бессмысленно. Они перешерстят здесь каждую травинку, но рано или поздно найдут опасного харренита.

А бежать было просто нельзя. Не найдя его в деревне, гервериты наверняка вызовут подмогу и предпримут всеохватный поиск на юг, на запад и на восток. За один-два дня расширяющийся круг поиска либо вытес-

нит сына Тремгора из пределов, означивающих допустимое отклонение от Знака Разрушения, либо принудит его принять бой.

Значит, он встретит недругов здесь и сейчас: в полном соответствии с Уложениями Айланга, лицом к лицу, с оружием в руках!

Сын Тремгора, наблюдавший за размазанными силуэтами герверитов сквозь затянутое бычьим пузырем оконце ближайшего к околице дома, принял решение. Он забросил за спину свой плечевой сарнод с пожитками и подтянул ремни на щите. Железный блин должен сидеть на руке как влитой, раздери вас огненные псы Гаиллириса!

– Что, кровушки захотелось откушать?! – гаркнул Элиен, выскакивая на улицу.

Глаза его затопила алая, словно маковый цвет, ненависть. Вскрикнул меч Эллата, положив начало кровавому делу. Очень скоро сын Тремгора отправил к праотцам троих.

Еще четверо спешили на помощь своим соплеменникам. Но, сраженные харренской сталью, эти воины тоже один за другим повстречали землю, задыхаясь в кровавой сухотке.

Только последний, четвертый, все-таки ухитрился обойти Элиена сзади и нанес ему удар в левый бок, который оказался бы роковым, если б не резкая, хотя и припоздавшая на миг отмашка щитом. —

Было очень больно. Но боль лишь раззадорила Элиена, и он почувствовал небывалый прилив мужества. Осознание того, что, будь он несколько более ловок, предательского удара герверитской стали могло бы и не быть, придало ему отваги и решимости.

– Со мной отцы Харрены! – Элиен бросился на врагов и начал косить герверитов, словно те были вылеплены из паршивой глины, а он изваян из царственной бронзы.

Дыхание его было ровным и безмятежным. Элиен не знал ни страха, ни усталости. Он дрался за десятерых. Сыновья Вязов Герва валились, сраженные мечом Эллата, мертвый на раненого, живой на мертвого.

Сын Тремгора добивал упавших. Он не знал милосердия – милосердие не для герверитов. Горе побежденным!

Уложив еще не менее дюжины противников, Элиен краем глаза заметил, что двое герверитов изготовились спрыгнуть с крыши низенькой постройки, похожей на хлев, чуть ли не прямо ему на голову.

– Разрази вас Гаиллирис, проклятые трубочисты! – взревел Элиен и метнул в них подобранную герверитскую секиру. Секира была пущена с такой силой, что расколола череп заказанному Элиеном у Гаиллириса “трубочисту”, раскололась сама вместе с рукоятью и брызнула во все стороны разящими осколками.

Эти осколки едва не выбили глаз второму. Вне себя от досады и злобы, он метнул в сына Тремгора копье; щит Эллата выдержал удар, но Элиен упал – герверит был дюжий и недаром его шлем украшала ушастая шкура с головы медведя.

Издав буквально медвежий рык, герверит спрыгнул вниз. Но на землю упало лишь его бездыханное тело – выдернутый Элиеном из-за сапога ближайшего мертвеца метательный нож повстречался с горлом воина-медведя.

Заслужив блистательным смертоубийством сладкие мгновения передышки, Элиен сбросил плащ, отер пот со лба и огляделся.

Да, многие и многие пали от его меча. Вот этого он достал колющим ударом в бок, тех двоих – красивым росчерком меча снизу-вверх-влево и затем вправо-назад-влево с подкрутом. Худощавому парню с длинными, тонкими, будто бы украденными у сома усами, сломал челюсть ударом щита и добил уже на земле, переломав каблуком шею… Страшны дела твои, младший жрец Гаиллириса!

От его меча пали многие, но недругов оставалось еще не менее восьми десятков. Урайн знал, какая кровавая баня ждет его людей при встрече с Элиеном, и потому выслал воинов с избытком. Кроме того, сын Тремгора нужен был ему живым, и только живым. Именно по этой причине на сагернах не было ни одного кутах, а метили нападающие исключительно в щит, ноги и руки харренита.

Гервериту, который чуть было не заколол Элиена, крупно повезло, что он погиб от руки сына Тремгора. Если бы Элиену было нанесено смертельное ранение, а сам убийца остался бы жив, кара Урайна была бы куда хуже смерти.

Что же до кутах – Урайну было жаль терять птицеголовых. Зная таланты Элиена и силу меча Эллата, он не хотел расставаться даже с пятью драгоценными, неуязвимыми для обычного оружия бойцами. Проще было завалить Ласарца мясом своих подданных – вполне уязвимых, а потому малоценных бойцов.

Перекрыв Элиену все пути к отступлению, главный отряд врагов дожидался, когда же передовая группа, обратясь в бездыханные тела, освободит для них место в сече и уступит им почетное право захватить обессилевшего харренита.

– Герва! – в восемьдесят глоток проорали они и пошли вперед, оголяя свои широченные мечи-тесаки с односторонней заточкой и легким обратным прогибом.

Белые чаши на щитах. Мясницкие топоры. Элиен уже видел все это. На Сагреале.

Кольцо герверитов сужалось вокруг Элиена. Он был ранен в колено, его ключица была обнажена скользящим ударом герверитского тесака, еще одна – колотая – рана не давала о себе забыть, отдаваясь болью при каждом вздохе. И тем не менее сын Тремгора был полон решимости сражаться.

Но гервериты изменили бойцовскую повадку и наконец проявили нечто, отдаленно напоминающее сообразительность. Более ни один герверит не спешил сойтись с ним в рукопашной.

Ближайшие, к Элиену гевериты подались назад, а место мечей заняли копья выступивших вперед свежих бойцов. Не очень длинные, но вполне убедительные древки с внушительными наконечниками (один удар на глубину в четыре пальца в любое место туловища – и рана смертельна) протянулись к Элиену со всех сторон, как спицы – к ступице колеса.

Дружно гикнув, гервериты подались вперед все разом. В Элиена со всех сторон уперлись наконечники. Теперь он и вздохнуть толком не мог.

– Наш властитель, Октанг Урайн, велел нам доставить тебя в Варнаг живым! – услышал Элиен голос из-за спины. – Но если ты не угомонишься, мы переломаем тебе руки!

Элиен кое-как свернул голову набок и краем глаза увидел говорящего. Это был человек средних лет, в стальном шлеме, отличавшемся от других строгостью форм, цельной ковкой, позолоченными нащечниками и отсутствием рогов, а равно и прочих варварских украшений.

– Вложи меч в ножны и следуй за мной! – приказал герверит.

– Я не подданный Урайна, – ответил Элиен. – Я не желаю подчиняться его распоряжениям и имею на это право.

– Если ты не пойдешь с нами по доброй воле, то я, Иогала, Первый Камень Под Царской Стопой, прикажу увести тебя силой. Ты получишь в горло шип с сонной травой и упадешь на землю без памяти и воли. Разумеется, руки мы тебе тоже переломаем. И запомни: я три раза не повторяю.

Элиен вложил меч в ножны.

– Будь по-вашему, – процедил он сквозь зубы.

* * *

Элиену досталась каморка, расположенная в корме судна. В ней можно было стоять. Можно было сидеть. Но на то, чтобы лежать, уже не хватало места.

Оружие Эллата покамест было с ним. Это утешало Элиена, ведь в какой бы роли он ни следовал в Вар-наг – в роли пленника или в роли победителя, – Тиара Лутайров все равно продолжала описывать Знак Разрушения.

Элиен догадывался, что оружие Эллата не отобрали у него лишь потому, что никто не отваживался подойти к нему ближе чем на четыре локтя. Столь впечатляющим было побоище, учиненное им в заброшенной деревне.

Изредка к двери каморки, служившей Элиену временным жилищем, наведывался Иогала. Он собственноручно приносил пленнику пищу, воду и целебные мази для ран.

Последними харренит горделиво пренебрегал, опасаясь коварного подвоха со стороны Урайна. Кто знает, какими заклятьями и заговорами сопровождалось приготовление этих снадобий?

– Варнаг! – заорал кормчий, и этот крик сразу же подхватили гребцы, которые радовались провозвещенному этим словом отдыху.

Элиен ступил на сходни. Сбылось. Тиара Лутайров оказалась в сердце Земли Вязов. Дороги судьбы вновь пересеклись с дорогами силы – в этот раз на берегу Киада.

ПУТИ ЗВЕЗДНОРОЖДЕННЫХ

562 г., Восемнадцатый день месяца Эсон

—Щенок! – Взбешенный Октанг Урайн ворвался в комнату Шета, словно вихрь, задумавший поглотить все и вся, без жалости и без различий. – Как ты смел вмешаться?!

Шет лежал на циновке и смотрел в потолок, нависающий над ним немилосердным деревянным небом. Он знал Кавессара. И вчера он вспомнил его.

Варанец был готов к тому, что Урайн будет взбешен. Ему, собственно говоря, было почти безразлично. Элиен ушел живым из этой битвы, и ему не нужно будет примерять багровые плащи.

Кавессар переплыл Сагреалу и переправил Элиена на своих плечах. Это было непросто – устроить, чтобы все произошло так, как произошло. Но ему удалось. Завладеть сердцем Кавессара – задача, посильная только Звезднорожденному. Благо Шет был им.

Урайн может злиться, сколько ему угодно. Он вырезал харренское войско – Шет и бровью не повел. Он смешал с землей грютскую конницу – Шету безразлично. Он не дал глупым беспомощным людям освободить Шета – пусть, ему ни к чему освобождение. Шету не хочется на родину.

Однако Элиен… Воля Брата по Слову должна остаться при нем. Ему нечего делать в Варнаге. “Щенок” – подумаешь! Шет даже не повернул головы в сторону вошедшего Урайна.

– Никогда не пробуй использовать силу, подаренную тебе мною, против меня, – зашипел Урайн.

Острый носок сапога владыки герверитов впился в левый бок Шета. Варанец не издал ни звука. Он лишь подобрал колени к животу, ожидая новых ударов.

Следующий удар не заставил ожидать себя. Он пришелся по незащищенным почкам Шета. Урайн был зол, глаза его полыхали иссиня-черным огнем.

– Я знаю, ты видел все, что произошло близ Сагреалы.

– Я видел, – подтвердил Шет, сплевывая кровь. – Твой Иогала не такой тупица, каким казался мне все это время.

Еще удар.

– Мы победили, но мне не нужна эта победа! – хрипел Урайн.

Шет глянул на него снизу вверх, но в его взгляде не было мольбы о спасении. Скорее безразличие и готовность перенести какие угодно муки.

Ради чего? Даже это было безразлично Шету.

Он смежил веки. Элиен – жив, он бредет по лесу, покрывающему левый, восточный берег Сагреалы. На том берегу Урайн не властен над событиями. Элиен в безопасности. Снова удар. Шет окс Лагин закашлялся.

– Ты завладел Кавессаром и пошел против меня. Ты забрал у меня Элиена. Ты не достоин больше моего доверия.

– Это неправда, – возразил Шет, приподымаясь на локте. – Я не враг тебе. Но пленение Элиена мне нестерпимо.

Октанг Урайн присел перед варанцем на корточки, и его переливающиеся глаза впились в глаза Шета. В душе его боролись корысть и бешенство.

– Положим, так, – бросил наконец правитель герверитов, и звонкий удар кулака отправил голову Шета обратно на пол. – Нас рассудит Тайа-Ароан.

Но Шет не слышал. Висок варанца поцеловал греовердовую плиту, и сознание отказалось служить ему. Тайа-Ароан? Разве вмешивается она в дела людей, даже если эти люди – Звезднорожденные?

* * *

Шет пробирался через липкую окровавленную массу, предназначение которой было скрыто от него багрово-красным туманом, затянувшим его рассудок. Со всех сторон тело его было стиснуто упругими стенами, чудовищные спазмы сотрясали всю окружающую его нечеловеческую плоть.

Кости его хрустели, под черепом пульсировала боль. Он пробирался вперед, но движения его растворялись в беспорядочных волнах, стискивающих его со всех сторон. Кара Урайна. Вот чем приходится платить за сердце Кавессара. Кто такой Кавессар? Шет окс Лагин должен быть наказан за самоуправство. Кто это, Шет окс Лагин?

Утроба чавкала и завывала. Жидкость, сочившаяся из ее стек, смердела гнилостью. Куда теперь? Шет пробирался вперед, но не знал, что ждет его там. Он задыхался. Впереди был воздух. Где? Что такое воздух? Где это, Сагреала?

Он казался себе крохотным червем, пробирающимся через разлагающий труп. Он чувствовал себя младенцем, намертво зажатым в закрытом куполе живота. Он осознавал себя цыпленком, не нашедшим в себе сил вылупиться из яйца и отравленным собственными испражнениями.

Его руки были ластами тюленя. Его глаза были галькой, обтесанной тысячелетней волной моря Фахо. Что это за море? Почему ему нельзя помнить о нем? Кто ему запретил помнить? Элиен? Что это за человек? Неужели он знает его?

Вперед. Шет работал руками и ногами изо всех сил, но вязкая масса, в которую он был погружен с головой, не пускала его, облепив кожу и забив рот. Свет и воздух – не для него. Он будет барахтаться здесь, пока не задохнется, пока его легкие не заполнятся до отказа слизью.

Может быть, лучше перестать сопротивляться, успокоиться и уйти?

Но воля к жизни была сильнее самого Шета. Он полз. Он карабкался. Бился головой о преграды, которые то возникали перед ним, то исчезали. Нет выхода. Нет бегства, нет спасения. Что такое спасение?

Шет пребывал вне времени и вне пространства. Где-то поблизости Шет ощущал присутствие Урайна. Но тот не желал помочь ему. Он смотрел и слушал. И Шет не просил его о помощи, зная, что это бесполезно.

Он рвался к выходу, в существовании которого он вовсе не был уверен. Он вздохнул в последний, как ему показалось, раз. Только теперь Шет понял, что не ведает ни о чем, кроме крови и слизи, окружавших его.

“Будь проклято все!” – был его беззвучный крик. И только тогда великая утроба Матери Тайа-Ароан отпустила своего сына, пожаловав ему облегчение.

Но Шет забыл, что такое облегчение. Радость покинула его навсегда.

* * *

Крысы были повсюду. Казалось, они заполонили весь подвал без остатка. Тяжелые сапоги, доходящие до самых бедер, были сработаны из дубленой телячьей кожи и усилены железными пряжками. Даже самой зубастой крысе не удалось бы прокусить их. И все-таки путешествие через этот смердящий и кишащий телами крысятник казалось смертельно опасным.

Шет, белоручка, выросший баловнем именитого-дворянского семейства, никогда не бывал в дворцовых подвалах, считая это занятие прерогативой черни, чей удел – вечное услужение. Иное дело Урайн. Он не обращал на животных, копошащихся в грязи и отбросах, никакого внимания. Его предки не были чистоплюями.

– Великая Мать Тайа-Ароан никогда не ступала ногой на землю, – вещал Урайн, расшвыривая животных носком своего сапога, чтобы не раздавить ненароком. Урайн никогда не был склонен к подобной политике по отношению к людям. – Все, кто удостоились зреть ее, зрели ее сидящей на крысе.

– О ком это ты? – переспросил Шет, который был слишком поглощен своим желанием не упасть, не раздавить и не испачкаться.

– Вот о них. О крысах. – Урайн первым подобрался к двери, путь к которой, собственно, и пролегал через подвал, столь густо населенный.

Ключ с восемью бороздками провернулся в замке, и дверь открылась. Они вошли в неправдоподобно огромное помещение, стены которого были расчерчены на квадраты. Каждый такой квадрат имел в центре по бордовому кругу, который, если присмотреться получше, был набран из пластин отменной яшмы – сакрального камня Южной Сармонтазары.

Шет недоумевал: кому и зачем понадобилось устраивать на такой глубине столь щедро отделанные помещения и отчего вход сюда выглядит столь заброшенным и всеми забытым?

Но Урайн, похоже, не был расположен к разговорам. Оставив Шета любоваться интерьером, он направился к противоположной стене, на которой из разноцветной яшмы был сложен глаз, в чьем зеленом зрачке отражалось все происходящее в комнате.

Урайн вел себя не совсем обычно. Подойдя к глазу, он почтительно и низко поклонился, хотя поблизости не было никого (если не считать самого Шета окс Лагина), кто мог бы ответить на поклон.

Через некоторое время из пола прямо перед Урайном поднялась тумба из белого греоверда. Черный ларь, покоившийся на тумбе, был открыт Урайном без помощи рук. Он лрошептал заклинание – и крышка отворилась. Два двуручных меча были Урайну добычей.

Он вернулся к Шету, застывшему возле самого входа в зал, держа в обеих руках по мечу, которые отличались один от другого лишь длиной лезвия. Один, с лезвием более длинным, он передал Шету окс Лагину; тот принял его, покорно и скучно, будто получил источенное червями древко дряхлого штандарта.

– Мы должны выйти на середину зала, – ничего не выражающим тоном сообщил Октанг Урайн, и Шет заметил на его лице следы тревоги.

—Зачем?

– Наберись терпения, Шет. Тайа-Ароан не жалует тех, кто торопится.

Шет последовал примеру Урайна без особого энтузиазма и остановился, когда герверитский тиран подал ему соответствующий знак. Взгляд Шета требовал комментариев.

– Сейчас мы сразимся с тобой, Шет, и это не будет ни убийством, ни потехой.

– С каких это пор ты вошел во вкус бескровных поединков? – вяло поинтересовался Шет, потерявший в плену всякую приязнь к оружию.

– Сейчас не время разглагольствовать, – прервал его Урайн, не столь изысканно вежливый, как тот несравненный Октанг Урайн, каким он хотел себе казаться. – Защищайся. В твоих руках – меч Тайа-Ароан. В моих руках – тоже. Это оружие не поможет ни мне, ни тебе. В нем нет силы.

Шет окс Лагин лениво восставил свой меч против меча Урайна. Нет силы. Предположим, что так. Весьма вероятно, да. Потому что когда Урайн со своим оружием – драться с ним бесполезно. Не выкован еще такой меч, с которым имеет смысл ходить против Когтя Хуммера.

– Кто ты? – спросил правитель герверитов, Длань Хуммера.

– Меня зовут Шет, я твой брат и союзник, – отвечал Шет окс Лагин несколько медленнее, чем следовало бы.

Первый выпад Урайна был похож на бросок рыси: молниеносен, легок и жесток. Шет едва успел закрыться и отойти. Он не рассчитывал, что придется драться всерьез. Урайн воспринял поведение Шета как должное и продолжил.

– Ты соврал мне. – Он недоверчиво улыбнулся, приближаясь.

– Клянусь – нет! – недоуменно возразил Шет.

Утроба Тайа-Ароан отпустила его, лишив памяти обо всех существенных вещах, оставшихся в прошлом. Включая самое себя.

– И все-таки да! Тебя зовут Шет окс Лагин. Ты послан варанским князем Лотаром окс Миланом в Варнаг, твое посольство перебито, а ты пленен владыкой герверитов. Разве тебе не известно об этом? – Еще не закончив фразу, Урайн метнулся к Шету.

Тяжеленный меч неминуемо обрушился бы на голову Шета, если бы умение фехтовать не было впитано тем вместе с молоком матери. Шет ушел в оборонительную стойку и выдержал удар. Он выдерживал и не такие удары, помнилось ему смутно.

По вискам Шета стекали струйки холодного пота. То, что говорил Урайн, звучало как бред пьяного прорицателя. Баранский князь Лотар окс Мидан – кто это? Какое посольство? Его друг выжил из ума?

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – сказал Шет и опустил меч.

Он был слишком тяжел для него. Быть может, тому самому послу из Варнага он пришелся бы впору, но не ему. На двуручных мечах сражаются либо избранные судьбой бугаи и “медведствующие воины” из северных легенд, либо болтуны и дамские любезники. Он не из таких.

Урайн был явно доволен произведенным эффектом и именно поэтому предавался напускному раздражению:

– Что же ты стоишь, словно блудница, выглядывающая мужчину? Защищайся, Шет окс Лагин! Твой Брат по Слову скоро будет здесь. Ты знаешь, чего ему это будет стоить. – Урайн пытался раззадорить сонного Шета.

“Защищаться и нападать – по сути, одно и то же”, – отметил про себя Шет и описал мечом замысловатую дугу, окончание которой приходилось как раз в районе плеча его противника. На закраинах его ленивой памяти чудом удержались сведения о том, как это делается. Урайн встретил его клинок защитой Эстарты.

– Твой Брат по Слову, Элиен из Ласара, в моих руках, и, даю голову на отсечение, ты болен мыслью вновь освободить его. Разве нет? – Улучив момент, Урайн подскочил к Шету и нанес удар снизу.

Но не тут-то было. Искони варанцы фехтуют лучше герверитов. Даже если лениво обороняются. Даже если их рассудок затемнен покровами Хуммера. Шет нанес ответный удар, который едва не стоил Урайну руки.

– Ты морочишь меня! – твердо сказал Шет, который постепенно осваивался в роли рубаки. Только вот разговоры. К чему эти разговоры? Во время поединка не следует болтать, это знает каждый. – Ты говоришь о людях, которых я не знаю, и попрекаешь меня мыслями, которых у меня нет. Зачем?

Урайн был доволен. Но испытание еще не кончилось.

– Мы в зале Великой Матери Тайа-Ароан. Сейчас она смотрит на нас. Посмотри же и ты на нее.

Урайн опустил меч, означивая передышку и одновременно предоставляя Шету возможность последовать его совету. Шет с облегчением опустил оружие.

Он ожидал увидеть женщину с ожерельем из человеческих зубов на шее или старуху в одеяниях из человеческой кожи. Но это было бы слишком просто.

Осмотревшись, Шет заметил, что багровые круги, вправленные в квадраты, на которые были разбиты стены, – вовсе не круги, а своеобразные белки неведомых глаз, которые за время поединка обрели и объем, и подвижность. В иное время он, пожалуй, был бы не на шутку испуган этим превращением.

На белом греоверде стен проступили веки, огромные зеленоватые ресницы теперь обрамляли глаза Великой Матери. Время от времени то один, то другой глаз смаргивал. Наверное, это было ужасно. Исходящие из глаз бордовые лучи, заметные под определенным углом зрения, пронзали его насквозь и едва ощутимо щекотали кожу.

Но Шет не испугался и не испытал отвращения. Это было в порядке вещей. Пускай смотрят. Шет не чувствовал неловкости. Он не ответчик и не истец. Ему все равно.

– Ты видишь ее? – Голос Октанга Урайна скорее утверждал, чем спрашивал.

– Да, – безразлично ответил Шет.

– И ты не боишься?

– Мое сердце остыло, и теперь у меня нет страха. Пусть видит и она меня.

Внезапно Урайн снова бросился на него с мечом. Поединок не окончен. Шет, ведомый скорее инстинктом, чем рассудком, отстранился и парировал удар. Клинок Урайна упал на пол. Брызнули зеленоватые искры.

– Хорошо, – сказал Урайн. Его дыхание было частым и прерывистым. Шет все-таки остался бойцом. Варанцы остаются вринами, даже когда перестают быть варанцами. – Ты прощен, Звезднорожденный Шет. Я сотру Сагреалу из своей памяти так же, как стер из твоей. Больше для тебя не существует ничего, кроме Гласа Хуммера и бордовых покрывал Великой Матери. Элиен мертв для тебя, узы братства разорваны. Я вижу это.

Шет бросил на противника взгляд, полный недоверия. О чем это он? Разве были у него братья? Пускай некий Элиен мертв, но какое дело ему до смерти какого-то незнакомца?

Он почувствовал, что ему смертельно надоело все происходящее. Ему наскучил Урайн, который говорит вещи, которые непонятны, и наносит глупые, неумелые удары. “На его месте я бы самолично отрубил голову своему учителю фехтования. Он не научил Урайна ничему путному”.

Шет окс Лагин опустил меч и зашагал по направлению к выходу из зала. Крысы. Он будет расшвыривать их ногой и топтать тех, что не успели скрыться.

Удар Урайна настиг его у выхода. Легкий панцирь, надетый на тело Шета, хрустнул, словно яичная скорлупа. Из раны в спине потекла кровь.

Шет обернулся – его противник испытующе глядел на него, чуть склонив голову набок. Так, наверное, смотрит ребенок, ради потехи оторвавший– шмелю крылья. Меч ТаЙа-Ароан со следами крови Шета был опущен. Разумеется, нанеси Урайн более сильный удар, с Шетом было бы покончено.

– Я могу убить тебя, – вкрадчиво сказал Урайн и улыбнулся, глядя на то, как белый греоверд понемногу становится красным.

Но Шет не изменился в лице. Урайн ударил его? Зачем? Разве в этом есть польза?

– Я не боюсь смерти, – сказал Шет, глядя на глупую красную жидкость, запятнавшую его белую как снег ладонь.

Глава 15

ВАРНАГ

562 г., Двадцать первый день месяца Наюд

Перед Элиеном разошлись последние, третьи, ворота. Прошлой осенью на этом месте стоял Шет окс Лагин, еще не догадываясь, какая участь его ожидает за тяжелыми постанывающими створами из… Горного хрусталя? Лунного камня? Элиен, как и Шет, не знал этого.

И весь дальнейший путь Элиена до самого трона Урайна тоже в точности повторял путь Шета.

Ровные как стрелы улицы, вымощенные каменными плитами. Кузницы, арсеналы, казармы. Ступенчатая цитадель Тайа-Ароан.

Подъемник. Ярко освещенные коридоры, непроглядный морок в глубоких нишах. Двустворчатая дверь.

– Владыка Земли Герва готов принять тебя, – сказал Иогала и, заранее согнувшись пополам в исполненном раболепия поклоне^ отворил дверь перед сыном Тремгора.

Элиен вошел, но ни Иогала, ни вооруженные до зубов гервериты не последовали за ним. Вот оно, сердце тьмы.

Тронный зал Урайна. Здесь он отдает приказания казнить, не миловать. Здесь он лелеет и облекает в плоть и кровь свои планы. Здесь он принимает гостей. Дорогих гостей, надо полагать.

Элиен сделал два шага по направлению к трону, который, как ему казалось, пустовал. Быть может, Урайн приготовил очередной дешевый трюк и сейчас неожиданно выйдет из какой-нибудь потайной двери? Элиен обшаривал взглядом стены.

Окон в тронном зале Урайна было предостаточно, но все они были закрыты плотными и тяжелыми завесами. В зале царил полумрак.

Элиен сделал еще два шага. Ни Длань, ни Уста, ни Чресла Хуммера не изволили появиться. “Сучья Лапа, Гнилая Пасть, Вислый Хрен”. – Элиен пытался хоть немного приободриться, одаривая Урайна все новыми и новыми звучными эпитетами.

Трон Урайна был деревянным. Это было необычно, поскольку ни в одной из известных Элиену стран правители не считали простое дерево достойным своего царственного седалища. То ли дело золото, серебро, нефрит, драконова кость или даже кусок какого-нибудь древнего Чудовища Хуммера.

Урайн деревом не брезговал. Под широкими кронами вязов выросло войско герверитов. Именно из вязов Земли Герва черпали свои силы его воины. И еще много красивой лжи в подобном духе могли породить ораторские таланты Урайна.

Элиен не сомневался в том, что Урайн, как и всякий тиран-самородок, исключительно красноречив и его болтовню повторяет сейчас все Большое Междуречье. Голодным крестьянам небось только и остается утешения, что “сам Хозяин Урайн сидит на простой деревянной скамье; как и мы”.

– Да будут твои дни беспечны, любезный брат мой, – раздался голос Октанга Урайна за спиной Элиена.

– Никогда еще не были они беспечны, – бросил тот, оборачиваясь на голос. “Любезного брата” он проигнорировал.

– Все принадлежит будущему, – спокойно и тихо сказал Урайн, медленно приближаясь к Элиену.

– Верно, – оценивая расстояние между собой и Урайном, согласился Элиен. – Но я не вижу в будущем тебя.

– Твоя рука устала сжимать меч, Элиен.

Октанг Урайн остановился в семи шагах от него. Далековато. Но он, Элиен, будет хуже последней голохвостой крысы, если упустит свой шанс.

– Ненависть – плохое вино. Твой взор замутнен. Можешь ли ты разглядеть далекий огонь сквозь изморозь на оконном стекле? – спросил Урайн тоном философского трактата.

– Едва ли. В этом случае надлежит разбить окно.

Октанг Урайн одобрительно хмыкнул и промолчал. Он стоял, скрестив руки на груди, вполоборота к Элиену. Теперь сын Тремгора наконец-то имел возможность разглядеть своего врага как следует.

К огромному удивлению Элиена, Урайн вовсе не был стар. На вид ему было не более тридцати, однако с равным успехом он мог оказаться и двадцати пяти, и сорока лет от роду. Хуммер полностью меняет человеческую природу.

Руки Урайна были руками молодого изнеженного аристократа, но толстая мускулистая шея выдавала в нем выносливого и сильного мужчину. Волосы Урайна имели цвет осенней грязи и спускались на плечи прямыми и длинными прядями. Присмотревшись, Элиен обнаружил, что это не пряди, а крохотные косицы, на которые то здесь, то там нанизаны бусины и тусклые самоцветы.

Украшений на Урайне как будто не было вовсе, если только они не скрывались под пурпурным плащом, облекавшем правителя герверитов от горла до пят. Ни одного перстня, ни одного браслета.

Но нет! Элиен заметил, что в левом ухе герверитского тирана сияет громадный зеленый гранат, который поначалу укрылся от его взора за прядью волос.

Элиену стало интересно, есть ли такой же в правом ухе. Присмотревшись, он обнаружил, что нет ни граната, ни второго уха.

Сын Тремгора нашел это очень странным и долго не мог оторвать взгляд от правого уха Урайна. Уха, которого не было.

– Ты пялишься на меня, словно на прокаженного, – сказал Урайн, явно довольный тем вниманием, которое оказал его внешности Элиен.

– Конечно, ты прокажен. Гляди, у тебя уже отвалилось одно ухо, – сказал Элиен, испытывая прилив бесшабашного веселья. Он уже ступил на Путь Воина. – Скоро начнут обсыпаться и другие выступающие части, – добавил он, припомнив казарменный юмор упокоенного его стараниями Эрпореда.

Урайн улыбнулся одним уголком рта:

– Ухо на месте, любезный брат мой. У тебя еще будет время присмотреться к нему получше и понять, что оно служит мне не хуже прочих выступающих частей.

Элиену показалось, что Урайн намерен разговориться. А когда человек попадает в плен к своему красноречию, он теряет бдительность.

Время пришло. Сын Тремгора не думал о том, что будет дальше. Идти Путем Воина – означает довериться ритму певучих содроганий пронизывающей все Гулкой Пустоты – далекому отголоску родовых схваток мира. Довериться ритму полностью и раствориться в нем без остатка.

Элиен прыгнул, как пятнистый хищник Онибрских гор, вкладывая всю силу своего духа и своей ненависти в устремленный к сердцу Урайна меч. Но ненависть ушла в ничто, и Поющее Оружие промолчало. Клинок ушел в пустоту.

Элиен упал, готовый встретить смерть. В тот момент он не думал, что Урайн, если бы хотел, уже давно мог бы убить его.

– Что за люди эти Звезднорожденные. – Урайн цокнул языком. – Вставай.

Элиен быстро вскочил на ноги, с досадой замечая, что его и Урайна по-прежнему разделяют семь шагов. Но он мог поклясться, что Урайн даже не шелохнулся!

Сыть Хуммерова! Что еще можно сказать?

– И спрячь свой меч в ножны, – добавил Урайн, показав глазами на безвольно распластанный на полу клинок. – Оружие – плохой толмач в просвещенной беседе.

Сказать, что Элиен был подавлен, значило не сказать ничего. Стараясь не растерять остатки своего достоинства, он твердой рукой поднял меч и вернул его ножнам.

– Хорошо, что ты выплеснул свой гнев сейчас, – начал Урайн, заложив руки за спину и принявшись расхаживать взад-вперед по залу. – Теперь ты готов слушать.

Элиен действительно был готов. Лучшее, что он мог сейчас сделать, – забыть о своем позорном покушении на Урайна.

– Я понимаю, что тобой сейчас двигала обида. Тобою вообще все время движет обида побитого мальчика. И ты вправе быть на меня в обиде. Я, возможно, поступил не лучшим образом, когда послал своих людей с наказом доставить тебя в Варнаг любой ценой.

Элиен понял, что если он начнет пререкаться с Урайном и вести с ним беседы вокруг да около Права Народов, то все равно он останется в дураках, а Шет окс Лагин – в плену. А потому Элиен решил не тратить даром слова на витийство в обществе Хуммеровой Длани и, проигнорировав слова Урайна, в особенности насчет “побитого мальчика”, ответил вопросом на вопрос:

– Ты пленил моего брата. Пусть. Ты приволок меня сюда. Пусть. Теперь скажи мне: зачем?

Октанг Урайн прекратил расхаживать и с любопытством воззрился на Элиена. Он явно был разочарован прямолинейностью северянина.

– Харренская искренность всегда пленяла меня, Элиен. – Голос Октанга Урайна был сладок, как Мед Поэзии, и это раздражало больше всего. – Я отвечу на твои вопросы по порядку. Во-первых, я вовсе не желал, чтобы визит в Варнаг причинил тебе неудобство. Но у меня не было уверенности в том, что ты захочешь навестить меня, и потому я был вынужден проявить настойчивость. Если кто-нибудь оскорбил или задел твои чувства по дороге, обещаю тебе – двери мира живущих закроются перед ним сегодня же. Так что прошу воспринимать все, что произошло, как естественную реализацию предопределения. Нам предопределено было встретиться – и мы встретились. Забудем о мелочах. Я, например, не в обиде на тебя за жизни многих и многих своих подданных, загубленных тобой на Сагреале и у берегов Киада.

– Положим, – мрачно процедил Элиен.

– Идем далее. Ты хотел знать, отчего Шет окс Лагин пребывает здесь, в Варнаге. Он не пленник. Тот инцидент, что имел место в прошлом, давно нами позабыт. Теперь между мною и твоим Братом по Слову царят дружба и полное взаимопонимание. Он не пленник более. Он может покинуть Варнаг, когда ему заблагорассудится, но он ничуть не желает этого. А потому твой вопрос кажется мне надуманным.

Октанг Урайн смотрел на Элиена с хитрым прищуром, и сын Тремгора отметил, что лицо герверита отнюдь не было безобразным. Тонкие черты, длинный, точеный нос, гладко выбритые скулы – что вообще не в обычае у герверитов, – бескровные, но правильные губы.

– Этого не может быть, – не восклицая, не удивляясь, а утверждая, сказал Элиен. Он не верил. Он действительно не верил, поскольку нельзя верить в невозможное.

– Отчего же, Элиен? Варнаг с недавних пор – не самое скучное место на свете, и нет ничего необычного в том, что Шету здесь интересно и привольно, – ответил Урайн, описывая рукой полуокружность, которая должна была, видимо, означить привольность варанского пленника.

– Шет окс Лагин – мой брат, и я знаю его лучше, чем себя самого. Ему нечего делать здесь. К тому же если все по твоим словам и он не пленник, то отчего наши войска встретились на берегу Сагреалы? Отчего сам Шет не уладил дело миром? Не подал о себе вестей, не повидался со мной? Быть может, оттого, что был к этому моменту уже мертв?

– Мертв? – переспросил Октанг Урайн. – Неужели мой нрав видится тебе столь кровожадным и ты охотно допускаешь, что я, не имея на это никаких причин, предам смерти славного варанца?

Октанг Урайн лез из кожи вин, желая изобразить просвещенного и справедливого правителя. И нужно отдать ему должное – иногда это ему почти удавалось.

Элиен чувствовал себя неуверенно и странно. Всегда приятней видеть, что твой враг – низкая и никчемная скотина. Другие расклады всегда осложняют жизнь.

– Я не знаю твоих побуждений, – ответил Элиен, – но знаю, что тот, кто захватил мирное посольство, не постесняется и прочих беззаконий.

– Оставим в стороне эту историю с посольством. – Октанг Урайн сделал вид, что утомлен беседой, и присел на край помоста, на котором возвышался его трон.

Разумеется, он мог бы говорить с Элиеном сидя на троне. Это было бы и более сподручно – ибо за сидящим всегда преимущество, – и разумно, ведь все-таки именно он – правитель герверитов.

Но он не захотел. Урайн преследовал другую цель – расположить к себе Элиена.

– Когда ты отпустишь меня? – спросил сын Тремгора, зачарованный блеском зеленого камня в левом ухе Урайна.

– Не ранее чем через десять дней. Когда они останутся позади, ты будешь волен распоряжаться собой, как тебе заблагорассудится. Ты сможешь идти на все четыре стороны. – Урайн будто невзначай прикоснулся к своему единственному уху с серьгой, и зеленый гранат заструился таинственным и неуловимым светом.

– Я не могу ждать столь долго!

– Таковы обычаи здешних мест.

– Но я, в конце концов, не желаю быть здесь! Мне незачембыть здесь!

– Это неправда. Ты желаешь. Ты просто не знаешь об этом.

Зеленый гранат засиял немного ярче. Порождаемый камнем свет наполнил полумрак тронного зала. В нем тонуло все, кроме Урайна: и пол, и потолок, и колонны, и сам Элиен. Оставался только Урайн. Нет сил сопротивляться.

– Я хочу увидеть Шета окс Лагина, – сказал Элиен и оперся рукой о колонну. Голова его становилась все тяжелей и тяжелей.

– Ты увидишь его завтра же. Я обещаю тебе. Но за это ты должен будешь открыть мне один секрет.

Веки Элиена налились свинцом, он с трудом заставлял себя бодрствовать. Его тело уже не сопротивлялось сну. Но язык все еще ворочался.

– Я сделаю все, что ты хочешь, – пытаясь стряхнуть оковы сна, сказал Злиен – не слыша, что говорит, не зная, что говорит, и не ведая, говорит ли вообще.

– Скажи мне, зачем ты покинул Харрену и пустился в путешествие? Что ты искал на Хеофоре, что тебе нужно было у ноторов? – спросил Октанг Урайн, придерживая пальцами веки Элиена.

– Я искал, как победить тебя.

– И ты нашел?

– Нет, – ответил Элиен и погрузился в глубокий сон.

Зеленый свет, испускаемый гранатом, начал тускнеть. Октанг Урайн, удостоверившись в том, что Элиен крепко спит, снял с его пояса оружие Эллата. Он выдвинул клинок и долго любовался совершенством кузнечной работы, долго рассматривал Тиару Лутайров.

Затем Урайн придирчиво изучил ножны, покрытые харренскими узорочьями. Наконец он хлопнул в ладоши, и на пороге тронного зала появился Иогала.

– Доставьте его в северные комнаты. К нему – утроенную охрану. Шета окс Лагина сюда! Живо!

* * *

Настроение было настолько неплохим, что Элиену стало как-то даже неловко. В самом деле, реальное положение дел оставляло желать лучшего. Судьба Шета окс Лагина была по-прежнему туманна, а сказанное Урайном давало пищу для неприятных размышлений. Да, вдобавок с ним больше не было оружия Эллата – его, разумеется, прибрал к рукам Октанг Урайн.

Он находился под присмотром двух дюжин стражников, которые запрудили весь коридор. Окна его комнат, расположенные довольно высоко над землей, выходили в глухой двор, совершенно пустой и безлюдный. Высокая стена не давала видеть ничего, кроме самой себя.

Будущее было неопределенно, а прошлое – туманно. И тем не менее на душе у Элиена не скребли кошки. До того момента, пока он не вспомнил о Гаэт. О своем олененке. Но сетовать по поводу ее исчезновения означало ввергнуть себя в пучину глубокого отчаяния, которое было бы равнозначно смерти.

Элиен полулежал на толстом аспадском ковре и вкушал легкий завтрак – без опасения и без оглядки. Он в полной власти Урайна, и тот волен делать с ним все, что пожелает, вне зависимости от того, желает этого сам Элиен или нет. Задумай Урайн отравить Элиена – он бы уже сделал это, и не раз.

Элиен давно понял, что Урайну нужна его жизнь, а не смерть, а оттого ел без опаски. Пожелай Урайн подмешать ему в пищу зелье, сковывающее волю и развязывающее язык, он тоже смог бы сделать это беспрепятственно.

Впрочем, для того, чтобы развязать чужой язык, Урайну не нужны были никакие зелья. Он был слишком силен, чтобы нуждаться в травах и заговоренных порошках из арсенала недоумков, которые считают, что знают толк в древних магиях.

Элиен вспомнил вчерашнюю аудиенцию. Серьгу одноухого Урайна, точившую свет, проникающий в самые сокровенные тайники души. Он вспомнил, как постепенно терял волю и погружался в сон. Становился все более послушным Урайну. Но он вспомнил не только коварство Урайна, но и свою хитрость.

Как, сделав вид, будто он поддался колдовским чарам правителя герверитов и приспешника Хуммера, он обвел последнего вокруг пальца.

“Зачем ты покинул Харрену?” – “Я искал, как победить тебя”. – “И ты нашел?” – “Нет”.

Обрывки разговора вертелись у него в голове, словно карусель на ярмарочной площади. Даже такие, как Урайн, бывают зачастую чересчур самонадеянны.

“По всей видимости, – размышлял Элиен, – Урайн не смог пронюхать ничего о моем знакомстве с Леворго. Он не знает, что Тиара Лутайров, заключенная в мече Эллата, способна описать Знак Разрушения и погубить его могущество. Не исключено, Урайн вообще не ведает, что такое Тиара Лутайров.

Конечно, оружие Эллата теперь находится в его распоряжении и он видит, что это отнюдь не простой клинок. Но вот насколько мой меч не. прост – этого Урайну знать не дано.

Возможно, о Предназначении Тиары ему станет известно в самом скором будущем. Но пока можно надеяться на то, что его неосведомленность поможет завершить начатое мною дело. Это уже следующий вопрос – каким образом”.

И снова перед мысленным взором Элиена встал зеленый гранат. Разумеется, он обладает сверхъестественной силой, которая позволяет лишать человека воли и делать его послушным. Шет окс Лагин, если он действительно в Варнаге, наверняка не раз и не два служил мишенью для пронзительных зеленых лучей Урайна Одноухого.

С Элиеном не было теперь ни раковины Леворго, ни карты – перед самым нападением герверитов он успел спрятать их в заброшенном доме на околице того безымянного поселения на берегу Киада.

Не было раковины – и потому не с кем было перекинуться парой слов. Не у кого было получить даже самые туманные ответы на волнующие его вопросы. Со стен узилища на Элиена глядело не менее двух дюжин глаз, принадлежавших чудовищам, которые шествовали по черному греоверду барельефов.

“Наверняка это не просто чудовища с каменными глазами. Они шпионят за мной, и ни одно мое движение не укроется в конечном счете от бдительного ока Урайна – их хозяина и, не исключено, создателя”.

Чтобы проверить свою догадку, Элиен обошел весь покой вдоль и поперек в разных направлениях, подолгу останавливаясь в каменных нишах, углах и за колоннами. Так и есть. В комнате нельзя было найти ни одного места, в котором он мог бы оставаться невидимым для каменных глаз.

Элиен в бешенстве швырнул в стену пиалу с недоеденными побегами молодого вяза, обжаренными в жире из печени налима. Пиала разлетелась на мелкие кусочки, ударившись о каменную ноздрю одного из соглядатаев.

– Гиазир Элиен? – Дверь в комнату бесшумно распахнулась, и на пороге возник Иогала с подносом, на котором лежало премного всякой всячины.

– Что это? – спросил Элиен, оглядывая вещи, сложенные на подносе.

– Это ваше новое платье, – ответил Иогала.

– Мне не требуется новое платье. Передай своему хозяину.

– Мой дароподатель Октанг Урайн велел вам, гиазир Элиен, одеться и прибыть в моем обществе на пир, который состоится в честь вашего брата!

– Какой еще пир? – огрызнулся Элиен. – И отчего твой хозяин, Иогала, считает себя вправе мне приказывать?

Иогала сделал вид, что не заметил второй части вопроса:

– Этот пир – в честь вашего брата Шета окс Лагина, он вот-вот начнется и проходить будет в Малахитовом зале. Там будет немало сановитых особ. В том числе и чужеземцев.

Упоминанием о чужеземцах Элиен был изрядно удивлен. Интересно, кто еще не брезгует якшаться с герверитами, кроме диких ноторов? Неужели среди просвещенных народов Сармонтазары найдутся те, кому по нраву водить дружбу с отпрысками Вязов Герва во главе с-Хуммеровым прихвостнем Урайном?

– Да-да, чужеземцев, – желая рассеять недоверие Элиена, подтвердил Иогала. – Грютское посольство, посланное Нараттой. Также варанские вольные торговцы числом не менее десяти. Градоуправитель Магдорна со свитой. И многие другие.

Варанцы? Грюты? Градоуправитель Магдорна? Все это казалось Элиену чем-то средним между ложью и бредом. Отказываться от приглашения было глупо хотя бы оттого, что представлялась возможность самому убедиться в лживости Иогалы. И пожалуй, самое главное – увидеть Шета.

Элиен поднял тяжелый взгляд на Иогалу и сказал:

– Я готов идти. В том, в чем я есть. Мне по нраву моя харренская одежда, сколь бы потрепанной и старой она ни казалась. В противном случае пируйте без меня. Можете тащить меня волоком, хитростью или как-либо иначе. Таково мое последнее слово.

– Как угодно, гиазир Элиен, – отвечал Иогала, и в голосе его немотствовало безразличие.

* * *

Под конвоем десяти герверитов с мечами наголо Элиен и Иогала спустились в Малахитовый зал.

Урайн царствовал на широкую ногу. Это было тем более удивительно, что гервериты имели репутацию народа бедного и неумелого. Кроме плотницких ремесел, считалось в Харрене, гервериты ни на что не годны. С каких это пор изменились порядки в Земле Герва? Элиен еще раз мельком оглядел малахитовые своды.

– Приветствую тебя, Элиен! – громко, распевно сказал Урайн, занимавший возвышение во главе стола.

– Приветствую сидящих, – сдержанно кивнул Элиен; Иогала указал ему место по правую руку от Урайна.

Элиен сел и принялся разглядывать гостей, созванных на пир, ища глазами Шета окс Лагина.

– Я поднимаю кубок за здравие отважного ласарца, проделавшего немалый путь, чтобы быть моим гостем в Варнаге! – провозгласил Урайн.

Элиен едва заметно усмехнулся. Ловко завернул, Хуммерово семя! В самом деле, сказанное Урайном было наполовину правдой, наполовину – вопиющей, наглой ложью, степень наглости которой, впрочем, присутствующие едва ли могли оценить.

Элиен смочил губы вином, но пить не стал. Пировать в обществе Урайна у него не было никакого желания. Тем более напиваться допьяна. Гости же алчно осушили свои кубки и поставили их на стол.

В одном из гостей Элиен узнал Шета окс Лагина, своего Брата по Слову.

Пожалуй, если бы он не был предупрежден, что Шет присутствует на пиру, то и не узнал бы его вовсе. Одет варанец был на герверитский манер, в изумрудно-зеленый камзол с лазоревым шитьем. Волосы его были прибраны в точности так же, как у Урайна.

Но самым грустным и незнакомым оказалась серьга с огромным гранатом красного цвета, которой было украшено левое ухо Шета окс Лагина. Его лицо было сосредоточенным. На его щеках играл румянец. Он вел беседу со своим соседом, по виду – варанским вольным торговцем, и, казалось, появление Элиена не вызвало у него никакого интереса.

Сын Тремгора отвернулся – сердце его пронзила боль, сравниться с которой могла бы только она сама, усиленная десятикратно. Ему вспомнилась одна из ночей во время давней памятной экспедиции на Цинор, когда, раненный меткой стрелой напавших из засады смегов Элиен лежал у костра, мучимый лихорадкой, а молодой варанец поил его целебным настоем, замешанным на его собственной – Шета окс Лагина – крови.

Братья по Слову, братья по крови и теперь еще – братья по несчастью. Такое не забывается. Но Шет, судя по всему, забыл.

Если бы сын Тремгора мог испепелять взглядом, Урайн обратился бы пеплом, не успев допить вторую здравицу. Шет окс Лагин вовсе не глядел в сторону своего брата. Похоже, Элиен был ему совершенно безразличен, и в этом он склонен был видеть злую волю правителя герверитов. Ничто, кроме зла, порожденного Хуммером, не может разрушить узы Братства по Слову.

– Да расцветет дружба Сынов Степей и Сынов Вязов, словно майский клевер, и да будет она крепка, словно лоза аютского винограда! – воскликнул грютский уллар, и все подняли кубки.

“Похоже, Наратта совсем выжил из ума, коль скоро ему достало ума послать в Варнаг посольство после того, как он сам из-за вмешательства того же Варнага лишился кисти и едва не остался без обеих ног”, – вздохнул Элиен.

Грютское посольство было довольно представительным, но отнюдь не пышным. Восемь человек – ни одним больше. Элиен исподлобья рассматривал грютов. Лицо одного из них показалось ему знакомым. Он пригляделся.

Внимание Элиена привлекла тяжелая пряжка из янтаря, на которую застегивался плащ одного из членов грютского посольства. Внутри выпуклой янтарной капли застыл тарантул – символ царской власти. И в некоторых случаях – знак посланца, облеченного особым доверием царя.

– Кольчуга из мелких колечек, скрывавшая тело знакомого незнакомца, была несвойственна грютам – при дворе Наратты Элиен не видел ни одной такой. Его черные волосы были заплетены в две косы, лежащие словно две упитанных гюрзы на плечах.

Две черных косы, кольчуга. Лица незнакомца никак не удавалось рассмотреть – он сидел довольно далеко и, склонив голову над блюдом с неким герверитским яством, ловко орудовал пальцами, разделывая птицу.

– Да будет здравие правителя Урайна неколебимым, а дела его удачными! – провозгласил тучный, с большим животом человек, в котором Элиен без труда узнал уроженца Магдорна. Быть может, это и есть магдорнский градоуправитель собственной персоной.

Все подняли кубки и осушили их в который раз. Слуги снова стали обегать гостей, подливая в кубок каждому вина или наливки.

Элиен бросил взгляд на загадочного грюта. Что-то не давало ему успокоиться. Что-то знакомое виделось Элиену в его манере держаться. Знакомое?

И тут Элиена словно молния поразило прозрение. Тот, кого Элиен вначале принял за грюта, – человек с тарантулом в янтаре на пряжке плаща – был не кем иным, как Герфегестом. Герфегест при дворе Урайна. Вот это был действительно сюрприз, и Элиен не знал, радоваться ему или печалиться.

“Сдержанность и только сдержанность, – одернул себя Элиен, которому не хотелось, чтобы его прозрения относительно одного из присутствующих стали достоянием правителя герверитов. – У Урайна и так слишком много преимуществ, чтобы давать ему в руки еще одно”.

Пока он лакомился пеночками, фаршированными крыжовником, в мозгу его вращалась одна и та же мысль. Узнал ли его Герфегест и хочет ли он сам быть узнанным Элиеном?

Ответ на этот вопрос мог дать только сам Герфегест. Но надеяться на то, что на этом пиру, под бдительным надзором Урайна, ему удастся улучить момент и переговорить с Герфегестом, было по меньшей мере наивным.

В зал, где происходило пиршество, вошли двое воинов. В одном Элиен узнал Иогалу.

Урайн приблизился к ним и начал о чем-то совещаться. Это было весьма удобным поводом сделать попытку взглянуть в глаза Шету окс Лагину. Но тот даже не обернулся в сторону Элиена.

Тогда Элиен посмотрел на Герфегеста. Здесь его Ждал приятный сюрприз.

Герфегест, пристально глядя на Элиена, двумя пальцами взял с ближайшей к нему тарелки герверитский хлебец, который имел форму длинной палки.

Держа хлебец над своим блюдом, он демонстративно преломил его пополам. Посыпались крошки.

Герфегест дидактично помедлил, а потом положил обе половинки на стол, не прикоснувшись ни к одной, ни к другой. Элиен едва заметно кивнул ему – не понять этого знака мог только полный кретин.

Элиен помнил переправу через Орис. И Октанга Сарома, цепляющегося за плот, на котором фыркают едва живые от страха кони. Элиен помнил, как барахтался в воде, силясь воткнуть стрелу промеж глаз умертвия. И ту стрелу, которую Герфегест преломил в знак их дружбы и доброго союза, скрепленного кровью, он тоже помнил.

Такое не забывается. Преломив тонкий герверитский хлебец, Герфегест хотел напомнить Элиену о переправе. А значит, и о том, что он по-прежнему его друг и союзник.

“Это не так уж мало”, – подумал Элиен и оглянулся на Урайна, который спешил присоединиться к гостям; будто почуял, что за его спиной творится нечто нежелательное.

Герфегест снова принялся за угощение. То же сделал и Элиен. Разумеется, Урайн понимал, что во время его отсутствия у Элиена и Шета окс Лапша будет шанс перекинуться хотя бы взглядами, и теперь он испытующе проницал Шета своим двуигольчатым взором.

“Значит, Шет еще не превратился окончательно в ручную зверюшку правителя герверитов. По крайней мере, Урайн в этом уверен не до конца”, – заметил Элиен.

* * *

– А теперь, милостивые гиазиры, я позволю себе развлечь вас! – сказал Урайн и распахнул окно Малахитового зала. Внутрь ворвался колючий ветер.

Гости, явно не ожидавшие такого продолжения пира, смотрели на Урайна во все глаза. Чем можно развлечь изрядно захмелевших людей при распахнутом окне? Толстый градоуправитель Магдорна поежился – он явно не привык терпеть предзимние холода.

– Прошу всех на смотровую площадку. – Урайн указал рукой в сторону распахнутого окна. – Сейчас поднесут шубы, я уже распорядился.

Тотчас же из потайной дверцы за одной из малахитовых колонн выскочили молоденькие рабыни в белых одеяниях. Каждая из них несла в руках по длиннополой собольей шубе, и было их ровно столько же, сколько и гостей.

– Вот это совсем другое дело, – сказал предводитель варанских вольных торговцев.

Пирующие, закутавшись в меха, поспешили на смотровую площадку, которая располагалась прямо за окном.

Только теперь Элиен понял, насколько же на самом деле высока башня, воздвигнутая в Варнаге Урайном, и насколько титаническим и непосильным был бы этот труд, если бы не помощь магии Хуммера.

Малахитовый зал располагался на огромной высоте над землей. Оттуда была видна изрядная часть владений Урайна: Киад, пристань, западные леса, холмы, покрытые вязами, и черная лента дороги, уходящая в Лон-Меар. И даже Орис маячил далеко на северо-востоке мутно-серой лентой.

– Итак, милостивые гиазиры, плох тот правитель, что не радеет о благе своего народа. А радение сие, как известно, совершенно невозможно без подобающего войска, правильно? – сказал Урайн, подмигнув Элиену.

Тот с трудом удержался, чтобы не раскровянить сияющую физиономию герверитского царя парой сочных оплеух.

– Отсюда вы можете видеть все, что создано трудами моих подданных при моем более чем скромном участии. Когда я вошел в Варнаг, город был сплошь деревянным, а теперь он радует глаз греовердом, горным хрусталем и яшмой. Три кольца крепостных стен надежно защищают нас от любых неожиданностей, – говорил Урайн, тыча указательным пальцем вниз.

Под башней распростерся город, действительно окруженный тремя обводами стен. Такого не могли себе позволить даже строители Тардера.

Самое внешнее кольцо было невысоким, но исключительно широким и больше походило на вал, чем на стену. На площадках массивных башен Элиен видел отличные метательные машины и многочисленных воинов, которые с бравым видом разгуливали взад-вперед.

Вторые, промежуточные, стены были повыше и поуже. Башни в них стояли значительно реже, чем во внешних.

И наконец, третья стена была самой высокой, а ее круглые башни могли сравниться по своей высоте с тардерскими – теми самыми, которые так и не смогли одолеть полчища Эстарты.

– Теперь, милостивые гиазиры, извольте любопытствовать далее.

Довольный собой Урайн кивнул агналу, стоявшему за спиной у гостей. Его распоряжение быстро пошло по цепочке дворцовых стражей.

Где-то внизу пропел горн. Ему отозвался второй; переливы третьего донеслись уже с противоположного берега Киада. Большая роща, которая виднелась на юге, неожиданно ожила.

Элиен напрягся, ожидая увидеть ненавистные ему серебристые силуэты кутах. И действительно, роща в мгновение ока обернулась сверкающим прямоугольником, но сияла она отнюдь не серебром.

На плоском холме, который Урайн наверняка заранее облюбовал для своей бравады, стояли… гервериты! Но Элиен был готов дать правую руку на отсечение, что никто и никогда не видел их в такой великолепной броне.

Едва ли хоть один правитель Сармонтазары мог раскошелиться на подобные роскошества. Даже для парадных доспехов стердогастов. Даже для личных телохранителей харренского сотинальма. Даже для гвардии тирана Магдорна.

– Хотите рассмотреть получше? – любезно осведомился Урайн. – Нет ничего проще.

Урайн выставил перед собой ладони, сложенные лодочкой, его серьга на миг вспыхнула, и перед завороженными гостями восстала колеблющаяся воздушная стена. Казалось, строй герверитов приблизился десятикратно.

“Фокусник, дрянь, балаганный затейник”, – в бессильной злобе выругался Элиен. Но то, что он увидел в магическом колыхании подвластного Урайну воздуха, увы, могло впечатлить любого великого воителя. Эррихпу. Эстарту. Эллата. Элиена.

– Моя личная сдвоенная девега, – скромно и коротко прокомментировал Урайн.

Сорок шеренг по пятьсот человек. Двадцать тысяч. Больше, чем в свое время привел Элиен на Сагреалу.

Каждый воин – в позолоченной броне, с длинным копьем, перепоясан мечом. На каждом рогатый шлем с наличником, у агналов и лантатов на шлемах – пышные султаны из крашенного пурпуром конского волоса.

Отличные щиты наподобие харренской “башни”. А на позолоченном поле каждого щита – наложенная поверх посеребренная пластина в форме чащи. Чаши Хуммера.

“Когда он успел?” – единственное, что вертелось в мозгу Элиена все то время, пока безмолвствующие, как покойники, гости разглядывали герверитов. .

Не было на смотровой площадке ни одного человека, кроме Урайна, кто не перенес бы мысленно эти двадцать тысяч воинов под стены своей столицы. Ордоса. Магдорна. Радагарны.

Урайну же не было нужды мысленно переносить все это великолепие под стены своей столицы, потому что оно и так находилось под ними и беспрекословно подчинялось ему – Длани, Устам и Чреслам Хуммера.

– Но, как вы сами понимаете, милостивые гиазиры, я никогда не стал бы бахвалиться такой мелочью, как моя личная охрана. Думаю, пришло время показать вам настоящих воинов. Однако ради этого я буду вынужден вас покинуть, а мои речи временно поведет мой преданный друг Иогала.

Урайн ушел. Стена колеблющегося воздуха, пожиравшая расстояние, быстро рассосалась. На балкон вышел Иогала.

– Милостивые гиазиры! Спустя непродолжительное время вы сможете увидеть истинную мощь Земли Герва, а пока наслаждайтесь выучкой, которую проявит перед вами сдвоенная девега личной охраны нашего повелителя.

Прямоугольник на холме распался на две части, которые в образцовом порядке разошлись в разные стороны. Каждая из частей, в свою очередь, разделилась на пять колонн. Воины маршировали, перестраивались в каре, в клин, в “двойную косу” и в “секиру”.

Все это сопровождалось пояснениями Иогалы, которые Элиен пропустил мимо ушей. Потом гервериты вновь сошлись в плотный прямоугольник и двинулись куда-то на восток.

– Сейчас, милостивые гиазиры, вы видели лучших из лучших, но, помимо них, наш повелитель имеет в распоряжении достаточно прочих воинов – лучников, простых копьеносцев и пращников. Единственное, чего испокон веков мы, гервериты, не имели, – это конницы. Но теперь у нас есть нечто получше. Обратите внимание на внешнее кольцо стен.

При этих словах Иогалы на гребне внешней стены появились кутах. Даже Элиен непроизвольно содрогнулся, а об остальных гостях и говорить не приходилось.

Сын Тремгора не без злорадства подметил, что герверитская стража, доселе привольно расхаживавшая по стене, столпилась на башенных площадках вокруг метательных машин. Стражи чувствовали себя в присутствии кутах не очень-то уютно, по всему было видно.

Кутах издали вой, уже неоднократно слышанный Элиеном. Рядом с сыном Тремгора послышался глухой стук падающего тела. На полу лежал один из вольных торговцев. Остальные гости были бледны, как зимняя луна.

– Вот наше истинное воинство, – сообщил Иогала. – Вот наша подлинная сила.

Со второй, более высокой стены на кутах обрушились стрелы. Некоторые из них вроде бы случайно (относительно случайности у Элиена были вполне определенные сомнения) полетели мимо цели и попали в скученных на башнях герверитов. Те, как и положено, падали замертво, но кутах встречали стрелы столь же равнодушно, как встретила бы ящерица полуденное знойное солнце.

Потом кутах прыгнули. Одного прыжка им хватило, чтобы очутиться на втором кольце стен, наводненном лучниками. И тогда гости затрепетали по-настоящему.

Многие отвели глаза. Двух впечатлительных варанцев вытошнило.

– Увы, кутах вершат справедливость и ничего, кроме справедливости, милостивые гиазиры, – как ни в чем не бывало сказал Иогала. – Эти лучники были не очень хорошими стрелками, набранными среди пленных таркитов, и они посмели убить наших воинов на внешней стене. Хорошую конницу нужно хорошо кормить, а для кутах нет лучшего овса, чем человеческие сердца.

Когда последнее растерзанное тело полетело вниз со стены, чтобы стать добычей степенных герверитских могильщиков, кутах ушли столь же стремительно, как и появились.

Урайн не видел необходимости затягивать представление. По его мнению, все здравомыслящие правители Сармонтазары, едва выслушав донесения своих послов, наперегонки ринутся в Варнаг целовать пыль под стопами кутах. Под его, Октанга Урайна, стопами. Да и буйный Элиен должен бы наконец понять, что он тля перед мощью Хуммера.

– Ну а теперь, так сказать, сладкие закуски, – медоточивым голосом сообщил Иогала.

Гостям, похоже, после “второй перемены блюд”, устроенной кутах, в предвкушении сладенького больше всего на свете хотелось очнуться от кошмарного сна рядом с прехорошенькой прислужницей. Или прислужником, на худой конец. Но уйти со смотровой площадки никто не решался.

На унылой поверхности Киада появились три сагерны. Людей на них видно не было, весла отсутствовали; неуправляемые, они безвольно следовали течению реки.

Откуда-то сверху выскользнули Серебряные Птицы. Когтистые лапы сжимали клети с огромными камнями. В том, что произойдет дальше, сомневаться не приходилось.

Все было очень просто и очень убедительно. Пролетая над сагернами, Птицы опорожнили клети.

Одна сагерна буквально разлетелась в щепки.

Второй оторвало корму, и она, высоко задрав нос, быстро скрылась под водой.

Третьей досталось меньше всех: она утонула на ровном киле под тяжестью камней, которые не смогли пробить ее днище.

Затем Птицы описали плавную дугу и вернулись на крышу башни. Совсем скоро на смотровой площадке вновь появился Урайн.

Глава 16

ВНИЗ ПО РЕКЕ

562 г., Двадцать второй день месяца Наюд

Элиен вернулся в отведенный ему покой, когда время приближалось к полуночи. От обилия съеденного, увиденного и услышанного его слегка мутило.

– Воды, немедленно! – приказал он стражникам. И хотя те были воинами, а не прислужниками, один из них опрометью бросился куда-то по лестнице, чтобы как можно скорее исполнить пожелание почетного пленника.

Вскоре стражник вернулся, бережно неся перед собой, словно некую хрупкую драгоценность, чашу с водой. Элиен дождался, пока стражник снова скроется за дверью, и только тогда осушил чашу.

Со стен на него смотрели каменные чудовища. Смотрели во все глаза. Казалось, даже более зорко, чем утром. По всему видно, насторожившийся Урайн дал им наказ удвоить бдительность.

Но чего боится Урайн, окружая Элиена соглядатаями? Сбежать из гостевых покоев невозможно, на то они и “гостевые”. По крайней мере, сбежать в одиночку.

Быть может, Урайн опасается, что некто окажет Элиену помощь. Кто же этот некто? Шет окс Лагин? Герфегест? Быть может, кутах?

Горькая усмешка – единственное, на что был способен Элиен, думая о своем Брате по Слову. Сегэллак учил его иначе, заставляя не только повторять и заучивать наизусть все слова Клятвы Братства, но и вдумываться в суть каждого из них.

“И я стану радеть о Брате по Слову, как о самом себе, и не пожалею живота своего ради пользы Брата по Слову. И я узнаю его даже через тысячу лет и прикоснусь губами к его щеке, даже буде она сплошь покрыта струпьями хищной проказы”.

Не исключено, что Шет окс Лагин не узнал его. Хотя тысяча лет еще не успела с грохотом обрушиться в вечность. Шет окс Лагин не подарил ему братского поцелуя. Хотя на щеках Элиена не сыщешь и следа поганой болезни.

Элиен лег, раскинув руки, и закрыл глаза. Каменные чудовища, не смыкающие своих серых вежд, смотрели на него и видели его. Но по крайней мере, теперь Элиен не видел их…

…Сын Тремгора погрузился в сон, который не принес ему покоя. Он скитался по выжженным землям Хеофора, томимый голодом и жаждой. Он уходил с головой в пески Легередана. Он всматривался в огненную завесу, силясь разглядеть за ней Хегуру…

Нет, спать в гостевом покое Урайна было невозможно. Невозможно спать, когда тебе снятся одни кошмары.

Элиен сел на ложе. Во рту было сухо, язык с трудом ворочался между зубов. Элиен не мог понять, в чем причина такой нестерпимой жажды.

Он зажег масляный светильник и направился туда, где вечером оставил кубок, который приносил стражник. Быть может, на дне осталась хоть пара капель?

К его великому удивлению, кубок был наполовину заполнен кристально чистой и прохладной жидкостью. Хм. Элиен отлично помнит, как осушил его!

Он поставил светильник и приблизил губы к краю сосуда. И тут его глазу открылись буквы, буквы харренского алфавита, которые начали появляться на поверхности вожделенной воды.

Создавалось впечатление, что некто невидимый водит по прохладной глади пером, словно писарь по бумаге. Буквы не растекались, не расплывались, а складывались в слова, слова же – в сообщение.

Элиен, не поднимая головы, бросил исподлобья быстрый взгляд на своих каменных соглядатаев. Они, как видно, пока не заметили ничего из ряда вон выходящего: края кубка и склоненная над ним голова Элиена надежно скрывали таинственное послание. Элиен принялся читать.

“Если ты задержишься здесь еще хотя бы на день, Урайн сделает тебя своим другом. Если ты попытаешься сразиться с ним сейчас, Урайн тем более сделает тебя своим другом. Беги! Ты не забыл меня, и мне не забыть тебя, Элиен. Я помогу тебе. Отпей воды из кубка!”

Шет окс Лагин? Элиен отпил воды. И снова посмотрел на воду. На ее успокоившейся поверхности вновь появилась надпись.

“Сейчас ты выйдешь из комнаты. Скажешь страже, что немедленно желаешь видеть Урайна. Более не говори ничего. Ты можешь доверять кутах, который будет послан тебе в подмогу. На пристани тебя будет ждать доброжелатель. Ты узнаешь его. Тебе не спасти меня – не ищи со мной встречи. Не пытайся вернуть свое оружие. Не время. А теперь допей воду и беги!”

У Элиена не было времени на долгие размышления. Сентиментальным воспоминаниям нет места, когда опасность стучится в дверь и дорога каждая крохотная щепотка Вечности, рекомая Временем.

Элиен вновь глянул украдкой на одну из каменных морд. Соглядатаи не дремлют.

Не торопясь, сын Тремгора допил воду. Напустив на себя отсутствующий вид, он открыл дверь и вышел к страже.

Навстречу ему ощетинились копья.

– Я желаю видеть вашего господина, Октанга Урайна. Немедленно. Прямо сейчас. Проводите меня к нему, – сказал Элиен.

Озадаченные столь неожиданной просьбой, стражники остались неподвижны.

– Ну же! Вы не знаете, что ваш повелитель рад видеть меня в любое время дня и ночи? – Элиен обвел стражников взглядом, не обещающим ничего хорошего.

Стражники не заставили упрашивать себя доле. Агнал, который был у них за старшего, живо передал полномочия своему товарищу и помчался куда-то. Судя по всему, докладывать Урайну.

Элиен вернулся в комнату и сел на ложе, ожидая дальнейших событий. Спустя десять коротких колоколов в комнату вошел агнал, бегавший с докладом:

– Повелитель готов встретить тебя, Элиен из Ласара. Следуй за нами и не бойся.

Странное “не бойся” притаилось в конце совершенно обычной формулы. И тут Элиена осенило: именно этот стражник подкуплен и план Шета окс Лагина уже вступил в свои права! “Не бойся” – словесный знак, который призван сообщить об этом Элиену.

Элиен поправил на себе одежду и покинул комнату. Глаза соглядатаев, исполненные подозрения, проводили его до двери.

– За мной! – скомандовал по-герверитски посланник, и Элиен в сопровождении конвоя двинулся по коридору к лестнице, ведущей в покои Урайна.

Коридор разветвлялся и петлял. Неведомые Элиену комнаты, залы, кладовые и двери непонятного назначения мелькали перед глазами. Когда Октанг Урайн успел построить и, главное, заполнить страшными диковинами такую огромную башню – вот что интересовало Элиена, пока он и стражники шли по лестнице вниз.

Именно вниз. Это тоже было неожиданно, ведь покои Урайна находились наверху.

Вдруг один из стражников, идущих сзади, издал протяжный стон. Все резко обернулись и взяли копья наперевес.

Стражник лежал на спине, истекая кровью. Но врага, нанесшего столь страшный удар, видно не было.

Агнал отдал приказ продолжать движение и забыть о павшем. Довольно странный приказ. Но стражники повиновались. Не успели они сделать и десяти шагов, как еще один стражник из идущих в арьергарде пал, сраженный ударом в спину.

Гервериты заняли оборону, окружив Элиена. Очевидно, им было велено жертвовать своими жизнями ради спасения жизни почетного пленника.

Но где же враг? Изгиб коридора скрывал его.

– Продолжить движение! – скомандовал начальник отряда.

Ропща и ругаясь, стражники, однако, выполнили приказ. Теперь они снова обратились спиной к смерти.

– Измена, – прохрипел еще один герверит и сполз по стене на пол. В спине его торчало копье.

– Туда! – Агнал гнул свою линию. Он указывал рукой в узкий боковой ход, где виднелся виток спиральной лестницы.

Стражники, позабыв о мертвых, ускорили шаги. Непрестанно оглядываясь, они устремились к лестнице, не забывая, однако, об Элиене.

И тут произошло то, что вызвало испуг даже у Элиена. Впереди – а вовсе не сзади, как ожидали гервериты – перед ними появился кутах с льдистым кривым мечом.

“Ты можешь доверять кутах, который послан мною тебе в подмогу”, – вспомнил Элиен слова Шета окс Лагина.

Кутах был высок, мощен и страшен. Но он не был наг. Тварь была облачена в соболью шубу – в точности такую же, какие давеча подавали гостям в Малахитовом зале, чтобы те не мерзли, стоя на смотровой площадке под порывами морозного ветра. Эта неуместнейшая на безмозглой твари шуба делала кутах еще страшнее.

– Великий Герва, спаси нас! – заорали гервериты, когда кутах бросился на них, ловко орудуя своим нечеловеческим оружием.

Очень скоро из восемнадцати человек караульного отряда в живых осталось полдюжины.

Сын Тремгора подхватил один из мечей, валявшихся под ногами, и, хотя дрянной герверитский клинок был ниже его достоинства, он все же успел уложить трех герверитов. Остальных прикончил кутах.

Теперь в живых оставался лишь агнал, предводитель отряда. Он и не думал бежать. Он не собирался драться – его меч по-прежнему покоился в ножнах. Пока Элиен и кутах расправлялись с его отрядом, он стоял поодаль, безучастно наблюдая за скоротечной схваткой.

Элиен не мог понять, союзник он или враг. У него не было времени разбираться. Но когда с другими врагами было покончено, Элиен подошел к агналу, держа меч наготове.

Тот, похоже, только и ждал, когда Элиен обратит на него внимание. Герверит закрыл руками лицо.

– Мой повелитель Шет окс Лагин разрешает убить меня.

Элиена пронзила страшная догадка. Нечто подобное он уже встречал на Сагреале. Где твое сердце, Кавессар?

Элиен снес голову гервериту, и тот упал к его ногам, не пролив ни капли крови. Элиен рассек рубаху на его спине.

У стражника не было сердца. Его отнял Шет окс Лагин. Теперь он умеет лишать людей сердец.

Лоб Элиена покрылся испариной. Вот они – темные искусства Хуммера, отныне доступные Шету. Вот какими средствами осуществляется его побег.

“Уж лучше бы Шета окс Лагина поглотили бесприютные долины Цинора или пучины моря Фахо”, – подумал Элиен, немало дивясь ходу своих мыслей.

Впервые он пожелал смерти своему Брату по Слову, чье левое ухо украшала серьга с красным гранатом, который, несмотря на различия в окрасе, был слишком похож на зеленый самоцвет Урайна.

– Гурр-рр! – звал Элиена кутах. – Гварр!

Речь кутах не отличалась членораздельностью. Но, судя по всему, мерзкая тварь была вовсе не так тупа, как был склонен полагать Элиен ранее.

Тем временем в руках у страховидного создания объявился браслет из черных камней. Браслет Гаэт.

Однако, насколько мог различить второпях Элиен, в браслете теперь оставался лишь один камень. А ведь когда он видел его в последний раз, их было не меньше трех…

Ситуация не склоняла к длительным раздумьям. Элиен принял браслет, с трудом преодолев отвращение перед своим страховидным союзником. “Впрочем, лучше такой, чем никакого”, – отметил Элиен.

– Что теперь?

Вместо ответа, кутах указал Элиену на шубу, ткнул пальцем ему в грудь, а затем потер ладонью свою мощную спину. Элиен понял незамысловатое сообщение.

От него требовалось немногое. Залезть на закорки кутах и держаться крепко.

Элиен повиновался. Теперь ему сделалось ясным предназначение собольей шубы.

Не будь ее, сын Тремгора не смог бы прикоснуться к кутах. Терпеть обжигающий холод его тела, равно как и

“Ты можешь доверять кутах, который послан мною тебе в подмогу”, – вспомнил Элиен слова Шета окс Лагина.

Кутах был высок, мощен и страшен. Но он не был наг. Тварь была облачена в соболью шубу – в точности такую же, какие давеча подавали гостям в Малахитовом зале, чтобы те не мерзли, стоя на смотровой площадке под порывами морозного ветра. Эта неуместнейшая на безмозглой твари шуба делала кутах еще страшнее.

– Великий Герва, спаси нас! – заорали гервериты, когда кутах бросился на них, ловко орудуя своим нечеловеческим оружием.

Очень скоро из восемнадцати человек караульного отряда в живых осталось полдюжины.

Сын Тремгора подхватил один из мечей, валявшихся под ногами, и, хотя дрянной герверитский клинок был ниже его достоинства, он все же успел уложить трех герверитов. Остальных прикончил кутах.

Теперь в живых оставался лишь агнал, предводитель отряда. Он и не думал бежать. Он не собирался драться – его меч по-прежнему покоился в ножнах. Пока Элиен и кутах расправлялись с его отрядом, он стоял поодаль, безучастно наблюдая за скоротечной схваткой.

Элиен не мог понять, союзник он или враг. У него не было времени разбираться. Но когда с другими врагами было покончено, Элиен подошел к агналу, держа меч наготове.

Тот, похоже, только и ждал, когда Элиен обратит на него внимание. Герверит закрыл руками лицо.

– Мой повелитель Шет окс Лагин разрешает убить меня.

Элиена пронзила страшная догадка. Нечто подобное он уже встречал на Сагреале. Где твое сердце, Кавессар?

Элиен снес голову гервериту, и тот упал к его ногам, не пролив ни капли крови. Элиен рассек рубаху на его спине.

У стражника не было сердца. Его отнял Шет окс Лагин. Теперь он умеет лишать людей сердец.

Лоб Элиена покрылся испариной. Вот они – темные искусства Хуммера, отныне доступные Шету. Вот какими средствами осуществляется его побег.

“Уж лучше бы Шета окс Лагина поглотили бесприютные долины Цинора или пучины моря Фахо”, – подумал Элиен, немало дивясь ходу своих мыслей.

Впервые он пожелал смерти своему Брату по Слову, чье левое ухо украшала серьга с красным гранатом, который, несмотря на различия в окрасе, был слишком похож на зеленый самоцвет Урайна.

– Гурр-рр! – звал Элиена кутах. – Гварр!

Речь кутах не отличалась членораздельностью. Но, судя по всему, мерзкая тварь была вовсе не так тупа, как был склонен полагать Элиен ранее.

Тем временем в руках у страховидного создания объявился браслет из черных камней. Браслет Гаэт.

Однако, насколько мог различить второпях Элиен, в браслете теперь оставался лишь один камень. А ведь когда он видел его в последний раз, их было не меньше трех…

Ситуация не склоняла к длительным раздумьям. Элиен принял браслет, с трудом преодолев отвращение перед своим страховидным союзником. “Впрочем, лучше такой, чем никакого”, – отметил Элиен.

– Что теперь?

Вместо ответа, кутах указал Элиену на шубу, ткнул пальцем ему в грудь, а затем потер ладонью свою мощную спину. Элиен понял незамысловатое сообщение.

От него требовалось немногое. Залезть на закорки кутах и держаться крепко.

Элиен повиновался. Теперь ему сделалось ясным предназначение собольей шубы.

Не будь ее, сын Тремгора не смог бы прикоснуться к кутах. Терпеть обжигающий холод его тела, равно как и его меча, было не под силу человеку. Правитель грютов жестоко поплатился за сомнительную привилегию опробовать в бою льдистый меч, и сыну Тремгора было не по себе при мысли, что случилось бы с его кожей, если б не предусмотрительность Шета окс Лагина.

– Горор! – Посланец Шета услышал шаги на лестнице и забеспокоился.

Кутах с Элиеном на спине в три прыжка преодолел остаток коридора. Затем тварь с быстротой мысли оказалась в оконном проеме и, высадив витраж, спрыгнула на крышу строения, примыкавшего к башне.

Держаться на спине кутах было делом не из простых, в особенности когда тот совершал прыжки. Лишь нечеловеческое напряжение всех жил спасло Элиена от падения, когда кутах взбирался по куполу пристройки, примыкавшей к самой высокой из трех окружающих Башню Тайа-Ароан стен.

– Граурр! Грарараррр! – вознегодовал кутах, когда высыпавшие во двор гервериты стали метать в беглецов дротики.

Купол был скользок. Кутах приходилось карабкаться по нему на четвереньках, впиваясь в кровельный свинец крепчайшими когтями своих ходильных конечностей, которые лишь с определенной долей условности можно было назвать ногами. Пальцы Элиена обжигало ветром, и даже соболья шуба не могла унять того мертвенного холода, который источала спина его спасителя.

Но вот кутах удалось добраться до лестницы, которая вела вверх, на крепостную стену. Элиен оглянулся.

Башня, бывшая доселе темной и мрачной, теперь походила на муравейник, взбудораженный шалым зверем. Пылали факелы, в бойницах посверкивали стальные жала стрел.

Кутах, удивляя Элиена своей ловкостью и выносливостью, несся по гребню стены огромными прыжками. Его целью был навесной мостик, соединявший внутренний обвод со следующим, вторым кольцом.

К счастью, мостик не был поднят, хотя и был рассчитан на это: во время осады, если таковая вообще была страшна Варнагу, стены могли быть полностью изолированы одна от другой.

Еще несколько могучих прыжков кутах – и они оказались на второй стене.

В то время как первая стена была напрочь лишена охраны, следующая кровавилась светом факелов – гервериты спешили к беглецам с мечами наголо. Элиен соскочил со спины кутах, и завязалась схватка.

Кутах крушил врагов налево и направо, не желая узнавать в них подданных своего бывшего повелителя.

Когда последний противник был сброшен со стены, Элиен отер меч о край одежды и снова взобрался на закорки кутах. Путь к внешнему, самому низкому оборонительному обводу был свободен.

Вскоре они преодолели и второй навесной мостик.

Гервериты, которые здесь оказались куда трусливей – или здравомысленней? – чем их собратья на предыдущей стене, с воплями разбежались, не оказав сопротивления.

Проявленная трусость была на руку беглецам. Сын Тремгора снова соскочил с кутах и подошел к краю стены, с которой открывался вид на пристань. Не менее полусотни кораблей смог насчитать сын Тремгора, но определить искомый ему так и не удалось.

“На пристани тебя будет ожидать доброжелатель…” Но что это за доброжелатель? И как добраться до этой пристани?

Стена, возвышавшая его на высоту не менее двадцати локтей и тем отделявшая от цели, обрывалась здесь прямо в реку. Черные воды Киада лизали ее подножие своими холодными языками.

Перспектива холодного купания Элиена не радовала. Стало быть, нужно искать другой путь спасения.

Кутах, судя по всему, был озабочен тем же, чем и Элиен. “Не иначе как Шет окс Лагин приказал ему доставить меня именно на пристань, а не куда-нибудь еще”, – подумал Элиен.

Он не знал, что кутах лишен даже зачатков собственной воли. Он не знал, что кутах и Шет окс Лагин .в данный момент составляют нерасчленимое целое. И квохтанье кутах выражает растерянность и гнев непосредственно Шета окс Лагина.

Элиен осмотрелся. Ворота, через которые он не так давно вошел в Варнаг, были внизу, слева от него. В стене, на которой он сейчас находился, наверняка имелись внутренние ходы, ведущие вниз. Какой-нибудь ход предстояло разыскать, дабы спуститься к воротам и выйти через .них, выдержав по меньшей мере еще один бой с герверитами.

– Горор! – причитал кутах, размахивая руками.

Элиен взглянул на башню и понял, чем обеспокоен кутах. На смотровой площадке Малахитового зала, освещенная тусклым голубым светом, виднелась фигура человека. Элиен не мог разглядеть ни его лица, ни деталей одежды.

Человек натягивал лук. Вложенная в него стрела источала непривычный зеленый свет. В точности такой же, каким озарялся гранат в ухе повелителя герверитов.

Теперь Элиен узнал лучника. Это был Октанг Урайн.

Кутах заметался, призывая сына Тремгора занять место у него на закорках. Элиен не заставил себя упрашивать. Птицечеловек вскочил на зубец стены. Еще один прыжок – и они оба полетят вниз, в воды Киада.

Но человек на башне не мешкал. Стрела, сотканная из магического света, вонзилась в затылок кутах как раз в тот самый момент, когда тот успел оттолкнуться от каменной кладки стены и взмыть в воздух.

Кутах издал душераздирающий крик. “Так кричит выпь”, – промелькнуло в голове Элиена.

Кутах больше не было. Элиен знал, что от преданного смерти птицечеловека не остается тела. И он получил еще одну возможность убедиться в этом.

* * *

Черные воды Киада сомкнулись над головой Элиена, с плеском обрушившегося в их стылые объятия с высоты. Кутах был мертв, но Элиен не чувствовал сожаления по поводу смерти своего спасителя.

Ему снова предстояло бороться за свою жизнь. Он вынырнул на поверхность и осмотрелся. Судя по всему, суматоха еще не успела переметнуться в порт и там, похоже, еще не знали о побеге.

Правда, крики и громкий всплеск воды всполошили многих, но никто еще не понимал, что происходит. Что ж, это несколько облегчало задачу.

Элиен поплыл к южному берегу. Он миновал заякоренную сагерну – чуть помельче той, которая доставила его в Варнаг. К счастью, Элиену удалось остаться незамеченным, ибо одного удара багра хватило бы, чтобы отправить его в объятия хладного ила.

Где же тот человек, который был назван в водяном послании Шета доброжелателем? Где его искать и отчего он медлит?

Элиен выбирался из холодной воды на холодный берег. За спиной его было тихо, лишь плеск Киада нарушал ночную тишину.

Плеск Киада. Вода, тронутая осторожным веслом. Элиен пригляделся.

К нему приближалась лодка. Двигалась она бесшумно и была очень мала. На корме ее Элиен смог разглядеть человека с двухлопастным веслом, предназначенным для гребли на оба борта.

Лодка причалила, кормчий жестом подозвал Элиена к себе. Сын Тремгора бросил взгляд на крепостную стену. Факелы. Крики. Его по-прежнему ищут. Не ровен час Урайн уже среди них.

Элиен сел в лодку. Не говоря ни слова, кормчий дал ему в руки второе весло, и они споро оттолкнули лодку от берега.

– Сыть Хуммерова, – проворчал Элиен на харренском, отчего-то пребывая в полной уверенности, что его спутник не поймет его.

– Ты не успел измениться, Элиен, – сказал человек на корме.

Голос принадлежал Герфегесту.

– Как ты здесь?

– Я помогаю Урайну отпустить своего гостя на свободу. Разве не видно? – отвечал Герфегест. Ироничный, спокойный и невозмутимый, как всегда.

– Нам не уйти от погони на этой крохотной лодке, – сказал Элиен, разглядывая пристань, на которой начали собираться гервериты, выскакивающие из главных ворот.

– Никто и не собирается этого делать, – хмыкнул Герфегест.

– Куда мы правим?

– К варанскому судну, на котором прибыли в Вар-наг вольные торговцы. Ты имел честь лицезреть их на пиру в Малахитовом зале. – Герфегест лукаво подмигнул Элиену и, отложив весло, дал ему свой подбитый пепельно-серой белкой плащ. Потом он достал небольшую флягу: – Пей, сколько сможешь.

Напиток был похож на гортело. Но крепче и ароматнее. От него по телу разлилось тепло, ощущение спокойствия и силы.

Пока тело Элиена наслаждалось, его ум терзался вопросами. Каким образом Герфегест сговорился с Шетом? Был ли он знаком с ним раньше? Отчего Шет отказался покинуть Варнаг? Что будет теперь с Шетом?

И главное, каким образом им удастся бежать на варанском судне, которое из-за своей величины сильно уступает герверитским сагернам в быстроходности, даже если предположить, что кораблю варанцев вообще удастся отчалить?

Вопросов было слишком много для того, чтобы имело смысл задать хотя бы один. Элиен решил, что будет правильнее положиться на расчеты и опыт Герфегеста.

Они приблизились к варанскому судну с подветренной стороны. Бесшумные, словно сама вода.

Вопреки предположениям Элиена, Герфегест не окликнул людей на борту. Похоже, в планах Герфегеста вообще не значилось подыматься на борт.

Элиен наблюдал за тем, как Герфегест подобрал болтающийся на водах деревянный поплавок и вытащил привязанный к нему конец веревки. Затем он принялся вытравливать веревку из-под воды, наматывая ее на локоть.

– У тебя там сундук с царскими сокровищами и древними магиями в придачу? – шепотом осведомился Элиен.

– Что-го в этом духе, – хмыкнул Герфегест, не отрывая взгляда от черной, словно растаявшая ночь, поверхности Киада. – Сейчас сам увидишь.

Заинтригованный сын Тремгора наклонился к самой воде. Веревка оборвалась, но Герфегест не придал этому ни малейшего значения.

– Значит, ныряем, – сказал он с некоторым, как показалось Элиену, удовлетворением. – Следуй за мной под дно корабля.

Не говоря больше ни слова, Герфегест прыгнул за борт лодки. Лодка качнулась. Элиен попытался удержать равновесие, но ему это не удалось, и он полетел головой вниз в стылую воду.

* * *

Киадская вода в эту пору года холодна, как дыхание смерти. Сын Тремгора почувствовал, как ледяные сверла ввинчиваются в уши, как все тело от макушки до пяток сковывают цепи безволия, как спазмы овладевают сердцем, замедляя его удары. Но он преодолел первый упадок сил и на ощупь поплыл вдоль покатого борта корабля, переходящего где-то внизу в короткий киль.

Там он нащупал в леденящей темноте осклизлый канат и, перебирая по нему руками, уткнулся во что-то мягкое, податливое, эластичное.

Спустя несколько коротких мгновений, сошедших за полноценную вечность, Элиен почувствовал на своем правом запястье прикосновение чужих, показавшихся очень горячими пальцев, которые потянули его еще дальше, на глубину. Но сын Тремгора не почувствовал испуга. Слуги Октанга Урайна холодны, как снега Северной Лезы, а обжигать теплом под силу лишь рожденным женщиной людям.

Сын Тремгора с готовностью подчинился приглашению Герфегеста и вскоре ощутил под своими ладонями жесткий металлический обруч, служивший, как понял Элиен, каркасом для полушария из того податливого эластичного материала, с которым он столкнулся до этого.

Воздух в легких Элиена подходил к концу, когда внезапно прямо перед ним вспыхнул ровный и неяркий свет. Элиен понял все.

Воздушный колокол. Похожие, но более крупные сооружения используют в Варане для строительных нужд в гаванях и портах.

Их воздушный колокол смахивал на яйцо из очень толстого шелка. У яйца удалена часть скорлупы, и там для жесткости укреплен железный обруч, на котором на коротких тросиках подвешено множество гирек – балласт.

За этот обруч сейчас и держался Элиен. Не мешкая, он поднырнул под обруч и оказался внутри воздушного колокола.

Герфегест уже был там. Его лицо выражало довольство дельцем, которое они так ловко провернули.

Яйцо изнутри было несколько больше, чем казалось снаружи. А главное – в нем были воздух и свет. Под куполом была привешена лампа, похожая на огромного светляка.

Воздух в колоколе был затхлым и влажным, но в тот момент он показался сыну Тремгора слаще Меда Поэзии.

– Там осталось мое оружие, – прошептал Элиен. – Все, ради чего я…

– Не сейчас, – тихим шепотом ответил Герфегест. – Нам надо бежать, и притом как можно скорее. Я вернусь. Подожди здесь.

Герфегест выхватил из-за пояса кинжал и, поднырнув под край колокола, исчез. Колокол несколько раз вздрогнул и затем медленно тронулся с места.

Киад понес его на восток, и одновременно с этим балластные гирьки потянули его вниз. Элиен уже начал беспокоиться, что уплывет без Герфегеста, когда тот наконец-то вернулся.

– Ну вот и все. Поплыли.

Элиен не находил слов, чтобы выразить свое восхищение. Несмотря на то что нижняя часть его туловища находилась в воде и сын Тремгора осознавал, что со временем они рискуют окоченеть до смерти, он был свободен и рядом с ним был его друг. Единственный и верный друг.

– Спасибо тебе.

Ничего, кроме этих бесхитростных слов, не пришло ему на ум. События развивались слишком стремительно. Еще полчаса назад он был в заточении у Урайна, а теперь здесь, на глубине в двадцать локтей, уходит от герверитской погони. Воистину судьбы переменчивы, как весенний ветер.

Ноги коснулись илистого дна. Герфегест незамедлительно отрезал одну гирьку. Колокол стал немного легче. Потом еще одну, Элиен ощутил, что колокол сейчас почти ничего не весит.

Все, погруженное в воду, теряет в своем весе около того же, сколько по весу воды вытесняет само. Закон Норо из Суэддеты.

– Ну а теперь надо прыгать, – сказал Герфегест и с силой оттолкнулся ногами ото дна.

Колокол подскочил вверх и, подхваченный течением Киада, проплыл локтей сто, прежде чем их ноги вновь увязли в илистом дне.

Так они и бежали от погони Урайна. В глухой черной осенней ночи, в ледяной воде, двое прыгали, отталкиваясь ногами ото дна, а Киад влек их вниз по течению, вдаль от Варнага, от Серебряных Птиц, от Шета окс Лагина, от измененного Хуммером бытия, которое хуже смерти.

* * *

Элиену казалось, что прошли долгие часы, а быть может, и дни. Как еще слушаются ноги? Как еще достает легким воздуха под этим невесть из чего сработанным куполом?

Сын Тремгора не знал ответов. Он нечеловечески устал, да и его спутник, по всему видно, тоже. Светильник лучился еле-еле, их окружал почти непроглядный мрак.

– Все. Больше нельзя, – прохрипел Герфегест. – Придется всплывать.

Элиен согласно кивнул, не думая о том, что в темноте его движение едва ли будет замечено.

Колокол несколько раз вздрогнул. Герфегест обрезал веревки, на которых был подвешен балласт.

– Бросаем колокол и выгребаем подальше от него, – скомандовал Герфегест.

Легко было сказать “выгребаем”. Руки Элиена с неимоверным трудом ворочались в свинцовой воде. Он ничего не видел, в ушах нарастал равномерный гул, тело пронизывал холод.

Сейчас он казался себе крохотным лягушонком, которого судьба забросила в океанические воды Северной Лезы. Он жалел, что не рожден эверонотом. Этим небось по силам проплыть под водой весь Киад от истоков до Ориса.

Но Элиен все-таки выгреб на поверхность. Луна уже зашла, и было почти столь же темно, как и под водой. Если не считать, что несколько выше по течению виднелась герверитская сагерна, вся расцвеченная от носа до кормы огнями факелов. Погоня.

Справа от Элиена, на расстоянии локтей в двести, чернел южный берег Киада.

– Элиен… Эй, Элиен, сын Тремгора… – услышал он тихий призыв Герфегеста.

– Я здесь, – столь же тихо отозвался Элиен.

– Ныряй и плыви к берегу!

Легко было сказать Герфегесту “ныряй”! Подводное путешествие в колоколе отняло у него, казалось, последние силы. Но Элиен все-таки нырнул, завидуя двужильному Герфегесту, чье тело, казалось, было сработано из прочнейшей магдорнской стали.

Увы, когда Элиен вынырнул, на сагерне вовсю заливался боевой рог и раздавались оживленные вопли. Их все-таки заметили.

Сагерна приближалась. Успеть доплыть до берега прежде, чем окованный позеленевшей медью нос сагерны перережет надвое его беззащитную спину, Элиен не видел ни малейших шансов.

Он понял, что бессмысленно растрачивать попусту драгоценные силы, которых и так оставалось совсем немного. Лучше дождаться неприятеля и погибнуть в неравном, но доблестном бою, чем пойти на дно и составить там компанию умертвиям и осклизлым налимам в бездонных омутах.

– Герфегест! Я решил драться! – крикнул Элиен в темноту.

Герфегест, оказывается, был совсем рядом, и его ответ прозвучал над самым ухом Элиена.

– Ты знаешь, плохие идеи всегда посещают людей одновременно. Дождемся сагерны и поднырнем под нее.

– Постараемся залезть с кормы, – подхватил Элиен, – и устроим герверитам кровавую баню. Вот только оружия у меня нет, – закончил он без прежнего воодушевления.

– Тут все решит не оружие, а чудо, – спокойно заключил Герфегест, и они замолчали.

Сагерна была уже совсем близко. Спорые взмахи весел гнали ее вперед со скоростью, которую в варанском флоте принято называть “таранной”.

На носу сагерны столпились гервериты. Элиен не знал, какой приказ они получили от Урайна и успели ли получить его вообще, но, судя по всему, речи о том, чтобы взять его живым, на этот раз не было.

Никто не кричал “Сдавайся!” или “Мы сохраним тебе жизнь!”. Вместо этого на них были наведены несколько самострельных луков.

Если он нырнет сейчас, то может не доплыть до кормы. Если же промедлит еще мгновение, то пойдет на дно с короткой стрелой в горле. Выбор был небогат.

– Пора! – скомандовал Элиен Герфегесту и в который раз за сегодняшнюю ночь нырнул, стараясь уйти как можно глубже под воду.

В уши ударили громкие хлопки – это где-то на поверхности работали весла. Над ним проносилась темная туша сагерны.

Элиен забрал левее, чтобы, выныривая, не удариться головой о корму сагерны. Когда он был уже неподалеку от поверхности, ему показалось, что перед ним промелькнули два продолговатых силуэта.

Но сейчас сын Тремгора был невосприимчив к посторонним впечатлениям и не обратил на них никакого внимания. Мало ли какие рыбы расплодились в Киаде под благостнейшим покровительством Одноухого?

Элиен все рассчитал верно и вынырнул локтях в пятнадцати от рулевого весла. Гребцы табанили, смиряя стремительный бег сагерны.

Все правильно. Гервериты прошли над тем местом, где беглецы нырнули, и теперь, видимо, собирались осмотреться. Сагерна по инерции все еще двигалась вперед. Элиен дождался, когда рулевое весло окажется у него прямо перед носом, и ухватился за него обеими руками.

Герфегеста видно не было. Недалеко от Элиена на толстом тросе болтался большой чугунный слиток – кормовой якорь, который в спешке позабыли вытравить на палубу.

Сейчас или никогда!

Элиен полез по черену рулевого весла вверх. К его счастью, гервериты очень громко гомонили. Они были не то перепуганы, не то пьяны, а скорее и то и другое. Никто не услышал журчания воды, хлынувшей из промокшей насквозь одежды сына Тремгора.

Спустя несколько мгновений Элиен перебросил тело через фальшборт и попал на возвышенную кормовую площадку.

Рядом с ним оказались только двое кормчих.

Оба в мгновение ока получили по страшному прямому удару в переносицу. Один вывалился за борт сразу, второй смог удержаться на ногах, но лишь ради того, чтобы послужить Элиену живым щитом от выпущенной с носа сагерны стрелы.

Элиен выхватил из ножен герверита меч. Сразу вслед за этим он швырнул обмякшее тело противника в группу изготовившихся к схватке герверитов и, выдернув факел, установленный в кольце рядом с рулевым веслом, прыгнул.

Элиен перелетел через повалившихся под тяжестью брошенного им тела врагов. Успел рубануть одного из них по голове и швырнул факел к центру сагерны, где под опущенной мачтой был подвязан парус. Вслед факелу полетело одно из немногих Повелений Пламени, которые он часто и бездумно приговаривал в бытность свою жрецом Гаиллириса.

Тогда это были пустые звуки. Но теперь, в меняющемся мире, по которому расползалась мгла Хуммеровой магической власти, они вновь значили больше, чем просто слова.

Парус из тяжелой и грубой ткани, который и в сухой летний день загорелся бы разве только от грютской “горячей каши”, запылал во влажном осеннем воздухе, словно тончайший шелк. Теперь корма сагерны была отделена от носа стеной огня.

Увы, это лишь немногим облегчало задачу Элиена. Не будь огненной стены, ему предстояло бы сразиться с шестью десятками герверитов, а так – с тремя. Все равно это было свыше его сил, особенно без оружия Эллата.

Даже с учетом того, что через борт наконец-то перевалил похожий на худого мокрого петуха Герфегест. Даже с учетом того, что он вспорол своим грютским мечом толстенное брюхо агнала, который, видно, был здесь за главного, и отправил второго противника за борт уда :ром ноги в самое средоточие его мужских достоинств. Даже с учетом всего этого они были смертниками.

Гервериты, оправившись от первой неожиданности, взяли каждого из них в полукольцо. К тому же-в Элиена без лишних церемоний сразу же разрядили стременной самострельный лук.

Жгучая боль пронзила левое предплечье сына Тремгора. Теперь рн точно не доплывет до берега.

Прижатый к борту, Элиен яростно отбивался от врагов. Его быстро покрывшийся иззубринами клинок крушил пальцы на рукоятях мечей, вырывал куски мяса из рук, сносил оленьи и кабаньи черепа с герверитских шлемов.

В левую, раненую руку он перехватил кстати подвернувшийся из напоенного оружием воздуха треугольный щит и, невзирая на вспышки боли в растерзанном предплечье, парировал им вражеские удары. За спинами дерущихся, на фоне разгорающегося пожара, молодой воин, уперев в землю длинное ложе и вставив ногу в стремя, перезаряжал самострельный лук. В следующий раз он прицелится получше.

Гибель была неминуема. Щит Элиена разошелся на измочаленные щепы и больше не держал ударов. Глаза застил кровавый туман.

И в этот момент произошло единственное, что, по мнению Герфегеста, могло спасти им жизнь. Чудо.

Под водой перекатился глухой зловещий гром. Сагерна, потрясенная от носа до кормы загадочным подводным ударом, сразу же дала ощутимый крен на правый борт. Многие гервериты, не удержав равновесие на скользкой от крови палубе, упали.

Элиен, воспользовавшись этим, раскроил рогатый шлем ближайшего супостата и отскочил к правому борту. Последний удар оказался для его меча роковым, и он выбросил бесполезную рукоять, из которой сколотым клыком торчали остатки клинка.

Разбитый щит тоже стал бесполезной обузой, поэтому Элиен избавился и от него. Ему оставалось только достойно встретить смерть.

Сагерна быстро наполнялась водой. С шипением ударили в небо столбы пара. Гервериты искали спасения, позабыв о своих противниках.

Судно тем временем вознамерилось перевернуться. Гервериты бросились к левому борту, карабкаясь по палубе, которая грозила вздыбиться перед ними вертикальной стеной. Никто не хотел оказаться под перевернувшейся сагерной. И Элиен не хотел, но компанию герверитам, однако, не составил.

Он знал, что после всех мытарств, после ожесточенной схватки, с раненой рукой ему не удастся продержаться на виде дольше пяти коротких варанских колоколов. Но если уж и быть ему похороненным на дне Киада, пусть лучше его надгробием станут сорок локтей речной воды, а не гнилая туша герверитского корабля.

Сын Тремгора прыгнул за борт и изо всех сил поплыл прочь от сагерны. Ему не хватило каких-то полутора локтей.

Левый борт, описав в воздухе размашистую дугу, накрыл его. Сагерна, подставив небу уязвленное дно с огромной звездообразной дырой, устремилась вниз.

Оглушенный Элиен заключил, что наступают последние мгновения его жизни. Он был прижат набегающим током воды к палубе сагерны.

Поблизости от него находился фальшборт. Именно из-за фальшборта сын Тремгора не мог рассчитывать на спасение, поскольку поднырнуть под него ему уже недоставало сил.

Элиен оказался в ловушке, и эта ловушка неумолимо неслась ко дну. В трюме сагерны раздавались исступленные удары и гулкий звон.

Прикованные к веслам гребцы в приступе бессильной предсмертной ярости пытались сокрушить надежные оковы. Тщетно – изготовление цепей и замков было поднято заботами Урайна на небывало высокий уровень.

На уши навалилась страшная тяжесть. Легкие жгло жадное до воздуха пламя плотской боли. Хищной воде Киада оставалось ждать совсем недолго, прежде чем сжатые челюсти разойдутся в немом вопле и человек совершит безумный вдох, становящийся заодно и последним в жизни глотком.

В кромешной тьме нельзя было разглядеть .ничего. Сын Тремгора не видел, чьи крепкие руки схватили его за плечи и, сильно рванув вниз, выволокли из-под фальшборта. Потом ловкий незнакомец изящно проскользнул через частокол раскоряченных весел и устремился вверх.

Кто бы это ни был, он успел вовремя.

* * *

Сын Тремгора вдохнул полной грудью. Это изумительное ощущение он уже один раз пережил сегодня, когда вынырнул из-под воды после путешествия в воздушном колоколе.

Да, ощущение было действительно изумительным и неповторимым, но Элиен предпочел бы ему какое-нибудь более привычное увеселение. Чару гортело, кусок мяса, самую распоследнюю лярву…

Что угодно – только не опостылевшие ледяные воды Киада, черные головы герверитов среди обломков и безвозвратное крушение надежд довершить Знак Разрушения. Но главное – на полном ходу к месту гибели своей сестры приближались со стороны Варнага еще две сагерны.

– Хороший человек, могучий, – услышал Элиен у себя за спиной.

Он не сразу сообразил, где слышал похожие голоса и кому принадлежит это загадочное наречие. Он обернулся, подгребая правой рукой. Левую он уже почти не чувствовал.

Да. Не понимаю. Сумасшествие. Место, которого нет. Место, о котором и думать забыл, таким оно было чудовищно несоотносимым с привычными представлениями.

Зуанрат. Эвероноты. Молоки Глаголящей Рыбы. Сиас. Корабль. Оль Таннаг.

Перед Элиеном болталась над водой несуразная, с точки зрения человека, голова эверонота.

– Ты?! Здесь?! – Удивлением Элиена можно было накормить до икоты две дюжины голодных Оводов Фратана. Спохватившись, что его восклицания не очень-то учтивы, он добавил: – Моя сила ушла бы в ничто, если бы не ты.

Эверонот не стал продолжать состязание в любезности:

– Она и сейчас может уйти в ничто, если не я. Сомкни руки на моей груди и держись крепко. – С этими словами он подставил Элиену спину.

Сагерны подошли уже почти на расстояние полета стрелы. Сын Тремгора понимал, что без загадочного эверонота обречен на гибель. Он с молчаливой благодарностью принял помощь, обхватив его тело, покрытое, как оказалось, толстым слоем какого-то не очень приятного на запах жира.

Рыбочеловек поплыл. На Хеофоре Элиену так и не довелось увидеть эверонотов в родной стихии. И только теперь он понял, насколько же те искуснее людей в плавании. Его спаситель плыл с удивительной быстротой, несмотря на то, что был обременен такой тяжелой ношей, как рослый и плечистый харренский воин.

Расстояние между ними и сагернами начало стремительно расти. И все же это был еще не конец злоключений.

Когда до берега оставалось локтей пятьдесят, в небе раздался пронзительный крик, леденящий душу, и без того промерзшую насквозь вместе с телом. Ошибиться было невозможно. Нет больше в Сармонтазаре ни зверей, ни Чудовищ Хуммера, которые кричали бы именно так – жутко, плотоядно и вместе с тем по-своему обворожительно. Серебряные Птицы.

Элиен посмотрел на небо. Не видно ни зги, но эти-то наверняка видят превосходно.

Крики приблизились и стали отрывистее. Похоже, Птицы углядели беглецов.

– Скорее, скорее! —поторопил Элиен эверонота, который и без того старался как мог.

К счастью, южный берег Киада, как и северный, был покрыт густым лесом и до него оставалось совсем немного. Ноги эверонота коснулись дна.

Элиен соскочил с покрытой жиром спины, испытывая едва ли не большее облегчение, чем его спаситель. Он обернулся и увидел две темные громады, несущиеся на них, почти касаясь лапами поверхности воды.

– В лес! – заорал Элиен.

Они успели.

Птицы, клекоча, обрушили свою ярость на деревья, но лес был слишком густым и состоял из стройных молодых дубов вперемешку с елями. Сын Тремгора и его новый спутник быстро растворились во тьме.

* * *

Они бежали не разбирая дороги. Цепкие еловые ветки рвали одежду, хлестали по лицу, под ноги подворачивался валежник. И все равно это было в тысячу раз лучше, чем коротать время в беседах с Урайном или пробиваться сквозь непроглядную толщу воды в воздушном колоколе Герфегеста.

Герфегест. Последний раз сын Тремгора видел его на сагерне. Казалось, с того момента прошла целая вечность, хотя на самом деле никак не более часа. Элиен остановился.

– Чего ждем? – нетерпеливо спросил эверонот.

– Там остался мой друг.

– Если он еще жив, значит, будет жив и в дальнейшем. Если мертв – ты ему уже ничем не поможешь.

– Что значит “будет жив и в дальнейшем”?

– Я сказал свое, и добавить мне нечего, – спокойно ответил эверонот.

Элиену очень захотелось двинуть кулаком в темноту, говорящую загадками, но там, как ни крути, находился его спаситель. Сын Тремгора сдержался.

– Скажи тогда хоть, как тебя зовут. Об этом ты еще не говорил, и здесь есть что добавить.

– Бадалар.

– Без “оль”? – Элиен припомнил известные ему хеофорские имена: Оль Таннаг, Оль Фардаг и прочие.

– Без “оль”. Я вечный изгой, а не правитель.

– Пожалуй, лучше быть изгоем здесь, чем правителем на Хеофоре. Ну а мое имя Элиен, я родом из харренского города Ласара.

– Очень хорошо, – безучастно промямлил Бадалар. – А теперь, Элиен из харренского города Ласара, давай прекратим болтовню и пойдем. Пойдем побыстрее, потому что ты вот-вот превратишься в сосульку, да и я, признаться, замерз, как покойник.

– А куда мы пойдем? – спросил Элиен, которому эта простая мысль раньше не приходила в голову.

* * *

Уже занимался рассвет, когда вконец окоченевшие Элиен и Бадалар вышли к лощине, склон которой сплошь порос мелким густым ельником. Эверонот оставил Элиена со словами “стой, где стоишь” и долго ходил кругами вокруг лощины, сосредоточенно принюхиваясь. Потом он уполз на брюхе в гущу ельника и вернулся, только когда Элиен уже отчаялся его дождаться.

– Следуй за мной, – сказал Бадалар.

Теперь они вместе – эверонот ползком, а Элиен на четвереньках – двинулись вниз по склону лощины. Когда они почти добрались донизу, эверонот на ощупь отыскал под слоем мха сплетенную из ветвей крышку и откинул ее вверх.

Перед ними открылся темный зев подземного лаза. Эверонот пропустил Элиена вперед и, вернув крышку на место, полез вслед за ним.

По лазу тоже можно было перемещаться только на четвереньках. Через некоторое время до слуха Элиена донеслись неразборчивые голоса. В лицо дохнуло долгожданным теплым воздухом и запахом чего-то съестного.

Лаз заложил резкий поворот вправо, его стенки раздались в стороны, и первым, что увидел Элиен, стало ощеренное лицо Герфегеста, разделывающего огромного печеного налима.

Все. Это была последняя капля в чаще переживаний, и ужасных, и радостных, выпавших на долю сына Тремгора за последние сутки.

Он все-таки бежал из Варнага, он избавился от погони, он под самую завязку наглотался студеной воды Киада, он добрался до безопасного места, и его друг снова с ним. Все.

Сын Тремгора, не издав ни единого звука, повалился на застеленный еловыми бревнами пол землянки. И Фратан принял его в свои объятия.

* * *

Уют. В печке степенно потрескивают поленья, озаряя землянку неровным приглушенным светом. Вытяжная труба, сделанная из долбленого бревна, уходит в потолок одиноким морщинистым пальцем.

Наверху, по объяснениям Бадалара, труба выходит в непролазный кустарник, а дым очищается завалами еловых веток. “К тому же, – горделиво замечает Бадалар, – только человек может жечь сырые дрова. Я жгу сухие”.

В креслах, сделанных из толстых обрубков дубового ствола, сидят четверо. Элиен, Герфегест, Бадалар и некийэверонот, отрекомендовавшийся женой Бадалара по имени Фао.

Для взгляда человека Бадалар и Фао почти неразличимы между собой, разве что у Фао несколько меньший рот и чуть более узкие плечи. Элиену многое неясно в семейном укладе эверонотов.

Спрашивать, однако, он стесняется. Сын Тремгора выспался, он сыт, принял двойную порцию чудного напитка Герфегеста, и сейчас его волнуют совсем другие, по-настоящему важные вопросы.

– Итак, по порядку, – деловито начинает Герфегест, слегка прикрыв глаза рукой. Жест сосредоточения. – Наратта после нападения кутах на его дворец сильно изменился.

“Конечно, изменился, – мысленно согласился Элиен. – Например, стал короче на одну руку”.

– Наратта понял, что гервериты исключительно опасны. Он понял, что грютам придется приложить все усилия к борьбе с ними. Но какие усилия нужно прикладывать, чтобы уничтожить Урайна, Наратта не знал и решил найти ответ самым простым способом – направить в Варнаг посольство. И тут, представь себе, Элиен, Урайн опередил Наратгу.

– Урайн пока что всех всегда опережает, – процедил сын Тремгора.

Герфегест кивнул и продолжил:

– В Радагарну пришли герверитские послы с целым возом подарков и сообщили, что им нужен был только ты, а резня, которую устроили кутах, – прискорбное недоразумение. При этих словах щитоносцы, не сговариваясь, окружили послов со вполне однозначными намерениями. Герверитам очень повезло, что Наратта умнее, чем кажется, и, в отличие от многих, чтит Право Народов. В противном случае герверитским послам пришлось бы разделить судьбу Сматы. Если ты еще помнишь этого ублюдка.

Элиен помнил. Так звали кривого грюта, который плясал под дудку Урайна и которого при подозрительных обстоятельствах лишили жизни слепые пауки.

– Наратта приказал щитоносцам вернуться на свои места и попросил послов продолжать. Те продолжали. Октанг Урайн, дескать, приносит глубочайшие извинения и просит ответного посольства из Радагарны, дабы грюты могли сами все увидеть и рассказать своим соотечественникам о прекрасной герверитской жизни. R заключение послы не преминули намекнуть, что обиды, нанесенные грютам тридцать лет назад Севером, не могут оставаться неотмщенными и Урайн готов всеми силами способствовать возрождению славы Сынов Степей. Наратта послушал, поулыбался, накормил их, напоил, со своей стороны одарил каждого по достоинству и выпроводил. Потом Наратта позвал меня и Аганну…

Заметив недоумение Элиена, Герфегест пояснил:

– Такое имя получил Алаш, приняв знаки отличия и плащ гоад-а-рага – главнокомандующего грютской армией.

– Неужели Наратта сдержал свое обещание?!

Сын Тремгора знал ухватки властей предержащих не понаслышке. Он был уверен, что прекраснодушные посулы являлись для грютского правителя не более чем данью легендам о баснословных царских прихотях и милостях.

– Да, представь себе. Но мой рассказ о другом. Мы с Нараттой и Аганной посовещались. Сошлись на том, что все складывается как нельзя лучше и что мне следует поехать с посольством в качестве будто бы переводчика. Но когда идешь в гости, не забудь под шитую золотом рубаху надеть железный нагрудник. Поэтому я добыл в страшном колодце. Наратты паучий кокон. Как мне это удалось – не спрашивай, ибо от моего рассказа у меня самого застынет кровь в жилах и прервется моя полная событиями жизнь, которую я очень люблю. Итак, я добыл кокон и изготовил подводный колокол. В сопровождении грютов я съездил на Орис, испытал его, признал вполне надежным и там же, на реке, познакомился с одним варанским торговцем, идущим в Варнаг. Торговле, как ты знаешь, неизвестно слово “вражда”, поэтому варанским купцам наплевать на то, что их посол – то есть твой Брат по Слову – был пленен Урайном. Наплевать им и на то, что под килем их корабля будет болтаться чей-то воздушный колокол, – пусть болтается, лишь бы за это платили. Я, конечно, заплатил. Потом я вернулся в Радагарну. Наконец в начале .осени посольство отправилось к Урайну. В его состав, помимо твоего покорного слуги, были включены самые бездарные грютские вельможи, каких только Наратта смог подыскать. В обязанности вельмож входило улыбаться, жрать и пресмыкаться перед Урайном. Что они и делали с легкостью, поскольку до этого всю жизнь пресмыкались перед Нараттой. А я должен был смотреть, слушать и запоминать. К моменту нашего прибытия в столицу герверитов караван вольных торговцев был уже в Варнаге. Мысли о воздушном колоколе, который в любой момент может поспособствовать в бегстве, грели мне душу. Каково же было мое удивление, Элиен, когда я увидел тебя на обеде в Варнаге?

– Думаю, оно было столь же велико, как и мое, когда в одном из гостей я узнал старого пройдоху Герфегеста, – ухмыльнулся Элиен.

– Нет, это неверно, – ответил Герфегест, улыбаясь.

– Так каково же было твое удивление?

– Никаково. – Герфегест был доволен произведенным эффектом и продолжал: – Если оставить в стороне шутки, я скажу, что тот воздушный колокол, в котором мы бежали, был привезен мной специально для тебя. И посольская миссия была не единственным, что привело меня в Варнаг. Я знал, что в памяти Шета окс Лагина нет более твоего лица. Но я хорошо понимал, что без помощи окс Лагина обустройство побега для Звезднорожденного, с которого сам правитель Варнага сдувает пылинки, будет полным безумием. Я был уверен, что Шет – мой единственный союзник, и я не ошибся в нем. Он вспомнил все, когда Урайн бахвальствовал перед гостями, наряженными в собольи шубы.

– Но как тебе удалось пробиться к Шету через заслоны, поставленные Урайном?

Герфегест извлек из своего сарнода ничем не примечательную нить – шелковую нить, каких много. Она была намотана на металлический диск размером с большую монету.

– Вот мой ключ.

Видя во взгляде Элиена одно лишь непонимание, Герфегест пояснил:

– Это та самая нить, которой бабка-повитуха перевязала пуповину Шету, когда он родился.

– Что в ней проку?

– Я намотал ее на мизинец Шета, когда он оказался рядом со мной на балконе. В тот момент Урайна не было рядом. Он был занят своими птицемордыми любимцами, и никто не смог мне помешать – ни Иогала, ни другие истуканы, которые настолько уверены в непобедимом всезнании своего господина, что вконец забыли об осторожности. Они были так поглощены слежкой за тобой, сын Тремгора, что грютский секретарь с шелковыми нитками мог действовать безнаказанно.

– Где ты взял эту нить? Ты что же, побывал в Варане? Как ты нашел эту бабку, да и жива ли она вообще?

– А отчего ты думаешь, чт,о мне не под силу съездить в Ордос и отыскать какую-то восьмидесятилетнюю повитуху? Ты-то сам небось всю Сармонтазару прошел, с севера на юг и с юга на север, – парировал Герфегест. – Чем я хуже? Жизнь задавала мне загадки и позаковыристей.

– Но…

– Довольно сомнений. Слушай дальше. Вечером того же дня я получил от него весьма дельное послание. Наплевав на Урайна, я открылся Шету и попросил его помочь мне устроить твой побег. Он согласился. Шет окс Лагин может тягаться в темных искусствах со своим учителем Урайном – я сам был тому свидетелем, Ему по силам многое. Мертвые слышат его зов. Он умеет управлять одним-двумя кутах, и у него был доступ к Обручу Хуммера. Он знает Варнаг и его укрепления как свои пять пальцев. И главное, Урайн доверяет ему, ибо уверен, что нет на земле такого человека, который мог бы напомнить Шету о твоем существовании. А заодно и о том, что его имя Шет окс Лагин. Но он ошибся. Такой человек есть.

Элиен понимающе улыбнулся.

– Не скрою, весь твой побег был до мелочей продуман именно Шетом. Тут я был бесполезен, словно топор на переправе. Но зато потом пришел и мой черед помочь тебе. И вот ты здесь.

– Пусть так. Ну а как же тебе удалось избегнуть смерти на сагерне? – спросил Элиен, которому начало казаться, что сколько вопросов он ни задавай, а ясности от этого не прибавится.

“Мир абсурда не терпит рассудочных комментариев”, – учил Сегэллак, и был совершенно прав.

– Полагаю, о моем спасении лучше расскажет госпожа Фао, – вежливо поклонившись эверонотам, заключил Герфегест.

– И о появлении вас, уроженцев Хеофора, здесь, на берегах Киада, тоже. Если это не тайна, конечно, – добавил Элиен с вежливой улыбкой.

Вместо госпожи Фао ответил Бадалар:

– Это не тайна. Двадцать два года назад мы – я и моя жена – были изгнаны с Хеофора. Вина наша была не мала и не велика. Как раз впору нашему наказанию. Мы осмелились выплыть за границы острова и пуститься в иные земли. Народ эверонотов таков – не может он терпеть тех, кто живет не по Прорицаниям. А в Прорицаниях о нашем путешествии не было сказано ни слова. Когда мы вернулись – а путешествовали мы втайне, – наши дети донесли на нас.

– Ведал ли ты о запрете, Бадалар? – поинтересовался Герфегест.

– Ведал. Но зов неизвестного был сильнее меня.

– Ведала ли ты о наказании, достойная Фао? – спросил Элиен.

– Ведала, но власть неведомых краев была сильнее власти крови.

– Чего же вы искали в чужих краях?

– Себя, – ответил Бадалар. – Всяк, кто пускается в путь, ищет себя, даже если ему кажется, что он ищет денег или славы.

– Когда мы увидели, сколь бедственно ваше положение, —Фао решила переменить тему на более животрепещущую, – мы сговорились помочь вам. Но вы были на сагерне, а мы в воде. На суше мы чужаки и не можем тягаться с людьми ни в ловкости, ни в прыти.

– Но ведь и мы, люди, чувствуем себя гостями в водной стихии, – заметил Герфегест.

– Это верно, – кивнула госпожа Фао. – Но речь не об этом. Когда на сагерне завязался бой, мы наблюдали за вами из воды. Положение ваше было безвыходным, а смерть неминуемой. Нам стало жаль вас.

– Ха-ха, очень жаль, – хохотнул Бадалар. – Честно говоря, я как раз на прошлой неделе изготовил добрый кусок гремучего камня по рецепту наших предков и все ждал повода повеселиться. Мы с госпожой Фао заключили, что наше веселье пойдет во вред герверитам, которые суть свиньи в человеческой коже, и рванули гремучий камень под сагерной.

Госпожа Фао, бросив на своего супруга взгляд, полный легкой укоризны, продолжала:

– Когда судно начало наполняться водой, мы снова отдалились на порядочное расстояние и ожидали, когда же кто-нибудь из вас пустится вплавь. Ты, Герфегест, насколько я помню, был выброшен за борт двумя дюжими воинами еще до того, как сагерна перевернулась. Я вытащила тебя на берег. Признаюсь, это было не трудно. А ты, Элиен, – и это я помню совершенно точно – не желал подарить свое тело холодным водам Киада и отчего-то медлил. Когда тебя накрыл борт перевернутого корабля, Бадалар нырнул и вынес тебя. Вот и все. Как видите, ни особой доблести, ни особого геройства, – заключила госпожа Фао.

– Не будь вас, некому было бы сказать вам спасибо, – грустно сказал Герфегест, глядя на то, как Элиен наматывает на палец шелковую нить.

Что сделает Урайн с Шетом, когда ему станет известно об истинном виновнике побега Элиена?

ПУТИ ЗВЕЗДНОРОЖДЕННЫХ

562 г., Двадцать второй день месяца Наюд

Великая Мать Тайа-Ароан не может родить человека трижды – таков закон, исключений из которого не бывает. Однажды Шет окс Лагин был рожден в Урталаргисе. Второй раз – в Варнаге, и оба раза он был на волосок от смерти.

Первый раз его принимали две опытные грютские повитухи.

Во второй раз его повитухой был Октанг Урайн, который, в отличие от мудрых и ухватистых бабок, смотрел равнодушно на мучения варанца.

В первый раз Шет окс Лагин не знал, что обрекло его на мучения, и не знал, что за звезда воссияла над ним.

Когда во второй раз липкое бордовое месиво застило взор и плоть его содрогалась в чудовищных конвульсиях, он знал, что муки второго рождения Тайа-Ароан – наказание за помощь, оказанную Элиену на Сагреале.

Третьего раза быть не могло.

– Я снова ошибся в тебе, окс Лагин, – зашипел Урайн.

Только что вернулся Иогала. Он доложил о бегстве Элиена. О посрамлении Серебряных Птиц, о погоне, которая оказалась бессильна перед хитростью беглецов и помощью неведомых водоплавающих существ. О том, как след Элиена затерялся в гибельных трясинах.

Шет молчал. В самом деле, что можно возразить на это?

– Ты использовал знание, которое подарил тебе я, для того, чтобы вредить мне.

Шет не двигался. Он застыл, словно ящерица, которую захватили врасплох осенние холода. К чему перечить? Все правильно. Так и было.

– Ты предал меня, и, не будь ты Звезднорожденным, кормить тебе своими внутренностями кутах.

– Поступай как знаешь, – равнодушно бросил Шет окс Лагин. К чему унижаться? К чему уворачиваться и юлить? Все понятно. И не нужно никаких слов. – Ты сильней меня. Твоя власть. Твоя воля.

Подвалы Тайа-Ароан были ему приговором. Тот самый зал, где некогда состоялся поединок на потребу Великой Матери, стал Шету приютом.

Там, на черном ложе, теперь покоилось его тело, покрытое саваном Фратана. Но среди снов, которые видел он, не было ни одного возвращения, ни одной победы, ни одной удачи и ни одного вознесения.

Вход в зал был замурован, а стена со свежей кладкой умело скрыта подобранными в тон плитами греоверда. Даже самому искусному и опытному строителю понадобилось бы несколько дней, чтобы обнаружить вход в зал, скрытый кладкой.

Крысы, наблюдавшие за работой каменщиков из своих укрытий, втихомолку гадали промеж себя, что за человек удостоился такого шикарного склепа.

Часть четвертая

ЛОН-МЕАР

Глава 17

ЗАТМЕВАЮЩИЙ СОЛНЦЕ

562 г., Двадцать пятый день месяца Наюд

Происходящее казалось полусном-полуявью. Болотистая местность лежала впереди, и она же была сзади. Казалось, ничего, кроме болот и гибельных топей, не породила природа, чтобы украсить южный берег Киада.

Крохотные ручейки струились под ногами. Кочки, густо поросшие коричневым мхом, походили на спины спящих животных. Элиен с опаской ступал на них, успев уже привыкнуть к тому, что любой шаг здесь чреват опасностью превратиться в добычу хищной трясины.

Утонуть после всего того, что осталось позади, было бы верхом нелепости. Ему вспомнились пески Легередана. Определенное сходство между ними и этими трясинами было налицо. Только там смерть скрывала свое обличье и намерение под личиной стылой серости, а здесь она рядилась в черное и коричневое.

Герфегест не знал точной дороги. По его уверениям, они следовали землями паттов, которым удалось до сего времени избегнуть покорности близкому Варнагу. То ли у Урайна не доходили руки до малочисленного, но свирепого племени, то ли болота представляли действительно серьезное препятствие для людей и кутах. Так или иначе, Герфегест был уверен, что, добравшись до селений паттов, они смогут почувствовать себя в относительной безопасности.

Они не спали уже почти двое суток, хотя и понимали, что их силы тают с каждым шагом и восстановить их иначе как сном невозможно. Редкие деревья – а это, к счастью, были не опостылевшие вязы – не давали надежд Hi то, что под их облепленными лишайником ветвями можно расположиться на отдых без опасения попасть в когти Серебряных Птиц.

Но погоня пока ничем себя не проявляла. Выпавший в окрестностях жилища эверонотов мокрый снег позволял надеяться, что даже с собаками гервериты не смогли проследить путь беглецов от берега Киада в глубь лесов.

Жажда мучила их немилосердно, и мучения эти усугублялись тем, что повсюду было полным-полно воды, непригодной для питья. Когда Элиен обнаружил на одной из кочек ягоды, с виду весьма напоминавшие недозревшую бруснику, и принялся с жадностью поедать их, Герфегест, огласив воздух крепким ругательством, молниеносно подскочил к нему и ткнул в горло четырьмя пальцами.

Рвотный спазм сразу же заставил желудок Элиена исторгнуть съеденное. Взбешенный Герфегест глядел на спутника красными от недосыпа глазами.

– Эту ягоду используют для того, чтобы травить крыс.

* * *

Утопая едва не до середины голени во мху и хвощах, Герфегест забрался на кочку, которая своими внушительнейшими размерами могла, пожалуй, претендовать на высокий титул холма. Чуть прищурившись, Герфегест изучал окрестности.

Солнце пряталось за облачной ширмой. Не настолько плотной, чтобы его вообще не было видно, но и не столь тонкой, чтобы прямые лучи светила могли хотя бы немного обсушить и обогреть путников.

– Элиен, похоже, мы подошли к краю трясины. Ольховник, который я вижу вдали, означивает берег того самого острова посреди болот, на котором селятся патты. Что ни говори, они выбрали отменное местечко для жилья.

– Разве к нему нет другой дороги, кроме как через эти болота?

– Отчего же, есть. В нескольких лигах к западу, от места слияния Ориса и Киада начинается сравнительно сухая тропа, которая приводит в Хоц-Але, главное селение паттов. О ней мало кто знает, и редкий чужеземец отважится пройти по ней. Патты не интересуют торговцев, ведь их владения лежат в стороне от мест, сулящих выгоду. Зато и сами патты не интересуются ни торговцами, ни какими другими незваными гостями. А потому на той тропе скорее десять раз повстречаешь невидимую смерть, чем впервые получишь шанс сказать патту: “Я пришел к тебе с миром”.

– Не ждет ли и нас подобный прием? – со вздохом спросил Элиен, меняя повязку на левом предплечье. Раны заживали на нем, как на собаке, и это было едва ли не единственным, что веселило его сердце последние дни.

– Попросим Гаиллириса, чтобы случилось иначе, – не то в шутку, не то всерьез ответил Герфегест.

Близость леса придала беглецам сил. Чавкая грязью, они пробирались к твердой суше, испытуя зыбкую почву шестами. Герфегест то и дело останавливался, тревожно прислушиваясь.

– Я не бывал в. этих землях и не знаю в подробностях нравов народа, чье гостеприимство нам предстоит испытать, – сказал Герфегест. – Мне известно, что патты поселились здесь сравнительно недавно, покинув родные земли – скалы и бесплодные осыпи Цинора, – а значит, состоят в родстве со смегами, смегами же и являясь…

Герфегест едва ли знал о том, что не так давно Элиен начальствовал над харренским отрядом, послушным Лотару окс Милану, варанскому князю и очередному покорителю разбойников-смегов. Не ведал он и о том, как, вжимаясь всем телом в скальную плиту, подступающую с юга к горной крепости Хоц-Мориам, Элиен бросал раненому Шету окс Лагину веревку, чтобы тот мог взобраться на выступ и прикончить недобитого смега, чьи стрелы, смазанные ядом морского тетерева, лишили жизни четверых варанцев.

Герфегест не знал, что на груди у Элиена, чуть выше левого соска, есть крохотная татуировка – знак долгой смерти, нанесенный рукой глухонемого колдуна, которому были поручены попавшие в плен завоеватели, среди которых числились и Элиен с Шетом. И долгая смерть воспоследовала бы, не будь отчаянной вылазки тридцати варанских пластунов.

Народ смегов, как бы он ни звался теперь и где бы ни селился, все равно остается народом смегов, Элиен был в этом совершенно уверен. Но Герфегест так и не понял, что за картины отразились в глазах Элиена, которые на мгновение сверкнули холодным блеском ушедших в небытие сражений.

– Я думаю, у паттов все-таки есть одно неоспоримое достоинство: они не подданные Урайна. И хотя бы только этим они нам любезны, – сухо заключил Элиен, когда его нога наконец ступила на твердую землю.

– Пусть будет по твоим словам, – сказал Герфегест, приседая на корточки. У его ног теплился пепел еще не успевшего остыть костра. Под пеплом сыскались и тлеющие угли.

Наконец-то Элиен и Герфегест смогли позволить себе обогреться. Одежда была разложена вокруг огня, а они, положив оружие подле себя, протягивали руки к живительным языкам пламени.

Подступали сумерки. Герфегест предложил заночевать прямо там, на окраине острова, а поутру двинуться дальше.

Треволнения предыдущих дней существенно сказались на их словоохотливости. Они сидели молча. Сон был единственным, чего желало тело.

Они сняли с себя всю одежду, включая и набедренные повязки. Стесняться было некого. Безлистые, голые деревья скрипели ветвями, обступив хороводом двух обнаженных мужчин.

– Эй, вы двое, встаньте во весь рост! – Голос был женским.

“Наречие смегов”, – промелькнуло в скованном усталостью мозгу Элиена.

– Поднимитесь на ноги! Не прикасайтесь к оружию! – повторил другой голос, тоже женский, на языке герверитов.

– Это всего лишь женщины. Не гервериты. Наверное, селение паттов совсем близко, коль скоро их жены расхаживают по лесам, отданным во власть сумерек, – шепнул Элиену Герфегест.

“Всего лишь женщины”! На самом деле, если патты действительно происходят из смегов, это вовсе не означает близости селения.

На Циноре сын Тремгора имел возможность убедиться в обратном. Женщины-лазутчицы кружили близ их бивуаков ночами. Они выливали кипящие помои и метали копья со стен Хоц-Дзанга. Он сам едва выстоял однажды в поединке с тремя уже немолодыми смегскими женщинами, сражаясь на берегу моря Фахо, у самой кромки воды.

Прибой слизывал кровь с его ноги, распоротой юрким мечом одной из противниц, и крабы терпеливо ожидали поживы в расселинах камней.

Тогда он вышел победителем, и ярко-желтые косы противниц были поглощены морем. Крабы дождались ужина. Но тот поединок навсегда остался в памяти как одна из самых тяжелых и бесславных побед в его жизни.

Элиен и Герфегест повиновались. Как-никак они были заинтересованы в дружбе с паттами, и начинать знакомство с глупой свары не хотелось. Но на всякий случай Элиен покосился на трофейный герверитский меч и прикинул, какой именно прыжок ему придется совершить в случае необходимости. Вправо-вниз, перекат, выбросить руку, обратный перекат – уже с обнаженным мечом…

Не ахти какая ценность этот трофейный меч. Человеку, которому посчастливилось почувствовать в своей ладони Поющее Оружие, любая другая мертвительная сталь кажется неуклюжей игрушкой. Быть может, исключение следует сделать только для Когтя Хуммера, меча Октан-га Урайна.

– Повернитесь! – хором потребовали гостьи.

Переглянувшись, Элиен и Герфегест поступили как было велено. Их нагота и вся ситуация напоминала сюжеты одноактных комедий в итских балаганах. В иное время Элиен тоже посмеялся бы.

Перед ними стояли две девушки. Герверитские самострельные луки – видимо, трофейные, как и меч Элиена, – были взведены. Одна стрела глядела в сердце Герфегесту, другая – Элиену.

В жилах лучниц определенно текла яростная кровь племени смегов. Неукротимый взгляд, в котором решимость и ненависть попеременно раздувают уголья хищнического азарта. Высокие скулы, соломенно-желтые волосы. Широкие и густые, словно мех калана, брови.

Женщины смегов не нравились Элиену, но он не мог не признать, что эти превосходят своих сестер по крови. Они были не столь уж ширококосты, а их лица выдавали в них не только лишь хищных самок, готовых оборонять себя и свое потомство до последней капли собственной – и, главное, чужой – крови.

Вдобавок девушки, которые держали беглецов на прицеле, были близнецами.

– Наши намерения чисты, – сказал Герфегест на наречии Вязов Герва и показал открытую ладонь. Знак мира.

Сказал отменно чисто, словно урожденный герверит. Языком смегов, а значит, и языком паттов Герфегест, судя по всему, не владел. Элиену показалось, что это было не лучшим началом. Одна из сестер заломила свою бровь свирепой дугой – язык заклятых недругов пришелся ей явно не по душе. Ноздри другой едва заметно подрагивали, не суля спутникам ничего хорошего.

– Мы не гервериты, – заговорил Элиен на наречии смегов. – Мы пришли к вам искать помощи и защиты. Позвольте нам одеться и опустите луки.

Девушки, похоже, были ошарашены, что незнакомец ответил на их родном наречии, а не на языке герверитов. Впрочем, убрать оружие они и не подумали.

– Докажите, что вы не гервериты, – сказала одна из них, косясь на меч, снятый некогда с тела герверитского агнала.

– Прежде нам нужно одеться, – усмехнулся Элиен, которого не прельщала перспектива простоять до рассвета нагишом, рассыпаясь в любезностях перед воинственными девами.

Тем более, что девушкам лучше было не видеть знака долгой смерти на груди сына Тремгора. Пока что они не обратили на него внимания, но каждое лишнее мгновение было не в пользу Элиена.

– Одевайтесь, – кивнула одна из них и, пока другая держала пленников на прицеле, подобрала оружие.

Беглецы одевались не спеша, с толком и расстановкой. Девушки нетерпеливо переминались с ноги на ногу, но помалкивали. “Их сестры с Цинора навряд ли стали бы терпеть нас так долго. Но мир не любит однообразия, – философствовал Элиен. – А потому не все смеги одинаковы”.

– Все идет неплохо, – шепнул Герфегест, пристегивая пояс.

Краем глаза Элиен заметил, что теперь девы-воительницы смотрят на них вовсе не так яростно, как вначале. Ведь как бы там ни было, а перед ними, безоружные и не представляющие угрозы, стояли двое отлично сложенных мужчин.

Их подбородки, быть может, и не столь гладки, как пристало сыновьям просвещенных земель, но достаточно правильны, а их движения выдают в них воинов, а не крестьян или дровосеков. Наконец, их чресла совершенны, ягодицы упруги и статны, а тела изранены в боях. Изранены как раз в той степени, чтобы нравиться женщинам, которые знают в этом толк.

– Извольте видеть, – сказал сын Тремгора, когда их нагота была скрыта одеждой, которая, к счастью, успела просохнуть. – Я Элиен из Ласара, а мой спутник носит имя Герфегест. По рождению он грют и сейчас отправляет обязанности секретаря грютского посольства.

Только окончив свою краткую речь, Элиен подумал, что, быть может, представил своего спутника слишком поспешно. Во-первых, никто не сказал, что грюты милее смегам, чем гервериты. У народов-соседей всегда найдутся старые счеты.

Во-вторых, Элиен вовсе не был уверен, что Герфегест является именно грютом. То, что он носит грютские одежды и грютский меч, что он на короткой ноге с Нараттой, вовсе не доказательства. Ведь и на ре-тарском, и на харренском Герфегест болтает как на своих родных языках. Впрочем, а на каком он не…

– Это верно, – сказал Герфегест, – я действительно секретарь грютского посольства. Мы нарушили обычаи вашего края и пришли незваными. Но, поверьте, только так мы могли спастись от преследования зло-именных герверитов. Мы просим проводить нас к вашему правителю, которому предоставим все необходимые разъяснения.

Лицо Герфегеста источало любезность и дружелюбие. И самое любопытное: несмотря на его усталость и на дикость этих мест, несмотря на скользкость положения, в котором они очутились, это выглядело естественным. Девы-воительницы, как показалось Элиену, даже едва заметно улыбнулись. Впрочем, их луки по-прежнему искали себе мишеней в сердцах беглецов.

“Обаяние отпирает даже двери, нарисованные на стене”, – вспомнилась Элиену поговорка, слышанная им в Варане. Ее любил повторять Шет окс Лагин, добиваясь расположения переборчивых дам Урталаргиса.

– Мы оставим вас в живых, – сказала дева, вопросительно поглядев на свою сестру, похожую на нее, как луна на свое отражение в озере. – Мы отведем вас к правителю. Но единственным наказанием за любое ваше неповиновение будет смерть.

Элиен и Герфегест живо собрали свои немногочисленные пожитки. Видимо, этой ночью, как и предыдущей, о сне можно будет только мечтать.

Пробираясь сквозь лес узкой тропой, которую они вряд ли отыскали бы без помощи дев-воительниц, Элиен чувствовал беспощадное око стрелы, вперившееся ему в затылок. Смеги не знают промаха. Это он усвоил под стенами Хоц-Дзанга.

* * *

Деревья с каждым шагом становились все крепче и раскидистей. Это свидетельствовало о том гчто трясина остается все дальше и дальше к северо-западу. Элиен даже почувствовал прилив невесть откуда взявшихся сил.

И спать больше не хотелось. Видимо, близость дев-воительниц действовала на него благотворно. Судя по всему, Герфегест тоже приободрился – шаг его был тверд, глаза сияли.

– Будьте осторожны, смотрите под ноги и не сходите с тропы, – сказала одна из сестер.

Элиен поглядел на землю, но даже при свете луны, выкатившейся из-за деревьев, не смог разглядеть ничего выдающегося.

– Тропа проходит между волчьими ямами, – шепнул Герфегест, проявивший большую зоркость.

Они приближались к крупному поселению смегов – в этом не было сомнений. Поселение окружала с умом устроенная засека. Вековые деревья были подрублены, но не полностью отделены от пней, а соединены с ними при помощи железных скоб.

Проход в засеке представлял собой запутанный лабиринт со множеством тупиковых тропок. Большие ветви на деревьях засеки были заострены, словно колья частокола, а малые переплетены ивняком и обмазаны глиной.

Многие деревья – сплошь буки – были оставлены возвышаться посреди этой полосы смерти. Элиен заметил в их голых кронах гнезда лучников. Пустуют ли они сейчас?

Народ смегов всегда был народом воинов. Но Элиен и не подозревал, что они способны на такие фортификационные изыски, как устройство земляных бастионов, окруженных рвом с кольями на дне, один из которых беглецы и их вооруженные спутницы как раз миновали.

Элиен жалел о том, что путешествие сквозь засеку им пришлось совершать ночью. Много интересного укрылось от его любопытных глаз, и много удивительных вещей остались для него загадками. Зачем, например, между двумя вековыми буками натянуты веревки, на которых качается нечто напоминающее младенческие колыбельки?

Или, к примеру, что проку в знаках, нанесенных белой краской на камнях, лежащих подле тропы, которая наверняка является единственным верным путем сквозь опасный лабиринт? Эту тропу девушки знали как свои пять пальцев и даже не глядели на камни. В то время как те, кто дороги не знали, то есть враги, наверняка смогли бы ее найти, сообразуясь с указаниями на камнях. К чему такое противоречивое обустройство?

О лучших проводницах, чем девушки-близнецы, можно было только мечтать. Но помимо знания здешних ловушек, девушки могли похвастаться еще кое-чем: они были весьма и весьма привлекательны. Сын Тремгора не переставал любоваться размеренными движениями их гибких фигур, завораживающим перетеканием ласковой плоти, припорошенной лунным светом.

– Как зовется ваше поселение? – спросил Элиен одну из сестер, когда они, балансируя на узеньком мосту из двух бревен, преодолевали широкий ров.

– Хоц-Але, – ответила она холодно. Элиен едва сдержал в уголках губ улыбку. Он знал цену женской сдержанности.

– А как нам следует величать вашего правителя?

– Свелом Птицеловом, – отвечала дева.

– Каких же птиц ловит ваш свел? – поинтересовался Элиен, который понимал, что с персоной, о которой идет речь, ему предстоит провести не один час. От того, чем будет наполнено их общение, зависит судьба Знака Разрушения и в конечном итоге судьба всей Сармонтазары.

– Этого тебе знать не дано, северянин, – отрезала она.

Элиен бросил на Герфегеста взгляд, ищущий совета. Тот как бы невзначай прикрыл губы рукой. “Помалкивай!” – вот что это был за совет.

* * *

Хоц-Але отличался от Хоц-Дзанга приблизительно так же, как парусное судно отличается от колесницы.

Правильнее было бы сказать, что в них не было ничего общего. Но так же, как колесница и парусник оба служат для передвижения, так Хоц-Дзанг и Хоц-Але оба служили обороне. Мог ли Элиен, укротитель Цинора и союзник варанского князя, когда-нибудь предположить, что спустя несколько лет будет искать союзников в своих бывших врагах?

Хоц-Але не имел крепостных стен. Их ему заменяла протянувшаяся на многие лиги коварная засека. Да и сам Хоц-Але был и крепостной стеной, и крепостной башней одновременно. Элиен не увидел ни домов, ни строений – их в Хоц-Але просто не было.

Город смегов представлял собой огромный каменистый курган, весьма высокий и крутой, который имел форму не вполне правильного конуса. Курган, по-видимому, имел внутри гигантскую полость, а его склоны являлись стенами невиданного города-дома, которые были испещрены окнами-бойницами.

К этому сооружению – скорее природному, нежели рукотворному – вел разводной мост. Элиен, Герфегест и их конвой остановились перед наполненным водой рвом. Все увиденное свидетельствовало о том, что жизнь народа смегов меньше всего напоминает мирные и лени-, вые будни. Ибо каждый камень здесь кричал о готовности обороняться.

Против кого? Неужели против грютов? Нет, Элиен сомневался в том, что грютам есть дело до смегов. Наратта, как и Эстарта до него, был падок только на лакомые и жирные куски. Смеги же искони не владели ничем, кроме ратного искусства. Значит, вероятными противниками смегов могли быть только сыновья Земли Герва, ныне – подданные Урайна.

“Враг моего врага – мой друг”, – приободрился Элиен, с нетерпением ожидая, когда разводной мост будет опущен и они предстанут перед свелом Птицеловом.

Занималась заря. Озябшие руки Элиена искали тепла в складках одежды. Одна из дев-воительниц по-мужски громко засвистела, вложив пальцы в рот. Два раза коротко. Один раз длинно.

Такой же свист разрывал ночную тишину на Циноре, уведомляя варанских и харренских воинов о том, сколь шатко и ненадежно их положение – положение незваных гостей в бесприютных краях разбойников. \

“Что бы там ни было, а смеги останутся смегами, даже переселившись на Хеофор”.

– Здесь вы сможете поесть, поспать и обогреться, – сказала дева, когда они переходили через ров. – Это очень плохо – много не спать, – добавила она.

Разговорчивость, которая по неведомой причине вдруг накатила на девушку, представлялась уже почти приветливостью. Элиен закрыл глаза и вообразил себе то, о чем обыкновенно грезят воины, заручившиеся лентой с платья благосклонной дамы.

* * *

– Вам удалось невозможное. Вы сбежали из Вар-нага, – размышлял вслух свел, правитель смегов, носивший прозвище Птицелов. – Вы были пленниками Урайна, но вас не убили. Так?

Свел был стар, но голос его был громок и звучен, ум – ясен, взор – цепок.

– Это так, – отвечал Герфегест, который решил не отягощать рассказ подробностями о своей роли в грютском посольстве.

– Так, – подтвердил Элиен, решивший, что основное уже сказано, а на второстепенном не следует останавливаться.

Свел Птицелов поднялся со своего места и принялся расхаживать по залу взад-вперед.

– Но Урайн не любит оставлять своих пленников в живых до следующего утра. Это известно всем. Немало сыновей моего народа не дожили до рассвета в герверитском плену. А ведь они были не слабее вас. Да и левобережье Киада знали лучше. Что-то здесь не так. – Свел склонил свою седую голову набок и окатил беглецов взглядом, в котором не было ничего, кроме недоверия.

– Нам никогда не удался бы побег, если бы не вмешательство моего Брата по Слову, Шета окс Лагина, – пояснил Элиен. – Он предоставил в наше в распоряжение кутах, и мы бежали в воздушном колоколе, который позволил нам проплыть под водой много лиг, не попадаясь на глаза Урайну.

– А что твой брат делает в Варнаге, северянин? – допытывался правитель паттов.

Меньше всего Элиену хотелось сейчас посвящать свела в перипетии этой истории. Сын Тремгора чуял, что подробными разъяснениями не добавит правдоподобия своему рассказу. Скорее напротив.

– Мне не хочется говорить. Но, поверь, этот человек достоин доверия.

– Едва ли во всем Варнаге найдется человек, достойный доверия. Моего доверия.

– Это твоислова. – Элиен почувствовал, как его кровь закипает от возмущения.

Он проделал долгий и трудный путь. Хоц-Але построен народом, враждебным герверитам, и он наконец-то находится в обществе врагов своих врагов. Но их правитель считает его прислужником Урайна, который, ведомый Хуммером, проник в цитадель паттов, дабы плести здесь лживые сети… Сети чего?

Пока Элиен боролся с обидой и возмущением, Герфегест осматривался. Станы помещения, в котором свел принимал чужеземцев, были изъязвлены множеством небольших круглых бойниц. Из каждой второй на гостей глядел наконечник стрелы.

Девы-воительницы тоже были здесь. Они стояли справа от тронного возвышения, неразлучные со своими самострельными луками.

Герфегест был удивлен доверием, оказанным свелом близнецам: он бывал во дворцах многих правителей, но никогда не видел, чтобы те вершили дела в присутствии женщин.

– То, что вам удалось уйти из Варнага, означает одно, – продолжал свои умозаключения свел, – Урайн отпустил вас. То, что он отпустил вас, означает лишь то, что вы его союзники. А это, в свою очередь, делает вас врагами моего народа. Здесь нечего добавить.

Элиен был взбешен. Убийственная глупость, сочетавшаяся в речи свела с убийственной же логикой, делала любое возможное возражение лишь подтверждением слов последнего.

– Но посуди сам, свел, – с трудом сдерживаясь, начал Элиен, – какой нам прок идти сюда, если мы в сговоре с Урайном? Неужто мы не смогли придумать дел поважнее, чем лазить по трясинам в поисках Хоц-Але, до которого Урайну, кстати сказать, нет никакого дела. Что можем сделать мы с твоим народом? Нас двое, мы обессилены и обескровлены многочисленными схватками, которых немало выпало на нашу долю за последние дни. Мы, памятуя Право Народов, сдали свое оружие девам-воительницам, которые обнаружили нас у самого края болот. Мы поступили так оттого, что хотели мира. Поверь, сколь бы ни были сильны и умелы дочери твоего народа, мы нашли бы средства избавиться от их присутствия, если бы только этого хотели.

Элиен посмотрел в тот конец зала, где стояли сестры. Глаза их былйГ опущены. От смущения?

Упрямство – это качество, которое делает смегов сметами, даже если– они зовутся паттами. Глядя на Элиена исподлобья, свел промолвил:

– Урайн хитрее и коварнее меня, равно как и всех прочих правителей, которые мне известны. Урайн желает падения Хоц-Але, и этому множество свидетельств. Хозяин Варнага пока не может взять наши жизни силой, но он решил победить нас хитростью. Я не знаю, какова она, и не желаю знать. Но вы ?несомненно, являетесь частью его плана. Вольно или невольно.

– Урайн не подозревает, что мы в Хоц-Але! – воскликнул Элиен.

– Тогда почему вот уже двое суток в небе над нашими землями кружат. Серебряные Птицы? Не затем ли, чтобы наблюдать за вашими перемещениями и доносить о них своему хозяину – правителю Варнага и вашему мнимому противнику? – Судя по всему, свел был в восторге от своей проницательности.

– Мы не станем возражать тебе, свел, ибо это ниже нашего достоинства. Тому, кто прав, нет смысла с пеной у рта доказывать свою правоту, – вступил Герфегест.

Элиен расслышал в его голосе доселе неизвестные ему интонации. Голос Герфегеста был голосом царя без царства:

– Ты, свел, волен понимать происходящее как тебе нравится. Ты волен считать нас кем угодно, и все-таки у тебя нет ни одного доказательства того, что мы пытаемся обмануть тебя. Оттого прошу – отпусти нас с миром, и мы немедленно покинем твои земли наикратчайшим путем.

Когда голос Герфегеста стих, в зале повисла гнетущая тишина. Было слышно, как за стеной, у бойниц, звякнули брони завозившихся лучников.

Они ожидал приказа своего свела. То ли стрелять, то ли ворваться в зал с палицами и мечами наголо? Переломать этим герверитским ублюдкам все кости, помучить их всласть, чтобы другим неповадно было?

Девы-близнецы сделали несколько шагов вперед. Зачем? Неужели именно они” эти красивые и благородные создания, первыми подымут оружие против пленников, выполняя волю своего мнительного правителя?

– Это невозможно, – отвечал свел.

– В таком случае тебе вскоре придется помериться силами с правителем грютов. Не думаю, что это многим проще, чем сразиться с Урайном. Ты был не слишком внимателен. Мое имя Герфегест. Я переводчик грютского посольства, правая рука владыки степей Наратты, сына Эетарты. Подумай, стоит ли тебе, свел, делать грютов своими врагами.

Пока длилась словесная дуэль, сестры взвели самострельные луки и сделали еще пару шагов вперед. Теперь их отделяли от Элиена с Герфегестом от силы восемь саженей. Стрела пролетит это расстояние за столь ничтожное время, что ни одно событие не успеет произойти раньше, чем она достигнет цели.

– Я догадался, что ты не простой грютский горлопан, и теперь мои догадки подтвердились. Предположим, ты и в самом деле правая рука Наратты. И что? Если я прикажу убить тебя, никто не узнает об этом, ибо вместе с тобой отправится прочь из мира живущих и твой спутник. Некому будет сообшить Наратте о том, какую утрату понес его двор. Некому будет сообщить ему, что его правая рука отдана на съедение болотным тварям. Некому и не за что будет мстить мне. Не так ли?

– Тогда действуй, свел, – отчеканил Герфегест с убийственным хладнокровием.

Чувствовалось, Что Птицелов в глубине души колеблется, не решаясь принять роковое решение, и пытается убедить своей болтовней в первую очередь самого себя, Проигнорировав слова Герфегеста, он продолжал:

– Но даже если я решу оставить тебя в живых, убоявшись Наратты, твоего спутника все равно ждет гибель. На его груди мне открылсязнак долгой смерти. Мои прадеды ставили такой на Циноре только самым отъявленным негодяям. И будь уверен, Герфегест, долгая смерть будет для него воистину долгой.

Элиену было безразлично, каким образом свел почуял знак долгой смерти. И без того ситуация могла разрешиться лишь кровью.

Ко всему, и он, и Герфегест были безоружны. Девы-воительницы отняли у них клинки. Они, словно дети малые, покорились, в то время как самым разумным, похоже, было отправить близняшек к праотцам и продолжать путь через болота, оставив остров паттов по левую руку. Тогда, возможно, им посчастливилось бы достичь северных пределов Асхар-Бергенны и встретить верных подданных Наратты.

– Люди! – приказал свел. – Отведите их…

Но он не успел закончить.

Девы-воительницы подскочили к пленникам и нацелили свое оружие в сторону бойниц в дальней стене зала. Одна из них передала беглецам два кинжала – свой и своей сестры. Это было гораздо лучше, чем ничего.

– Отец, – твердо сказала одна из них, – ты решил предать смерти этих достойных людей, но они не сдадутся без боя. Мы будем драться вместе с ними.

– И если придется, вместе с ними погибнем, – добавила вторая.

Свел Птицелов, убеленный сединами муж и, судя по тому, что на его руках недоставало трех пальцев, отчаянный рубака, побагровел, как вечернее море. Похоже, он был вне себя, совершенно вне себя.

“Предательство – самый тяжкий грех у смегов, – вспомнил Элиен. – Ослушаться старшего означает предать его. Ради нас они предают своего отца”.

– Вы что это, курвы мокролядвенные?.. Успели сойтись с Хуммеровым семенем накоротке?! – заблажил он, не очень-то ловко вытаскивая меч – у Птицелова от злости руки ходили ходуном. – Запорю!!!

Люди, ворвавшиеся в зал по зову своего правителя, остановились в нерешительности. Элиен, Герфегест и две сестры образовали каре, на каждой стороне которого, увы, было ровно по одному бойцу.

Будь с Элиеном меч Эллата, никого из смегов уже не осталось бы в живых – сколь бы искусными воинами те ни являлись. Ибо в присутствии женщин, даже если те владеют мечом лучше, чем прялкой, сила харренских воинов возрастает стократно.

Девы-воительницы нажали на спусковые рычаги самострельных луков. Двое смегов упали на землю, пораженные в ноги. “Что ж, удачное сочетание меткости и человеколюбия”, – подумал сын Тремгора.

– Следующие стрелы – в сердце, – сообщила одна из сестер, перезарядив свое оружие. Это было сказано столь спокойным тоном, будто вокруг не было двух дюжин стрелков, способных уложить ее саму наповал.

– Стреляйте, что же вы медлите? – прохрипел свел Птицелов. Но ни один из лучников не посмел пустить стрелу из страха ненароком попасть в дочерей своего правителя. – Вы что, долгой смерти захотели?!

Но лучники по-прежнему бездействовали. И тогда в бой вступили меченосцы.

Герфегест, испустив гортанный крик, метнул кинжал в горло самого ретивого из нападавших. Тот упал на пол, положив начало настоящему кровопролитию.

“Грютские штучки”, – успел заметить Элиен и повторил то же самое со своим кинжалом. К сожалению, больше ни на что охотничье оружие дев-воительниц не годилось.

Под прикрытием стрел сестер-близнецов, сын Тремгора подскочил к упавшему патту и выхватил меч из его слабеющей руки. Теперь разговор со свелом стал не таким беспредметным, как раньше. Герфегест сделал то же самое, и теперь в распоряжении их крохотного отряда было два пристойных меча.

И тут произошло нечто совершенно неожиданное. Одна из наглухо запертых дверей зала вылетела, словно пробка из бочки с забродившим вином.

В зале появилась фигура, закованная в брони из бронзовых пластин и увенчанная шлемом, в котором горел драгоценный опал с детский кулак величиной. Вместе с таинственной фигурой в зал явился звук.

Он был столь нестерпим, что Элиен мгновенно зажал уши. Его противники тоже вмиг избавились от намерений продолжать сражение. Многие из них упали на колени, обхватив головы руками.

Звук был не столь громок, сколь омерзительно настойчив. Ему удавалось проникать в самые дальние уголки мозга и вызывать в них полнейший переполох. Девы-воительницы закричали – но о крике можно было лишь догадываться, глядя на их искаженные болью лица и широко распахнутые рты.

Когда наступила тишина, мир казался мертвым. Все сражающиеся опустили оружие. Их взгляды были прикованы к вошедшему.

Даже свел Птицелов отвел взгляд от потолочного колодца, в котором он силился разглядеть Великое Ничто. В колодце теперь было абсолютно темно, будто день и ночь внезапно поменялись местами.

Вошедший не был юношей – об этом свидетельствовала его походка. Так выступает умудренный опытом сотинальм, так учитель фехтования прохаживается перед строем зеленых юнцов, так жрец обходит пришедших на поклонение.

Человек в бронзовых доспехах был немолод. Но достоверно судить о возрасте чужеземца не представлялось возможным, ибо лицо его было скрыто забралом, доходившим почти до самого подбородка. Если верить Сегэллаку, такие шлемы носили во времена Эррихпы Немого.

Элиен наслаждался обретенной передышкой. Сестры-близнецы стояли за его спиной, их дыхание все никак не могло восстановиться после взламывающего затворы сознания звука. Герфегест, сложив руки на груди, застыл, ожидая событий. Ни одна жилка не шевельнулась в его лице.

Человек бросил в зал горсть стеклянных шариков, и каждый из них засиял золотом, озаряя зал, прежде погрузившийся на несколько мгновений в кромешную темноту. Затем он направился к свелу Птицелову. Очевидно, чужеземца интересовал именно он.

– Я помог твоим прадедам оставить земли Цинора и скрыться от гнева их собратьев, не спрашивая, за какую провинность их приговорили к долгой смерти в Мерцающем Ущелье близ Хоц-Дзанга. Разве ты не знаешь об этом, Птицелов? – спросил человек в бронзовых доспехах.

Грозный владыка паттов разительно изменился. Лицо его исказилось от ужаса, руки тряслись, причем свел Птицелов, только что обрекший на смерть двух своих дочерей, даже не считал нужным эту дрожь унять. Теперь он производил впечатление пристыженного сорванца, которому прописали сорок четыре розги.

– Отвечай же!

– Я знал об этом. Мой отец рассказывал мне о том, а ему рассказывал мой дед, – собравшись с силами, сказал свел.

– Разве я стал обвинять твоих прадедов в совершенных ими преступлениях, когда их отряд был на краю гибели?

– Ты был великодушен, Владыка Диорха. “Он сказал “Владыка Диорха”! – Элиен не верил своим ушам. – Леворго решил пожаловать в Хоц-Але собственной персоной! Это значит, что без его вмешательства начатому делу не завершиться…”

Элиен посмотрел на Герфегеста. Знает ли тот, кто перед ними? Но лица Герфегеста было совершенно непроницаемо.

– Так отчего же ты взял на себя право решать, жить или умереть чужеземцам, которые не сделали тебе ничего дурного? Ты обвиняешь их в том, что они служат Варнагу, в то время как ты, сам того не ведая, льешь воду на мельницу Урайна?

– Я сделаю все, что ты велишь, Владыка Диорха. – Свел Птицелов склонил голову в знак покорности.

– Не умышляй против гостей и отпусти своим дочерям ослушание. Они были единственными из твоих подданных, кто вел себя достойно. Тлетворный дух Хуммера помутил ваш разум.

– Я сделаю так, – сказал свел.

– Это не все. Отныне твоя правда – правда ласарского юноши, который стоит подле твоих дочерей. Иначе Хоц-Але будет сметен серебряным вихрем Урайна. —

– Повинуюсь, Владыка Диорха.

Леворго бросил себе под ноги еще один шарик, и вновь воцарился день. Патты стояли, словно стадо, онемевшие от страха и неожиданности. Теперь, пожалуй, будет о чем рассказывать внукам.

– И последнее: предки всех, кто населяет сейчас Хоц-Але, носили некогда на груди знаки долгой смерти. Не было ни одного исключения. Помни об этом сам и напомни своему народу. И горе тебе, если ты решишь испытать силу моего гнева, Птицелов, – сказал Леворго и поднял забрало.

Свел закрыл лицо руками – казалось, взгляд Храни” теля Стеклянного Шара обжигает его невидимым пламенем.

– А теперь мы будем говорить. Вчетвером: я, Элиен, человек, что бился вместе с Элиеном, и почтенный Птицелов. Остальных попрошу подождать за закрытыми дверями, – потребовал Леворго, и в мгновение ока зал опустел.

Раненых взяли под руки и споро увели. Охрана свела забрала с собой и два трупа.

* * *

Появление Леворго было для Элиена настолько неожиданным, а его новое обличье настолько не вязалось с тем старцем, которого он оставил на берегах Кассалы, что сын Тремгора на время потерял дар речи.

Десятки вопросов, которые он сразу же задал бы в других обстоятельствах, спутались в гортани колючим клубком. Он мог лишь молчать, восхищенно тараща глаза на своего спасителя.

Леворго тоже не очень торопился. Он прошелся по залу, поцокал языком, с осуждением во взоре изучил свежие пятна крови на полу и только после этого начал:

– Меня зовут Леворго, если кто-то этого не знает или забыл. Элиена я знаю, почтенного Птицелова теперь узнал, но вот этот человек со спокойным лицом мне неведом. Я плохо вижу тебя, человек. Но если ты здесь, если ты сражался плечом к плечу с Элиеном, значит, ты наш друг. И даже если нашим путям суждено в будущем разойтись или скреститься сталью клинков, сейчас это не имеет никакого значения, потому что Сармонтазаре нужен любой человек, способный с оружием в руках противостоять Хуммеру. Не говорю – Урайну, ибо он лишь послушный меч в руках Хуммера. Но чтобы спастись от Хуммера, надо прежде сокрушить его меч. Сила Урайна – в Чаше, а Чаша – в Лон-Меаре, от которого нас отделяет каких-то пятьдесят лиг. Но никому Не по силам сокрушить Чашу. Ни молотом, ни огнем, ни словом.

– Позволено ли мне будет перебить достойного Леворго? – довольно ехидно, как показалось Элиену, осведомился Герфегест.

– Позволено, – разрешил Леворго.

– Достойный Леворго на наших глазах потушил солнце и вновь возжег его. Есть ли могущество большее, чем явленное нашим глазам? Готов поклясться, что при дворе Урайна я не видел ничего, сравнимого с ним. Сила Урайна, однако, по твоим словам, проистекает из Чаши, и, следовательно, могущество Чаши менее твоего могущества. Отчего же ты не можешь сокрушить ее, о Затмевающий Солнце?

Леворго первый раз со времени своего появления улыбнулся:

– Твоим языком можно огородить весь Тардер, человек со спокойным лицом. Я отвечу, но прежде назови мне свое имя.

– Мое имя Герфегест. Герфегест Конгетлар. Думаю, даже мое полное имя короче, чем “человек со спокойным лицом”.

– Тогда слушай, Герфегест Конгетлар со спокойным лицом, Я затмил солнце в ваших глазах, но не в глазах жителей Варнага, Ласара, Радагарны. В действительности я, конечно, не могу оставить на солнце даже крохотного пятнышка. А Чашу Хуммера надо уничтожить не в чьих-то глазах, ее необходимо уничтожить в действительности.И последнее, самое главное: вы не видели всей мощи Урайна, потому что вам ее не показывали. Думаю, есть только один человек в Сармонтазаре, который познал ее, – Шет окс Лагин. Ты удовлетворен, Герфегест?

– Как если бы получил из твоих рук кубок, наполненный Медом Поэзии, – с легким поклоном ответил тот.

В то время как Леворго отвечал Герфегесту, Элиен испытывал самые противоречивые чувства. Гордость за своего друга, который не смущается разговаривать с Леэорго так, как болтал бы со средней руки купцом в портовой таверне: вежливо, но раскованно.

На этрй же почве Элиен испытал легкий укол ревности. Его самого Леворго, пожалуй, оборвал бы на полуслове или ответил бы столь же коротко и загадочно, как это обычно делала говорящая раковина.

А при упоминании Шета окс Лагина душу сына Тремгора вновь затопило горькое, как хеофорские озера, отчаяние. Его Брат по Слову по-прежнему на грани гибели, Поющее Оружие в руках Урайна, и, главное, вместе с ним в Варнаге осталась Тиара Лутайров, без которой невозможно завершить Знак Разрушения.

– Все это правда, кроме говорящей раковины, – неожиданно обратившись к Элиену, сказал Леворго.

Сын Тремгора против своей воли покраснел. Он совершенно забыл, сколь проницаемы могут быть мысли людей для Хранителя Диорха.

– Ты, Элиен, прошел страшный и опасный путь; никто, кроме тебя, не смог бы повторить его. Даже я. Урайн неизбежно уничтожил бы меня, окажись я в Варнаге, а в обход его земель мне никак не удалось бы завершить Знак Разрушения. Мое восхищение тебе, сын Тремгора из рода Акретов.

Герфегест, Элиен и свел Птицелов с изумлением созерцали глубокий поклон Леворго.

– Но я проиграл, – с трудом разлепив губы, заметил Элиен. – Знак загублен, и вместе с ним загублена вся Сармонтазара.

– А вот за эти слова я с удовольствием огрел бы тебя по голове оглоблей! – воскликнул Леворго. В его словах не было злобы, но каждый из присутствующих сразу же поверил ему. Точно. Огрел бы. Этот может. – Или, по-твоему, я настолько глуп, что пришел бы сюда без надежды на победу? Покинул бы уютные леса Касеалы, по сей день непроницаемые для зла, ради того, чтобы биться головой о стену и склонять к этому всех вас? Нет. Я пришел сюда не за этим.

– Прости. Я молод, я говорю о том, что вижу, – понуро склонив голову, сказал Элиен.

– Хорошо. В таком случае расскажи – в особенности это будет интересно почтенному Птицелову – обо всем, что ты видел. Расскажи о своем пути и Знаке Разрушения. Я хочу, чтобы при этом присутствовали дочери почтенного свела, мы и никто больше. И чтобы каждый поклялся на своей крови в том, что услышанное никогда не покинет его уст. Даже после того, как Знак Разрушения будет начертан. Если будет начертан, – с нажимом на “если” закончил Леворго.

* * *

Элиен рассказал обо всем. Еще ни разу в жизни ему не приходилось говорить так много.

Брат по Слову. Сагреала. Гаэт. Поющее Оружие. Тардер. Герфегест. Бой со стердогастами. Октанг Саром.

– Вот как? – удивленно вскинул брови Леворго. Похоже, с водяными умертвиями Хранителю Диорха встречаться не приходилось.

Грюты. Гордыня Наратты. Ночное нападение кутах. Стрелы Алаша.

Путь на юг. Нетопырь Хегуру. Магдорнский Тритон. Хеофор и сражение с непостижимым Зуанратом.

Ноторы. Пески Легередана. Город Пустоты и страсть Девы.

Нападение герверитов. Плен. Октанг Урайн. Пир и показ всесокрушающей герверитской мощи.

Бегство. Ледяные воды Киада, воздушный колокол, резня на сагерне и помощь эверонотов.

Наконец, дорога к паттам. Завершив свой рассказ словами “Потом нас разыскали две незнакомки, которых я нашел неотразимо прекрасными”, Элиен смолк.

Дочери свела переглянулись и стыдливо потупились. Герфегест улыбался.

Свел выглядел ошарашенным. Он явно до последнего момента не представлял себе, каких невероятных гостей занесли в Хоц-Але ветры судьбы.

Леворго одобрительно посмотрел на Элиена, затем обвел пристрастным взглядом всех присутствующих.

– Итак, вы знаете все. Уверен, каждый из вас понимает, что единственный выход и для паттов, и для других народов Сармонтазары – война против темного слуги Хуммера. Единственный шанс выиграть эту войну – завершить Знак Разрушения. Поэтому мы должны ответить на совсем простой вопрос: как нам его завершить, если у нас нет Тиары Лутайров? Леворго замолчал, с озорной улыбкой оглядывая своих помрачневших слушателей.

– Ответ совсем прост: дописать Знак Разрушения должен тот, у кого есть Тиара Лутайров. Октанг Урайн.

Элиен серьезно засомневался в душевном здоровье старшего среди Хранителей Диорха. Судя по лицам остальных, их тоже не привело в восторг такое решение задачи. Но возразить никто не посмел.

– Прежде чем осмеять старика, выслушайте его, – строго заметил Леворго в ответ на рокочущие потоки чужих мыслей. – По свидетельству самого Элиена, на поясе Урайна теперь два меча: Коготь Хуммера, который он вынес из Лон-Меара, и клинок Эллата. Хотя, замечу справедливости ради, Поющее Оружие старше Мудрого Пса Харрены в той же мере, в какой вековые дубы старше птиц, нашедших себе приют в их раскидистых кронах. Заметьте – два клинка. На его месте любой из нас, будь он столь же ослеплен гордыней, как Урайн, поступил бы точно так же. Два всегда лучше, чем один. И только смерть теперь разлучит Урайна с Поющим Оружием; Итак, мы знаем, что, куда бы ни направился Урайн, он всегда будет с мечом Эллата, а неприметная Тиара Лутайров – в черене его меча.

Элиен начал смутно догадываться, к чему клонит Леворго. Хороший, мудрый старик. От такого не совестно и оглоблей получить.

– Знак Разрушения почти полностью описан Элиеном. Остается дописать последний завиток от Варнага до Лон-Меара. Я полагаю, мы предоставим эту честь самому Урайну. Но для этого его необходимо выманить из Варнага.

– Позволено ли мне будет еще раз перебить почтенного Леворго? – учтиво осведомился Герфегест.

– Говори.

– Разве Урайн не ведает о Знаке и о Тиаре Лутайров?

– Нет. – К своему ответу Леворго не добавил ничего и продолжал: – Именно поэтому у нас есть надежда. Сейчас Урайн наверняка в бешенстве. Элиен ускользнул, Шет окс Лагин благодаря Герфегесту пробудился. Хваленое войско герверитов упустило двух беглецов прямо из-под носа, из столицы! Кстати, я не сомневаюсь в том, что Урайну удалось нащупать тебя, Элиен. Полагаю, вскоре в Хоц-Але услышат герверитский боевой клич. Но об этом после. Важно, что Урайн в гневе, а гнев – худший советчик. И если мы войдем с войском в Лон-Меар, он ринется нам навстречу со своими кутах, личной сдвоенной девегой и всем, что только сможет взять с собой. Ринется хотя бы для того, чтобы было кому потом вывести после победы свою армию. Ведь это же Лон-Меар. А столбовая дорога из Варнага в Лон-Меар совпадает со Знаком Разрушения, да иначе и быть не могло. Урайн ведь не такой дурак, чтобы вести дорогу в Лон-Меар мимо Пути Силы. – Леворго иронично улыбнулся.

Свел Птицелов не выдержал:

– Войти в Лон-Меар! Лучше бы ты сразу предложил каждому из нас по кубку с цикутой или ужин в обществе слепых грютских пауков! Лон-Меар – место, откуда нет возврата, да и дороги туда тоже нет!

– Я этого что, по-твоему, не знаю? – спросил Леворго, глядя на свела как на маленького мальчика, который только что открыл папе причину своего появления на свет.

Дочери свела опять заговорщически переглянулись. Леворго был им явно по душе. Так осаживать их грозного отца!

– Лон-Меар – страшное место, – продолжил Леворго после педагогической паузы. – Но если мы не придем туда завтра, послезавтра Лон-Меар придет в Сармонтазару. А дорога туда есть. Элиен – Звездно-рожденный, каковое слово пока что не говорит ничего Никому из вас, включая самого Элиена. А Звезднорожденным и всем, кого он ведет с собой по доброй воле, врата Лон-Меара открыты. В общем, вход мы найдем. Найти выход сложнее. И даже Звезднорожденному это не всегда по силам. Но если мой замысел удастся и Урайн, заглотив крючок, на котором будем извиваться мы, червяки, все-таки завершит Знак Разрушения, тогда победа – наша. Обманные мороки Лон-Меара исчезнут, и Город Лишенного Значений окажется посреди обычного леса, из которого не найдет дорогу разве что младенец. Если нет – никому из нас не потребуется выход из Лон-Меара, потому что наши проклятые души поселятся в нем навечно. Поэтому я говорю: надо войтив Лон-Меар. А все остальное предоставим Гулкой Пустоте, или судьбе, что одно и то же.

Леворго поняли все, и никто больше не хотел швырять в огонь “солому слов излишних”, как писал старый добрый Трев Аспадский. Герфегест задумчиво тер ладонью щеку, покрытую четырехдневной щетиной. Элиен искоса поглядывал на дочерей свела.

Те смотрели на него, и в их взглядах молодой ласарец читал многое, от чего кровь в сердце закипала, как жидкое золото. Прикрывший глаза свел был, казалось, погружен в полудрему.

Леворго ждал их решения. Он знал, каково оно будет, и все же хотел услышать слова каждого.

– Я войду в Лон-Меар, – твердо сказал Элиен, встречаясь взглядом с Леворго.

– Я войду в Лон-Меар, – двойным эхом отозвались сестры-близнецы.

– Полагаю, вы вчетвером не надеетесь справиться со всеми исчадиями Хуммера? – сварливо осведомился свел. – Я и мои воины войдем в Лон-Меар вместе с вами.

– Я тоже, пожалуй, схожу. Малую нужду в Чаше Хуммера справлю, – небрежно заметил Герфегест.

– Хорошо, что ты напомнил, – благосклонно кивнул Герфегесту Леворго. – После того, как все важные вопросы улажены, пришло время поговорить о мелочах. —Мелочей две: ни ты, ни почтенный свел не пойдут с нами в Лон-Меар.

– Это еще почему? – запальчиво осведомился Герфегест.

Свел промолчал, но брови его гневливо сошлись на переносице.

– Потому что у вас есть более важные дела. Сперва о почтенном Птицелове. Как я уже говорил, Хоц-Але в опасности. Урайн, прежде не видевший в паттах особой угрозы и оттого не желавший, прошу прощения за не свои слова, “месить грязь ради болотных жаб”, скорее всего, выслал против Хоц-Але большой и сильный отряд. Сейчас Урайн в ярости. Даже если Элиена здесь не окажется, воины Урайна все равно придут в Хоц-Але. В числе достаточном, чтобы замостить все волчьи ямы телами и вырезать ваших женщин и детей, как овец. В Хоц-Але необходимо оставить много хороших воинов. С ними должен остаться и опытный начальник. Ты, почтенный свел Птицелов. – Леворго впервые удостоил его легким поклоном.

Свел заметно повеселел.

– Ты прав, Хранитель Диорха, Как всегда.

– Теперь ты, Герфегест Конгетлар. Можешь меня поправить, если я ошибаюсь: со слов Элиена я понял, что ты в большом доверии у грютского царя Наратты и знаком с его новым гоад-а-рагом Аганной. В Варнаге ты пребывал как толмач грютского посольства, но истинной твоей целью было “все как следует разнюхать и доложить Наратте”.

Герфегест согласно кивнул.

– Ты, однако, поручения своего не выполнил, – с напускной строгостью заметил Леворго, – а это не в чести у просвещенных народов.

– Ты хочешь прогнать меня в Радагарну, – обреченно вздохнул Герфегест.

– Послушай, зачем так далеко езжаешь, красивый человек? – прищурился .Леворго, подражая манере грютских бродячих прорицательниц. – А езжать-то тебе близко-близко, красавец. Твой путь короче, чем у тебя между ног, ласковый.

Сестры-близнецы с интересом посмотрели на Герфегеста.

– Ну, насчет последнего я немного преувеличил, – поправился Леворго и, чувствуя кругом полное непонимание своего изысканнейшего юмора, продолжал уже серьезно: – Мы разминулись с тобой на несколько дней. Я был у Наратты. Я говорил с ним, я убедил его. Войско грютов сейчас разбивает лагерь у подножия Аргинских гор, в нескольких лигах к востоку от Лон-Меара. И насколько позволяет мое старческое зрение, я могу разглядеть отсюда шелковые змеи пяти теагатов.

То, что Леворго способен прозревать сквозь десятки, если не сотни лиг, было для Элкена ерундой по сравнению с сообщением о появлении грютов у Аргинских гор. – Прости, Хранитель Диорха. Я не ослышался? Наратта решился нарушить договор, заключенный между его отцом и Эллатом? Войско грютов вновь переправилось через Орис?

– Какой же грют не мечтал об этом в последние тридцать лет? – ухмыльнулся Леворго. – Но ты можешь не беспокоиться: грютам не нужен Север. Они пришли воевать с Урайном, и у них, похоже, есть чем его порадовать. Не без моей помощи, конечно. – Леворго любил точность. – Подробности моего замысла таковы: мы, то есть я, Элиен и прекрасные сестры во главе того отряда паттов, которых почтенный свел найдет возможным снять с обороны Хоц-Але, войдем в Лон-Меар и, расположившись к югу от Чаши, будем ждать появления Урайна. Ты, Герфегест, – ибо никому больше нельзя доверить поручение такой важности – возьмешь моего коня и немедленно направишься к Аганне. В подробности не вдавайся. Скажи, что все идет по моему плану. Пусть спешно приготовится к повторной переправе через Орис и ожидает, пока расколется Чаша. Тогда грюты должны ворваться в Лон-Меар и показать, на что они способны. После разрушения Чаши кутах будут уязвимы для обычного оружия, ну а герверитов и сейчас не назовешь заговоренными. Если грюты поспеют вовремя, мы победим. Если нет – Урайн перережет нас и безо всякой колдовской силы, потому что на его стороне будет грандиозное численное превосходство. Ясно?

– Почти, – сказал Герфегест. – А если Чаша не расколется?

– Тогда пойдите вниз по Орису, отбейте у вольных торговцев десять кораблей, груженных гортело, и пейте вволю. Когда появятся кутах, вам не будет больно.

– Добрый совет, – без тени иронии согласился Герфегест. – И еще: как мы узнаем, что Чаша раскололась?

– Полагаю, если Чаша расколется, на тысячу лиг в округе об этом не узнают только покойники.

Глава 18

ИСПЫТАНИЕ ХОЦ-АЛЕ

562 г ., Двадцать шестой день месяца Наюд

—Гервериты приближаются! – услышал свел голос гонца.

“Владыка Диорха не ошибся. Началось”. – Свел вздохнул и отдал приказ построиться. Воины повиновались, приготовившись сражаться до последнего.

– Три сотни пусть выйдут Белой тропой к Колодцу Песнопевца с юга! С вами – Сайв Сарыч!

Громовые раскаты заглушили воинственный крик паттов. Это был крик радости. Гроза – доброе знамение, посчитали воины. “Герверитам нежить!” – прокатилось по рядам. В мрачном фиолетовом небе кустились ветви молний.

– Две сотни – к Колодцу Песнопевца через Перцовую засеку! С вами – Фор Короткая Кольчуга!

– Знамение! Знамение! – ревели патты так, будто собирались перекричать гром.

“В жилах моего народа течет кровь самых отъявленных головорезов Цинора! Неужто трусливым герверитам суждено увидеть наши головы склоненными – эти непокорные дубовые шары, которые не склонялись ни перед кем?” – подумал свел. Выражение “дубовая голова” означало у паттов не высшую степень тупости, а особую, героическую удаль.

– Я сам возглавлю передовой отряд! И помните: если мы победим, будет кому предать земле и оплакать павших. Если же потерпим поражение, не останется никого – ни плакальщиков, ни мертвецов.

Эти слова были последним, что сказал своему народу свел Птицелов.

Его план был прост: встретить герверитов подле одного из самых коварных сужений засеки. Там, в окружении множества ловушек и волчьих ям, укрытых гнезд с лучниками и подземных лазов хитроумными смегами было устроено с виду безопасное и удобное для походной колонны место,

Иогала надвигался с запада. Свел Птицелов знал это благодаря превосходно налаженной у паттов службе передовых наблюдателей.

Непроходимые топи остаются непроходимыми для любой армии, сколь бы сильной и дисциплинированной она ни была. Болота можно преодолеть в одиночку или вдесятером, но армии не пройти через них, кроме как растянувшись тоненькой колонной на многие лиги и тем самым предоставив латтам постепенно расстрелять с твердого берега всю колонну с флангов. Таковы законы природы, и даже Урайну не по силам переписывать их по своему усмотрению.

А вот строго к западу от Хоц-Але болота были сравнительно сухими. Даже без помощи проводников их смогли преодолеть Элиен и Герфегест. И хотя там тоже хватало гибельных трясин и опасных топей, все же при грамотно налаженной разведке через них можно было за несколько дней довести армию до сухой земли.

При этом последние лиги болота войско могло преодолеть колоннами с фронтом в тридцать – сорок человек, построившись “черепахой”. Такой орешек был не по зубам ограниченным силам паттских лучников.

Птицелов также не мог исключить, что герверитам хватит безумия разделить свои силы и подойти к Хоц-Але сразу с двух сторон: с запада и с севера. И северные, и южные подходы к крепости куда опасней западных, но избыток сил позволял герверитам наступать с нескольких направлений. А вот патты не могли выделить достаточных сил, которые прикрыли бы поселение со всех сторон света, как не могли позволить себе и бессмысленных потерь в открытом сражении.

Патты никогда не отличались многочисленностью. Один патт должен будет отправить в Святую Землю Грем не менее десяти герверитов. Только тогда можно будет говорить о том, что сражение, по крайней мере, не проиграно.

Сверкнула молния. Еще одна и еще. Отряд паттов продвигался вперед, то и дело закладывая крутые повороты, чтобы обойти очередное гиблое место. Попасть в обустроенные собственноручно ловушки не хотелось никому. “Нужно оставить в ямах побольше места для сыновей Герва, а то все не поместятся”, – шутили бойцы.

Наконец отряд вышел к тропе,, которая в шутку называлась Столбовой Дорогой Свела Песнопевца. Эта нарочито протоптанная тропа, обозначенная камнями с голубыми отметинами, была ложной.

Она начиналась у западной границы острова паттов – как раз там, где болота были наиболее проходимыми для приятельской армии. Однако в Хоц-Але Столбовая Дорога отнюдь не приводила. Она вела к огромному, крытому тонким слоем почвы котловану, дно которого было утыкано кольями. Сообразить, что это ловушка, было непросто – уж очень хоженой казалась дорога. То там, то здесь стояли даже сломанные повозки и валялись кучки козьего навоза.

Там, где дорога оканчивалась, у котлована, свел собирался попотчевать войско герверитов парой-тройкой крепких затрещин.

– Они в четырех лигах от нас, – донес разведчик, тяжело дыша.

– И среди них нет кутах! – добавил его напарник. Что ж, это было отрадной новостью. Свел вздохнул с облегчением.

– Передайте своим, чтобы отходили к Колодцу Песнопевца, – повелел Птицелов.

Кутах. Ничего страшнее этих созданий, по мнению Птицелова, не было в Сармонтазаре. С ними мощь войска Урайна удесятерялась. Без них гервериты, пусть даже хорошо обученные, оставались вполне уязвимыми бойцами из плоти и крови.

Вместе с тем Птицелову было досадно, что гервериты не посчитали нужным привести с собой птицелюдей.

“Они что же, нас, паттов, не держат за воинов и рассчитывают свести с нами счеты своими силами?” Да, свел был весьма и весьма самолюбив.

Колодцем Песнопевца назывался тот самый котлован, которым оканчивалась Столбовая Дорога. Как и сама дорога, котлован был сделан во времена, когда Птицелов еще играл в лапту со своими сверстниками.

Первоначально и дорога, и котлован строились в ожидании нашествия грютов и именно в расчете на их конницу. Все гервериты, вместе взятые, в те времена не представляли собой войска, способного опрокинуть один грютский теагат.

Отряд свела рассыпался по укреплениям, которые окружали котлован, выглядевший как обычный участок дороги, вышедшей на открытое пространство. Словно поле, поросшее жухлой травой, через которое проходит дорога на Хоц-Але. Словно пустошь.

Когда войско герверитов выйдет на этот участок дороги, патты, которые ждут сигнала в подземных лазах под котлованом, приведут в действие примитивные, но надежные механизмы. Опоры обрушатся, и то, что казалось доселе равниной, станет ямой. В этот-то момент, когда восьмилоктевые колья Колодца Песнопевца обагрятся кровью герверитских воинов, отряд свела ударит врагам в спину.

* * *

Серело. Ночь, перепуганная грозовыми раскатами, уступила место мглистому, холодному утру. Патты ждали. Отряд был разделен свелом на шесть групп, которые подковой обхватили котлован.

Ни единого звука. Зверье и птицы, промышлявшие ночью, уснули, а те, что охотятся днем, еще не успели проснуться.

Только людям было друг до друга дело. Не спали патты. Не спали гервериты – они не делали привала на ночь и неумолимо приближались к засаде.

Иогала, правая рука Урайна, рассчитывал вывести своих бойцов на открытое, сухое место и уже там устроить привал. Приманка подействовала. Опытный Иогала действительно полагал, что Столбовой Дорогой удастся пройти мимо самых опасных ловушек. А там уж как-нибудь.

Дозорные высматривали герверитов, укрытые ветвями деревьев. Никто не спал. Свел Птицелов снова остался наедине со своими мыслями.

А что, если гервериты все-таки наступают с двух или даже с трех сторон одновременно? Если помимо основных сил, которые, несомненно, приближаются к нему Столбовой Дорогой, Урайн предоставил своему военачальнику еще несколько отрядов и под стенами Хоц-Але уже кипит битва? Если кутах усиливают именно те отряды, которые пошли в обход, а здесь, перед ним, их нет только оттого, что Урайн счел этот отряд достаточно сильным и без кутах?

Где сейчас его дочери? Живы ли они? Какая судьба постигла Ласарца и Леворго? Так ли гибелен Лон-Меар, как его описывают? И наконец, отчего все произошло так, как произошло, а не как-нибудь иначе?

Все эти вопросы мучили свела своей неразрешимостью.

– Через полчаса они будут над Колодцем, – шепотом отрапортовал дозорный, который простоял в стороне не менее пяти коротких колоколов, дожидаясь, пока свел обратит на него внимание.

– Всем готовиться к бою, – разнесли сотники приказ Птицелова.

Птицелов поднял взгляд к небу. Тучи, все те же тучи. Похоже, вот-вот снова пойдет ледяной дождь. Это не очень-то радовало – плащ свела был влажен еще с ночи, равно как и вся остальная одежда.

Всему виной гроза: небывалая, зловещая предзимняя гроза. Если это действительно знамение, как полагают его люди, то что оно предвещает?

Успех? Бесславную гибель? Ничего?

* * *

Иогала никогда не шел впереди войска. “Любителей возглавлять колонну следует искать только среди слабоумных или среди северян”, – говаривал он.

Поскольку Иогала не относился ни к первым, ни ко вторым, он следовал в центре колонны, в плотном строю своих телохранителей. Позади него шел еще один отряд, охранявший обоз. Множество рабов-носильщиков тащили на своих спинах все необходимое для штурма Хоц-Але.

Именно поэтому, когда спереди донесся треск, грохот и почва под ногами едва ощутимо дрогнула, Иогала не сразу понял, что произошло. Неужели землетрясение? Гроза и землетрясение. Не много ли это будет для одних суток?

– Осмелюсь доложить, умудренный Иогала, мне сдается, там что-то неладное, – робко начал его оруженосец, указывая рукой в сторону очередного поворота, за которым, судя по донесениям разведчиков, открывался вид на поле, через которое проходила дорога.

К нему спешил гонец, посланный кем-то из лантатов, возглавлявших авангард, – в молочно-белом тумане раннего утра Иогала смог разглядеть его алую шапку с фазаньим пером.

Иогала не понял, что случилось. Его обманули – это было почти ясно.

Крики. Крики. Похоже на нападение. Иогала отдал приказ своим людям, и они побежали вперед – нужно воочию определить, что же произошло.

– Умудренный Иогала, земля под нами рухнула, и неприятель напал на нас со всех сторон, – отрапортовал гонец, посланный начальником первой девеги. Той, что оказалась на дне Колодца Птицелова.

Иогала представлял, с кем ему придется столкнуться. Нрав паттов был хорошо известен ему, но не Урайну. Любители ловушек. Разбойники в пятом колене. Всегда бьют в спину.

– К бою!.. – скомандовал Иогала. – Вперед!..

Гервериты, обнажив свои клинки, устремились на подмогу своим товарищам.

Когда его отборный отряд появился на краю поля, которое теперь зияло огромным зубастым котлованом, Иогала понял всю тяжесть положения своей армии.

Там, у края котлована, где патты добивали остатки передового отряда, его поджидал свел Птицелов собственной персоной. Он ждал его, построив своих людей “варанским ключом”.

– Нас обманули, умудренный Иогала, – сказал оруженосец, рослый детина с косым шрамом через всю левую скулу.

Иогала снес ему голову одним выверенным ударом меча. Зачем повторять то, что и без того очевидно?

* * *

Иогала был опытным полководцем. Одного взгляда на поле боя ему оказалось достаточно, чтобы понять, что уже произошло, и решить, что будет происходить дальше.

Не менее одной трети его людей погибло в котловане. Не менее трети его людей продолжают сражаться с паттами, но должного воодушевления не наблюдается.

Воинов Земли Герва теснят в заросли, и там они гибнут в волчьих ямах. Получают предательские удары в спину. Их плющат подвешенные на канатах бревна, выныривающие в самый неподходящий момент из развилок в ветвях. Проклятые болотные жабы!

Впрочем, сделать всех герверитов поросшими мхом кочками низкая хитрость Птицелова, разумеется, не могла. Иогала с удовлетворением наблюдал за тем, как на одном участке его солдаты все-таки теснят небольшой отряд отчаянных паттов к краю котловины.

И наконец, еще одна треть его войска, та самая, что охраняла обоз, была цела и невредима. Солдаты рвались в бой, ожидая его приказаний.

Свел Птицелов ждет его, расположившись “варанским ключом”. Варанцы знали толк в военном искусстве, а от них его переняли смеги, а значит, и патты.

Разбить “варанский ключ”, чьи фланги опираются на непроходимую засеку, было бы совершенно гнилой затеей, если бы не одно “но”.

Паттов слишком мало. Даже той трети герверитского войска, что осталась нетронутой, хватало на то, чтобы свел Птицелов остался без войска вообще. Оставалось только отдать приказ. Что Иогала и сделал.

– Пошли! – Иогала взмахнул рукой, и гервериты из его последнего резерва двинулись вперед – разбивать варанский ключик.

Патты сражались словно одержимые. У Иогалы было достаточно времени рассмотреть, как один за другим гибнут его бойцы. Ему не было жаль их – трусы, склонившие некогда колени перед волей Урайна, теперь сами расплачиваются за свою трусость.

* * *

Хоц-Але встретил герверитов в полной готовности. Бойницы были полны лучников. Вершину крепости-кургана облюбовали пращники. Смола кипела в котлах – огромные столбы дыма оповещали врагов о том, что город не дремлет.

Женщины ожидали нападения рука об руку с мужчинами. Старики и дети были здесь же. Они единодушно отказались спускаться в подземелья.

“Если вы победите, нам будет нечего опасаться. Если вы окажетесь побежденными, подвалы лишь отсрочат нашу смерть”, – сказал латриарх народа смегов Салан, возраст которого уже перевалил за сто лет.

Дети подносили камни. Старухи выхаживали раненых, подбирали стрелы и камни. Не было никого, кто так или иначе не участвовал бы в обороне города.

Урайн не считал паттов противниками. Он считал их болотными жабами. Такого же мнения о жителях Хоц-Але придерживался и второй, южный отряд герверитского войска под началом Бата Змеенога, подручного Иогалы. В расчете на легкую победу авангард второго отряда герверитов начал штурм второпях, быстро прорвав линию земляных укреплений.

Гервериты форсировали ров, злословящей ордой подкатились к подножию крепости-холма и… оказались в ловушке. Из подземных лазов, идущих от подвалов Хоц-Але, появились патты, которыми верховодил Ашера Тощий.

Передовой отряд герверитов был истреблен полностью. После этого, отерев свои мечи о плащи павших герверитов, патты скрылись в лазах столь же стремительно, как и появились.

Шел дождь.

* * *

После первого приступа последовал второй. Бат Змееног позволил своему войску лишь краткую передышку. Все шло не так гладко, как ему хотелось бы.

Патты оказались дерзкими и смелыми воинами. Да и сам Хоц-Але был отнюдь не деревянным сараем, возведенным посреди топей на смех бобрам и гадам. И все равно Бат Змееног был уверен в успехе. Сколь бы ни были патты тверды в обороне, герверитов по-прежнему всемеро больше.

Бат Змееног вновь подал сигнал к наступлению. Лестницы взлетели вверх, к бойницам Хоц-Але. По ним, прикрыв головы щитами, поползли гервериты.

Бат Змееног наблюдал за происходящим из-под полога своего походного шатра. Пожалуй, завязавшаяся битва была во много раз более яростной, чем мог предположить даже сам умудренный Иогала, великий реалист Земли Герва.

* * *

Когда гервериты отступили в третий раз, Бат Змееног принял решение двинуть в бой свежие силы. “На всех смолы не хватит”, – буркнул он, когда гонец принес ему весть о том, что счет убитым уже ведется отнюдь не на сотни.

Бат был по-прежнему уверен в успехе штурма. В конце концов, отважный Иогала, который идет к городу с запада, вот-вот будет здесь.

В это время на крыше Хоц-Але кипела работа. Одни патты выламывали из кладки внутренних стен увесистые камни, другие сносили их на тележках к краю крыши. Смола действительно окончилась, но это не значило, что средств остановить натиск герверитов больше не осталось.

Паттские лучники не скупились на стрелы. Пока что их было в достатке – по крайней мере, так казалось герверитам, ни один из которых не мог продержаться на приставных лестницах дольше, чем двадцать ударов сердца.

Пращники тоже трудились без устали. И все-таки патты понимали, что продержаться еще хотя бы сутки им будет не под силу.

– Подмоги ждать неоткуда! – вздохнул Ашера Тощий, левая рука свела Птицелова, разглядывая с высоты Хоц-Але боевые порядки герверитов, ожидающие приказаний Бате Змеенога в сени чахлого леска.

* * *

Иогалы и его воинов все не было. Это начинало тревожить Змеенога. Он не допускал мысли, что патты разгромили основные силы герверитов.

Но что же тогда произошло? Если бы Иогала был на подходе, его гонцы уже достигли бы лагеря герверитов под стенами Хоц-Але.

– Воины, вы знаете, что наш повелитель Октанг Урайн, Длань, Уста и Чресла Хуммера, весьма недоволен? – Змееног напутствовал солдат на четвертый приступ, который должен был стать роковым. – Вы знаете, чем он недоволен.

Войско молчало. Упоминание имени Урайна всегда действовало на герверитов гипнотически.

– Он недоволен вашей леностью и нерадивостью. Не для того пестовал вас наш благодетель, чтобы наблюдать постыдные неудачи. Знайте же: если и в этот раз вам не удастся взять ничтожный город, каждый пятый из вас испытает голод Серебряных.

Каждый солдат знал, лто военачальник говорит истинную правду. Он может ошибаться лишь в одном: не каждый пятый, а каждый третий. Или того хуже: каждый.

* * *

Шестьдесят пять лантов ринулись в бой. Бат Змееног следовал за войском в окружении тяжеловооруженного отряда телохранителей. Он решил приблизить свой наблюдательный пущст.к стенам Хоц-Але, находясь в полной уверенности, что город будет взят, и взят немедленно.

Почти шесть тысяч герверитов против тысячи паттов. Две трети из этой тысячи составляют женщины, старики и дети. Городу не выстоять.

Гервериты издали боевой клич, заходя на Хоц-Але с двух сторон. Полсотни лестниц впились литыми крючьями в каменные бока крепости, и по ним побежали вверх, словно муравьи по соломинкам, гервериты. Пусть смерть. Но не в когтях Серебряных – стучало в висках каждого из них.

Защитники Хоц-Але не дрогнули. Они знали, что численное превосходство – это еще не все. Они знали, что умереть лучше, чем жить в рабстве у Урайна.

Последние котлы – с маслом, прибереженным как раз для четвертого приступа, были опрокинуты на головы герверитов. На нападавших обрушились камни. Кипяток из домашней утвари. Но этого было мало.

Вот уже первый десяток герверитов очутился на вершине холма, и мечи паттов скрестились с неприятельскими клинками, среди которых, к слову, немало было трофейных харренских, захваченных весной в битве на Сагреале. Патты были сильны в рукопашной: для того чтобы сломить мужество хотя бы одного защитника Хоц-Але, были необходимы по меньшей мере трое герверитов.

Женщины целили захватчикам в глаза из охотничьих, “беличьих” луков. И даже старухи, на памяти которых было немало кровопролитных боев, не оставались в стороне. Они ползали среди тел, перерезая горло раненым герверитам кривыми ножами.

Но и этого было мало.

* * *

На вершине и склонах Хоц-Але громоздились груды тел. Столько, что всем стервятникам Сармонтазары корма хватило бы на неделю. А бой все длился и длился.

Потери паттов были велики, но и герверитам нечему было радоваться. Воины Иогалы так и не подошли, силы таяли.

Бат Змееног не колеблясь бросил в бой последний резерв – пятнадцать лантов, потрепанных во. время второго приступа, но уже успевших перекусить и отдохнуть. Она-то, эта неполная тысяча, и должна была решить исход дела, если бы не случилось нечто странное.

В спины солдат, изготовившихся к наступлению, начали вонзаться маленькие коричневые колючки с утолщением сзади. Поначалу их никто не замечал – крохотулькам было не под силу проткнуть кожаные колеты, они застревали в верхних рубахах и шерстяных накидках герверитов.

Да и какие уж тут колючки, когда у подножия осажденной твердыни и на ее крутых стенах-склонах кипит сражение не на жизнь, а на смерть! Однако вскоре среди лязга оружия и предсмертных хрипов раздался первый вопль животного ужаса.

Откуда появлялись эти колючки, Бат Змееног все еще не сообразил. Но уже было ясно, что каждая такая безобидная штука, маленькая и неказистая с виду, гораздо опасней пращевого камня, стрелы, меча. Прицепившись к одежде, колючка какое-то время бездействовала, но потом лопалась, и множество мелких спор впивались в кожу на шее и на руках.

Жгучие прикосновения этой безобидной с виду растительной пыли причиняли страшную боль. Гервериты, корчась и извиваясь, словно угри на сковородке, падали на землю.

Но это было еще не все. Споры прорастали. Прорастали столь же быстро, как и семена дыни Рума, при помощи которых Элиену удалось одолеть стылые пески Легередана.

Тонюсенькие корешки проникали под кожу и радостно разбегались по телу. Герверитские воины умирали один за другим, в жизнеутверждающих объятиях зеленой смерти.

– Полный разворот! – скомандовал Бат Змееног воинам резерва, когда наконец сообразил, что происходит.

– Полный разворот! – повторили его команду лантаты. Но ее было некому выполнять. Резерва больше не существовало.

* * *

Ашера Тощий не мог понять, что происходит с резервом неприятеля. Но было очевидно, что происходит нечто нежелательное для герверитов. А стало быть, желательное для паттов.

Он видел, что походная палатка Бата Змеенога брошена своим хозяином. А сам герверитский военачальник вместе с отрядом телохранителей спешит к ближайшему леску, стремясь укрыться там от неведомой опасности.

Но кто разгромил герверитский резерв? Кем были эти нежданные союзники, пожелавшие оставаться невидимыми? Этого Ашере Тощему разглядеть не удавалось.

– Воины! – прогремел над крышей Хоц-Але, где кипело сражение, голос помощника свела. – Резерв противника повержен нашими союзниками. Они сильнее герверитов. Вот-вот они будут здесь! Очистим же к их приходу город от пней Вяза Герва! – воззвал он, и сердца паттов отозвались ему.

Весть о поражении резерва в одно мгновение облетела всех защитников. Еще одно последнее усилие – и город спасен. Ашера Тощий, прорубая себе дорогу двумя мечами, поспешил к лесу, куда бежал Змееног.

Ему хочется видеть лица своих спасителей. Ему хочется видеть смерть Бата Змеенога.

* * *

Патты неслись к Хоц-Але со всех ног. Ашера Тощий был несказанно рад видеть своих соплеменников, возвращающихся от Колодца Песнопевца. Остатки того отряда, что ушли вместе со свелом Птицеловом. Но самого свела Ашера не видел.

Патты напали на герверитов с тыла. Они подошли именно с той стороны, с которой, как предполагал Змееног, должен был подойти Иогала. Ашера Тощий с гордостью и надеждой наблюдал за тем, как остатки герверитского войска падают на землю под мечами подоспевшего подкрепления.

Но тут помощник свела увидел еще кое,-что. Из леса выступила новая, неведомая и неожиданная армия.

Малочисленная. Хилая. Низкорослая. Плохо вооруженная. Ободранная. Иная армия иного народа. Какого?

Ашера Тощий напряг зрение.

* * *

– Приветствую тебя, управитель крепости, – сказал низкорослый старик, лицо которого было изборождено сетью глубоких морщин. При нем был какой-то мальчишка с сообразительными глазами, с горем пополам переводивший его слова на варанский.

– Приветствую тебя, – в растерянности сказал Ашера Тощий, разглядывая спасителя Хоц-Але.

– Я знать – ты хочется знать, почему я напал на войско вражьев, – усмехнулся коротышка.

—Так.

Ашера Тощий чувствовал себя смущенным, удовлетворенным и встревоженным одновременно. Он был смущен тем, что до сих пор не знает имени союзника, удовлетворен тем, что отстоял Хоц-Але, и встревожен судьбой отряда, который возглавлял свел Птицелов.

– Я тебе скажу. Мне имя Ман, я нотор, я хозяин траве и росту. Владыка-Диорх-Леворго звал меня сюда. Наш народ не воин, но я ходил сюда с начала осени и приходил сюда концом ее. Владыка-Диорх-Леворго не знает отказа. Мы были должны ему обидой его Эльен-сына. Теперь уйдем домой. Но поначалу – есть и спать.

Ашера Тощий улыбнулся. Есть и спать – дело хорошее.

Но не успел Ашера поднести гостю кружку доброго пива, как дверь тронного зала вздыбил Фор Короткая Кольчуга. Его дорогая варанская кольчуга, за которую он получил свое прозвище, была изодрана в нескольких местах, словно гнилой пергамент крысами. С нее частили на пол капли крови.

Ашера вскочил со своего места, устремившись к долгожданному гонцу, чьими устами сейчас будет изречена судьба свела Птицелова…

* * *

Теперь Иогала видел, что все тщетно. Даже если они добьют эту последнюю проклятую сотню паттов, истекающую кровью, его людям никогда не дойти до Хоц-Але и не решить исхода сражения.

Потому что его воинов осталось никак не больше трехсот. Герверитское войско обломало все зубы о проклятый варанский ключ.

Если Хоц-Але еще не взят Змееногом, который заходил с юга, значит, Хоц-Але останется непокоренным. Но если бы Хоц-Але был взят, то на востоке Иогала увидел бы огромный столб дыма, встающий над поверженным городом. Такова была договоренность со Змееногом, таковы были обычаи войны.

Четыре дня назад Иогала заключил: если Элиену удалось бежать из цитадели Тайа-Ароан, значит, не все ладно в герверитском государстве. Иогала был умен, его холодный рассудок не был замутнен Гласом Хуммера, и оттого он лучше своего властелина понимал, насколько все изменчиво и непостоянно в этом мире.

Стоя рядом с Элиеном на смотровой площадке цитадели Тайа-Ароан, Иогала ощутил, какая сверхчеловеческая воля нашла себе прибежище в этом молодом северянине. Ощутил особенно остро. Быть может, потому, что привык видеть такую же, но искаженную Хуммером волю в своем властелине.

Когда накануне сражения с паттами разразилась гроза, Иогала решил: если он победит, то до конца своих дней будет сражаться под знаменем Белой Чаши Хуммера. Но если победа уйдет из его рук – тогда…

На лицах паттов были написаны ненависть и решимость своими телами загородить дорогу к родному Хоц-Але. Иогала всегда был верен своим обещаниям. Тем, которые он давал самому себе.

Молча пройдя через жидкие ряды своих воинов, Иогала стал перед строем, перехватив меч за лезвие. Одинокая папская стрела звякнула о заклятое зерцало его доспеха и отскочила, как тростинка от каменной стены.

Иогала видел, как свел жестом остановил лучников. Он пошел вперед. Разгадав намерения своего командира, дюжий лантат перехватил копье, изготовившись поразить в спину предателя, но на этот раз паттский лучник оказался точнее.

Лантат упал в грязь.

Гервериты поняли, что Иогала согласен на все, кроме смерти от Когтя Хуммера или паттской стрелы. Согласен даже на позорный плен среди тех, кого он еще три часа назад называл болотными жабами.

В грязь упал первый щит, украшенный Чашей. За ним второй. О него глухо звякнул меч. Еще три. Через несколько коротких колоколов сложили оружие все гервериты.

Только Иогала, держа меч за лезвие, не выпускал оружия из рук. Он остановился в нескольких шагах перед строем паттов.

– Я отдам его только сведу! Из рук в руки! – выкрикнул он по-варански.

Свел Птицелов вышел к нему навстречу.

Серебряные Птицы появились внезапно. Они пробили глухую пелену низких облаков и ринулись вниз с быстротой молнии.

Астахэ и Лакнатах.

“Я доверяю тебе, потому что, если ты не оправдаешь мое доверие, те, кого я приведу с собой, всегда и везде смогут разыскать тебя и убить”. Так сказал Урайн, когда впервые привел Серебряных Птиц в Варнаг.

Иогала принял решение быстрее, чем Птицы достигли своей цели.

Изо всех сил ударив свела ногой в пах, он ловко перехватил меч левой рукой и снес голову правителю паттов. Пусть они видят. Пусть они поймут, что он – по-прежнему преданный пес Урайна.

Птицы видели. Птицы поняли. Когтистая лапа Астахэ сомкнулась на груди Иогалы, Первого Камня Под Царской Стопой.

Заклятое зерцало треснуло, как яичная скорлупа, вслед за ним захрустели ребра. “За что?” – успели прошептать уста Иогалы, прежде чем он изошелся в предсмертном животном вое.

Лакнатах обрушилась прямо в толпу только что разоружившихся герверитов.

Урайн вершил справедливость.

Глава 19

ЗА ВРАТАМИ СУМЕРЕЧНОГО ЛЕСА

562г ., последние дни месяца Иаюд

Всю ночь шел холодный дождь, превращая и без того труднопроходимые окрестности Хоц-Але в сплошное болото.

Свел выделил Герфегесту двух проводников, а Леворго, как и обещал, поразительно крупного грютского коня, который, по уверениям Птицелова, мог переплыть Орис вместе с любым седоком. Единственное, что коню было не по силам, – нести Герфегеста умопомрачительными паттскими тропами, проходящими зачастую по колено, а то и по пояс в воде. Поэтому Герфегест ушел из Хоц-Але спешенным, как и его проводники.

Свел отрядил в Лон-Меар шестьсот своих лучших людей. Больше он дать* не мог, да Леворго и не настаивал. Этого было вполне достаточно для приманки, а решить судьбу сражения все равно по силам только грютам.

К слову, сам Леворго стоил на поле боя больше, чем вся позолоченная девега Урайна. Но об этом Хранитель Диорха до времени благоразумно помалкивал.

Во главе их отряда шли одна из сестер-айли и Элиен. В хвосте – вторая сестра и Леворго. Коварный Лон-Меар лежал к северу от них, на расстоянии в один дневной переход.

– Как тебя зовут? – Только теперь Элиен мог задать своей спутнице этот незатейливый вопрос.

– Ойра, – ответила та, напряженно вглядываясь в обманчивую тропу.

– А твою сестру?

– Тара.

– Красивые имена. Я не слышал таких на Циноре.

– На Циноре не дают таких имен. Поэтому мой народ и живет здесь.

– А как получилось, что вы покинули свою родину и забрались сюда, в самое сердце болот?

– Точно никто не знает. Думаю, даже мой отец. Но легенды гласят, что были среди смегов два брата-близнеца, которые осмелились посеять раздор в своем народе. Народ смегов тогда был разделен на две касты; не помню, как называлась первая, но вторая звалась “патт”. Все остальные у смегов принадлежат к несвободным и к этим двум кастам никакого касательства не имеют. К касте патт принадлежали все, среди предков которых числился человек, преступивший закон хотя бы однажды. После того как человек совершал преступление, он сам, и его ближайшие родственники, и все их потомки становились презренными, хотя и свободнорожденными патт. Это нравилось всем, за исключением самих патт. Однажды они взбунтовались, увлекли за собой несвободных, захватили и подожгли крепость Хоц-Ман. Свел смегов отрядил против них войско; всем, кто присоединился к мятежу, пришлось бежать. Они пересекли море Фахо на разбойничьих суденышках, захватили флотилию больших варанских кораблей и поплыли вверх по течению Ориса, пока наконец не достигли этих земель. Здесь патт и несвободные решили основать новый город, в котором не будет разделения на касты; как видишь, он стоит до.. сих пор…

* * *

Трясины закончились.

Патты, до этого шедшие в затылок друг другу по узкой тропе, петлявшей между болотами, теперь собрались в более плотную группу. К Элиену присоединились Тара и Леворго.

До Киада, по словам Тары, оставалось не больше двух часов ходьбы, когда Леворго, предостерегающе выставив ладонь, приказал всем остановиться. Как ни напрягал слух сын Тремгора, как ни всматривался в промежутки между черными стволами, он не мог понять причину беспокойства Хранителя Диорха.

– Я чувствую герверитов, – одними губами прошептал Леворго, осторожно извлекая из-под плаща прихотливый волнистый клинок.

Элиен уже давно заметил, что ножны Хранителя Диорха куда шире обычных. Теперь стало ясно – почему.

Клинок имея несвойственный оружию просвещенных народов цвет оловянной бронзы, несмотря на то, что наверняка был изготовлен из очень качественной стали. В его тусклом матовом отливе Элиену почудилось что-то до боли знакомое. Однако такую форму – в семь плавных изгибов – сын Тремгора видел впервые в жизни.

“Вот попробуй-ка выковать такой… – подумал он, вспоминая свою юность, проведенную в культовых бдениях над горном. – Его оо, вчерне отлили, а после уже доводили холодной ковкой? Так это вроде утраченное искусство…”

– Всем рассыпаться, спрятаться за деревьями и ждать, – тихо сказал Леворго. – Со мной пойдут Элиен, ты, ты и ты. – Он ткнул крепким узловатым пальцем в трех здоровенных патгов.

Те ухмыльнулись. Старик знает толк в вояках.

– И мы, – шепнула Ойра.

– Нет, – отрезал Леворго. – Вам оставаться здесь. Когда дважды прокричит ушастая сова – быстро бегите к нам. Очень быстро, ибо нам потребуется все, на что вы способны.

Леворго, похоже, становился лаконичнее самого Леворго:

– Названным – бежать за мной. Быстро.

Элиен мало что понимал, патты и подавно, но все повиновались беспрекословно. Сын Тремгора даже немного обрадовался, что тяжкое бремя ответственности, много месяцев лежавшее на его сердце, теперь принял кто-то другой.

Они бежали, петляя между стволами. Бежали долго, с трудом поспевая за Хранителем Диорха, который оказался удивительно прытким для своих немалых лет.

Зачем они несутся стремглав и зачем нужны все эти петли, Элиен понял только тогда, когда в ствол осины рядом с его плечом с глухим стуком ударилась короткая, толстая стрела, выпущенная из самострельного лука.

Но где же сами гервериты? В таком лесу дальше чем с пятидесяти шагов не выстрелишь – мешают деревья. Значит, враги где-то поблизости, но где именно? Никого не видно.

Тем временем Леворго, не обращая, казалось, никакого внимания на стрелу, встрявшую ему в левую икру, победно прокричал ушастой совой и ринулся к неприметной на первый взгляд кочке, каких в этом лесу было полно. Ударом ноги он выкорчевал ее до основания. Тусклой молнией блеснул его меч, и из-под земли раздался чей-то предсмертный вскрик.

Элиен понял. Засада, наподобие той, какие устраивали таркиты, мастера лесных войн. Ямы, укрытые плетенками из ветвей, дерном, опавшими листьями. И неприметные отверстия, проделанные в этих “кочках” для стрельбы.

Сын Тремгора мгновенно рванулся в сторону, радостно подмечая несколько стрел, воткнувшихся в деревья там, где он только что был. Следуя примеру Леворго, он распотрошил ближайшую кочку вместе с засевшими в ней двумя герверитами.

Двое дюжих патгов действовали так же. Третий, увы, лежал, уставившись в небо невидящим взором. Из его горла торчало куцее оперение герверитской стрелы.

Гервериты, видя, что их засада раскрыта, а мнимых беглецов из Лон-Меара совсем немного, покинули свои укрытия. Весь лес наводнился их звериными шлемами.

Это не были ни кутах, ни “позолоченные”. Обычная пехота, с какой Элиен уже имел дело на Сагреале и дважды на Киаде – когда его брали в плен и когда он из плена бежал.

Как и тогда, Мяса Хуммера было предостаточно. Уверенные в своей победе, наглые, они в последний раз, не особенно целясь, разрядили в пришлецов свои луки и взялись за мечи.

Элиен мог поклясться, что по меньшей мере десяток стрел предназначался непосредственно для Леворго. Но Хранителю Диорха стоило лишь неуловимо взмахнуть своим диковинным мечом, чтобы куцые птицы смерти шарахнулись от него в стороны, как стайка перепуганных синиц.

Времени удивляться не было. Впервые за день вкусивший крови меч Элиена жаждал большего.

Сын Тремгора бросился на ближайшего герверита. Тот уклонился от первого удара, ловко уйдя в сторону. От второго герверит закрылся щитом с уже набившей сыну Тремгора оскомину белой чашей.

Но напор Элиена был неостановим. Опрокинув противника ударом ноги, он довершил начатое выпадом в живот.

С тремя другими сын Тремгора вступил в утомительный танец меж деревьев и едва не получил копьем в спину от четвертого, но подоспевший Леворго обрубил негодяю копье вместе с руками. Леворго еще не успел нанести ему второй удар, отсекающий голову, – удар милосердия, – а лес уже взорвался боевым кличем подоспевших паттов.

Гервериты оказались отнюдь не трусами. Элиен, в глубине души лелеявший надежду, что при появлении без малого шести сотен паттов недруги сразу же ударятся в бегство, с удивлением обнаружил, как высоко поставил Урайн дисциплину в своей армии.

Впрочем, оно и неудивительно: средства у герверитского тирана были подходящие. Небось обещал отдать каждого десятого из струсившей девеги на поживу кутах. И наверняка свои обещания сдерживал.

Две волны воинов столкнулись и сразу же перемешались – ни о каком правильном строе в лесу не приходилось и помышлять. Зазвенела сталь. Раздались яростные крики и стоны раненых.

Элиен рубил направо и налево, когда было надо – подбавлял жару полупудовым кулаком и ногами. Но все его мысли были поглощены дочерьми свела; он обрел душевное равновесие только тогда, когда прорубился к ним через восемь пар сражающихся.

Патты зачарованно глядели вслед Элиену, который промчался сквозь герверитов кровавым ураганом, проскользил ядовитой змеей, протек изменчивой водой. Они первый раз в жизни видели сына Тремгора, идущего Путем Воина.

А сын Тремгора уже присоединился к сестрам, на которых гервериты нападали особенно охотно, считая их легкой добычей. Но девушки ни в чем не уступали самым опытным бойцам. Попирая ногами пятерых зарубленных противников, они давали достойный отпор каждому, кто пытался приблизиться к ним ближе, чем позволяют светские приличия.

Элиен и дочери свела втроем составили отменный боевой треугольник. Сын Тремгора подумал, что в такой приятной компании он готов рубиться хоть целую вечность.

Когда казалось, что гервериты вконец обескровлены, что они вот-вот ударятся в бегство и тогда можно будет наконец-то гнать их до самой реки, выстилая свой путь иссеченной плотью, даря пощаду раненым и сдавшимся на милость победителя, с севера ветер принес переливы боевых труб. К герверитам шла подмога.

Паттам ждать подкреплений было неоткуда. Каждый знал, что немногочисленные защитники Хоц-Але затаились в болотных засадах, среди хитросплетения ветвей засеки, прильнули к каменным бойницам цитадели и к отворам стрелковых гнезд в кронах деревьев. Ни один воин – сивый ли старик с дедовской секирой, юная ли девушка с колчаном за плечами – не будет лишним, когда к поселению выйдут главные силы герверитов.

Элиен, рассекая олений череп на шлеме подвернувшегося под руку врага, подумал, что несмотря на отчаянную отвагу паттов, на его собственное умение сражаться, на поддержку мудрого хранителя Диорха, они могут и не дойти до Лон-Меара.

Сын Тремгора недооценивал Леворго. Когда второй отряд герверитов присоединился к первому и они, удвоив рвение, начали теснить паттов, над сечей зазвучал голос Хранителя Диорха.

Этого языка Элиен не знал, и даже напиток эверонотов не мог помочь ему в этом. Это не был ни один из языков Севера, этих слов отродясь не слышал никто из ныне живущих на Юге. Это не были те звенящие кровавым железом заклинания, которые звались Истинным Наречием Хуммера.

Леворго говорил – и все слышали рокот океанского прибоя, первый весенний гром над клеверными лугами, стук молота в руках Висморлина, заколачивающего алмазные гвозди в небесный хрусталь. Все – и патты, и гервериты, – опустив оружие, смотрели на Леворго. И даже те, которым мешали разглядеть Хранителя Диорха чужие спины и стволы деревьев, видели его.

Волнистый меч Леворго был вонзен в шишастый ствол Древнего дуба, похожего на сторукого властителя морских глубин, которого вольные торговцы почитают под именем Шилола. С каждым новым словом Леворго в дуб входила неведомая жизнь.

Меч подрагивал. Дрожь перешла в размеренные волнистые колебания. Меч извивался змеей, кора дуба потекла золотистыми сполохами, обращаясь чешуей, из земли показались шевелящиеся корни. Ветви дуба обвили стволы соседних деревьев, и, опираясь на них, над толпой замороженных ужасом герверитов восстало уже не дерево, но существо.

Выпростав из-под земли корни-щупальца, оно диковинно вывернулось, опустив ветви на землю, и покорно подставило Леворго свой чешуйчатый ствол-спину. Тот вскочил на него, как лихой наездник, и, ухватившись за рукоять меча, сросшегося с новорожденным дивом в единое целое, уже совершенно по-человечески, по-грютски, вскричал “Хиэ-э-йяа!”.

Воины освободились от оков Наречия Перевоплощений, и началось избиение. Взметнулись сотни щупалец. Они рвали герверитов на части, мозжили их о стволы деревьев, впивались в них тонкими отростками, бывшими некогда сухими веточками. Патты, издав радостный клич, помогали Леворго как могли.

Вот теперь гервериты побежали. Они быстро откатились к реке, где у берега стояло не менее десяти сагерн, но отчалить удалось далеко не всем.

Патты ворвались на корабли. Бой закипел на палубах.

Часть герверитов под приказное рычание лантатов, которые навидались в Варнаге всякого и понимали, что в случае бегства с поля боя их ждет совместная трапеза с кутах, кое-как построились “ежом”. Чудовище Леворго напоролось на плотный частокол копий. Из разодранных щупалец хлынула нежно-салатовая кровь.

Но Леворго, грозно прикрикнув на своего невиданного боевого коня, поднял его на дыбы и, заставив выгнуться аркой, обрушился на головы герверитов с высоты в шестьдесят локтей. Строй распался.

Однако даже теперь гервериты, лишенные последней надежды на победу, продолжали сражаться. Несколько отсеченных щупалец извивались у них под ногами. Но могут ли выстоять люди перед вековым исполином, вобравшим в себя силу земли и мощь Наречия Перевоплощений? Чудовище убивало их десятками, швыряло в воду, давило всем весом своего исполинского тела-ствола.

Над Киадом повисли промозглые предзимние сумерки, когда последний смертный стон застыл на устах последнего герверита. Двум сагернам с горсткой врагов удалось улизнуть. Два корабля затонули, семь – достались победителям.

И тогда Леворго вновь прибег к помощи Наречия Перевоплощений. Спустя несколько коротких варанских колоколов в прибрежном киадском пейзаже добавился новый штрих.

В двадцати шагах от опушки леса одиноким стражем встал, широ]йр раскинув узловатые руки, вековой дуб. Многие ветви на нем были сломаны, кора местами иссечена, будто бы топором неумелого дровосека, но никому не пришло бы в голову назвать его дряхлым и никчемным стариком.

Древо-воитель стало на отдых, чтобы ожить с приходом весны и с гордостью подставить свои шрамы лучам юного солнца. Леворго осторожно извлек из шершавого ствола волнистый меч и бережно погладил кору своего боевого друга.

* * *

Отряд был разбужен часовыми еще до рассвета и сразу же начал готовиться к проникновению в Лон-Меар. Плотно позавтракали, предпочтя своим лепешкам и вяленой рыбе найденные на герверитских сагернах копченые окорока и гортело. Ни Элиен, ни Леворго не возражали: за ночь все изрядно продрогли, под утро пошел холодный дождь, а для многих традиционная чара жгучего и бодрящего напитка могла стать последней.

Пока шли сборы, Элиен и Леворго отошли на сто шагов вверх по течению Киада. Сын Тремгора извлек из сарнода браслет Гаэт, который был украшен теперь всего лишь одним – последним – черным камнем.

– Хранитель! Ты знаешь, что эта вещь сопровождает меня с берегов Сагреалы, но ты ни разу не сказал про нее ни слова. Теперь, когда смерть или победа близки как никогда, я хотел бы услышать от тебя правду о браслете и девушке, которая соединена с ним неведомой мне роковой связью.

Леворго бросил на браслет быстрый скользящий взгляд.

– Он из сокровищницы Лишенного Значений. Когда я был совсем молод, я видел этот браслет в Ите. Где он скитался все это время, мне неведомо. Но я знаю, что он обладает одним чудесным свойством – умножать сущности. Тот, кто стал его хозяином или хозяйкой, может на некоторое время воплощаться в чужиетела, тела живых…

– Это я видел сам, – вздохнул Элиен, ощутив на губах аромат ночей, проведенных в страстных объятиях Гаэт.

– …но самое важное, – самозабвенно продолжал Леворго, – что последний камень, тот самый, что остался на нем сейчас, может продлить жизнь хозяина – или хозяйки – браслета после ее смерти. Твою подругу звали Гаэт?

Элиен кивнул.

– Так вот слушай. Если ты хочешь, чтобы браслет coслужил ей и тебе добрую службу, ты должен впустить Гаэт в тело женщины, стоящей на пороге смерти, но еще не мертвой. Ты наденешь браслет ей на руку и…

– И она воскреснет? – с надеждой спросил Элиен.

– Нет, умирающая умрет. А Гаэт – воскреснет, сделав тело умершей своим собственным. Точно так же, как это бывало во время предыдущих воплощений.

– И исчезнет без следа, когда снова взойдет солнце. – Элиен с горечью вспоминал, как вновь и вновь терял обретенную Гаэт в предрассветных сумерках.

Леворго усмехнулся:

– Нет, не исчезнет. После этого она будет жить согласно законам, по которым живут в мире людей. Стареть, болеть, умирать. Только смотри не пожалей потом. А то ведь придется взять этого олененка в жены!

* * *

Прежде чем начать переправу, Леворго дал паттам короткое напутствие:

– Все вы сильные и храбрые воины. Каждый из вас знает, как одолеть зло, воплощенное в человеке. Но сегодня мы переходим границу привычного. Сегодня нам предстоит войти в Лон-Меар. Что мы встретим в Сумеречном Лесу, не знает ни один из живущих. Даже я. Лон-Меар коварен и изменчив, как Девкатра, и видимое в нем не является действительным. Поэтому я прошу во всем безоговорочно подчиняться мне. Любая мелочь, любая ошибка могут погубить наш отряд. И самое главное. В Сумеречном Лесу нет ни пищи, ни воды. Все, что кажется пригодным для еды или питья, готово в любой момент обратиться ядом, огненной башней, пауком-убийцей – я не знаю, чем именно. Поэтому мы должны взять с собой столько припасов, сколько в состоянии унести. Неизвестно, сколько времени мы проведем в Лон-Меаре. Но каждый из нас должен быть готов к вечности.

Сагерны одна за другой ткнулись носами в невысокий обрывистый берег. Над узкой полосой песка желтели глиняные откосы, над которыми возвышались деревья Лон-Меара.

– Пора, – сказал Леворго.

Сын Тремгора спрыгнул на влажный песок. Замер и настороженно огляделся.

Все тихо. Покой, безветрие, ветви деревьев хранят торжественную недвижимость. Полная тишина, какая бывает только в склепе, из которого, предварительно сожрав все, что только можно сожрать, ушли даже крысы и черви.

Вслед за Элиеном на берег сошел Леворго. За ним попытались спрыгнуть айли, но воздух, ставший неожиданно плотным и упругим, с грозным рыком отшвырнул их обратно на палубу. Элиен выхватил меч.

– Потише! – прикрикнул на него Леворго. – В Лон-Меаре не следует хвататься за оружие без крайней надобности, если не хочешь однажды выхватить из ножен руку мертвеца или в лучшем случае морковку, как уже с тобой однажды случилось. Никто, кроме тебя самого, не виноват в том, что тебе очень хочется оставить девушек за сумеречной завесой.

– Но я не хочу этого. Я ведь с самого начала был готов к тому, что мы войдем сюда вместе.

– К этому был готов твой язык и, возможно, рассудок. Но чувства, которые лежат глубже твоего сознания, противятся тому, чтобы дочери свела вошли в Лон-Меар. Ты полагаешь, им было бы безопаснее не с нами, лучшими воинами Сармонтазары, а со свелом Птицеловом в Хоц-Але, где сейчас идет кровопролитная битва.

– Нет, – твердо сказал Элиен. – Нет. Я всем сердцем желаю, чтобы они были рядом со мной. Всегда.

– Хорошо. Теперь ты говоришь правду. Спускайтесь! – крикнул Леворго девушкам, и те, настороженно подойдя к борту сагерны, спрыгнули.

Вслед за ними, как орехи из перевернутого ведра, с сагерн посыпались папы.

– А теперь сожгите их, – приказал Леворго, указывая на герверитские корабли. – Они не понадобятся нам ни в случае победы, ци в случае поражения.

* * *

Оставив за спиной семь огромных костров, они вскарабкались по кручам и вошли в лес. Патты исподлобья смотрели по сторонам, ожидая любого подвоха.

Хранитель Диорха замер, раскинув руки и подняв лицо к небу. На его обычно спокойном лице сейчас запечатлелось выражение сосредоточенности и беспокойства. Потом он сказал:

– Элиен, я и дочери свела пойдем первыми. Остальным следовать за нами плотной колонной по пять. Не отставать, не растягиваться, сообщать обо всем подозрительном.

Они пошли. Куда они идут, было ведомо одному Хранителю Диорха. Тот, не говоря ни слова, часто менял направление, заставляя отряд то и дело закладывать крутые виражи. Четыре раза он останавливался, раскидывал руки и с беспокойством вглядывался в небо.

Казалось, этому не будет конца. Однообразные, похожие между собой, как дочери свела, стволы деревьев. Опавшая безмолвная листва под ногами, не издающая привычного шороха. Сосредоточенные взгляды, ощупывающие каждый локоть леса в надежде увидеть любую мелочь, достойную обнаженного меча.

Напряжение возрастало. Вчерашнее сражение разгорячило и обнадежило паттов. Со слов Леворго они представляли себе Лон-Меар как обитель коварных чудовищ и смертоносных призраков, а вместо этого они попали в однообразный унылый лес, где нет и не может быть герверитов, если только их не привел с собой Урайн, как их самих – Элиен.

* * *

В Лон-Меаре не было звериных троп. Только редкие истлевшие скелеты.

Спустя час Элиен перестал обращать на них внимание, хотя когда отряд наткнулся на первого, то простоял подле него не менее трех коротких колоколов.

– Такой же любитель погулять, как мы, – заключил Леворго, оглядев труп.

Владыке Диорха никогда не приходилось сетовать на недостаток остроумии.

Отряд двинулся дальше. То и дело Леворго, шедший во главе колонны, останавливался и, раскинув руки, глядел в небо. Элиен не осмеливался надоедать ему вопросами.

“Если вникать во все, что он делает, можно, пожалуй, сойти с ума”, – заключил сын Тремгора, глядя в ту же точку на небе, в которую, по его мнению, был бы устремлен взгляд Владыки Диорха. Если бы глаза его были открыты.

– Я плохо вижу, куда мы идем, – вопреки своему обыкновению, охотно поделился результатами наблюдений Леворго.

– Разве ты видел что-нибудь? – спросил Элиен недоверчиво. – Твои глаза были закрыты.

– Только такие наивные харренские мальчишки, Как ты, могут всерьез полагать, что видеть можно только глазами. Кое-кто владеет и более совершенными инструментами, – самодовольно ответил Леворго.

– Так отчего же твой совершенный инструмент не позволил тебе разглядеть что требуется? – поинтересовался Элиен.

Леворго приблизился к нему и положил руку на плечо.

– Да потому, Звезднорожденный, что пришла пора воспользоваться твоимсовершенным инструментом. Мы в Измененном Лесу. То место, которое мы ищем, сокрыто. Истинное обличье здешних мест можно будет узреть только после того, как твоя рука коснется дверного кольца на воротах руин Меара. То, что нам дано зреть сейчас – лес, скелеты и вся прочая чепуха, – не более чем маскарад и дешевая обманка. Но кольцо мы узреть можем. Оно где-то поблизости. Я смог это почувствовать, но точнее… Точнее/дано зреть только тебе. Понятно?

Элиен послушно кивнул, хотя понятным было отнюдь не все. Например, кто такой Звезднорожденный. Ему приходилось слышать это слово, но…

– Ты чего затуманился, словно пьяный купчина? Думаешь? Думать тут нечего! Труби привал, а мы с тобой удалимся ненадолго.

* * *

– Посмотри сюда, – потребовал Леворго. Сын Тремгора послушно уставился на правую пятерню Хранителя Шара, воздетую в приветственном жесте.

– Смотри не отрываясь и не бойся, – потребовал Леворго, и подушечки его пальцев заструились розоватым сиянием.

Элиен не, моргая послушно глядел на преобразившуюся руку Владыки Диорха. Когда глаза Элиена от напряжения замутились слезами, Леворго продолжал:

– Теперь сомкни веки и держи перед собой образ того, что увидел. Пусть он войдет в твой мозг. Держи образ столь долго, сколь сможешь. Когда моя рука исчезнет и ты перестанешь видеть ее своим внутренним взором, открой глаза и сообщи об этом мне.

Элиен поступил по его словам. Когда рука мага в розовом сиянии исчезла, а под сомкнутыми веками поплыли зеленые и фиолетовые круги, он открыл глаза.

– Хорошо. Ты способный мальчишка, ты смог выдержать положенное время, – сказал довольный Леворго. – Теперь тебе предстоит сделать то же самое, но только смотреть будешь не на мою руку, а на меня всего. Целиком. Уяснил?

Элиен сосредоточился на фигуре Леворго, окруженной ослепительным розовым пламенем. Затем, как и в первый раз, смежил веки.

Леворго в розовом сиянии теперь был виден ему и с закрытыми глазами. Изо всех сил Элиен старался .удержать видение перед своим внутренним взором, и все-таки картинка начала таять. Даже немного быстрее, чем в предыдущий раз.

И когда он уже был готов открыть глаза для того, чтобы сообщить об этом Леворго, он услышал его голос. Но услышал не ушами. А так, словно, минуя уши, Леворго говорил с ним откуда-то изнутри. Из него самого.

– Теперь, Элиен, ты можешь открыть глаза.

Леворго перед ним не было. Элиен огляделся. Хранитель Диорха, похоже, исчез, и остался только его голос, всплывающий из глубин сознания.

– Не занимайся ерундой, меня нет ни там, ни там, ни даже за теми кустами бересклета, – брюзжал Леворго. – Мы не в прятки играем. У нас мало времени. Иди на север. Вон к тому буку,. Теперь я отлично вижу ворота Меара. Эх, молодость, молодость!

Под мудрым руководством Владыки Диорха Элиен пробрался через кусты бересклета к буку. Но сколько ни вглядывался он в стройный ствол дерева, ничего даже отдаленно напоминающего дверное кольцо или ворота он увидеть не смог.

– Обойди дерево с другой стороны! – потребовал Леворго.

Элиен повиновался… Хуммерово семя! Он увидел!

Массивное, отлитое из отменной бронзы – а Элиен знал толк в хорошей бронзе – кольцо, примерно четверть которого словно бы вросла в древесину. В некоторых местах кольцо было оплавлено полукружиями, будто к нему притрагивались раскаленным добела стальным прутом толщиной в палец.

– Чего уставился? Это пятерня Урайна отпечаталась на воротах руин Меара. Он сюда приходил не раз и не два. Элиен медлил в нерешительности, ожидая совета.

– Теперь возьмись за кольцо и дерни его на себя, словно бы открываешь массивную дверь. А потом сразу же беги со всех ног к отряду. Ну же!

Элиен сделал все, как сказал Леворго, и, не успев разглядеть, как над ним разверзаются небеса и выворачивается наизнанку земля, помчался к паттам.

– Будьте наготове! – скомандовал Леворго, вынырнувший на поляну вслед за Элиеном.

Патты, онемев от ужаса, глядели в ту сторону, откуда они появились, но не на них. Куда-то за их спины.

Леворго благосклонно кивнул, и Элиен обернулся. Там, где только что был лес – буки, липы и вязы, – теперь виднелась каменная стена, высотой не уступавшая первому ярусу тардерской Башни Оно.

Стена тянулась на запад и на восток, куда хватало глаз. Умопомрачительное, невиданное сооружение из громадных тесаных блоков. Где же оно было раньше?!

Насколько хватало глаз, ворот в стене не было. Но примерно в трех сотнях шагов от них к стене была прилеплена боком каменная лестница, опирающаяся на круглые колонны без украшений. Кое-где из стены торчали тесанные из камня пилястры, усиливающие конструкцию лестницы.

На лестнице имелись несколько промежуточных площадок. А на самом вер ху, на высоте едва ли не в триста локтей, можно было разглядеть ворота, открывающиеся на самую верхнюю площадку лестницы.

– Вот он, древний Меар, – сказал Леворго. – Город Лишенного Значений.

Патты не могли очнуться от оцепенения. Айли, зачарованные видением, стояли рядом, крепко взявшись за руки.

– Очнитесь, воины, – сказал Леворго. – Мы войдем в город, ибо у нас нет другого пути.

Отряд двинулся к лестнице. “Странный был вкус у этого Лишенного Значений”, – подумал Элиен.

Местами каменная кладка стены была изуродована выбоинами с оплавленными краями. Отметины имели поперечник примерно в человеческий рост и уходили в глубь камня на длину копья. Кованые железные решетки на редких и небольших смотровых оконцах (или бойницах?), начинающихся на уровне первой промежуточной площадки, были разорваны и скручены, словно виноградная лоза.

Но самыми дикими и несообразными для человеческого взора были, конечно, оплавленные отпечатки, следы чьих-то цепких лап, тянущиеся параллельными цепочками снизу вверх на расстоянии в пять – семь шагов одна от другой. Какие-то существа, сотканные не то из чистого огня, не то из расплавленной стали, прошли стену от подножия до самого гребня.

У некоторых из них были трех– и четырехпалые лапы. У других, видимо, конечности имели вид заостренных ходуль, потому что их следы имели форму конических воронок с золотой авр в поперечнике.

Многие цепочки прерывались ниже первой площадки – видимо, стрелы или другое оружие защитников Меара прервало восхождение химерической армии Хуммера. Некоторые заканчивались возле бойниц. Похоже было на то, что пресмыкающиеся чудовища разорвали решетки и протиснулись во внутристенные казематы.

И все-таки около половины следов – в основном тех, что имели форму конических дыр, – доходили до гребня стены. Панцирные пауки? Неуязвимые многоножки? Бездушные бронзовые механизмы, приведенные в действие позабытой магией? Элиен был бы рад никогда не узнать разгадки.

Все это впечатляло более, чем любые ужасы из легенд об Изначальной Войне между Хуммером и Другим.

В одном из развороченных окон Элиену почудилось некое движение. Он остановился и пристально всмотрелся в темноту. Нет, вроде бы ничего.

* * *

Отряд был на полпути к верхним воротам Меара, когда пролилась первая кровь.

Нападение было внезапным. Два огненно-красных хамелеона размером с крупную пастушью собаку взялись невесть откуда. Они ползли по стене, изрыгая струи ядовито-голубой слюны. По-видимому, пристанищем им служили те самые оконца с разорванными решетками, которые только что привлекли внимание Элиена.

– Кто это? – спросил Элиен у Леворго, но тот не ответил, указывая ему на полчища таких же точно хамелеонов, лезущих изо всех окон.

– Лучше бы ты спросил, сколько их, – второпях бросил он.

Хамелеонов становилось все больше и больше. Слюна, которую они изрыгали, все чаще находила свою жертву. В тех местах, где плевки соприкасались с кожей, она лопалась и расходилась во все стороны дымящейся язвой.

Одежда не спасала. Не спасали кожаные доспехи. Элиен увидел, как на одном из паттов от хамелеоновой слюны расплавился медный понож и воин, заорав от боли, покатился по ступеням вниз.

Засвистели стрелы трофейных герверитских луков. Несколько —огненно-красных тварей лопнуло, оставляя на стене потеки шипящей дряни. “Эдакие бурдюки с дерьмом, милостивые гиазиры”, – заключил Элиен в духе “Земель и народов”.

Но луков было слишком мало. Всего тридцать один. Даже если каждый из лучников застрелит по дюжине тварей, их все равно достанет, чтобы сжечь весь отряд без остатка.

Патты, быстро сообразив, с каким необычным противником они имеют дело, выбиваясь из сил, побежали вверх к спасительным воротам. Лучники как могли прикрывали их восхождение.

Ползучие гады проявили удивительную прыть и отставать, похоже, не собирались. Хамелеонов становилось все больше и больше. Стоны раненых сливались со зловещим шипением приближающихся тварей в одну заунывную песнь.

Элиен не умел обращаться с самострельным луком, и, по-хорошему, ему было нечего делать среди лучников. Однако спешить к воротам вместе с остальными меченосцами он посчитал ниже своего достоинства. Тем более, что Леворго тоже остался.

– Стрелы кончаются – у меня осталось только четыре, – сказала Тара.

– Останемся только я и Элиен! Остальные наверх, – приказал Леворго.

Сестры переглянулись. Леворго был для них непререкаемым авторитетом. Бросив на Элиена прощальный взгляд, полный тревоги, они вместе с остальными поспешили к воротам Меара.

Глаза огненных хамелеонов не имели зрачков и крепились к голове с помощью тонюсеньких выростов. На спине у каждого из них имелась пара хилых крылышек такого же призрачно-голубого цвета, как и их слюна. Страшно было от одной мысли, что эти крылья способны поднять омерзительных тварей в воздух.

Элиен бросил на Леворго вопросительный взгляд. Если спасение близко, то какой смысл дальше оставаться на лестнице? Быть может, стоит бежать?

– Мы должны дождаться, пока гады повылазят все, до последнего. Нам не убежать от них. Если мы сейчас не истребим их, оставшиеся разыщут нас позже. – Леворго, как всегда, читал в Элиене, как в раскрытой книге. – Когда я сделаю то, что требуется, – продолжал Леворго, – у меня не будет сил карабкаться наверх. Ты возьмешь меня на плечи и отнесешь к остальным. Смотри не свались отсюда. Я тяжел даже для Звезднорожденного.

– Да, но как мне узнать, что ты сделал то, что требуется?

– Как только тебе покажется, что я умер. Это будет верным признаком, – сказал Леворго, криво усмехнувшись.

Вся стена по левую сторону от лестницы теперь, казалось, представляла собой сплошное огненно-красное полотнище, колышущееся на ветру. Крылья хамелеонов трепетали и нагоняли жар, заставлявший кожу покрываться испариной.

Элиен отер со лба соленый пот. Быть может, подумал он, вовсе и не жар этому причиной.

* * *

Леворго был мощен, словно зубр, прорывающийся сквозь заснеженную ласарскую чащу.

Леворго был силен, словно тысячелетний дуб, добывающий свою силу прямо из центра земли.

Леворго содрогался, словно бы у него под сердцем пробуждался вулкан,

Леворго танцевал, словно тысяча дев с праздничных плясок Бледной Жатвы отдали ему свою ловкость и неутомимый Поток Движения теперь бурлил в его жилах.

Теперь Элиен уже не замечал плюющихся тварей, надвигающихся по отвесной стене. Он смотрел на Леворго и только на него.

– Все, что может летать, – летит. Всяк, кто может приказывать, – приказывает. Все, что может упасть, – падает. Пришло твое время. Приказываю, – сказал Леворго. Остального Элиен не понял.

Мерный гул, который зародился где-то на периферии мира еще до того, как Леворго начал свой танец, начал нарастать и крепчать, превращаясь в нестерпимый грохот. И тут Элиен понял, к чему были обращены призывы Леворго.

Стена, по которой струились орды огненных хамелеонов, мелко затряслась. Гул усилился настолько, что Элиену оставалось только заткнуть уши – он боялся оглохнуть.

А потом стена, и каждый камень ее, и все хамелеоны, которые были на ней, обратились стеной коричнево-красной пыли. Пыль несколько мгновений сохраняла очертания стены-прародительницы, а потом разом ухнула вниз, словно обратилась свинцовым песком.

Стоять остались только какая-то белая плоскость совсем уж неясной природы (и неопределимой толщины) и лестница, сиротливо повисшая в пустоте. Дело было в том, что эта белая плоскость, по-прежнему скрывавшая Меар от взора Элиена, совершенно не вмещалась в сознании и находилась на неопределимом расстоянии от лестницы. Таким образом, лестница, хотя умом Элиен и знал, что она покоится на колоннах, оказалась как бы в пустом пространстве.

“Да, сила Леворго велика. Но лишь теперь стало понятно насколько”, – подумал Элиен.

И в этот момент его голень обжег плевок. Элиен обернулся. Хамелеон, которому чудом удалось соскочить на лестницу раньше, чем рухнула стена, был далек от намерения оплакивать своих погибших собратьев. “Сыть Хуммерова”, – выругался сын Тремгора.

Элиен в несколько прыжков оказался рядом с тварью и вонзил в нее меч. По ступеням растеклась кипящая лужа.

Все. На его счету – один хамелеон против тысяч, уничтоженных Леворго.

Элиен обернулся туда, где прежде танцевал Леворго. Раскинув руки, Хранитель Диорха лежал на широкой ступени. Элиен приложил ухо к груди мага. Сердце его, казалось, перестало биться, дыхания не было. Леворго сделал то, что требовалось, – избавил паттов от пресмыкающейся напасти – и… неужели ушел навсегда?!

– Леворго! – Элиен тряс старца за плечо, но не получал ответа.

Сын Тремгора взвалил Леворго на спину и начал подъем.

В Урталаргисе есть лестница в тысячу пятьсот ступеней – она начинается на морском дне и оканчивается на вершине самой высокой скалы, величаво взирающей на варанский порт с высоты в пятьсот локтей. Когда-то Элиен поспорил с Шетом, что преодолеет ее бегом без передышек за семь коротких колоколов.

Тогда ему удалось выиграть спор. Но на протяжении следующих двух дней, которые последовали за состязаниями, в его ноги вселилась такая тяжесть, что он сам себе казался золотой статуей, в которую по недомыслию мага-самоучки вселилась животная душа стрекозы.

Неся на спине Леворго, Элиен с ужасом думал о том, что, когда ворота Лон-Меара закроются за его спиной, его будет ждать только худшее.

* * *

Ворота были распахнуты, точнее – разрушены. Теперь, оказавшись на самом верху лестницы, Элиен видел, что трещина от магического удара Леворго рассекла стену наискось по всей высоте таким образом, что по левую руку от лестницы не осталось ничего, кроме не имеющей толщины, но непроницаемой белой завесы, а по правую – частично разрушенная, местами выщербившаяся, но в целом устоявшая стена.

Также, судя по всему, тот участок кладки, который находился непосредственно под лестницей и над верхней площадкой, тоже устоял. Но во время могучего сотрясения левая створка ворот, а по форме это была огромная железная четвертушка круга, по замыслу строителей приводимая в движение скрытым в толще стены механизмом, вывалилась вбок и теперь висела над бездной, чудом удерживаясь на одном-единственном кованом штыре толщиной в человеческую ногу.

Если б не это, оставалось бы только гадать, как открыть ворота. Такое основательное препятствие было бы не по силам даже харренским осадным машинам, не то что горстке бойцов без специальных приспособлений.

Но не успел Элиен толком осмотреться, как оказался в самом сердце горячей сечи. Пока Леворго крушил каменные толщи Меара, новое поколение исчадий Хуммера даром времени. Не теряло. Стоны павших перемежались с пронзительным посвистыванием, которое не имело ничего общего с человеческим.

Враги были многочисленны. Враги были мясисты и отвратительны на вид. Враги были свирепы, но уязвимы. Собственно, их уязвимость была самым утешительным выводом, к которому пришел сын Тремгора, бросив беглый взгляд на огромную околовратную площадку, на которой происходила битва, – то здесь, то там извивались отсеченные щупальца, принадлежавшие искалеченным нападавшим.

На сей раз паттам выпало сражаться с существами, похожими отчасти на гигантских каракатиц, а отчасти на сколопендр. Туловища чудовищ длиной локтей в десять были туловищами гигантских сколопендр, а их головы – головами морских гадов.

Подле рта уроды имели восемь пар омерзительных щупалец, чьи присоски искали своих жертв, совершая быстрые, отрывистые движения, сопровождающиеся характерным посвистыванием. Понятное дело, произвести на свет подобное был в состоянии только Хуммер. Хуммер, и никто иной.

Элиен, присмотрев для “умершего” Леворго место побезопасней, – а таких было немного, – бережно положил тело мага на каменную плиту и присоединился к сражающимся. Первый противник сыскался тотчас же – одна из каракатиц, приметив Леворго и сочтя его легкой добычей, устремилась к неподвижному магу.

Несколькими ударами Элиен перерубил удушающие щупальца и сбросил их ошметки с груди Леворго. Только теперь он понял, сколь туп был меч, которым ему приходилось орудовать. Для того чтобы разрубить щупальца, ему пришлось напрячь все свои силы, которых оставалось не так-то много.

Из культей каракатицы тугими струями ударила фиолетовая жидкость. Элиен вздрогнул от удивления: истечение жидкости тоже сопровождалось свистом! На этот свист в подмогу раненому собрату по уродству приползли еще две твари.

Как и следовало ожидать, широкая каменная площадка, на которой рни оказались, была единственным, что находилось за воротами. Дальше была точно такая же лестница, как та, по которой они поднялись. Но – ведущая вниз. И сухопутных каракатиц на ней было едва ли меньше, чем самих паттов.

Справиться с тремя тварями, нападающими с трех сторон, было нелегко.

И тут Элиена осенило. Меч Леворго! Он, как и прежде, висел за поясом погрузившегося в небытие мага.

Только теперь его сталь стала невостребованной. Элиен вспомнил, сколь сокрушительна была мощь этого меча. Похоже, дело там было не только в смелости и воинских искусствах Владыки Диорха.

Раскроив череп зарвавшегося гада, Элиен позволил себе показать противникам спину. Ненадолго. Лишь на те несколько мгновений, которые потребовались ему, чтобы вынуть из ножен Леворго волнистый меч.

И меч, позаимствованный у мага с его молчаливого согласия – так, по крайней мере, хотелось думать Элиену, – засиял в руках нового владельца, словно светильник, заново наполненный отборным оливковым маслом.

– Да будут прокляты уста, вдохнувшие в вас жизнь! – воскликнул Элиен. Проклятие потонуло в свисте и гудении каракатиц, которые были повсюду.

Волнистый меч Леворго был и впрямь хорош. Не слишком тяжел – но и не легок. Остер, но не тонок. Элиен испытал истинную радость воина – он почувствовал, как его рука сливается с клинком воедино и крушит враждебных существ, не испытывая ни усталости, ни боли.

Сраженная мечом Леворго каракатица упала к ногам Элиена, и ее тело – тело гигантской сколопендры – забилось в судорогах. Фиолетовая жидкость, служившая ей не только кровью, но, по-видимому, заодно и жидким мозгом, брызнула из мягкой, оплетенной фиолетовыми сосудами головы.

Но это не образумило остальных. Душераздирающе посвистывая, на место зарубленной Элиеном встала новая тварь.

– Мясо, вонючее фиолетовое мясо, – буркнул Элиен и достал волнистым лезвием подбрюшье вставшей на дыбы, словно необъезженный иноходец, твари. Ее зеленоватые кишки вывалились наружу, невыносимо смердя.

Двое паттов поспешили на выручку сыну Тремгора. Набросившись на одну из каракатиц сзади, они отвлекли ее внимание, и Элиен, улучив момент, отрубил ей голову.

Воспользовавшись краткой передышкой, сын Тремгора посмотрел на Леворго. Маг по-прежнему не подавал никаких признаков жизни.

Это уже начинало не на шутку тревожить. Сын Тремгора не был готов к такому повороту событий. Неужто огненно-красные хамелеоны унесли душу великого мага в Святую Землю Трем? Неужто за сокрушение стены Леворго заплатил своей жизнью?

* * *

По предварительным подсчетам Элиена, патты уложили не менее сотни тварей, из которых пять пополнили его личный счет выкорчеванной скверны. Наконец последняя каракатица, издав предсмертный свист, упала к ногам сына Тремгора.

“Откуда их столько взялось?” – спросил себя Элиен, разрубая голову гада надвое. Все.

– Они уже были здесь, когда мы вошли в ворота, – сказал один из паттов, пришедших на помощь Элиену. – Наши луки успели выстрелить лишь по разу, а потом у нас даже не было времени их перезаряжать.

– И тем не менее мы вышли победителями, – горделиво промолвили айли, чьи одежды были фиолетовыми от нечистой крови.

Окончив ратную игру, патты обступили Элиена, ожидая указаний. Все видели, что Леворго, с самого начала кампании стоявший во главе отряда, по меньшей мере без сознания – если не мертв – и что его меч превосходно чувствует себя и в руках сына Тремгора.

– Приказывай! – Голоса паттов были усталыми, но твердыми.

Элиен оглядел поле боя. Мертвые каракатицы, их фиолетовые щупальца, их зеленые кишки громоздились повсюду смердящими холмами. Поле боя напоминало скотобойню. “Вот только хотел бы я посмотреть на существ, которые не побрезгуют накрутить колбас из этих чудовищ”, – подумал сын Тремгора.

– Привал! – разрешил он и направился к краю площадки, нависающей над Меаром отшлифованной каменной тучей.

* * *

Город Лишенного Значений простирался далеко внизу, под его ногами. Руины. Руины. И еще раз руины.

Ни одного полностью уцелевшего строения Элиен не приметил. Похоже, то, что не разрушили присные Хуммера во времена Изначальной Войны, растащил на камень для строительства Варнага его прилежный ученик и верный слуга Октанг Урайн. Именно из такого греоверда были сработаны стены и башни столицы Земли Герва. Герверитам даже не нужно было обтесывать плиты – они брали их готовыми из стен и башен Меара.

Присмотревшись получше, Элиен также уяснил, каким образом Урайн вывозил награбленное. Далеко на северо-западе начиналась дорога, которая более походила на застывшую черную реку. Видимо, это и был

Тракт Хуммера, о котором обмолвился Леворго во время военного совета в Хоц-Але.

Элиен чувствовал себя не вполне уютно во главе отряда паттов. Быть может, оттого, что судьба Леворго была ему неведома. Элиен не верил или просто не хотел верить в то, что Владыка Диорха действительно умер.

В то же время живым мага тоже никто не осмелился бы назвать. И все-таки Элиен вложил волнистый меч в ножны мага сразу после окончания сражения с каракатицами. На всякий случай. Вдруг Леворго неожиданно очнется, хватится меча и, не обнаружив его на месте, надает оплеух своему нерадивому наперснику?

Элиен хотел совета. Но не было никого, кто осмелился бы дать совет Звезднорожденному. Патты расположились поближе к полукружию ворот, перевязывая раны и подкрепляя свои силы едой. Никто не посмел нарушить одиночество сына Тремгора. Даже айли.

* * *

Двое паттов несли тело Владыки Диорха на носилках, которые смастерили на скорую руку из копий и плащей.

Сердце Леворго по-прежнему молчало, а лезвие меча, которое поднес к губам мага Элиен, осталось девственно чистым. Ни одна капля влаги не осаждалась на нем дыханием, которого не было. Вот уже шесть часов кряду Леворго отсутствовал в списках живущих.

Еще с вершины лестницы Элиен приметил здание, пригодное для ночлега. Оно было достаточно высоким и на фоне прочих руин казалось почти целехоньким. Более всего это строение походило на дворец, и не исключено, дворцом и являлось. Дворцом Лишенного Значений.

Пожалуй, еще год назад Элиен, Белый Кузнец Ганллириса, рассмеялся бы в лицо тому, кому хватило бы наглости предсказать, что сыну Тремгора суждено вдохнуть воздух обители Лишенного Значений. Но теперь он воспринимал свое присутствие в Меаре как должное.

Сгущались сумерки. Отряд паттов следовал ко дворцу, чьи ст,ены даедставляли собой множество громоздящихся друг над другом террас. Было удивительно тихо; чтобы не нарушать эту пугающую тишину, патты объяснялись друг с другом шепотом.

– Что будет с нами, когда мы вернемся? – шепнула Элиену одна из айли,

– С нами? – Элиен улыбнулся, любуясь точеным носом девушки и матовым румянцем на ее белоснежных щеках.

Больше сын Тремгора не сказал ничего. Он просто не был готов к такому разговору. Дворец Лишенного Значений высился над их головами громадой, исполненной мрачного великолепия. Дворец не хотел разговоров.

* * *

Отряд вошел внутрь, как и пристало победителям: через главные ворота. Смеркалось.

Факелов у них не было, потому что деревьев было много только в призрачной завесе Лон-Меара. Истинный Лон-Меар был миром мертвого камня и оживших кошмаров Хуммера. Патты шли медленно и безмолвно, чтобы ни один подозрительный шорох и ни одно угрожающее движение не ускользнули от их внимания.

Несмотря на полумрак, кое-что все-таки можно было разглядеть. Статуи. Многочисленные каменные статуи, потрескавшиеся, полуразбитые – отнюдь не все устояли на своих постаментах. В длинной, просторной галерее, которая вела в дворцовые покои из внутреннего двора, выстроились сотни, если не тысячи каменных изваяний.

Галерея окончилась залом с необыкновенно высоким потолком, расписанным облупившимися фресками. В нишах что-то едва заметно поблескивало.

Зеркала. Пол зала был усеян скелетами, которые отчего-то в основном лежали парами. Словно в этом зале собрались все беглые любовники Сармонтазары, которых смерть настигла одновременно. Настигла взявшимися за руки, сплетенными в объятиях, лежащими друг на друге.

В почти полной темноте Элиену не удавалось разглядеть окончания зала, и он напряженно всматривался вглубь, в предощущении очередной неприятной неожиданности. Ведь отнюдь не весь Меар был усеян спаренными скелетами!

Постепенно весь отряд втянулся в зал. И в этот момент дверь, казавшаяся безнадежно ржавой и перекошенной, дверь, соединяющая зал с галереей, непостижимым образом захлопнулась.

“Так и есть – ловушка!” – вздрогнул Элиен, стараясь не подавать виду, что озабочен. Боевой дух отряда и так был не особенно высок. Слишком много опасностей выпало в последние сутки на долю воинов.

Замыкающие изо всех сил налегли на дверь. Без результата. Ведь если дверь закрывается сама собой, значит, она и открывается сама собой, сообразуясь лишь с ведомыми ей одной соображениями.

Все бросились осматривать стены в поисках выхода Но зал, по-видимому, был тупиковым. Вместо дверей на паттов глядели лишь зеркала.

И вдруг в центре зала загорелся голубоватым светом овальный кокон. “Итский хрусталь, – отметил про себя Элиен. – Такого полным-полно в резиденции Урайна”.

Кокон светил все ярче и ярче, и вскоре в центре зала уже можно было разглядеть все до мельчайших деталей. Голубоватый свет расширял свои владения, оттесняя тьму прочь.

Патты расхаживали по залу и заглядывали в зеркала – длинные, массивные, на откидных деревянных подставках. “Странно, отчего это Урайн не прихватил их с собой?” – размышлял Элиен, разглядывая себя в зеркале.

“Чистый наемник-таркит после двухнедельных скитаний по неприятельским тылам!” – вздохнул он, потирая рукой подбородок, заросший щетиной.

Голубоватый кокон в центре зала засиял еще ярче. В помещении стало светло, словно в ясный полдень.

– Смотри-ка, братец, это же я! – вскричал один из паттов, указывая пальцем в сторону зеркала.

“Неужто патты столь дики, что зеркала и собственные отражения им в диковину?” – подумал Элиен и недоуменно поглядел туда, куда упиралось воображаемое продолжение указательного пальца паттского воина.

Там было отнюдь не отражение. Подле зеркала стоял другой патт, такой же точно широкоплечий и русоволосый, как и первый. Точная копия первого. Только меч он держал в левой руке.

Испуганно вскрикнули айли. На них шли такие же сестры-близнецы, какими были сами айли. Похожие, словно отражения. Ожившие отражения.

Элиен посмотрелся в ближайшее зеркало. Но второго Элиена не увидел.

– Не позволяйте им приближаться! – крикнул сын Тремгора, которому все это сильна не понравилось.

– Гиазир Элиен, они настоящие! – в ужасе воскликнул молодой патт, глядя на то, как он сам, обретший вторую плоть, выдвигает из ножен меч.

Людей в зале стало вдвое больше. Отражения наступали. И, судя по всему, намерения их были вполне недвусмысленно враждебными.

– Приготовьтесь к обороне! – Твердый голос Элиена вывел паттов из оцепенения.

Воины извлекли мечи. Элиен сделал то же.

Зачем? У него не было противника. Его отражение не покинуло зеркала. И второй лежащий на носилках Леворго тоже не объявлялся.

– Если они такие же, как мы, значит, их можно убить, – заключил дюжий воин с боевым молотом.

– Хоть посмотрю со стороны, каков я с выпущенными кишками, – сказал один из лучников.

– Убирайтесь прочь! – резанул по ушам фальцет молодого паттского воина; с этими словами юноша набросился на свое отражение.

Выпад! Но его противник, точь-в-точь похожий на него самого, и не думал подставляться под удар. Он подался назад, отводя мертвящую сталь нападающего своим мечом. И перешел в наступление с таким же ожесточением, с каким был проведен выпад воина, его породившего.

“Выходит, каждому из паттов будут противопоставлены такие же точно сила и умение, какие заключены в них самих. Мыслимо ли это – победить себя самого?” – Элиен в нерешительности наблюдал за происходящим.

Тут его взгляд упал на пару истлевших скелетов. Сомнения покинули его.

“Все яснее ясного. Твоя битва с отражением будет продолжаться до тех пор, пока ты не упадешь замертво. Победить отражение нельзя никак иначе, кроме как погибнув. Что же делать?!”

Размышлять о путях к спасению в самом центре жестокой сечи было непросто. Воины сражались с самими собой, и на лицах их было запечатлено осознание той же мрачной истины, которая посетила Элиена: “Пощады не будет!”

Немного обнадежило сына Тремгора то, что ни один из новорожденных головорезов не пытался напасть на него. И сколько ни вглядывался Элиен в сечу, ожидая своего двойника, так его и не обнаружил.

Это развязывало ему руки. Черен меча сына Тремгора с размаху ударил о зеркало. “О-м-м-м”, – ответили на удар его бездонные глубины.

Отшлифованная гладь неведомого материала – это было не стекло, по крайней мере, не обычное стекло – не отозвалась его напору ни трещинкой, ни царапиной. Элиен ударил еще раз, изо всех сил. Тот же результат.

Сын Тремгора обернулся к сражающимся. Айли. Вот чья судьба интересовала его больше собственной. Они стояли плечом к плечу и рубились с двумя такими же красавицами, столь же воинственными и столь же ловкими. Элиен поймал себя на мысли, что уже не в состоянии различить, где айли подлинные, а где их отражения.

Элиен в гневе и отчаянии пошел быстрым шагом вдоль зеркал, раздавая каждому колдовскому омуту по два-три страшных удара. “Ом-м-м”, – отвечали зеркала. Результат был прежним: ни скола, ни выщерблины.

Пролилась кровь. Но была она не фиолетовой, не голубой и не огненной. Она была алой.

Сражающиеся погибали парами. Было так: от нанесенных отражением ран падал воин, а с ним падало наземь замертво и само отражение. В самом деле, ведь отражение не может жить без своего хозяина.

Элиен, более всего в жизни ненавидящий ощущать себя беспомощным и бесполезным, помчался к двери. Нет, это было бы слишком просто… Дверь оставалась заперта.

* * *

– Леворго, вернись к нам! Леворго! Ведь ты, ты начал это дело, ты привел сюда людей, а теперь оставил их на погибель! Леворго! – орал Элиен над ухом Владыки Диорха, силясь перекричать звон клинков, празднующих смерть.

Но Леворго не отвечал ему. Он лежал, безучастный и немой, в углу зала близ двери. И намеревался, похоже, пролежать здесь до Дня Охарада.

– Леворго, я, Звезднорожденный, призываю тебя на помощь! Если ты жив, подай нам знак. Если ты мертв – я знаю, что в твоей власти сообщить нам и об этом!

Леворго не шелохнулся. Весь его вид выражал отрешенность и безразличие. Какое ему дело до знаков? Какое ему дело до живых и до их воинственных отражений?

Элиен бросил взгляд на хрустальный кокон, наполняющий зал светом. Свет. Без света не может быть зеркала. Без света не может быть отражений.

С какой целью строители Меара поместили в темном, зале самовозгорающийся светильник? Отчего Урайн не утащил его в Варнаг, как утащил все, до чего только мог дотянуться?

Сыну Тремгора показалось, что он знает ответ. Медлить было нельзя. Меч Леворго вновь покинул ножны своего хозяина.

Светильник нужно разбить. Если, конечно, его вообще можно разбить.

Элиен бросился туда, где сияла голубизна итского хрусталя. Он рубанул по хрустальному кокону мечом Леворго, вложив в этот удар всю силу, на какую был способен. Светильник застонал. Но выдержал.

Сын Тремгора огляделся, ища себе орудие потяжелее.

В десяти шагах от него умирал, истекая кровью, дюжий патт. Как истинный воин, он встречал смерть с оружием в руках. Его оружием был молот. Подле него, вооруженное таким же молотом, лежало его отражение – оно тоже было на волоске от смерти.

– Прости меня, брат, – тихо сказал Элиен и взял молот из ослабевших пальцев умирающего.

Трех ударов тяжелого молота не выдержать ни одному щиту. Одного удара молота достаточно, чтобы свалить с ног опытного воина. Но для того, чтобы разбить хрустальный светильник, Элиену понадобилось ударить десять раз.

Его настойчивость была вознаграждена. Рассыпавшись на мириады осколков, светильник наконец погас.

– Они исчезли! – закричала Ойра. Голос ее казался чужим и печальным. Голос в непроницаемой темноте.

* * *

Входная дверь распахнулась именно так, как и подобает испорченному магическому устройству: самопроизвольно.

Поредевший отряд патгов переместился в галерею статуй. Там же было решено остановиться на ночлег.

Многие были ранены. Все были обессилены. Элиен сидел рядом с телом Леворго, погруженный в раздумья.

– Гиазир Элиен, мы потеряли две дюжины наших бойцов…

– Гиазир Элиен, я прикажу своим людям выставить дозоры…

– Гиазир Элиен, запасы воды на исходе. Завтра днем нам нужно будет найти источник. Во что бы то ни стало…

Элиен устало кивал. Все это верно. Все это так. Завтра. Найти источник. Как дорого заплатил бы сын Тремгора за то, чтобы узнать, что будет завтра!

Снова хамелеоны? Каракатицы, отражения? Леворго пошевелился. Или это ему только показалось? Элиен уронил голову на руки и закрыл глаза. Голубоватый свет итского хрусталя, казалось, выжигал мозг изнутри.

“Нельзя было смотреть на него, орудуя молотом!” – сожалел Элиен, но сожаление это было запоздалым.

* * *

– В то время, как отряд чистит оружие, приготовляя безопасный ночлег, его предводитель валяется, словно барсук Наратта, и тешится бесплотными легкокрылыми фантазиями!

Элиен встрепенулся. Кто это осмеливается сравнивать его с Наратгой? Какими еще легкокрылыми фантазиями?

– И уж конечно, предводителю отряда нет дела до умершего старикашки..

Элиен не верил своим глазам. Леворго. Владыка Диорха. А кругом горят ровным светом невиданные лампы.

– Это неправда, – растерялся Элиен. – Фантазии тут ни при чем. А что касается тебя, почтенный Леворго, то я не забывал о тебе…

Леворго махнул рукой – нетерпеливо, деловито.

– Я слышал, слышал, как ты меня звал. Но поверь, Звезднорожденный, ничего, ровным счетом ничего не мог поделать. Стена, которую мне пришлось сокрушить разом с огненными тварями, отняла у меня последние силы. К счастью, ты справился со всеми напастями и без моей помощи…

Теперь Леворго был совершенно серьезен. В его глазах горела слепым пламенем Великая Пустота.

– С отдыхом придется повременить! – сказал Леворго настолько громко, что его смогли услышать даже караульные в другом конце галереи.

Патты стекались к Леворго со всех сторон. В глазах айли блестели счастливые слезы. “Владыка Диорха снова с нами!” – читалось в усталых лицах бойцов. При виде такой всепобеждающей радости Элиену стало даже немного завидно. Совсем немного.

– Звезднорожденный привел вас туда, куда следовало. Мы во Дворце Лишенного Значений. – Леворго говорил медленно и внятно. – А теперь слушайте, что готовит нам завтрашний день, День Судеб Лон-Меара…

* * *

– Элиен, я пришла, чтобы подарить тебе эту ночь, которая может оказаться последней и в моей, и в твоей жизни, – сказала Ойра и села у изголовья импровизированного ложа, на котором, погрузившись в сладкую дрему, предавался заслуженному отдыху сын Тремгора.

– Элиен, я пришла, чтобы испить вместе с тобой из чаши бессмертной любви, – вторила ей Тара, и в ее голосе звенели нежность и сладострастие.

В сумеречном свете луны айли казались прекрасными, словно феи. Элиен сел на ложе и положил правую руку на бедро Тары.

– Я мечтал об этой ночи с первого же мгновения нашей встречи, – прошептал Элиен, и его левая рука легла на высокую и нежную грудь Ойры.

Не дожидаясь приглашения, Ойра поцеловала Элиена в губы, а Тара распустила пояс, облекавший ее тонкую талию. Элиен вспомнил о Гаэт. Да, в его сарноде лежал ее браслет. Да, он мог бы сейчас надеть этот браслет на запястье одной из девушек.

Но ведь в браслете оставался всего один камень, а девушек было две! И самое главное, он не оставлял надежды на то, что этот последний камень когда-нибудь сделает возможным настоящее, а не иллюзорное воплощение его единственной, его неуловимой возлюбленной.

– Прости меня, мой олененок, – прошептал Элиен и сплелся в бесконечном объятии с сестрами.

Погружаясь в аромат страсти, который был слаще, гораздо слаще Меда Поэзии, сын Тремгора не думал о том, что предстоит ему завтра. Сегодня – айли. А завтра…

Глава 20

ДЕНЬ ИЗМЕНИВШЕГОСЯ СОЛНЦА

562 г., Первый день месяца Вафар

Элиен пробудился очень рано от ощущения неотвратимости грозных событий, которые вот-вот обрушатся на них скрежещущим, всесокрушительным потоком.

Выйдя на полуразрушенный балкон, под которым громоздились обломки греовердовых плит, Элиен был поражен переменами, происшедшими за ночь в Лон-Меаре.

Вчера был холодно и неприютно – что, ^прочем, никого не удивляло, ведь приближались зимние холода. Сегодня, казалось, стихии мира вывернулись наизнанку и явили свою полную противоположность: в Лон-Меаре стояла жара, по сравнению с которой Хеофор показался Элиену Северной Лезой.

Солнце, вчера маленькое и едва проглядывающее сквозь ровную пелену серых туч, неподвижно висевших в стылом небе, сегодня ужасало. Сын Тремгора никогда не видел– дневное светило таким. Оно было больше привычного по меньшей мере вдвое и заливало землю потоками страшного бледно-фиолетового света, словно бы хотело сжечь пришельцев без остатка.

Начинался День Судеб Лон-Меара.

* * *

Начинался День Судеб Лон-Меара.

Октанг Урайн, Длань, Уста и Чресла Хуммера, сошел с коня и бросил поводья лантату из “позолоченной” девеги. В нескольких шагах перед ним Тракт Хуммера заканчивался, срезанный Кругом Чаши.

Дальше могли пройти только кутах и Звезднорожденные. Простые смертные, переступив запретную черту, на миг превратились бы в огненный смерч, а через миг – в крохотную горсть пепла.

Первый Звезднорожденный, он сам, был здесь. Второй, Шет окс Лагин, заточенный в вечном безмолвии, был сейчас ему безразличен. Третий, Элиен, находился в двух лигах к югу. Урайн видел его так же отчетливо, как отсутствующую линию жизни на своей ладони.

Багровая Печать Тайа-Ароан сияла на челе Элиена, как Зергвед на черном бархате небес, но со всех сторон ее окружал плотный белый мрак, и это приводило Урайна в бешенство. Урайн даже не мог определить, сколько воинов привел с собой сын Тремгора – десять, тысячу или десять тысяч.

С Элиеном в Меар явился некогда могучий властелин стихий, ученик Лишенного Значений, которого хозяин Урайна уже давно сбросил со счетов. Но, как видно, даже Хуммер не всеведущ и открыт заблуждениям, украдкой подумал Урайн. Искусный спутник Элиена не сможет, конечно, устоять перед его мощью. Не сможет. Но сейчас придется быть осторожным.

Урайн быстро отдал распоряжения. Войска заняли позицию к востоку от Круга Чаши. Сдвоенной девеге личной охраны он приказал стать на. левом фланге, двадцать пять тысяч копьеносцев заняли центр и правый фланг. Стрелки из самострельных луков – предмет его заслуженной гордости – были распределены вдоль всего фронта.

Шестьдесят тысяч герверитов, послушные каждому слову своего повелителя, перестроились из походной колонны в боевые порядки с быстротой и четкостью, которой позавидовали бы ветераны-браслетоносцы самого Эллата. Каждый из них был готов провести в ожидании под невиданным ослепительно голубым солнцем целую вечность.

Урайн умел приводить своих людей к абсолютному повиновению. Он знал, что, даже если солнце выжжет их тела до костей, ни один из них не посмеет сойти с места, указанного тому своим лантатом. И ни один лантат не покинет свою сотню до того момента, пока сам не превратится в груду обугленных костей.

Впрочем, Урайн не сомневался, что ожидание их не продлится слишком долго. Эта битва должна стать для его солдат самой легкой победой в истории, ибо ни одному солдату не придется извлечь меч из ножен и ни одни стрелок не зарядит свой лук.

Потому что две лиги, которые отделяют его от неприятеля, пройдут кутах. И когда они через час возвратятся назад, в руинах древнего дворца останутся одни лишь недвижные оболочки человеческих душ.

Колонну герверитской армии замыкали двести девяносто восемь крытых фур на больших цельнодеревянных колесах. Кони, впряженные в фуры, были, пожалуй, самыми несчастными бессловесными тварями Сармонтазары, потому что вот уже почти сутки они испытывали жуткую близость кутах.

Сегодня родится Кутах над Кутах, который сам сможет водить Воинство Хуммера. Но пока он только начал свое пробуждение, а Урайн уже не мог ждать. Ему не терпелось как можно скорее сокрушить последних безумцев, осмелившихся встать на его пути. С их смертью война с Сармонтазарой окончится, не успев толком начаться. Все народы присягнут на верность Хуммеру.

Урайн забрался в первую фуру. Там лежали, словно тихие покойники, двое кутах. Урайн надел на голову обруч из серебристого металла, и спустя несколько мгновений его тело уже отдыхало от тяжелого бремени души темного слуги Хуммера.

Из всех фур разом на землю спрыгнули без малого шесть сотен кутах. Их тела нестерпимо заблистали под лучами бешеного солнца Дня Судеб.

* * *

Элиен и Леворго собрали всех в одной из боковых комнат дворца. Потолок в ней был относительно целым. И, несмотря на то, что в центре пола зиял бездонный провал, из которого время от времени раздавались надсадные стоны какой-то гиблой твари, эту комнату признали единственно подходящей для военного совета. Потому что она находилась на теневой стороне и жара в ней была не столь нестерпимой, как на солнечной.

– Итак, – начал Леворго, – первая часть моего плана удалась. Нам остается выстоять здесь и заманить Урайна к самой Чаше. Знак Разрушения почти описан. Чашу Хуммера отделяет от разрушения одна-единственная лига. Но как сделать так, чтобы Урайн прошел ее, я не знаю.

В комнату вбежал один из передовых наблюдателей.

– Идут! Они идут! – взволнованно сказал он. Каждому было ясно, что Воинство Хуммера прошло мимо Чаши и движется прямо на них.

– Ну что же, – сказал Леворго. – Завязываем говорильню – и по местам. Что делать – каждый из вас знает.

Патты быстро разошлись. Элиен, айли и Леворго поднялись на башню, торчавшую в центре дворца каменным обрубком среди сожженного небесным огнем леса руин.

Элиен видел кутах уже не в первый раз. Но айли тихонько вскрикнули и прижались к своему единственному в мире мужчине, словно были не свирепыми воительницами, а маленькими изнеженными девочками. Даже если бы ко дворцу, намереваясь погубить его защитников в ядовитых объятиях, приближались волны разгневанной ртути, это зрелище померкло бы перед сияющим Воинством Хуммера.

Леворго покосился на айли с сочувственной улыбкой.

– Ничего, – успокоил их Владыка Диорха, – это не самое страшное из того, что нас сегодня ожидает.

“Старый болван, – рассердился Элиен, – нашел чем утешить”.

– Почтенный Леворго шутит, чтобы сделать вид, будто сам он не боится, – сказал Элиен вслух, пораженный собственной дерзостью.

Похоже, он, сам того не желая, оказался более близок к истине, чем полагал. Вместо того чтобы отпустить какое-нибудь язвительное замечание, Леворго промолчал, сделав вид, будто сосредоточенно наблюдает за кутах.

Элиен ожидал, что кутах закричат своим боевым ором и перейдут на бег. Однако те вышагивали размеренно, устрашающе покачиваясь на противоестественно выгибающихся ногах, и пока что не проронили ни звука.

Урайн понимал, что до Лон-Меара могли дойти только самые отчаянные и дерзкие воины, против которых вопли и прочие дешевые трюки не помогут. Обратить паттов в бегство не удастся. Паттов можно только убить. В полном безмолвии.

Кутах вышли из Круга Чаши. Под их лапами заскрипели стеклянистые осколки оплавленного греоверда. Всего лишь несколько шагов отделяли теперь кутах от приметного красного камня, положенного Хранителем Диорха еще вчерашним вечером.

Ни Леворго, ни Элиену не потребовалось отдавать никаких особых указаний. Каждый из паттов был на своем месте и каждый знал, что ему надлежит делать. На каменных террасах, пятью десятилоктевыми уступами опоясывающих северный фасад дворца, появились сотни паттов. Каждый из них нес в руках прямоугольный плоский предмет.

Урайн – одна воля, вошедшая в без малого шестьсот тел, – напряг отнюдь не самое совершенное, передающее все многообразие красок лишь в оттенках серого, зрение кутах, чтобы понять, что это за штуки вынесли дерзкие посетители его вотчины.

Щиты? Предметы и впрямь похожи на харренские “башни”, но зачем к каждому из них приделана деревянная откидная Подпорка?

Не важно. Через несколько ничего не значащих мгновений он узнает это. Когти Хуммера вспорют любой щит, как таран боевой галеры вспарывает подгнившее брюхо толстого купеческого парусника.

Патты выстроились ровными рядами, в полном соответствии со вчерашней репетицией. Кутах прошли мимо красного камня. И тогда все патты разом повернули плоские предметы лицом к строю кутах.

На земле воссияло второе солнце.

Отразившись в четырех сотнях зеркал и напитавшись в их сияющих глубинах страшной колдовской мощью, в глаза кутах ударило жестокое светило Дня Судеб. В открытое, обнаженное сознание тысячеокого Урайна ворвался свет, который уже нельзя было назвать светом. Это был огненный ураган такой силы, какой не знал Лон-Меар со времен своего первого разрушения.

Урайн был ослеплен в одно мгновение, и вместе с ним ослепло все Воинство Хуммера. Ряды смешались, кутах сбились в одну нестройную кучу, роняя серповидные мечи, стремясь закрыть лишенные век глаза руками, но даже сквозь них, казалось, проникало всеиспепеляющее пламя.

Армия герверитов видела ярчайшую вспышку на юге.

– Хорошо властелин Урайн поучает этих болотных крыс, – с одобрением поговаривали солдаты.

Они даже не могли себе представить, что дела обстоят, мягко говоря, иначе. Болотные крысы преподнесли властелину Урайну страшный сюрприз.

* * *

Среди паттов царило ликование.

– Долгие лета Хранителю Диорха! – заорал молодой воин, которому поход в Лон-Меар стал казаться чем-то средним между охотой на медведя и веселой пирушкой.

– Долгие лета! – подхватили остальные. На башне были более сдержанны.

– Это еще не все, – сухо сказал Леворго. – Теперь слово за нами.

Рука Хранителя Диорха легла на плечо Элиена. Сын Тремгора удивленно посмотрел на Леворго.

– Пойдем вниз. Все увидишь сам.

Они спустились с башни, прошли по прорезающей террасы лестнице через ряды восхищенных паттов и оказались у самого подножия дворца, всего лишь в сотне шагов от слепых и беспомощных кутах. За спинами Леворго и Элиена продолжало сиять рукотворное солнце. Теперь сын Тремгора мог на собственной шкуре почувствовать печной жар, которым дышали колдовские зеркала. Здесь, внизу, можно было готовить баранину по-грютски.

– Надо выгрести мусор, – сообщил Леворго, ткнув пальцем в толпу кутах, сверкающих двойным светом: небесного солнца и солнца земного, рукотворного. – Дай мне свою руку, чтобы мое искусство соединилось с силами Звезднорожденного.

Элиен с некоторой опаской вверил свою ладонь власти крепких узловатых пальцев Леворго. Он не знал точно, что последует за этим. Однако сомневаться в том, что веселого будет мала, не приходилось. Впрочем, Бадалар, эверонот со странностями, наверное, нашел бы в этом самое что ни на есть веселье.

Несколько коротких колоколов все было по-прежнему. Но вот Элиен ощутил начало изменений. Его тело медленно растворялось в мировой истоме, как это уже было с ним когда-то на Хеофоре. Тогда он обратился громадным бронзовым воином, теперь же чувствовал, как дробится на множество частей, сохраняющих, однако, связь с тем сверхцелым, которое сейчас составляли он и Леворго.

Эти части были угловатыми и горячими, большими и малыми, хищноклювыми и драконокрылыми. Каждая из них обладала своей, не похожей на человеческую, долгой памятью, запечатлевшей гордость, боль и скорбь.

Некогда Они были пробуждены из небытия самим Лишенным Значений и служили источником великолепия и гармонии города Меар. Гордость.

После в Меар пришла великая война. Они изведали алмазные подковы конницы Хуммера, раскаленные добела лапы его стальных чудовищ, ярость хищного пламени, превратившего их искусно обработанные тела в оплывшие сталагмиты, в крошево, в пыль. Боль.

А после грохочущее разрушение завершилось и на уцелевших снизошел покой. Им осталось печалиться по временам небывалого величия, по Лишенному Значений, по своим изуродованным телам. Скорбь.

И вот теперь неведомые пришельцы вошли в них и слились с ними в одно целое, и у них появилась возможность отомстить слугам своего мучителя.

Патты видели, как вокруг Элиена и Леворго, взявшихся за руки, сгустилось зыбкое марево. Вскоре по земле поползла частая дрожь. Она усиливалась и одновременно замедлялась, переходя в мерные биения, словно бы где-то внизу пульсировало исполинское сердце.

Один из правофланговых паттов, тот самый, что первым провозгласил долгие лета Леворго, испуганно вскрикнул. Рядом с ним сорвался со своего постамента и медленно пополз вперед греовердовый крылатый телец. Из многочисленных провалов ударили ввысь фонтаны обломков плит, расколотых статуй, бесформенные каменные слитки, некогда изведавшие ярость Хуммера.

Мелкий каменный щебень тек быстрыми ручьями, в которых угрожающе переваливались огромные капители колонн. По обеим сторонам от Элиена и Леворго взбухали две волны разъяренного греоверда, гранита, лунного камня.

Каменные волны обрушились на кутах. Воины Хуммера были опрокинуты, сметены, погребены под обломками величайшего города Сармонтазары, в свою очередь некогда сметенного их зловещим создателем.

Элиен чувствовал, как его многочисленные каменные тела поют от давно позабытой радости, и ликовал сам, впервые в полной мере испытывая упоительное ощущение от повелевания стихиями. Колонны были его бесчисленными конечностями, а ручьи каменной крошки были ему стопами.

Он с наслаждением топтал ненавистных кутах, даже не отдавая себе отчета в том, что их серебристые покровы в тысячу крат прочнее греоверда. И пока цела Чаша, нет в мире ничего, кроме Поющего Оружия, что было бы в силах положить предел Воинству Хуммера.

* * *

– Ну, довольно! – во всю свою недюжинную глотку проорал Леворго в самое ухо Элиена.

Он уже довольно давно извлек свою ладонь из ладони сына Тремгора и с затаенным восхищением наблюдал, как тот самостоятельно, уже без его помощи, ворочается в каменном кургане, который вырос на месте кутах.

Видя, что Элиен его не слышит, Леворго притворно вздохнул и едва не в полную силу ударил сына Тремгора своим волнистым мечом по спине. Плашмя. Вкупе с коротким заклинанием, от которого любой стердогаст навеки лишился бы даров речи, сна и мышления.

Это принесло результаты. Сын Тремгора по-детски ойкнул. В его экстатически затуманившихся глазах вновь появилось осмысленное выражение.

– Что?!

– Ничего. Для первого раза вполне достаточно, – вяло сказал Леворго. – И так ради сомнительной выгоды мы потратили уйму сил. Свое слово мы уже сказали, нынче же придется выслушать Урайна.

И только теперь Элиен понял, насколько же он устал.

– Вот именно, отдыхай, – согласился Леворго. – Но, боюсь, передышка будет очень короткой. Поэтому расслабься и думай о приятном. Лучше всего – о двух крутобедрых девах, что с восхищением взирают на тебя с башни.

* * *

Урайн сорвал с себя обруч и в остервенении выскочил из фуры. Войска по команде лантатов приветствовали его дружным боевым кличем. Никто из солдат не сомневался в том, что грохот и высокие столбы пыли, поднявшиеся в стороне дворца, тоже дело рук их всемогущего властелина.

Урайн нашел в себе силы сделать скромный жест рукой. Дескать, будет, будет вам, это только цветочки.

Проклятый Звезднорожденный, проклятый Леворго, проклятое солнце! Перед глазами Урайна все еще расплывались разноцветные, преимущественно лиловые, круги. Виски, казалось, были готовы лопнуть от изуверской боли.

Аскугахэ, Кутах над Кутах. Вот кто ему сейчас нужен. Урайн сосредоточился. Его взгляд пронзил каменную сферу, добрался до плавных обводов чаши, проник сквозь серебристую скорлупу яйца.

Он видел точеные очертания его полностью сформировавшегося тела, видел длинные прямые волосы, ниспадающие на широкую литую грудь, видел сложенные за спиной мощные крылья. Красавец. Любимец. Не чета этим увальням, которые сейчас погребены заживо стараниями Леворго.

Урайн с гордостью смотрел на плод великолепно задуманного и виртуозно исполненного тройственного соития. Его, Астахэ и Лакнатах.

Урайн заглянул ему прямо в глаза. Они были пусты, как темные провалы глазниц начисто вылизанного червями и дождями собачьего черепа.

Урайн вгляделся пристальнее. Да. Все идет так, как должно. В глазах Аскутахэ загорелись ровным светом две крошечные колючие искорки. И они постепенно наливались силой.

Взгляд Урайна пошел дальше. Большая куча каменного мусора. А за ним – заметно поредевший белый морок, который Леворго распускал вокруг себя.

Ученик Лишенного Значений заметно ослаб. Урайн облюбовал подходящий острый обломок белого камня размером с четырех быков, который увенчивал навороченный магией Леворго курган. Серьга в ухе Урайна незаметно засветилась – свирепое солнце Дня Судеб было пока что в состоянии затмить ее свет – и обломок поднялся над курганом на мизерную высоту.

В образовавшийся зазор едва ли можно было просунуть лист бумаги. Одновременно Урайн наблюдал за Леворго. Похоже, старикан ничего не почуял.

И тогда впервые с начала этой надчеловеческой битвы в полную силу блеснула изумрудная вспышка, на мгновение затмив собою солнце. Обломок с оглушительным треском расслоился на тысячи каменных лезвий, которые с быстротой молнии ринулись к груди Леворго.

Но Хранитель Диорха был начеку. Большая плита, приютившаяся у основания кургана, с глухим гудением взметнулась вверх, преграждая путь каменным стрелам. И смертоносные посланцы Урайна, и щит Леворго исчезли в смерче каменной пыли.

Хранитель Диорха с трудом удержался на ногах – так ослабели колени. Урайн неистово выругался, в очередной раз убеждаясь, что и его могущество имеет свои пределы.

“Старик, однако, скоро выдохнется, – подумал Урайн, успокаиваясь. – Нужно только подойти поближе”.

Урайн знал, сколько еще потребуется времени Аскутахэ, чтобы выйти на свет.

Урайн знал, сколько сможет продержаться Леворго против него одного и сколько – против него, Воинства Хуммера и Аскутахэ, вместе взятых.

Урайн знал, во сколько ударов сердца он расчистит курган над своим воинством, когда подойдет ближе.

Урайн знал, сколько ему потребуется времени, чтобы подойти ближе.

Все было исчислено, отмерено, взвешено задолго до того, как пала твердыня Меара и существа, рядом с которыми кутах казались безобидными певчими птицами, ворвались в город, чтобы сокрушить бронзовых гигантов

Лишенного Значений. Все сходилось, как головоломная семиходовая комбинация Хаместира.

– Все приходится делать самому, милостивые гиазиры, – бросил Урайн в пустоту. Рядом не было ни кого, кто был бы способен оценить его многогранную иронию.

Он небрежно дернул плечом и пошел на юг, отмеряя шагами последнюю лигу на дороге к победе.

* * *

Урайн небрежно дернул плечом и пошел на юг, отмеряя шагами последнюю лигу Знака Разрушения.

– Он пошел, – сказал Леворго Элиену, и на его лице сын Тремгора увидел странную смесь надежды, тревоги и беспощадной решимости.

Сын Тремгора молча кивнул. Вопросы-вроде “Куда?” или “Кто?” казались верхом глупости. Несколько коротких колоколов над Меаром висела мертвая тишина. Затем до слуха начали доноситься глухие удары.

– Это он? – спросил Элиен, заподозривший в этих звуках стук сапог Урайна по гладкому Кругу Чаши.

– Нет, – покачал головой Леворго. – Увы, нет. Это новый слуга Хуммера, Кутах над Кутах, ломится из своего яйца.

Удары стали значительно громче. В них вплетались скрежет и громкое позвякивание. Казалось, кто-то рубится огромным топором сквозь хрустальную стену.

– И что мы намерены предпринять теперь? – спросил Элиен, нетерпеливо перетаптываясь с ноги на ногу.

– Ждать, – сказал Леворго вместе с долгим зевком. Уже второй день ему непреодолимо хотелось уснуть. Уснуть навеки.

Владыка Диорха сел на пыльные растрескавшиеся плиты. Элиен, немного поколебавшись, последовал его примеру.

* * *

Урайн неторопливо двигался вперед, вышагивая в такт сладостным его уху ударам, которые доносились из-под каменного купола. Он продолжал пристально следить дальни^ зрением за Леворго,

Урайн не мог видеть, как под его багровым плащом разгоралась незримым беспощадным светом Тиара Лутайров, венчавшая черен его трофейного меча. Урайн Повелитель Двух Мечей – клинка Хуммера и Поющего меча-подкидыша Эллата – невозмутимо дописывал Знак Разрушения.

Леворго, тоже не сводивший магических глаз с плотного кокона извращенной Великой Пустоты, каким представлялся ему истинный Урайн, безмолвно заклинал все стихии, чтобы они вняли ему, наследнику Лишенного Значений.

Шаг. Еще шаг.

Еще два шага.

Только бы он не остановился…

Когда до незримой черты оставалось пять шагов, из Чаши Хуммера раздался оглушительный треск и сразу вслед за ним – душераздирающий вопль, в котором слышались голод, торжество, жестокость. Аскутахэ, Кутах над Кутах, оповещал Сармонтазару о своем пришествии в мир.

И тогда Урайн остановился. Ему незачем было идти дальше.

Вершина купола, воздвигнутого некогда самим Хуммером, разошлась на восемь лепестков. Из открывшихся навстречу лиловому солнцу ворот появился Он – Кутах над Кутах.

В отличие от прочих Воинов Хуммера он был крылат. В отличие от прочих Воинов Хуммера он был красив и пришел в мир в обличье черноволосого статного юноши. И он был разумен. В отличие от кутах.

Описав в небе сверкающую дугу, крылатый юноша стремительно опустился на землю и припал на одно колено перед Урайном.

– Здравствуй, отец, – сказал он на Истинном Наречии Хуммера.

– Здравствуй, сын мой, – кивнул Урайн. – Сейчас я освобожу кутах из каменного плена. Прими свое воинство и веди его. Ты видел с высоты дерзких людей, возжегших на земле второе солнце. Убей их. Насыться ими.

– Хорошо, отец. – В каждом звуке твердого голоса Аскутахэ пело ликование.

Урайн уселся на землю, скрестив ноги – точь-в-точь как Леворго. Он закрыл глаза и приступил к освобождению камней от формы.

* * *

Каменный курган, под которым, как надеялся Элиен, кутах нашли свое последнее пристанище, заколебался от основания до вершины. Плиты лунного камня, до этого ослепительно блестевшие под солнцем, замутились и начали оплывать бесформенным студнем. Колонны потекли, будто восковые свечи. От кургана повеяло нестерпимым жаром.

Элиен никогда не видел Леворго такими сейчас страстно воззвал к Гаиллирису, чтобы тот оградил его от подобных зрелищ и в дальнейшем.

Лицо Хранителя Диорха почернело. На нем, как угли из Хуммеровой кузницы, пылали два огромных багровых зрака. Длинные седые волосы заструились по плечам языками голубого холодного пламени. Его волнистый меч забился в ножнах пойманной змеей, разбил посеребренные оковы и, упав на землю, продолжил свою бешеную пляску на горячих плитах. Леворго терял человеческую оболочку, как змея старую ненужную кожу.

– Он начал, не дойдя совсем немного, – прорычал Хранитель Диорха. – И ему незачем идти дальше. Я не могу удерживать больше кутах в каменном плену. У нас есть только один выход.

Каменный курган растекался. Там, где он возвышался, был небольшой уклон в сторону Чаши Хуммера. Бесформенная масса устремилась к идеально гладкой площадке Круга.

Соприкасаясь с запретной чертой, расплавленный камень возносился вверх огненным смерчем и исчезал без следа. Постепенно стали обнажаться неподвижные тела кутах.

– Один выход, Звезднорожденный, – повторил Леворго, наступая на свой бешено извивающийся меч. – Встретиться с Урайном лицом к лицу. Мы сейчас не можем убить его. Но у нас еще есть надежда выманить его. Пять шагов – все, что нам нужно. Возьми мой меч, пока я еще держу его, и он будет послушен тебе.

Сын Тремгора нагнулся и осторожно взялся за рукоять. Меч сразу же успокоился.

Леворго тем временем стремительно выгорал изнутри. Его одежды истлели, и теперь он был наг. По его ногам, рукам, по груди пробежали длинные ровные трещины.

И тогда Элиен понял, что Хранитель Диорха не похож на змею, меняющую кожу. Он сам становился кожей, человеческой шкурой, невиданной одеждой для… Для кого? Сына Тремгора прошиб холодный пот.

– Ты сейчас оденешь меня и быстро – ты понял меня? – очень быстро встретишься с Урайном. Он там. – Леворго ткнул обветшавшим пальцем в направлении Купола Чаши, близ которого стоял Урайн.

С этими словами пустая кожа Хранителя Диорха рухнула к ногам Элиена.

Таков был исход Леворго из мира Солнца Предвечного. От него не осталось костей, не осталось черепа, не осталось ничего, кроме тонкой переливчатой кожи. Он ушел, но сила его осталась.

Курган над кутах полностью стек к Кругу Чаши, и Урайн, завершивший освобождение камней от формы, теперь взялся за магические зеркала Леворго. Они взрывались за спиной Элиена одно за другим.

Рукотворное солнце медленно угасало. В небе кружил Аскутахэ, готовясь слиться со своими воинами воедино и бросить их на замешкавшихся паттов.

Сын Тремгора, не мешкая больше ни мгновения, накинул на плечи кожу Леворго. Она сама льнула к нему, плотно обволакивая руки, ноги и туловище. Кожа с головы Хранителя Шара легла на макушку Элиена плотным капюшоном.

Тотчас же мир вокруг него начал стремительное перевоплощение. Элиен больше не осознавал себя Элиеном, сыном Тремгора. Сердца Силы Элиена и Леворго слились воедино и составили одну размеренно пульсирующую сферу. Человек в человеческой шкуре увидел вещи такими, какие они есть.

Он видел все. Впереди были приобретшие абсолютную прозрачность стены каменного купола, внутри которого ровным белым светом сияла Чаша. Она была подвешена в пустоте, а под ней в глубь земли ввинчивался бездонный черный колодец, стены которого судорожно сжимались от Дыхания Хуммера.

От колодца на север уходил Путь Силы, в точности совпадавший с Трактом Хуммера, который сын Тремгора видел как пребывающую в вечном движении черную реку. Она текла все дальше и дальше на север, плавно поворачивала на запад и исчезала где-то в мрачных недрах варнагской цитадели Урайна, Башни Тайа-Ароан.

Там, в непроглядном мраке, едва заметно горела бледная звезда. Шет окс Лагин, Брат по Слову, Звезднорожденный. Элиен почувствовал его боль, его нескончаемую муку, и все обновленное существо сына Тремгора всколыхнулось горячей волной ярости.

Элиен больше не чувствовал ни страха, ни сомнений, ничего. Он сорвался с места и побежал, огибая пробуждающихся кутах стремительной кометой, вкладывая в бег все свои силы, и кожа Леворго десятикратно умножала их, отдавая Звезднорожденному всю себя без жалости и без остатка.

Где-то за спиной ликующе закричал Аскутахэ. Ему ответили несколько сотен глоток его неразумных собратьев.

* * *

К Урайну стремительно приближался рослый воин в человеческой шкуре. Ничего подобного никогда не видел даже он, властелин Земли Герва, завсегдатай Лон-Меара.

Это была страшная магия, высшая ступень Освобождения от Формы, и только Хуммер однажды пользовался ею в войне с Лишенным Значений. Он поплатился за это вечным сном. Неужели Леворго достало решимости возложить свое могущество на плечи Звезднорожденного?

“Хорошо, – мысленно кивнул Урайн незримому Леворго, – очень хорошо. Скучно не будет”.

Элиен остановился в десяти шагах от Урайна. Отчего тот не подходит ближе, не бросается на него разъяренным сергаменой, как это свойственно буйному северянину?

Противники испытующе глядели друг на друга. Серьга в ухе Урайна пылала магнетическим светом, но Правитель герверитов видел, что Элиен сейчас совершенно неуязвим для Пожирающего Волю, который был заточен Хуммером в зеленом камне серьги.

Вместо того чтобы подойти к нему ручным ягненком и, пав на колени, отдать Урайну змеистый меч, сын Тремгора с недоброй усмешкой сплюнул себе под ноги. Острие его клинка начертало в воздухе знак Тета.

Здесь, в Круге Чаши, все вещи вели себя сообразно изначальным предопределениям. Размашистая шестиугольная звезда Тета разгорелась гибельным светом и полетела в лицо Урайну.

Тот разом извлек из ножен оба своих клинка. Их лезвия выписали в воздухе замысловатый вензель – и разрубленный в клочья знак Тета упал к ногам Урайна. Извивающиеся раскаленные нити были мгновенно поглощены Кругом Чаши.

– Любезный брат мой, – сказал Урайн, делая два шага вперед, – я всеми силами пытался оградить твою жизнь от твоей же собственной глупости, но теперь уже поздно. Ты зашел слишком далеко. Тебе остается только утолить мой голод.

Урайну следовало меньше болтать. Элиен не собирался утолять ничей голод. Не было у него таких планов на сегодня. Меч Леворго перестал быть мечом. В руках сына Тремгора теперь извивался длинный стальной бич.

Элиен заметил неподдельный испуг в глазах своего врага. Хлесткий удар – и петля затянулась на ледяной шее Урайна, обжигая ее одухотворенной сталью. Элиен резко дернул рукоять бича на себя. Правитель гер-веритов упал на колени.

Урайн взмахнул Когтем Хуммера, но тот, звеня, отскочил от тонкого, но закаленного волей Звезднорожденного бича. Клинок Эллата тоже отказал в повиновении своему новому хозяину. Его отковали для борьбы с Хуммером, а не для службы ему. Урайн был бессилен, а петля все сильнее затягивалась на его горле.

– Синнагэ… – прохрипел Урайн. Сын Тремгора, напрягая все силы, потянул Урайна к себе.

Один шаг. Еще два.

– Дацнаннамах… инно-ммаа… – Голос Урайна становился все тише.

Магический плащ Урайна обратился огромной присоской. Правитель герверитов прильнул всем телом к гладкому Кругу Чаши.

Но и это не помогло. Урайн продолжал скользить к роковому пределу Знака Разрушения.

Еще шаг. Остался всего лишь один.

Перед Урайном открывалась бездна, доступная взору Элиена, Звезднорожденного.

– Аиннарага-мма… – прошептал Урайн.

Синнагэ дацнаннамах инно-ммаа аиннарага-мма. “Сила убитых мною, приди ко мне, пребудь со мной”. Истинное Наречие Хуммера.

Урайн изменился. Будто бы по отражению луны в озере ударили веслом, и.когда волнение улеглось, вместо луны из глубин поднялось солнце: таким увидел это превращение Элиен. Петля сорвалась – она прошла сквозь пустоту, – и сын Тремгора упал на спину.

Теперь Урайн был более чем один, более чем десять, более чем тысяча.

Над сыном Тремгора угрожающе перетаптывалось на бесчисленных ногах непостижимое существо. Если бы множество сколопендр собрались вместе и-ерослись между собой, могло бы получиться нечто подобное.

Каждая “сколопендра” была составлена из сотен человеческих тел, чьи доспехи сплавились воедино и образовали неделимую целостность. Тела не имели голов, но лица воинов были словно бы выгравированы на панцирях, и новое зрение Элиена узнало многих.

Даллаг, первая жертва кутах, которую сын Тремгора увидел в своей жизни. Харренские браслетоносцы, павшие на берегу Сагреалы. Грюты из царской охраны, убитые кутах в жарком месяце Алидам.

Кутах, застреленный Урайном на гребне варнагской стены. Множество незнакомцев – дугуны, таркиты, ноторы и, конечно, гервериты. Отказавшие в повиновении или выказавшие малодушие перед лицом врага.

Один герверит показался Элиену чем-то неуловимо знакомым, – и его озарила страшная догадка: это отец Урайна, Парс. Рядом с ним Элиен приметил Фарамму. При виде лица грютского военачальника, искаженного нечеловеческой мукой, Сердце Силы Элиена вспыхнуло багряным огнем.

Но сильнее всего потрясла его встреча с Кавессаром. Да, и он был там. Его панцирь из срезов с конских копыт Элиен узнал и без лика Яростного Тельца, инкрустированного на панцире волчьими клыками.

Все, без исключения все, когда-либо убитые Урайном лично или сокрушенные им через посредство кутах, лишенных собственной воли, были здесь и составляли единое существо. Существу не было названия на языке людей. Только Хуммер умел нарекать подобное. Курган Воинов.

Курган Воинов издал оглушительный стон. Десятки тысяч рук существа погрузились внутрь собственных тел. Во все стороны ударили струйки гнилой крови, до сына Тремгора донесся непереносимый смрад.

Он успел вскочить на ноги, чувствуя приближение смертельной опасности, но не зная еще, что ему предстоит. Руки воинов вернулись на свет; в каждой из них билось живое сердце.

Извращенное колдовство Хуммера породило очередное святотатство. Лишенные сердец один раз волею Урайна, новые тела, призванные из небытия страшным заклинанием, вновь лишили себя сердец – собственноручно.

Курган Воинов потек новым движением, и в Элиена полетели первые сотни сердец. Понимая, что это не сулит ничего хорошего, он отразил многие из них вернувшимся к прежней форме мечом Леворго, но остальные достигли его, и сын Тремгора не смог сдержать крика боли.

Сердца жгли Элиена. Они льнули к его живой плоти, просачивались сквозь кожу Леворго и стремились слиться с ним, подменить его собственное сердце и забиться в его груди, чтобдл обрести новую жизнь. Наваждение Урайна давало им последний шанс. Сармонтазара не видела состязаний страшнее этих.

Элиен чувствовал, что еще немного – и сердца сожрут его, как пиявки пожирают больную лягушку. Сын Тремгора был уже почти полностью погребен под их огромной грудой, которая все продолжала расти. Даже кожа Леворго уступала их буйной воле к жизни.

Но Элиен недаром был Звезднорожденным – его голос был силен. И он воззвал к своим бывшим воинам, чьи души сейчас мучились в Кургане Воинов: к Кавессару и Фарамме, к харренитам и грютам, к таркитам и даллагам. Он заклинал их внять ему и забыть посулы Хуммера, он призывал вспомнить истинное разделение добра и зла, молил остановиться.

Он почувствовал, как ослаб злой жар сердец. Он собрал все силы и выскользнул из недр хищного месива.

Перед ним возвышался Курган Воинов. И в самом его центре сын Тремгора увидел своим новым зрением средоточие изумрудно-зеленого света, повелевающего десятками тысяч плененных человеческих душ. Это был главный враг, без которого измененная материя Лон-Меара никогда не смогла бы собраться воедино и породить эту страшную многолюдную пирамиду. Октанг Урайн.

Элиен, задыхаясь от страшного смрада, на мгновение застыл в нерешительности. Но кожа Леворго сразу же подсказала ему верный ход. Элиен обратил острие змеистого меча против себя самого, нацелился прямо в сердце и вонзил оружие в свою грудь по самую рукоять.

Элиен, сын харренского военачальника Тремгора, нашел свою смерть в Лон-Меаре.

* * *

Кутах стремительно приближались. Зеркала были превращены в, бесполезное крошево магией Урайна, и рукотворное солнце больше не препятствовало Воинству Хуммера. Аскутахэ снижался кругами, высматривая свою первую жертву.

Патты спешили укрыться в недрах дворца. Страх подсказывал единственно разумное действие – запереться в просторной Комнате Зеркал.

Но кутах гигантскими прыжками преодолели первую террасу, и вскоре над руинами разнеслись ликующие крики. Самые расторопные кутах уже утолили первый жгучий голод.

* * *

Элиен, Звезднорожденный, меченный Багровой Печатью Тайа-Ароан, обрел в Лон-Меаре свое второе рождение. Он знал, что уже никогда не будет прежним, но сейчас не думал об этом.

В Курган Воинов стремительно ввинтилась змея размером с корабельную мачту. Сейчас ей заменял сердце и охранял ее форму меч Леворго.

* * *

Сотни рук пытались впиться в него длинными острыми когтями. Но когти соскальзывали, не причиняя вреда крепкой чешуе, и он проникал все дальше в глубь Кургана Воинов.

Урайн ждал. Когда Элиен оказался точно под ним, пришло его время. Короткая фраза на Истинном Наречии – и Курган исчез столь же стремительно, как и возник до этого.

Змея падала вниз, а на нее сверху рушился исполинский скорпион. Он оседлал змею и нанес ей стремительный удар в голову членистым хвостом, на конце которого раздвоенным жалом сверкали два клинка – меч Эллата и Коготь Хуммера.

В последнее мгновение Элиен успел убрать свою плоскую голову ползучего гада влево. Клинки лишь чиркнули по боковому костяному щитку на его морде.

Элиен мощно содрогнулся всем своим сорокалоктевым телом и сбросил Урайна с себя. Но уже в следующее мгновение иззубренные клешни скорпиона сомкнулись у основания его головы – там, где человеку привычно ощущать шею.

Клешни не смогли сокрушить его прочную чешую, которой стала кожа Леворго, но глубоко вгрызлись в нее и не отпускали. Урайну оставалось лишь нанести роковой удар.

Но сын Тремгора опередил его. Последние двадцать локтей его змееобразного тела намертво переплелись с хвостом скорпиона. Раздался сладостный для слуха Звезднорожденного хруст.

Хвост вместе с обоими клинками был выломан. Раненый скорпион, заскрипев, как мельничные жернова, перемалывающие кости, судорожно усилил хватку. Сознание сына Тремгора помутилось, но у него еще оставались силы, чтобы стремительно распрямить тело и зашвырнуть хвост скорпиона туда, где оканчивался Знак Разрушения…

Последний шаг своего пути Тиара Лутайров проделала в полете. Меч Эллата, вывернувшись из безжизненного хвоста, ударился о Круг Чаши в двух локтях за роковым пределом.

* * *

Знак Разрушения был дописан, и солнце Лон-Меара возопило.

Круг Чаши затопил яркий всеиспепеляющий свет. Из-под земли донесся гул, который стремительно нарастал.

Спустя несколько секунд уже нельзя было бы расслышать и грохот молота Висморлина, случись Висморлину заколачивать свои алмазные гвозди в Круг Чаши.

По куполу Чаши не пробежало ни одной трещины. Он взорвался весь разом: каждая мельчайшая частица его отделилась от всех прочих частиц, и с куполом было покончено.

Тысячи сверкающих осколков Чаши ударили ввысь воющим столбом малинового пламени. Спустя мгновение пламя закрутилось вихрем и истекло в небеса без остатка.

Магический Круг Чаши разом обратился в бушующий ураган черных удушливых испарений. Вращаясь с бешеной скоростью, ураган оторвал от земли и Элиена, и Урайна и швырнул каждого своим Путем Силы. Урайна – на север, Элиена – на юг.

Аскутахэ прервал свой полет и камнем упал вниз.

Кутах застыли как вкопанные. Льдистый клинок недруга, нацеленный в горло Ойры, так и не изведал ее горячей крови.

Лиловое светило Лон-Меара стало обычным маленьким осенним солнцем. Невидимые препоны измененного пространства исчезли, и над Городом Лишенного Значений пошел ленивый мелкий снег.

* * *

В двенадцати лигах к западу, на левом берегу Ориса, грюты пятый день ждали обещанного Леворго знака. Все время Герфегест проводил у самой воды, напряженно вглядываясь в безмолвную стену Лон-Меара.

К нему часто выходил Аганна. И они вдвоем молча ожидали перемен.

Ожидали перемен и пять отборных теагатов грютской конницы. Больше Наратта дать не мог. Но больше и не требовалось.

Леворго оказался прав. Когда Знак Разрушения был дописан и оспина Чаши Хуммера исчезла с лица Сармонтазары, это сразу же поняли все.

Герфегест, который прохаживался взад-вперед по берегу, нервно похлестывая ивовым прутом по голенищу высокого сапога из воловьей кожи, остановился как вкопанный. Ровный серый частокол деревьев Сумеречного Леса исчез. Вместо него, насколько хватало глаз, тянулась каменистая равнина, щедро усеянная руинами, обломками колонн, обезглавленными статуями. Тридцать тысяч грютских глоток приветствовали этот самый безотрадный пейзаж так, словно бы перед ними раскрыл свои объятия Синий Алустрал. Они знали, что им предстоит жестокая схватка со страшным врагом. Они знали, что многим из них суждено обрести вечный покой в Городе Лишенного Значений.

Но тягостное ожидание осталось позади, и это было самым главным. Вскоре их мечи наконец-то встретятся с поганым герверитским железом, и что может быть лучше этого?

Один за другим вошли в студеные воды медленно-струйного Ориса грузные плоты. Герфегест был на первом.

Единственным, кто опередил его, был гоад-а-раг Аганна. Чтобы оказаться на противоположном берегу, бывшему царскому рабу Алашу, победителю нетопыря Хегуру, не потребовалось ни плота, ни лошади.

* * *

Элиен открыл глаза. Они вновь видели то, что должны были видеть глаза обычного человека, – цвета, формы, поверхности, предметы. Но кожа Леворго продолжала переливаться на Звезднорожденном яркими красками, а это значило, что ему отныне ведомы недоступные простым смертным искусства.

Казалось, все мертвы и мертв Лон-Меар. Отчасти это было правдой, ибо в Лон-Меаре больше не была проявлена сила Хуммера. Но в остальном первое впечатление Элиена оказалось ложным. Под толстым слоем черной пыли, осевшей на землю после уничтожения Чаши, зашевелились тысячи тел.

Вставали патты. Поднимались кутах. Дальше к северу выравнивали ряды ничего не понимающие гервериты. Они видели все, что произошло возле Чаши, но не осознавали грозного смысла событий.

Последним поднялся Урайн. Под черепным сводом владыки герверитов подрагивала звонкая пустота. Превозмогая воющую боль в висках, он напрягся и отдал мысленный приказ.

Некоторое время ничего не происходило, и он уже был готов отчаяться. Впервые в жизни. Хитрый северянин переиграл его.

Но вот по воздуху разлилась еле заметная дрожь, и в его руках вновь оказался Коготь Хуммера.

Шестьдесят тысяч отборных воинов были с ним. Кутах утратили неуязвимость, но все еще оставались очень опасными противниками. Жив был и Аскутахэ – Урайн чувствовал это. Сражение только начиналось.

Глава 21

ТЕНЬ УРАЙНА

562 г., Первый день месяца Вафар – Второй день месяца Вафар

Элиен принял человеческий облик, но кожа Леворго по-прежнему была с ним. Зато волнистый клинок бесследно исчез. Элиен был безоружен.

Сын Тремгора понимал, что он сделал все от него зависящее. Теперь вся надежда на грютов. Но даже если Леворго оказался прав, если Герфегест смог добраться до стана Аганны и если грюты уже спешат им на выручку, им требуется время, чтобьт достичь Дворна Лишенного Значений. А кутах – это он знал совершенно точно – уже подобрались к паттам, к сестрам-айли вплотную.

Элиен, Звезднорожденный, знал – он еще не привык к тому, что знает теперь много больше прежнего Элиена, сына Тремгора, но уже начинал учиться извлекать выгоду из своего знания, – что Урайн возвратил себе Коготь Хуммера.

Раз может Урайн, значит, теперь сможет и он, Элиен. Сын Тремгора позвал свой меч, и Поющее Оружие – теперь, когда исчезла власть Хуммера, клинок Эллата вновь обрел голос – отозвалось своему истинному повелителю.

* * *

С севера быстрым шагом, в любое мгновение готовым перейти на бег, приближалось войско герверитов. Впереди всех мерил шагами бывший Круг Чаши смертный враг – Октанг Урайн, Длань, Уста и Чресла Хуммера.

Но сейчас для Элиена это было совершенно не важно. Если он позволит айли погибнуть, война потеряет смысл. Сейчас, как никогда ранее, Элиен с пронзительной грустью ощущал, что победа над Урайном, вбитые грютскими конями в пепел Варнага уродливые герверитские штандарты, объятие с Братом по Слову не принесут ему счастья, если над Сармонтазарой развеется дым погребальных костров дочерей свела Птицелова.

Яростным ударом он перерубил пополам подвернувшегося некстати кутах и бросился вверх по ступеням террасы.

Как и раньше, сознание Элиена, идущего Путем Воина, уступило власть над телом чувству и интуиции. Он убивал бездушных серебристых птицелюдей, которые осыпались грудами обгоревших зимородков, он уходил от смертоносных Когтей Хуммера, он неумолимо продвигался к Комнате Зеркал.

Он прошел там, где не смог бы пройти никто. Кроме Звезднорожденного в коже Леворго.

* * *

У дверей Комнаты Зеркал шел исступленный бой. Отступать паттам было некуда. Но и кутах, без труда сокрушившим дверь, однако уязвимым теперь для человеческого оружия, приходилось нелегко. В сравнительно узком дверном проеме их неизменно встречала паттская сталь.

Элиен понял главное: здесь ему делать нечего. Потому что в Комнате Зеркал не было айли. Потому что из глубокого провала, который находился сбоку от коридора, Элиен услышал женский крик, взывающий о помощи.

Внизу была непроглядная тьма, но Звезднорожденный знал, что там происходит. Элиен прыгнул.

Его ступни еще не погрузились в прах, глубоким слоем покрывавший пол древнего подземелья, а клинок Эллата уже с хрустом вошел в противоестественную плоть Аскутахэ. Но тот был не такой задохлик, как другие Воины Хуммера. Аскутахэ в одно мгновение оставил свою жертву и, разворачиваясь в прыжке лицом к Элиену, ударил наотмашь Когтем Хуммера.

Элиен успел отшатнуться назад, но острие вражеского клинка оставило на его груди длинный надрез. В Когте Хуммера не было прежней магической силы, и только благодаря этому рана не вспыхнула голубым мертвящим пламенем.

Инстинкт воина опередил сознание – и вот уже Аскутахэ вскрикнул от боли. Второй удар Элиена проник в Кутах над Кутах настолько глубоко, что обычный нелюдь уже осыпался бы грудой обугленных зимородков.

Но только не Аскутахэ. Средоточие извращенной материи, крылатый сын Октанга Урайна не только остался жив, но и сохранил равновесие. Ему, однако, достало сметки, чтобы понять: следующий удар Поющего Оружия может оказаться роковым.

Здесь, в подземелье, где Аскутахэ не мог толком использовать свои крылья, он был опасным врагом только для айли. Аскутахэ издал гортанный крик и выпрыгнул наружу – в коридор, к своим.

Элиену не нужен был свет. Он и так прекрасно понимал, что здесь произошло, – ужасной вестью был напоен сам воздух подземелья.

Тара была мертва. Она погибла совсем недавно, так и не узнав, что Знак Разрушения дописан и теперь у Сармонтазары появилась надежда.

Ойра еще жила. Но ей оставалось жить совсем недолго. Аскутахэ не успел вырвать ей сердце, однако смертельная рана обезобразила ее совершенную грудь, и легкий прах на полу стал густой глиной, смешавшись с горячей кровью вожделенной Элиеном женщины.

Наверху раздались гортанные выкрики кутах, но они были тут же перекрыты стройным боевым кличем паттов. А где-то вне Дворца, на востоке, слышался ослабленный стенами, но такой узнаваемый грютский клич “Хи-э-э-йя!”.

* * *

Внезапно у Элиена возникла мысль, которая в первый момент показалась ему неимоверно кощунственной.

Но Леворго, по всей вероятности, был другого мнения. Невидимая, но нераздельная связь его кожи с собственной кожей Элиена прервалась. Сын Тремгора понял: Леворго – или, по крайней мере, то незримое и неназываемое нечто, которое осталось от ученика Лишенного Значений, – благословляет его сделать то, что подсказало Сердце Силы.

И тогда Элиен бережно поцеловал Ойру в губы, в которых уже почти не оставалось жизни. Он надел на ее холодеющую руку браслет Гаэт и произнес фразу на Наречии Перевоплощений. Он раздел ее и разделся сам.

– Звезднорожденный вошел в женщину, о которой не знал больше ничего. Он не знал, Гаэт ли это, или Ойра, или просто бездыханное тело, страсть к которому окончательно замутила его рассудок.

В момент наивысшего i. юлаждения два Сердца Силы, которые бились в груди Элиена во время схватки с Урайном, разделились и в кромешном мраке подземелья раздался женский стон. А потом воцарилась тишина.

* * *

В тот день гибель Города Лишенного Значений была оплачена кровью учеников и исчадий Хуммера сполна. Два серых крыла сомкнулись вокруг плотного строя герверитов.

Даже если бы воины Земли Герва были трусами и спешили спастись бегством, они не смогли бы сделать этого: грюты наседали со всех сторон. Смерть поджидала герверитов везде, куда бы они ни устремились.

Даже если бы воины Урайна решили сдаться на милость победителей, им было бы отказано в милости: грюты не знали пощады и пришли в Лон-Меар только затем, чтобы убивать. Чтобы мстить за своего царя, потерявшего левую руку и охромевшего на обе ноги по вине Октанга Урайна.

Но, даже окруженные со всех сторон, гервериты и с ними около четырехсот уцелевших кутах составляли страшную силу. А когда над их войском поднялся высоко в небо Аскутахэ, они с громовым кличем ринулись на спешившихся грютов и едва не прорвали их строй.

Грюты разумно полагают, что военачальнику не место в гуще сечи. Аганна стоял на уцелевшем участке крыши Дворца и оттуда руководил действиями своих воинов. Но когда Аскутахэ бросил дерзкий вызов храбрости его воинов, Аганна не смог удержаться.

Второе крылатое существо о двух головах взмыло над залитыми кровью пустошами Лон-Меара. Аганна не зря даровал некогда жизнь нетопырю Хегуру. Хищный призрачный зверь служил отныне ему и цепным псом, и крылатым конем. А историю его приручения знают лишь безглазые двенадцатиколенчатые пауки из колодцев Радагарны.

Стрела Алаша, Поющая Стрела, во всем равная мечу Эялата, настигла Аскутахэ раньше, чем он успел понять, что это не его братец, сотворенный его жестоким отцом при деятельном содействии Серебряных Птиц. Нетопырь Хегуру, пропев что-то вроде “Ай, какие глаза, всем глазищам глаза”, подхватил падающее тело Аскутахэ и, прежде чем Аганна успел дернуть поводья, высосал их без остатка.

Кутах, оставшись без своего военачальника-на-час, застыли каменными истуканами.

Грюты, воспрянув духом, ударили по-настоящему.

* * *

Была уже ночь, когда из дворцового подземелья навстречу тихим стонам, разговорам вполголоса и сдержанному храпу коней вышли двое. Мужчина и женщина. Воин и воительница. Звезднорожденный и его возлюбленная.

Гореть в Городе Лишенного Значений было нечему. Поэтому нигде не виднелось костров, темнота уступала лишь свету немногочисленных факелов в руках грютов, искавших тела своих погибших боевых товарищей.

– Элиен! – услышал Звезднорожденный до боли знакомый голос.

Он и его возлюбленная обернулись. Свет факела в руках Герфегеста выхватил из темноты лица всех троих.

– Который нынче час? – спросил сын Тремгора, только теперь начавший осознавать, сколь долго продлилось небытие.

– О Зергвед! – возопил довольный Герфегест. – Спроси еще “Где я?” и “Кто ты?”. Мы победили, Элиен! Понимаешь?! Мы победили!

* * *

Для гоад-а-рага и его высоких друзей грюты все-таки нашли из чего разложить костер. На дрова пошли трофейные деревянные щиты подневольных герверитских союзников – таркитов и ивлов, которые составляли в войске Урайна вспомогательную девегу.

Они сидели вчетвером, ели вяленое мясо и сушеные ягоды шелковицы, пили вино и были почти счастливы.

– …а когда почтенный Аганна подстрелил этого крылатого молодчика, как куропатку, они почти сварились. Почти. И тут появились Серебряные Птицы.

– И что? – спросил Элиен, который не переставал ощущать неловкость сродни той, какую испытывает жених, перепившийся в начале свадьбы до беспамятства и проснувшийся поутру с осознанием того, что пропустил самое интересное.

Герфегест хитро прищурился:

– Как это – что? Или Наратта их не видел в Радагарне? Или их не видел в Варнаге? – Судя по речевым ухваткам, Герфегест становился грютом из грютов. – Мы имели время подготовиться к встрече с Серебряными Птицами как следует. Мы – точнее, Сыны Степей, – Герфегест с подчеркнутым почтением поклонился Аганне, – на славу отделали их из метательных машин стрелами и горшками с “горячей кашей”. Конечно, если бы ты не сокрушил магическую власть Хуммера, у нас бы ничего не вышло. А так падаль одной твари можно хоть сейчас сходить осмотреть. Валяется тут в паре лиг к югу.

Элиену ни на что не хотелось смотреть. Он мечтал сейчас только о покое, об уединении с обретенной Гаэт. Но кое-что в словах Герфегеста его насторожило, и он спросил:

– Постой. Ты сказал – одной твари. А вторая? Герфегест и Аганна переглянулись.

– Видишь ли, Элиен… – потирая гладко выбритую щеку, протянул Герфегест. – Вторая была ранена, но ей удалось спастись. И спасти Октанга Урайна.

* * *

Костер догорал.

– Сегодняшний день как столетие, – тихо сказал Элиен, прижимая к себе Гаэт. – Ты ничего не спросил о Леворго.

Они сидели втроем. Аганна уже давно ушел, как он выразился, “дышай громко ко сну грядущий над ухом молодой кобылки”. Грютские военачальники не могли шагу ступить без своей маленькой походной уманны, во всем подобной царской.

– Я знаю, что Леворго больше нет. Здесь, – сказал Герфегест с нажимом на последнем слове.

– Кто ты, Герфегест? – спросил сын Тремгора, глядя в упор на своего лучшего друга, о котором он не знал ничего. Даже теперь, когда он в полной мере стал Звезднорожденным, оставались два человека, полностью непроницаемые для его понимания: Герфегест и Гаэт.

– Я не знаю, Элиен.

Сын Тремгора чувствовал, что тот не лжет.

– Герфегест, в мире, где мне выпала судьба родиться под звездой Тайа-Ароан, в мире, который я прошел с севера на юг и с юга на север, в мире, где страдает мой Брат по Слову и по Рождению, “непознанное” всегда означает “опасное”. Но непознанное, знающее обо всем, кроме собственной природы… Задолжай я тебе хотя бы на одну свою жизнь меньше, я бы сейчас хотел только одного – уничтожить тебя.

– Откровенность украшает мужчину, – сказал Герфегест, подымаясь. – Завтра выступать на Варнаг. Сонными мы будем смотреться плохо.

* * *

Завтра выступать на Варнаг… Идти в сердце чужой страны, искать встречи с Урайном, погрузить в его черную плоть клинок Эллата по самую рукоять и, ворвавшись в подземелья цитадели Тайа-Ароан, найти хладное тело Брата по Слову…

А ведь он, Элиен, имел возможность покончить сегодня со всем одним ударом. Но вместо этого он выбрал Гаэт. Он подарил ей тело умирающей Ойры и отдал ей. Сердце Силы Леворго. А без него – кто знает? – быть может, победа над Урайном всего лишь пустая мечта.

Элиен целовал ее маленькие мочки, чувствовал, как наливаются экстазом под его ласковыми прикосновениями ее нежные груди, он впивал губами дурманящий аромат ее лона и понимал, что сделал единственно возможный для себя выбор. Повторно придя в мир, он остался человеком.

Он сохранил сердце, обычное сердце молодого мужчины, и он был рад этому. Теперь он не сомневался – Гаэт поможет ему своей —глубинной, дремотной женской силой, которая ни в чем не уступит поверхностной, подвижной мужской, и Варнаг будет сокрушен.

Герфегест, конечно, был прав: сонными они будут смотреться плохо. Поэтому они не засыпали всю ночь. Они не виделись долго, очень долго. Им было что подарить друг другу.

Они лежали, глядя в непроницаемую черноту шатрового полога. Элиен поглаживал ее совершенный плоский живот и мечтал атом, как под этой кожей рано или поздно забьется еще одно маленькое сердце. Сердце ребенка. Его ребенка.

– Гаэт, я хочу, чтобы ты стала моей женой. Гаэт молчала.

– Гаэт?

До слуха Элиена донесся едва слышный плач. На его левую руку, лежащую под головой Гаэт, скатилась капля горячей влаги. Слеза.

– Гаэт, что с тобой? Сегодня я дал умирающему телу Ойры твою жизнь. Хранитель Диорха говорил мне, что если слиться в любви с женщиной в момент ее смерти и надеть на нее твой браслет…

– Он не лгал тебе, мой гиазир… Все, что я сказала тебе тогда, было правдой. Тогдаэто было правдой. Но когда браслет попал в руки Урайна и слуга Хуммера дважды овладел мной, я узнала тайну своего появления на свет. Я – его тень, явившаяся в мир в тот миг, когда он обрел свое второе рождение в Лон-Меаре. Я – все, что по законам нашего мира остается от человека, извращенного багровой печатью Тайа-Ароан. Урайн овладел мной через мой страх и мою слабость и наложил на меня страшное заклятие. И тогда появилась другая правда. И эта правда в том, что я буду жить, лишь пока жив Урайн. Убей меня, гиазир, потому что я стою на твоем пути к окончательной победе.

Элиен не сразу осознал смысл сказанного. А когда он понял, что означают слова Гаэт, он смог лишь молча поцеловать ее в губы, припухшие от ласк и слез.

Теперь они с Октангом Урайном, два Звезднорожденных, были скованы проклятой цепью. Элиен не мог убить своего страшного Брата по Рождению и покончить с войной Третьего Вздоха Хуммера. Не мог, потому что тогда лишился бы Гаэт, без которой теперь он не представлял себе жизни. Не мог, потому что был и остался человеком.

Потом сын Тремгора оделся, подпоясался мечом и вышел под начавшее светлеть небо. Он бродил по спящему лагерю, тер воспаленные веки, и все его мысли были направлены на решение чудовищной головоломки, которую подсунул ему Октанг Урайн.

Гаэт никогда не лгала ему и всегда предупреждала о грозящей опасности. Она, тень Урайна, если не знала точно, то, по крайней мере, очень тонко чувствовала хищную волю своего прообраза. Элиен не сомневался в том, что Гаэт не лжет ему и в этот раз.

Что он скажет завтра Аганне и Герфегесту? Что-делать – убить ее и заколоться над ее телом, чтобы его привязанности не стояли над общим делом сокрушения остатков могущества Урайна?

От этой мысли Элиен сразу отказался. Он оправдался перед собой тем, что без силы Звезднорожденного – без его, Элиена, силы – Урайна, скорее всего, одолеть не удастся.

Заключить с Дланью Хуммера дрянной мир, а самому в это время заняться своим личным счастьем? Это означает оставить вопрос нерешенным и вновь подвести Сармонтазару к краю пропасти.

Любой грют с полным правом всадит ему стрелу между глаз, едва только прознает, что гиазир Элиен намерен говорить с Урайном о мире. Оставалось только идти один раз выбранным путем до конца и закончить войну на руинах Варнага. И на руинах собственной любви.

Когда сын Тремгора, в отчаянии обхватив голову руками, сидел на обломке колонны, мысленно готовясь к худшему, его неожиданно посетило совсем простое решение: лжет сам Урайн. Либо правда вновь изменилась. В конце концов, Чаша сокрушена, и вместе с ней, быть может, погибло и заклятие Урайна.

Элиен ухватился за это предположение, как утопающий хватается за соломинку. Он привел тысячи доводрв “за”. Он поверил в него.

* * *

Наступило кристально-холодное солнечное осеннее утро.

Элиен, не чувствуя холода, не чувствуя усталости, продолжал сидеть все на том же обломке колонны, где ему удалось найти решение изуверской головоломки Урайна. За его спиной пробуждался лагерь. Два часа на сборы – и войско выступит на север, туда, где по-прежнему возвышается надменная цитадель Тайа-Ароан.

Он еще выспится сегодня в седле, да. Он еще выспится, а сейчас надо пойти к Гаэт, рассказать ей обо всех мыслях, которые навестили его в предутренние часы, и крепко прижать к себе гибкое тело ласкового олененка. Единственное по-настоящему дорогое ему тело в этом холодном мире.

В тот момент, когда Элиен наконец собрался идти, до его слуха донесся тревожный крик грютских дозорных. Он огляделся, поднял взор к небу и все понял. Через мгновение в его руках блеснул меч Эллата.

К лагерю приближалась Серебряная Птица. В когтях она несла деревянную клеть с человеком.

Прежде чем заскрипели зарядные механизмы метательных машин, Птица стремительно снизилась, осторожно поставила клеть у южного конца Тракта Хуммера и, описав грациозный полукруг, улетела на запад.

Из клети вышел человек – на таком расстоянии разглядеть его было невозможно – и неторопливо, как-то неуверенно пошел по направлению к Элиену.

Сын Тремгора, чувствуя, как в его сердце запела пронзительная струна, бросился навстречу неведомому гостю. Меч Эллата все еще был обнажен.

* * *

В пяти шагах от Элиена замер в нерешительности Шет окс Лагин, Звезднорожденный, Брат по Слову. Он был бледен как смерть, он был одет в варанскую кольчугу – ее Элиен помнил еще со времен Цинорской войны. На левой руке Шета висел щит Эллата, на его поясе кичились высокородством ножны из черненого серебра. Через левое плечо была переброшена переметная сума, расшитая смарагдами.

– Здравствуй, – все, что сказал он. Его голос был слаб.

– Здравствуй… брат, – сказал Элиен, лихорадочно соображая, кого же он видит перед собой – Шета, Урайна или коварный призрак, порожденный темным слугой Хуммера.

– Я человек, я из плоти и крови, – утвердительно кивая на каждом слове, проговорил Шет, словно бы прочел мысли Элиена.

В глазах Шета перетекли голубые, бирюзовые и оранжево-красные сполохи. Элиен отступил на полшага назад, меч Эллата в его руке тревожно блеснул.

Шет встретил его отстранение легкой улыбкой. Глядя прямо в глаза Элиену, он сдернул с плеча переметную суму, распустил шнуровку и, запустив руку в ее загадочные недра, вынул один из предметов, которые лежали там.

Это была человеческая голова. Точнее, голова того, кто когда-то был человеком. Октанга Урайна – Длани, Уст и Чресел Хуммера.

Несмотря на то что из зияющей у правого виска раны пролилось немало крови и все лицо представляло собой темную маску смерти, не узнать правителя герверитов было невозможно. Длинные космы с бусинами, начисто срезанное волей Хуммера ухо, серьга с потускневшим камнем. Элиен вложил меч в ножны.

За спиной Элиена раздался многоголосый ропот. Множество грютов, оказывается, собралось, чтобы в случае чего оградить Звезднорожденного от возможных неожиданностей. Но Элиен не услышал их ропота, потому что над ним вознесся единственно важный для него сейчас звук – слабый женский вскрик.

Элиен стремительно обернулся. И увидел то, что ожидал увидеть, – Гаэт, подхваченная при падении крепкими грютскими руками.

Элиен подбежал к ней.

Она была без сознания. Но сердце ее билось. Урайн был мертв, Гаэт жива.

Заклятие Урайна утратило свою силу. Если вообще когда-либо существовало.

* * *

В лагере слышались удалые грютские песни, озабоченное конское ржание, обрывки возбужденных разговоров.

Гаэт, Элиен, Герфегест и Аганна, боясь вымолвить хоть одно слово, слушали рассказ Шета. Элиену даже казалось, что он не слушает, не принимает к сведению, но именно смакует его рассказ, как редкое, исключительной выдержки вино.

– После того как я помог тебе бежать, Элиен, Урайн пришел в неистовство. Я был обречен. Он заточил меня в самом страшном месте цитадели Тайа-Ароан. Я пребывал в абсолютном безвременье и в то же время каждый миг моего бытия был окрашен мучительным осознанием собственной вечности и неизменной неподвижности. Это даже нельзя назвать кошмаром – ощущение бессмертия и одновременно с этим полное отсутствие жизни. Ведь жизнь – движение, а неподвижность есть смерть. “Бесконечная Смерть при Полном Сознании” – приблизительно так это называется на Истинном Наречии Хуммера.

Герфегест все-таки не вытерпел и перебил Шета:

– Ты знаешь Истинное Наречие?

– Тогда знал многое. Сейчас я помню лишь смысл, но не звучание. А без звучания Истинное Наречие не опаснее, чем звон пустых ведер. И вот вчера это изуверское наваждение кончилось. Я почувствовал, что мир изменился, но еще не понимал насколько. Подземелье, в котором я был погребен заживо, больше не воняло колдовской силой Хуммера. Я словно бы воочию увидел то, что происходит здесь, в Лон-Меаре. Я видел пустующий Круг Чаши и золотых щитоносцев под градом грютских стрел. Я понял, что произошло, и я понял, кому Сармонтазара обязана своим спасением. – Шет улыбнулся Элиену. – Я беспрепятственно поднялся на первый ярус цитадели Тайа-Ароан. Цитадель была пуста. Думаю, самые отчаянные герверитские рубаки не отваживались посещать это страшное место в отсутствие своего повелителя. Подъемник не работал, но я, увы, слишком хорошо узнал цитадель за время своего плена и первым делом наведался в зал, где хранились боевые трофеи Урайна. На крышу цитадели я поднялся уже небезоружным. Со мной были щит Эллата и шестопер, которым когда-то похвалялся передо мной Урайн.

Элиен грустно улыбнулся:

– Оружие Кавессара. Мое первое творение.

– Да?.. Ах, ну да! Урайн говорил…

Элиен чуть повел плечом. Дескать, так уж получилось. Он не стал напоминать Шету, что некогда не раз и не два рассказывал ему о своем первом кузнечном опыте.

Да и Кавессар, когда Элиен знакомил его с Шетом, не преминул показать варанскому юноше свой чудовищный шестопер, прибавив, что он откован руками сына Тремгора.

Шет продолжал:

– Я оглядел столицу герверитов с высоты птичьего полета. При Урайне Варнаг был превращен в одну огромную крепость, где не селились ни женщины, ни старики, ни дети. Теперь крепость казалась почти безлюдной, и все-таки я понимал, что бежать из нее будет не так-то просто. На башнях виднелись стражи, над кузницами по-прежнему вился дым, ворота тоже– охранялись на славу. Я долго простоял на вершине цитадели, наслаждаясь свежим осенним воздухом и размышляя, что делать дальше. Вечерело, когда появилась Серебряная Птица. Я поспешно покинул площадку и спрятался этажом ниже. Вскоре я услышал шаги. Это был Урайн. Когда мы встретились, он почти не сопротивлялся. Иначе мне едва ли удалось бы одолеть его. Видимо, Урайн был настолько зависим от мощи Хуммера, что, когда Чаше пришел конец, ему уже недостало воли сражаться.

Герфегест недоверчиво прищурился:

– Ты убил его еще вчера вечером?

– Да.

– Тогда почему ты прилетел только сейчас? Серебряная Птица, насколько я понимаю, способна покрыть расстояние между Лон-Меаром и Варнагом за два долгих варанских колокола.

– За полтора, – устало кивнул Шет окс Лагин. – Но для того, чтобы прилететь сюда на Птице, надо было еще убедить ее в том, что я – отнюдь не лучший ужин после многотрудного дня. Когда Урайн погиб, она рыдала и неистовствовала на крыше цитадели. Я провел всю ночь среди свитков и магических предметов Урайна, прежде чем понял, как следует разговаривать с Птицей.

– Послушай, Шет, – осторожно начал Элиен, – у нас еще будет время потолковать по душам… Ответь мне сейчас только на один вопрос: отчего твои глаза по-прежнему отливают всеми цветами радуги?

Герфегест неожиданно расхохотался.

– Ты большой шутник, Звезднорожденный! – сказал он сквозь смех.

С этими словами Герфегест извлек щегольское итское зеркальце и подал его Элиену. Из зеркала на сына Тремгора глядел заросший трехдневной щетиной убийца с грустными глазами. И глаза эти жили независимой от своего хозяина жизнью – в правом метались багрово-золотистые зарницы, в левом вспыхивали колючие ослепительно белые снежинки.

Элиен улыбнулся своему новому обличью и, по-ребячески швырнув зеркало Герфегесту, обнял Брата по Слову.

Он наконец поверил. Да, не может быть иначе. Не может. Это он, он, он, Шет окс Лагин, переживший второе рождение, как и он сам, Элиен, Звезднорожден-ный. Вот только этот шестопер Кавессара…

* * *

– Ну что же, Аганна. Варнаг – твой. Покажешь герверитам это, – Элиен пнул носком сапога мешок, в котором болталась голова Урайна, – и ты возьмешь его, не пролив ни капли крови. Сровняй Варнаг с землей. С побежденными поступай так, как у вас заведено, – тут я не советчик.

– Идем со мной, гесир Элин. Весело будет.

– Нет, Аганна. Я слишком устал от этой войны. Я начал ее ради своего брата, и теперь он со мной, со мной и моя любимая женщина. Больше мне ничего не нужно. Прощай.

– Прощай, гесир Элин.

Аганна вскочил на коня. Пять месяцев назад он знал совсем другого человека. Ему было грустно.

* * *

Когда они проводили взглядом Алаша, над которым вилась едва различимая тень нетопыря Хегуру, Герфегест приблизил губы к уху сына Тремгора и очень тихо сказал:

– Я не верю Шету.

Элиен резко повернул голову, посмотрел на Герфегеста в упор и отступил на два шага назад.

– Пойми хоть ты… – Элиена душила бессильная ярость, и слова уперлись в плотный ком, подкативший к горлу, – во мне нет больше сил для того, чтобы подозревать кого-либо в чем-либо… да, этот человек, Шет окс Лагин, не таков, каким он был год назад… у него изменилась память… но и я стал другим. Тоже. Ты слышал, что я сказал Аганне. Мы победили и мне больше ничего не надо! Я просто хочу любить Гаэт.

– Мы победили. – Герфегест щелкнул пальцами. – Мы победили, – повторил он, словно пробуя эту простую фразу на вкус. – Но война не окончена, – заключил он, и по его лицу пробежала тень темного будущего Сармонтазары, в котором ему предстояло обрести свое могущество и свою смерть.

* * *

Элиен крепко прижал к себе Гаэт:

– Ну вот и все. Теперь ничто и никогда не разлучит нас. Урайн солгал тебе – не было никакой связи между вашими жизнями. Не было.

Гаэт слегка отстранилась и посмотрела в текучие глаза своего возлюбленного:

– Мне страшно, Элиен. Очень страшно. Урайн не из тех, кто швыряет свои слова в колодец пустоты. Я чувствую его мертвенный холод, но не понимаю, откуда он исходит. Он изменился, но он все еще жив. Иначе я была бы мертва.

Из шатра вышел Шет окс Лагин.

– Как изменился мир, – сказал он, пристально глядя на Элиена и Гаэт. – И мы уже дважды живы в нем, да?

ХРОНОЛОГИЯ

Действие романа “Знак Разрушения” (и вообще всей трилогии о Звезднорожденных) происходит в VI в. Эпохи Войн Хуммера (ЭВХ). Эта же эпоха в других системах сармонтазарского летоисчисления именуется Эпохой Шести (ЭШ), Героической Эпохой, или Эпохой Звезднорожденных. Летоисчисление – инверсное, т. е., например, 565 г . ЭВХ предшествует 545 г . ЭВХ, VIII в. предшествует VI в. и т д. Эпоха Войн Хуммера – аналог “до нашей эры” в земном летоисчислении. Название “Эпоха Шести” связано с именами Шести Великих (Героев, Основателей). Эррихпы Древнего, Эстарты Великого, Эллата Харренского, Элиена Тремгора, Эгина Мирного и Эриагота Геттианикта.

ХАРРЕНСКИЙ КАЛЕНДАРЬ

Архаический харренский календарь (которым пользовались на Севере во времена, например, Эррихпы Древнего) состоит из 5 времен года (сезонов) и 13 месяцев (каждый длиной в 28 дней, исключая месяц Элгана, насчитывавший, в зависимости от необходимости, 29 или 30 дней). Новый год приходился на первое число первого весеннего месяца. Весне предшествовал особый сезон, именуемый “предновогоднее время”. При этом в поэтической традиции каждый сезон и каждый месяц олицетворялись каким-либо животным (т. н. “Звери Года”). Ниже приводится таблица сезонов и месяцев.

Впоследствии, при Айланге, была произведена реформа календаря, упростившая эту систему. “Предновогоднее время” как отдельный сезон было упразднено, а число месяцев сведено к 12. В романе “Знак Разрушения” и других книгах трилогии используется реформированный календарь, который был признан не только в Харрене, но также в Ре-Таре и Варане.

По реформированному календарю харренский Новый год приходился на 21 число месяца Асон.

ГЛОССАРИЙ

Примечание автора. В настоящий глоссарий не включены непосредственные действующие лица романа “Знак Разрушения”.

Авр(от харренск. кольцо) – первоначально – платежное средство в виде медного, бронзового, серебряного или золотого кольца. Авры часто носились на пальцах и иногда на запястьях, как обычные украшения. Авры в виде колец имели хождение на Севере в период с XIII по VII в. Позднее были вытеснены из обращения чеканной монетой, унаследовавшей это название. Обычно один серебряный авр был эквивалентен 12 медным, а золотой – 12 серебряным, но эти соотношения могут варьироваться в зависимости от страны и эпохи.

Агнал —“пятидесятник”, командир отряда из 48 – 66 человек в герверитской армии; заместитель лантата.

Агурдан —ущелье и одноименный перевал в Нарабитских горах, через который проходит дорога из Асхар-Бергенны в Тернаун.

Айяр-Хон-Элга(грютск. Обильная Пища Коням) – долина в нижнем течении Ориса, где грюты выпасали в летнее время свои стада и табуны.

Акийор —приморский город на северо-западе Тернауна.

Айаанг(род. 90-е гг. VII в. – 633 г .) – выдающийся политический и военный деятель, способствовавший объединению ряда северных городов в Харренский Союз ( 653 г .). По его указанию была построена дорога, связавшая центральные области Харрены с отторгнутым от Баранского княжества Таргоном.

Айли(смегск. отражения) – согласно смегскому преданию, у жены “истинного” свела (правителя) первенцами должны

быть девочки-близнецы. Действительно, волею магии ли, случайности ли у свелов народа паттов довольно часто рождалась двойня женского пола. Так случилось и с дочерьми свела Птицелова, Ойрой и Тарой.

Акреты —первоначально племя, пришедшее, согласно преданию, около 1300 г . на побережье залива Хо из Северной Лезы. Позднее Акреты – знатный ласарский род.

Алидам —второй летний месяц харренского календаря.

Алустрал(практически всегда с устойчивым эпитетом “Синий”) – западная половина Круга Земель, отделенная от Сармонтазары Хелтанскими и Онибрскими горами. Алустрал состоит из Пояса Усопших – континентальных земель, лежащих между горами и Океаном, – и значительного количества островов, расположенных к западу от континента. При этом Синим Алустралом в строгом смысле слова называются только населенные островные территории.

Амида —благовонное масло, изготовляемое в Тернауне.

Ан-Эгер(грютск. Южная Граница) – одна из крупнейших рек Сармонтазары. Берет свое начало на Хатгурском кряже, огибает с севера горы Гэраян и, протекая вдоль южных пределов Асхар-Бергенны, впадает в море Савват (Гафрское море). Ан-Эгер являлся естественной южной границей расселения грютских племен, откуда и происходит его название.

Аргинские горы —труднопроходимый горный массив, восточная часть которого образует водораздел между реками Сермела и Орис. Аргинские горы рассечены с севера на юг долиной реки Сагреалы на две независимые системы: Правобережные и Левобережные Аргины. Населены племенами воинственных и необщительных горцев.

Аскутахэ —Кутах над Кутах, крылатый юноша, наделенный даром непосредственно управлять кутах (Воинством Хуммера). Порождение злотворящей силы Октанта Урайна и тройственного соития последнего с Серебряными Птицами (Астахэ и Лакнатах).

Аспад(Кад) – крупный остров у северо-восточного побережья Харрены, отделенный от континента проливом Ол-Нолт. В VIII в. был колонизирован выходцами из Урталаргиса. В описываемый период – номинально независимая территория, управляемая князем. Фактически Аспад находился в сфере харренского влияния.

Астахэ(Ист. Нареч. Хумм. Вопль Ужаса) – Серебряная Птица, самка. Чудовище Хуммера, породитель кутах.

Асхар-Бергенна(грютск. Наша Земля) – грютское название обширной степи, простирающейся между реками Орис и Ан-Эгер. На востоке Асхар-Бергенна граничит с солончаками Сумра, предваряющими перешеек Афнаг. На западе доходит до Кнаунского нагорья. Исконная область расселения грютских племен.

Лют —государство на востоке Центральной Сармонтазары, расположенное на одноименном полуострове к югу от Варана. Проводил политику строгой самоизоляции, которая подразумевала пресечение политических, культурных и торговых контактов с соседними государствами.

Ают – тайна, загадка, хранитель пределов своих. Не ведомы нам ни столица, ни слава Аюта.

Эти строки Трева Аспадского наилучшим образом характеризуют невежество “просвещенного” Севера. Пожалуй, единственная общеизвестная “слава Аюта” в Эпоху Войн Хуммера – особые вина-афродизиаки, которые являлись единственной мало-мальски заметной статьей аютского экспорта в другие государства Сармонтазары.

Башня Оно —знаменитая на всю Сармонтазару башня, воздвигнутая по приказанию Эррихпы Древнего (или, что вернее, благодаря его магическим искусствам, при помощи которых он смог обуздать загадочных крылатых демонов марасса). Согласно ре-тарской традиции, Башня Оно имела тройное назначение: с ее вершины Эррихпа мог обозревать все свои владения до самых удаленных уголков; оттуда же он созерцал небесные светила и вел общение с Великой Матерью Тайа-Ароан; наконец, Башня Оно служила своего рода магическим насосом, при помощи которого Эррихпа черпал силу Золотого Цветка, жерло которого располагалось под фундаментом Башни.

Белхаолъ —первый летний месяц харренского календаря.

Большое Междуречье(Двуречье) – лесистая часть Талайской равнины, расположенная между Киадом и Орисбм к западу от Лон-Меара.

“Браслетоносцы”(харренск. аварелаги) – ветераны харренской армии. По выслуге 12 лет харренский воин получал почетный бронзовый браслет; по выслуге 15 лет – второй, 20 лет – третий, позолоченный. В харренской армии Эпохи Войн Хуммера “браслетоносцы” обычно составляли отдельное гвардейское соединение тяжелой пехоты численностью 1,5– 4 тысячи человек.

Варан —древнее государство на востоке Центральной Сармонтазары. Омывается с севера морем Фахо, с юга – морем Савват (Гафрским), с востока – Океаном. На западе Варан соединен с континентом перешейком Афнаг. В VI в. по уровню развития ремесел и культуры Варан уступал лишь Харрене и Ре-Тару. В области же мореплавания Варан превосходил все страны и народы Сармонтазары, располагая самым мощным флотом и многочисленными колониями “от Када до Града Магдорна”.

Варнаг —столица государства герверитов (“Земли Герва”, которую позднее стали именовать Ирвер).

Вафар —третий осенний месяц харренского календаря Висморлин —один из “предвечных людей”, разъезжающих по небу верхом на трехногих быках в поисках удобного спуска на землю. В харренской и позднее оринской поэтической традиции гром и молния часто представляются как следствие периодически вспыхивающих ссор между Висморлином и другим “предвечным человеком”, Гестрой.

Вольные торговцы —варанские купцы, освобожденные Советом Шести от таможенных сборов. Первоначально такая льгота предоставлялась тем купцам, которые подписывали обязательство в случае объявления Вараном войны передать свои корабли в распоряжение военного флота. Впоследствии подобная реквизиция была объявлена почетным долгом каждого “доброго варанского гражданина”, а право вольной торговли предоставлялось либо родственникам членов Совета Шести, либо отставным ветеранам военного флота, либо осведомителям Иноземного Дома с формулировкой “За особые заслуги перед Отечеством”.

Высокие Сущности —бессмертные в обычном человеческом понимании и скрытые от взоров непосвященных могущественные существа (“силы”, “стихии”), по-разному проявленные в различных аспектах бытия. В зависимости от стадий мирового процесса проявляют себя в мире Солнца Предвечного как созидательные или разрушительные силы, являющиеся смертным в обличье людей, зверей или чудовищ. Высокие Сущности не следует смешивать с их атрибутами (например, с Диорхом), порождениями (например, с Чудовищами Хуммера) или с порождениями Великой Матери Тайа-Ароан (например, со Звезднорожденными).

Посвященные маги Сармонтазары переносят на Высокие Сущности такие понятия, как “бодрствование”, “сон”, “про-

буждение” и даже “смерть”, “гибель”. Применительно к Высоким Сущностям эти понятия означают скорее текущий род их активности в мире Солнца Предвечного, нежели их актуальное состояние по сумме различных аспектов бытия.

Высокие Сущности, как правило, имеют определенную территориальную привязку и таким образом могут рассматриваться как верховные надмирные сюзерены тех или иных стран и народов. Этому вопросу, впрочем, посвящена более чем обширная сакральная литература, содержащая множество взаимно противоречивых толковании.

В ходе Изначальной Войны и в Эпоху Войн Хуммера наиболее существенную роль в мировом процессе играли Лишенный Значений, Хуммер и Гаиллирис.

Гаимирис– Высокая Сущность Харрены, тесно связанная со стихией огня.

Гартот Хмурый(730—630 гг.) – царь орт-грютов, легендарный долгожитель, дед Эстарты Великого, основатель Радагарны.

Гаумер– см. Хуммер.

Теда —жанр харренской (и позднее оринской) эпической поэзии. Геда, как правило, представляла собой объемистый (в несколько тысяч и даже десятков тысяч строк) роман в стихах. При этом харренский стихотворный канон требовал, чтобы геда была посвящена жизнеописанию одного, как правило титульного, героя (например, Эррихпы, Айланга, Эллата) от его рождения и обязательно до самой смерти. В некоторых случаях геды писались посвященными магами, которые зашифровывали в них фундаментальные знания о природе мира, Высоких Сущностей и проч.

Герва —Высокая Сущность Ирвера (Земли Вязов).

Гервериты– союз родственных племен, населяющих Большое Междуречье.

Гиазир– 1) член “братской дружины” ре-тарского царя (в ранний период Эпохи Войн Хуммера); 2) любой ре-тарец или харренит знатного происхождения (с VIII в.); 3) вежливое обращение к любому свободнорожденному высокого социального статуса (не обязательно принадлежащему к воинскому сословию), особенно в сочетании с эпитетом “милостивый”; 4) иронически—мужской половой член.

Гинд-а-Арет(грютск. Жизнь Движения) – грютское название Хаместира.

Гинс —третий летний месяц харренского календаря.

Гоад-а-раг(грютск. воин мудрости) – верховный военачальник в грютской армии.

Гортело(варанск. хлебное вино) – крепкий спиртной напиток, продукт сбраживания зерновых культур. Секрет изготовления гортело был открыт урталаргисским естествоиспытателем и магом Дойвом Буйным, тщательно оберегался на государственном уровне, и благодаря этому торговля гортело долгое время оставалась варанской монополией. Впоследствии секрет хмельного зелья был похищен знаменитым харренским разбойником Сефайлаком и выдан под пыткой таргонской коллегии жрецов Гаиллириса.

Грем– потусторонние “земли”, в которые попадают семена душ усопших. Официальный харренский канон разделяет Земли Грем на Проклятую и Святую.

Греоверд(харренск. спокойствие души) – прочный и достаточно широко распространенный камень, применявшийся для строительства дворцов и реже крепостей.

Грюты(грютск. люди в значении “настоящие люди”) – родственные кочевые племена, населяющие степи Центральной Сармонтазары. Первоначально делились на орт-грютов и ауртгрютов (соответственно “рассветные”, т. е. восточные и “закатные”, т. е. западные грюты). Впоследствии частично перешли к оседлому образу жизни и образовали государство Асхар-Бергенна, во главе которого стоял царь с резиденцией в Радагарне. Объединением грюты обязаны деятельности царя восточных грютов Эстарты Великого.

Дамаги– племя, обитающее к западу от Харрены, в верхнем течении Кассалы.

Дары Смерти —символическое приношение послов варанского Иноземного Дома неприятельским вождям во время процедуры объявления войны.

Девега(герверитск. дружина) – 1) общее родоплеменное ополчение, собиравшееся герверитами только в случае крайней необходимости; 2) после реформ царя Бата Первого – высшая организационная единица герверитского войска, состоящая из 48 лантов (ок. 5000 человек); 3) “позолоченная” девега – гвардия Октанга Урайна, первоначально учрежденная в числе 10 000 человек и оттого получившая название “сдвоенной” по числу бойцов. Осенью 562 г . “сдвоенная” девега насчитывала уже 20 000 человек, и по логике ее следовало переименовать в “четверную”, но Урайн сохранил прежнее название, чтобы подчеркнуть перед иноземцами свое

пренебрежение к точным числам, “этим поводырям мирской суетности”.

Девкатра– полубесплотное и оттого трудноуязвимое Чудовище Хуммера, обладающее способностью к удивительным метаморфозам и существующее одновременно в нескольких аспектах бытия (как, например, гэвенги – см. романы “Боевая машина любви” и “Светлое время ночи”). Девкатра появился в Асхар-Бергенне в начале войны Второго Вздоха Хуммера (середина VII в.). Известен в двух основных обличьях: как наделенный сверхъестественными способностями человек по имени Югир, узурпировавший власть над аурт-грютами, и как гигантский огненный бражник с головой, по разным описаниям напоминающей не то рогатую ослиную голову, не то голову Магдорнского Тритона.

История с человекозверем Девкатрой в высшей степени запутана. Например, грютскгй царь Наратга уверяет Элиена в том, что Девкатра-бражник был зарублен его дедом, но в то же время совершенно доподлиь но известно, что Девкатра-человек (Югир) был также зарублен отцом Наратты, Эстартой, а впоследствии и Кальтом Лозоходцем (см. “Пути Отраженных”). С другой стороны, исполинский череп, на котором восседали грютские цари уже со времен Эстарты, со всей определенностью принадлежит Девкатре (по крайней мере, его “формебражник”). По всей вероятности, это связано с многоступенчато извращенной природой Девкатры, которая позволяла ставленникам Хуммера несколько раз выводить развоплощенного Девкатру из небытия в тех или иных обличьях до той поры, пока чудовище не было уничтожено во всех без исключения аспектах Кальтом Лозоходцем.

День Охарада– одно из центральных понятий ведущего эсхатологического учения Сармонтазары. Последний День, День Судеб, когда железный шест Охарад, к которому прикреплен мир, не выдержит жара (вариант: “ледяного пламени”) утративших равновесие предвечных стихий, после чего мир Солнца Предвечного ввергнется в великий плавильный котел Икта.

Диору,(также просто Шар) – Сердце Лишенного Значений. В мире Солнца Предвечного имеет вид стеклянного шара диаметром примерно в один локоть.

Диофериды(от харренск. диорх – шар и ферис – беречь) – Хранители (Служители) Шара (Диорха). Братство магов, оберегающих Диорх (Сердце Лишенного Значений) от посягательств присных Хуммера со времен Изначальной Войны.

Дорога Грютов —длинный тракт, пересекающий государство грютов (Асхар-Бергенну) с севера на юг. Дорога Грютов соединяла пастбища Айяр-Хон-Элга с южными областями страны, проходя через Радагарну и теряясь среди заливных лугов в среднем течении реки Ан-Эгер. Дорога Грютов получилась естественным образом (за счет многолетнего вытаптывания степи конскими табунами) и почти на всем протяжении не имела специального покрытия. Это была единственная дорога, которбй разрешалось пользоваться чужеземным путешественникам и купцам для транзита через Асхар-Бергенну.

Дугуны —один из “диких народов” Сармонтазары, населяющий правый берег Ориса в верхнем течении, близ Хелтанских гор.

Западное Загорье —древнее название Пояса Усопших, западной части континента, отделенной от Сармонтазары Хелтанскими и Онибрскими горами.

Земля Вязов– то же, что и Земля Герва, Ирвер. Часть Талайской равнины, населенная герверитами.

Земля, Земли Трем —см. Грем.

Зергвед(ре-тарск. зерг – козленок и вед – глаз) – Глаз Козленка, яркая звезда в созвездии Пастуха. Зергвед наделялся эпитетами Теплый, Лучезарный, Предводитель Весны и пр.

Зуанрат, Зверь —Чудовище Хуммера, обитавшее на Хеофоре до появления там Элиена.

Ивлы —один из “диких народов” Сармонтазары, селившийся в Больших Излучинах Ориса.

Изначальная Война —согласно наиболее распространенным харренским воззрениям, двадцатилетнее разрушительное и кровопролитное противоборство народов Круга Земель, инспирированное Хуммером и Лишенным Значений, и имевшее место, по всей вероятности, в начале XI в. Некоторые маги и мудрецы Сармонтазары на основании изучения рукописей и колдовских предметов того периода полагают, что Хуммером и Лишенным Значений была изменена сама природа времени мира Солнца Предвечного, а потому точная датировка Изначальной Войны невозможна.

Иноземный Дом– одна из древнейших государственных институций Варана. В ее обязанности входило снаряжение своих и прием иноземных посольств, а также отправление сакральных процедур: объявление войны, заключение мира, выкуп пленных и ритуальное убийство неприятельских вождей в тех

случаях, если последние во время военных действий нарушали Право Народов.

Истаргеринимские холмы– местность в северо-восточном Ре-Таре, где в 591 г . состоялась решающая битва между грютами под предводительством Эстарты с одной стороны и объединенной армией Харрены и Ре-Тара под предводительством сотинальма Эллата и царя Неферналлама Первого с другой стороны. Битва на Истаргеринимских холмах фактически закончилась вничью, но воля Эстарты к дальнейшей борьбе за завоевание Ре-Тара и Харрены была сломлена, и он повернул свою армию на юг, чтобы возвратиться в Асхар-Бергенну. По этой причине битва на Истаргеринимских холмах считается крупной победой “просвещенных народов” над Сынами Степей.

Ит– один из древнейших городов Севера (основан в середине XI в.), расположенный на берегу озера Сигелло (Улли-геват). Сохранял независимость до VII в., впоследствии попал в сферу влияния Ре-Тара. Вновь обрел статус вольного города по окончании войны Третьего Вздоха Хуммера.

Итарк —историческая область к западу от Харрены, получившая свое название от населявшего ее племенного союза таркитов.

Код– см. Аспад.

Кассала —крупнейшая река Севера, граница между Харреной и Ре-Таром.

Киад —полноводная река Сармонтазары, крупнейший южный приток Ориса.

Кроз Основатель —легендарный основатель Ласара, пращур Элиена.

Кутах(Ист. Нареч. Хумм. неживая субстанция, умерщвляющая все живое) – мертворожденное порождение Серебряных Птиц, лишенное души и, следовательно, воли. Управляется Звезднорожденным при помощи Обруча Хуммера. Имя существительное “кутах” не склоняется и не образует форм двойственного, тройственного и множественного чисел. Кутах не уязвимы для обычного оружия. Совокупность большого числа кутах именуется Воинством Хуммера.

Лакнатах(Ист. Нареч. Хумм. Вопль Ужаса) – Серебряная Птица, самец. Чудовище Хуммера, родственное кутах.

Лант —подразделение герверитской армии численностью 96—112 человек.

Лантат —командир ланта. Лантатами становились, как правило, опытные воины, прослужившие свыше десяти лет,

причем не менее трех из них в чине пятидесятника (агнала). Помимо этого, лантат должен был обладать голосом “…столь зычным, чтобы, стоя на одном берегу Киада, приказывать людям на другом” (Сихум, “Записки”).

Ласар —порт на побережье залива Хо. Основан в X в. Крозом из рода Акретов. Один из крупнейших и древнейших городов Хзрренского Союза.

Легередан —обширная пустыня на юго-западе Сармонтазары. “Самым опасным местом в мире грюты признают Легередан, ибо зимой там холодно, как в Северной Лезе, а летом жарко, как в плавильной печи. Но главную опасность для путников представляют коварные пески, которые способны поглотить без остатка и людей, и вьючных животных” (“Земли и народы”).

Леза Северная —область на крайнем севере Сармонтазары, населенная немногочисленными, но стойкими к искусам Хуммера племенами, хранящими вековечные тайны мира Солнца Предвечного.

Лже-Лид– харренский поэт конца VII в., подражавший стихотворной манере Лида.

Лид Монтский —харренский поэт начала VII в.

Линниг —город в Ирвере (Земле Герва).

Лотар окс Мидан(532—561 гг.) – один из Великих князей Варана. Избран на княжение в 565 г . За недолгое время своего княжения успел предпринять военную экспедицию против смегов. Более ничем не знаменит.

Лутайр– специальный термин, которым иногда именуется игрок в Хаместир.

Магдорн(от древнетерск. маг – ветер и дорн – встречать) – древний город Южной Сармонтазары (основан в XI в). Начиная с VI в. Магдорн – крупнейший город-государство Юга.

Мудрый Пес Харрены —почетное поименование Эллата, данное ему союзным войском по возвращении на родину после победоносного похода против грютов (т. е. по окончании Второй Ре-тарской войны). С древнейших времен пес почитался в Харрене “как воплощенье мудрости и силы” в противовес вепрю и козе, олицетворявших соответственно безрассудную воинственность и глупость.

Нарабитские горы —горный массив в Южной Сармонтазаре.

Наюд —второй осенний месяц харренского календаря.

Нелеот(ре-тарск. Восставший Нелт) – мощная крепость в Дельте Ориса, построенная по инициативе Эллата после окон-

чания Ре-тарских войн в 590 г . неподалеку от Нелта, затопленного войками Эстарты во время нашествия на Север.

Неферналлам Второй —ре-тарский царь, наследовавший Неферналламу Первому (союзнику Эллата в войне с Эстартой). В отличие от своего предшественника ничем не знаменит, кроме развратных повадок и удивительного безволия.

Норо из Суэддеты закон —“Все, погруженное в воду, теряет в своем весе около того же, сколько по весу “оды вытесняет само”.

Ноторы —племя, населяющее крайний юго-запад Сармон-тазары.

Ноторов море —море, омывающее южное побережье Сармонтазары к западу от Тернауна.

Нуатахиннан(Ист. Нареч. Хумм. владыка вод) – имя третьего Звезднорожденного, Шета окс Лагина, на Истинном Наречии Хуммера.

Оваль 'а-ктон —специальный термин ноторских колдунов, обозначающий человека, чья воля порабощена могущественным магом. Оваль'а-ктоны, как правило, использовались для различных неприглядных миссий: убийств, краж и т. д.

Онибрские горы —горная система к югу от Хелтанских гор.

Ордос —в описываемый период – столица Варана. Основан в 756 г . во время объединения разрозненных княжеств полуострова Великим князем Сафхасой окс Атиссой.

Орис —крупнейшая река Сармонтазары. Берет начало в Хелтанских горах, протекает по Талайской равнине, огибает с юга Аргинский горный массив и, выходя на просторы долины Айяр-Хон-Элга, множеством рукавов впадает в море Фахо, образуя знаменитую Дельту.

Орниделен —послеполуденный час.

Патты —часть народа смегов, поднявшая в VII в. мятеж, бежавшая с полуострова Цинор и поселившаяся в болотах на южном берегу Киада.

Пиннарин —в описываемый период – морской порт на северо-западе Варана. Впоследствии – столица княжества.

Право Народов —первоначально – неписаный свод обычаев войны, норм международной торговли, берегового права и т. д. Впоследствии Право Народов приобрело характер письменных кодексов (преимущественно ре-тарских и харренских), духу и букве которых обязаны были следовать “непросвещенные народы” с точки зрения народов просвещенных. Право Народов в целом признавалось всеми государствами и племенами Сармонтазары, кроме Аюта, смегон и грюгов (последним оно было навязано в ходе ре-тарских войн).

Радагарна(грютс,к. радаг – красный и арна – город) – крупнейший город Асхар-Бергенны, первоначально – столица государства орт-грютов. После “слияния племен” под началом Эстарты в 601 г . Радагарна стала политическим центром объединенного государства грютов и местом постоянного пребывания правителя и его двора.

Известна любопытная легенда о постройке Радагарны, изложенная в “Землях и народах”: “Радагарна была построена за три дня. В первый день грюты вытряхнули пыль из своих одежд, и получился высокий холм. Во второй – каждый из них по одному разу ударил заступом и получился глубокий ров. А в третий день каждый грют принес по пригоршне глины, и этого хватило на стену с башнями. Когда же работа была завершена, грюты радостно закричали, охваченные великим ликованием, и от звука их голосов земля вспотела, наполнив до краев городской ров”.

Ратгор —1) специальный термин северной магии, обозначающий визуальный образ, несущий безумие; 2) любое чудо, столь невероятное, – что его свидетель рискует лишиться рассудка или, наоборот, перейти на новую ступень духовного развития.

Ре-Тар– могущественное царство к северу от Ориса.

Ровен/искал библиотека —знаменитая библиотека в предместье Тардера, основанная "Эррихпой Немым.

Ронт(простореч. харренск. клещ) – так называли в Харрене таркитски-х наемников, сбежавших или уволившихся с военной службы и зачастую целыми отрядами бесчинствовавших на лесных дорогах. Впоследствии ронт – любой грабитель или разбойник.

Сагерна —крупное парусно-гребное речное судно, обычно двухмачтовое. Носовая наклонная мачта является вспомогательной, на ней при необходимости, поднимается небольшой прямоугольный парус для маневрирования. Сагерна используется народами, населяющими берега Киада – по преимуществу герверитами.

Сагреала —река, крупнейший северный приток Ориса.

Сармонтазара —восточная половина Круга Земель, отделенная от Синего Алустрала мощными горными системами: Хелтанской и Онибрской.

Сарнод —1) небольшой холщовый мешочек для хранения денег и мелких вещей, обычно прикреплявшийся к поясу.

Иногда встречался т. н. “тайный сарнод”, который носили за пазухой; 2) заплечный вещевой мешок; 3) впоследствии “сар-ноды” – мешки и плоские короба с ручками, которые использовались офицерами варанского Свода Равновесия для переноски служебного магического инвентаря и подозрительных на колдовство конфискованных предметов.

Свел —верховный правитель у смегов и паттов.

Сегролна —тип постоялого двора, совмещавший в себе функции гостиницы, трактира и дома терпимости. Сегролны были распространены в Ре-Таре, отличавшемся развитой сетью дорог. Обычно располагались на расстоянии пешего дневного перехода друг от друга.

Сергамена —реликтовое хищное животное Сармонтазары, напоминающее очень большую саблезубую кошку и наделяемое народной молвой рядом волшебных свойств.

Сиаганон(древнетерск. Кровь Скорпиона) – крупная река Южной Сармонтазары, впадающая в море Ноторов. Восточная граница пустыни Легередан.

Сиас —магический предмет, способствующий практической реализации власти над эверонотами.

Сигелло(Уллигеват) – озеро, на берегу которого расположен город Ит.

Смеги —воинственный народ, населяющий полуостров Цинор.

Сотинальм– верховный правитель Харренского Союза. В описываемый период – выборная, впоследствии – наследственная должность.

Стердогаст(от ре-тарск. возгласа “Стерудог сат!” – “Держи ее!”) – в описываемое время так назывались воины специальных конных отрядов, которые охраняли от возможных грютских набегов южную границу Ре-Тара. Своим названием стердогасты обязаны играм, которые проводились в каждом отряде по поводу приема новобранца. Воин должен был продемонстрировать своим будущим сослуживцам ловкость и умение в обращении с лошадью, нагнав и поймав за хвост лису. При этом его ободряли криками “Держи ее!”, откуда и происходит слово “стердогаст”, которым впоследствии в Ре-Таре называли любого вооруженного всадника на государственной службе.

Тайа-Ароан(Великая Мать) – Таинственная Высшая Сущность, не вполне правомерно ассоциируемая с кометой (хвостатой звездой).

Таргон —крупный портовый город Харренского Союза, основанный на побережье одноименного залива варанскими колонистами в 734 г . Таргон – родной город сотинальма Эллата.

Тардер —крупнейший морской порт и столица царства Ре-Тар, основанный Эррихпой Древним в 1051 г .

Тракт Таная(Тардерский Тракт) – основательная мощеная дорога, построенная в середине VIII в. ре-тарским царем Танаем Первым и соединявшая Тардер с портом Нелт, расположенным в Дельте (после затопления Нелта грютами дорога была переориентирована на новостроеный Нелеот). “Собрание древностей” так описывает Тракт: “…этой дорогой с давних пор пользуются все – и торговцы, и путники, и крестьяне, ибо на ней не знают они надругательств со стороны разбойничьих шаек, которыми кишат прочие. К тому же она широка и вымощена по всей ширине тесаным камнем, так что и летом, ив осеннюю распутицу по ней можно проехать без боязни увязнуть в густой жиже. <…> А расстояние до Нелта было таково, что конный находился в пути дней шестнадцать, а пеший – сорок. Танай же велел построить вдоль всей дороги сегролны, дабы любой мог вкусить от ре-тарского гостеприимства”.

Таркиты —племя, населяющее лесистые земли в верхнем течении Сагреалы.

Теагат —высшая организационная единица грютской конницы из 3000—6000 всадников под начальством уллара. Как правило, грютская армия состояла из 6—15 теагатов, а также вспомогательных контингентов пеших стрелков и копейщиков. Деление на теагаты было введено Эстартой. Знаменем теагата была большая, объемная шелковая змея с крыльями (“мараш”) на специальном двурогом древке. Под напором ветра мараш вытягивался на несколько саженей и гудел на низких, басовитых нотах. Теагаты обозначались наваниями знаков грютской пиктографической письменности: Алд, Акте, Сеттел, Улагса, Авента и т. д. Иногда, в частности на протяжении около 120 лет после войны Третьего Вздоха Хуммера, они именовались по местностям, где были набраны воины. Например, Аннергенский теагат, Кнаунский теагат и т. д.

Тернаун —полуостров на юге Сармонтазары. Впоследствии – государство со столицей —в Магдорне.

Трев Аспадский —поэт-северянин.

Тремгор —один из военачальников Харренского Союза. Упоминается в “Геде о Эллате и Эстарте”.

Тритон Магдорнский —разумное Чудовище Хуммера, первоначально назначенное к уничтожению всего живого в Тернауне. Благодаря стараниям южных магов сошел с ума и свою темную миссию не выполнил. Впоследствии был излечен от безумия ^поставлен морским стражем Магдорна. Увы, в дальнейшем Тритон время от времени демонстрировал кратковременные припадки беспричинной ярости, во время которых сокрушал и пожирал корабли, разрушал портовые постройки и проч.

Уллар —крупный военачальник у грютов, как правило – командир теагата.

Уманна(от искаж. грютск. умен – рукава) – особый покой во дворце правителя или в доме любого состоятельного грюта, где постоянно проживали молодые женщины-рабыни, служившие для развлечения хозяина у манны, а также приближенных к нему лиц. Рабыни уманны, хотя и находились в привилегированном положении по отношению к рабыням-работницам, были лишены права вступать в брак, да и вообще как-либо сноситься с мужчинами. Исключение делалось, естественно, только для хозяина уманны и тех, кого он наделил правом ее посещать. Рабыням-наложницам предписывалось носить легкие платья с гипертрофированно пышными рукавами, откуда и происходит слово “уманна”.

Урталаргис —на момент войны Третьего Вздоха Хуммера крупнейший варанский порт на побережье моря Фахо. Основан в 30-х гг. X в. Вплоть до середины VIII в. являлся столицей одноименного княжества, включавшего в себя близлежащие приморские города. Считается первой столицей Великого княжества Варан, что верно скорее в общекультурном, нежели в политическом смысле. Впоследствии, однако, некоторые Великие и Сиятельйые хнязья действительно избирали Урталаргис своей резиденцией.

Фахо —крупнейшее море Сармонтазары, омывающее Харрену с юга, Ре-Тар с востока, Варан с севера и полуостров Цинор с запада. Море Фахо соединено с Океаном проливом Дерек-Олт.

Форф —мыс, крайняя северная оконечность полуострова Цинор.

Фратан —легендарный харренский маг, вероятно – один из ближайших сподвижников Леворго в войне Первого Вздоха Хуммера. Обстоятельства быстрого и внешне беспричинного исчезновения Фратана заставляют заподозрить, что он не являлся человеком, а был воплощением одной из Высоких Сущностей. Личность Фратана после его исчезновения была мифологизирована и поэтизирована.

В Харрене Фратана почитают покровителем спящих и тяжелобольных. Существуют коллегии жрецов Фратана и тайное братство “Оводы Фратана”, оппозиционное официальным коллегиям жрецов. И жрецы, и “оводы” полагают Фратана Высокой Сущностью, способной, в случае совершения соответствующих магических процедур, даровать вещий сон. Жрецы Гаиллириса считают это наивным суеверием. По их мнению, земной магией на Фратана воздействовать невозможно, а вещие сны он дарит смертным, сообразуясь исключительно с собственным произволом.

В поэтической традиции принято, что дворец Фратана расположен в мифической Стране Сумерек (иногда – в Северной Лезе), где Фратан проводит световой день. С наступлением темноты он вместе со своими слугами Лабом (в обличье кролика) и Аглабом (в обличье ворона) приходит в мир людей и, насылая на них сон, мгновенно переносит их души в Страну Сумерек. Душа человека может пробыть в “гостях у Фратана” не дольше одного дня, иначе она рискует остаться у него навсегда. В Стране Сумерек спящим занимается Лаб – сновидение (который в зависимости от настроения делает сны человека приятными или страшными). Когда Аглаб (пробуждение) своим карканьем прогоняет Лаба, человек просыпается.

Поэтическая традиция также наделяет Фратана многими атрибутами: “тенетами”, “покровами”, “оводами” и проч. В частности, Оводов Фратана еще до возникновения одноименного тайного братства придумал Лид Монтский. По его мнению, Оводы входят в свиту Фратана наряду с Лабом и Аглабом. Они питаются людским изумлением, страхом, радостью, завистью, ненавистью, любовью и другими сильными эмоциями. В рамках поэтико-философской концепции Лида всеобщее благоденствие наступит тогда, когда умрет от голода последний Овод Фратана.

Туманами Фратана в Харрене принято называть семейство редких несмертельных ядов, которые в зависимости от конкретной (когда “естественной”, а когда и магической) рецептуры приводят к потере сознания, временному параличу, утрате контроля над половым влечением и т. д.

Хаместир —настольная игра сармонтазарской знати, рассчитанная на трех игроков.

Харрена —1) полуостров на северо-востоке Сармонтазары; 2) государство, официально представляющее собой “вечный союз свободных и равных” городов полуострова и именующееся Харренский Союз (Харрена); 3) столица Харренского Союза, заложенная в 651 г ., строившаяся невероятно медленно и достроенная в соответствии с первоначальным замыслом только в 560 г . (за что и прозванная шутниками Столетним Младенцем).

Хаулатон —ре-тарский военачальник, участник войны северян с Эстартой. Автор знаменитого исторического труда “Ре-тарские войны”.

Хелтанские горы– труднопроходимая горная система на западе Сармонтазары. Многие вершины достигают высоты в шесть тысяч саженей. Через Хелтанские гор” проходит Завеса Хуммера, отделяющая Сармонтазару от Синего Алустрала.

Хеогаста(грютск. горячая каша) – горючая смесь на основе скипидара и серы, изобретенная грютами. Использовалась в военном деле и медицине.

Хеофор(“Место, которого нет”) – остров на крайнем юге Сармонтазары, населенный эверонотами. В Сармонтазаре о Хсофоре ходит множество легенд и преданий, далеко не все из которых можно признать достоверными. Например, варанский “Отчет кормчего” сообщает следующее: “Хеофор богат всем, что могут породить природа и человеческое воображение. Люди, его населяющие, невысоки, но чрезвычайно добры и красивы. Они не пашут землю и не сеют злаки, ибо тучные деревья дарят им множество прекрасных плодов, часть из которых содержит внутри хлеб, часть – масло, а часть – вино. Есть у них также медоносные, сырные и даже, во что поначалу невозможно поверить – детородные растения, из которых и происходят все жители острова. Своим миром и благоденствием они обязаны в основном Морскому Тритону, хоторый не пропускает на юг суда воинственных чужеземцев. Магдорнцы же столь трусливы, что никогда не решались пуститься в открытое море на поиски богатой добычи и громкой славы, как это делаем мы, варанцы. Ни бури, ни расстояния не остановят нас в тот день, когда издохнет Тритон и флот Великого князя наконец сможет вкусить от изобилия Хеофора”.

Хиратта– церемониальная колесница, предназначенная для торжественного въезда грютского царя или гоад-а-рага либо во взятый вражеский город, либо в Радагарну при возвращении из победоносного похода. “Любой желающий может видеть под крышей Дома Гражданских Доблестей великолепную хиратту, захваченную Эллатом в достопамятной битве на

Истаргеринимских холмах и переданную в дар жителям Тардера за стойкость и мужество перед лицом смерти. Каждое из ее колес превосходит по высоте быка и обито восемью чередующимися серебряными и золотыми кругами, на которых изображены всевозможные славные деяния правителя: охота, походы, состязания и даже пышная процессия, которая будет сопровождать его на пути к погребальному костру. Сама же хиратта, как и трон грютского повелителя, инкрустирована бирюзой и сердоликом, причем столь причудливо, что это не поддается никакому описанию” (Хаулатон, “Ре-тарские войны”).

Следует также добавить, что Эстарта во время Ре-тарских войн переправил через Орис две хиратты. На первой он намеревался въехать в Тардер сам, на второй – ввезти своего любимого коня. Одна хиратта досталась в качестве трофея харренитам после битвы на Истаргеринимских холмах, вторая бесследно исчезла во время нападения таргонской коллегии жрецов Гаиллириса на грютский отрад близ Кассалы.

Хонх-а-раг(грютск. ткач мудрости, т. е. паук; мн. ч. хонх-а-раген) – 1) у грютов – любой паук вообще, символ долготерпения, сакрального знания и мудрости; 2) огромные монструозные слепые пауки, населяющие царские колодцы Ра-дагарны. Хаулатон в своих “Ре-тарских войнах” сообщает: “У грютов мне показывали ужасающий каменный колодец, дно которого когда-то провалилось и с тех пор еще никому не удавалось промерить его глубину. Поэтому мне осталось неясным, кто смог поведать о том, что внизу обитает множество слепых двенадцатиногих пауков. По большей части они питаются друг другом, а в остальное время – несчастными, которые попадают в колодец по воле правителей. Впрочем, говорили мне старые люди, при Гартоте Хмуром он не пустовал никогда”.

Хоц-Аае —центральное поселение паттов посреди болот к югу от Малого Междуречья.

Хоц-Дзанг —крупная крепость смегов.

Хоц-Ман —укрепленное поселение смегов, сожженное в VII в. во время мятежа касты “патт”.

Хоц-Мориам —горная крепость смегов.

Хуммер —одна из наиболее активных Высоких Сущностей, связанная по преимуществу с извращением природного порядка вещей и процессами разрушения-обновления.

Хуммера Воинство —совокупность кутах.

Хуммера Обруч– магический предмет для управления кутах.

Цинор —обширный полуостров, примыкающий к Варану с севера и населенный сметами.

Шилол —Высокая Сущность Варана. Связан со стихиями воды и горных недр.

Щитоносцы грютские. —В 603 г . Эстартой был создан отряд из 216 отборных воинов для личной охраны. Их отличительной чертой были щиты с золотым навершием и шестоперы, украшенные серебряной чернью.

Эвероноты —реликтовая раса разумных двоякодышащих земноводных полулюдей, населяющая Хеофор.

Эдар —первый зимний месяц харренского календаря.

Эррихпа Древний(1092—1018 гг.) – царь Ре-Тара, одна из знаменитейших исторических личностей Эпохи Войн Хуммера. Основатель Тардера ( 1051 г .), строитель Башни Оно. Участник войны Первого Вздоха Хуммера. Один из немногих, кому удалось войти в Диорх и вернуться обратна в мир Солнца Предвечного (по всей вероятности, Эррихпа был Звезднорожденным). Уцелевшая часть надписи в усыпальнице Эррихпы гласит:

“…Цветущий,

Возвысил народ [надо всеми], Из царствовавших величайший, Воздвигший могучие стены, Закон подаривший народам, Великий Эррихпа! О мудрый! Ты дал нам поля и скотину, Ты мудрой рукою отвадил От нас и врагов, и болезни…”

Эсон —второй весенний месяц харренского календаря.

Эстарта(630—591 гг.) – грютский царь и военачальник, объединивший разрозненные полукочевые племена орт– и аурт-грютов. Отец царя Наратты. Возглавлял грютскую армию в ре-тарских войнах.

Эюд– первый осенний месяц харренского календаря.

Я выражаю искреннюю признательность Анастасии Архангельской, создавшей первую Энциклопедию Круга Земель, вдохновившей меня на создание данного глоссария и оказавшей неоценимую помощь в его подготовке.

Александр Зорич

Александр Зорич

Семя ветра

ПРОЛОГ

Забытье завладело памятью Герфегеста, и прошлое перестало существовать для него. Осталось только родовое имя – как маяк в ночи, как стук сердца.

Он был Конгетларом – в этом у него не было никаких сомнений. Но ничего больше Герфегест не помнил. Семь долгих лет, проведенных в Сармонтазаре, не возвратили ему памяти о Конгетларах. Только три раза ему пришлось назваться Конгетларом, и ни разу имя его Дома не вызвало ни в ком даже тени понимания. Это имя было чужим в Сармонтазаре.

Память вернулась Герфегесту только вместе с Семенем Ветра, которое попало к нему в руки после долгих лет, проведенных в скитаниях и жестоких битвах. Вначале оно принесло ему знание о Ветре. Затем – о Пути Ветра. И наконец – о идущих Путем Ветра, мужчинах и женщинах его Дома, Дома Конгетларов, восьмого и самого своеобычного из Благородных Домов Алустрала.

В снах перед Герфегестом раскрывались картины ушедших в небытие дней. Безбрежные моря Синего Алустрала, гордые крепости, многоярусные корабли, штандарты, гербы и символы… Ученичество в Обители Ветра и жестокие схватки. Иногда – за победу, чаще – за жизнь. Звон стали, посвист стрел, надсадный крик, медленно уходящий в стон…

В некоторых картинах прошлого он видел свое лицо. В остальных – лица своих родичей. Они проступали сквозь алую пелену непоправимого. Они повествовали о Падении Дома Конгетларов.

Семя Ветра, наиденное им в подземельях цитадели Тайа-Ароан, возвратило Герфегесту утраченную книгу родовой памяти. И все страницы этой книги были обагрены кровью.

Живя в аскетическом уединении среди Хелтан-ских гор, Герфегест не знал, стоит ли радоваться обретенному знанию. Едва ли оно способно изменить его жизнь к лучшему. Едва ли такая тяжесть по силам последнему отпрыску испепеленного Дома.

Так думал Герфегест, вдыхая ледяной воздух гор. Он был уверен, что путь в Алустрал закрыт для него навсегда. Потому что Врата Хуммера непроницаемы. Потому что в Алустрале его уже четырнадцать лет дожидается смерть. Потому что – и это самое главное – пропитанный страхом и ненавистью мир Алустрала не стоил даже сухой былинки под его, Герфегеста, ногами.

Герфегест не сомневался в том, что горькие воспоминания об Алустрале, подаренные ему Семенем Ветра – последнее прощание с землей его предков. Но судьба распорядилась иначе.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

МИР СУШИ

Глава первая

ПОСЛАНЦЫ АЛУСТРАЛА

1

Врата Хуммера не пропускают живых тварей. Только мертвых. Человек может, если знает правильные слова на Истинном Наречии – прикинуться мертвой тварью и остаться живым. Лошадь – нет. Поэтому прошедшие через Врата были пешими. Они перемещались совершенно бесшумно, и им не нужно было беспокоиться о том, что конский храп выдаст их в безмолвный предрассветный час. Слепец, который был с ними, нетерпеливо грыз прутья стального намордника. Он чуял Семя Ветра лучше самой натасканной ищейки, он привел их сюда и жаждал получить причитающееся ему по праву. Его уже давно не кормили ничем вкусным. Очень давно.

Круглое строение, прилепившееся к краю каменистого холма среди корней исполинской сикоморы, было окружено полностью. Предводитель отряда произнес слова, ошибиться в которых означало умереть. Слепец ответил едва различимым голубым проблеском в трех буграх на его омерзительной голове. Предводитель – сейчас его звали Мелет – не ошибся. Он хорошо помнил заклинание.

Мелет снял со Слепца намордник, освободил его передние роющие лапы от кожаных перевязей и отстегнул поводок вместе с кованым стальным ошейником. Теперь Слепец был предоставлен самому себе. Не прошло и минуты, как он исчез под землей.

Пластинка лунного камня, врезанная в ошейник Слепца, просветлилась, и в ее молочно-белых недрах Мелет теперь мог видеть нить бытия страшного паука-убийцы, которого Врата Хуммера пропустили в этот мир без малейшего неудовольствия. Слепец не был живой тварью. У него не было жизни – лишь бытие.

2

В эту ночь к нему в сны снова пришел Алустрал. Герфегест уже успел привыкнуть к этим снам, привыкнуть к тому, что любая ночь может принести страшную реальность прошлого. Каждый сон рассказывал ему что-то новое о его жизни в Алустрале, и каждый раз он проклинал непрошеное вторжение прошлого в свою мирную спокойную жизнь последних лет.

Это была страшная война. Страшная и жестокая. Так не истребляют крыс. Так люди могут истреблять только людей. Весь мир против Дома Конгетларов. Армия против отряда. Флот против галеры. Сорок убийц против одного человека с секирой на длинном и легком древке. Таком длинном, таком легком…

Герфегест видел смерти всех членов своего Дома, видел, как плавились камни цитадели Наг-Туоль, видел, как исполинские каракатицы, послушные флейтам Пастырей, сокрушили трехмачтовый корабль его отца. Видения сменялись с непостижимой быстротой. Но вдруг бурные потоки его сна, будто наткнувшись на преграду, замедлили свой бег…

Вечер. Древнее круглое святилище, прилепившееся у корней исполинской сикоморы. Он, Герфегест, сидит на камне, погрузив ног.и в ледяной ручей, в двадцати шагах от своего дома. В его руках – меч, его глаза закрыты, солнце медленно погружается в океан серых, лишенных листвы деревьев. Это не Алустрал. Это Сармонтазара.

Уже совсем темно, но все-таки Герфегест видит, как стремительная вода несет к нему что-то новое. Еще не опасность, но уже ее тень, ее эхо. Большой дохлый паук, светящийся на поверхности ручья, как в пучинах синих морей Алустрала светятся орды гигантских медуз и полчища жирных креветок, которых на южных островах называют «крак», а на северных – «эльор». Паук совсем близко, меч Герфегеста словно бы невзначай проворачивается в его ладонях, и вот уже две половинки паука, рассеченного лезвием вечной волосяной заточки – гордостью Элиена, Белого Кузнеца Гаиллириса – продолжают путь вниз по течению.

Сон обнажает свои черные, как смоль, клыки. Четыре бронзовые статуи-хранительницы в жилище Герфегеста разрываются в оглушительном стоне.

3

Герфегест открыл глаза вовремя. Статуи-хранительницы действительно надсадно гудели. Непонимающе ойкнула, вцепившись в его плечо, пробудившаяся Тайен. Он не видел, но знал, что утоптанный земляной пол, единственным украшением которого была плетенная из тростника циновка, вспучился на пол-локтя. Путь Ветра не лжет тем, в ком течет кровь Конгетларов.

– Все хорошо, – совершенно спокойно сказал Герфегест Тайен, ловя себя на мысли, что так бессовестно он еще не лгал никому.

Мгновение спустя он, перекатываясь через левый бок, стрелой вылетал из-под медвежьей шкуры. Его правая рука безошибочным движением выдергивала меч из ножен., повешенных в изголовье, а глаза Гер-фегеста, расширяясь от ужаса, видели, как из-под земли, разгораясь мертвенным бледным светом, появляются многоколенчатые ноги.

Первым ударом Герфегест укоротил Слепца на одну ногу. Но остальные одиннадцать, вкупе с телом, уже полностью выпростались из-поу земли, и, глухо зашипев. Слепец обрушил на Герфегеста удар сдвоенного ложноязыка. Жгучий бич свистнул там, где Герфегеста не было. Уже не было – Ветер быстр и изменчив; всякий из Конгетларов, кто не постиг этого, умирал слишком быстро. Остальные жили дольше, жили, чтобы исчезнуть навсегда в жерновах войны. Герфегест был лучшим из Конгетларов. Теперь уже безусловно лучшим, потому что некому было оспорить его первенство.

Но Слепец был все-таки очень опасным противником. Три выпада Герфегеста не достигли цели – тварь ловко отскакивала назад, а в третий раз полоснула ложноязыком по ногам Герфегеста. Он упал на спину, и тотчас же две пары передних лап Слепца впились Герфегесту в грудь, пришпиливая его к земле, как булавки итских любознателей пришпиливают ни в чем не повинных клопов и бабочек.

Гортанный вскрик Тайен – и длинная цепь, увенчанная шипастым шаром, вошла Слепцу прямо между трех слуховых бугров. Слепец ослабил хватку, озадаченный таким оборотом дела. Вкусное-мягкое-беззащитное оказалось тоже противником. Противника надлежит уничтожить.

Тайен имела неплохую реакцию. Но она не имела такого безошибочного чутья в темноте, как Герфегест, и ложноязык Слепца заставил ее вскрикнуть вновь. На этот раз от боли.

Благодаря Тайен Герфегест получил возможность сражаться, и ярость утроила его силы. Он откатился в сторону, подальше от острых лап Слепца, вскочил на ноги и, видя, как тварь подобралась для рокового прыжка в сторону Тайен, всадил меч между ороговевших пластин – туда, где брюхо паука сочленялось с грудью. Слепец рванулся, вывернул меч из кисти Герфегеста и в испуге отпрыгнул назад, недоумевая. Боли он почти не чувствовал, но теперь где-то внутри у него бьша мерзкая полоса стали, и она мешала ему.

Герфегест слышал, как стонет раненая Тайен. Он видел перед собой неслыханно живучего противника – грютский паук, который, как известно, тоже отнюдь не дитя, от такой раны умер бы в одно мгновение. Он понял, что против этого гостя не поможет ни стрела, ни боевой цеп, ни десяток «крылатых ножей». Герфегест чувствовал, что рано или поздно тварь убьет их, изможденных боем в темноте. Статуи хранительницы вторили его мыслям печальным гудением.

Кроме силы своих рук, кроме силы своего оружия, удесятеренного искусством Пути Ветра, у Герфегеста не было ничего. Ничего – кроме Семени Ветра.

Он хранил его в небольшой каменной чаше, не тая, потому что судьбы вещей неподвластны смертным. Подчас спрятанное за семью замками уходит от человека, как вода из растрескавшегося кувшина, и никому не дано знать плетения Нитей Лаги. Герфегест не знал, в чем сила Семени Ветра, он просто хранил его. Если оно сейчас не поможет ему – значит не поможет уже никогда, и многолетние поиски его были просто глупой кровавой возней.

Эти мысли пронеслись в голове Герфегеста быстрее проблеска молнии, пока он, уклоняясь от очередного броска Слепца, в одном диком, немыслимом прыжке достигал угла, где на простом деревянном постаменте стояла чаша с Семенем Ветра. Он схватил его – небольшое, граненое, тусклое – и, сжав в кулаке, развернулся навстречу Слепцу, осознавая, что от смерти его отделяет ровно одно неправильное движение. Что теперь? Он не знает нужных слов, он не знает сути Семени, а его едва заметная тяжесть в ладони – ничто перед тварью-убийцей.

И тогда Тайен произнесла слова, которых он не слышал от нее никогда раньше.

Последний раз звуки этого наречия касались его слуха семь лет назад. Говорившие на нем не были людьми. Говорившие на нем были звезднорожденны-ми: его врагами и друзьями, и были они могущественны, как само небо..

Но сейчас ему было совершенно безразлично, откуда Тайен, девушка из крохотной горной-деревни, знает Истинное Наречие Хуммера. Потому что вместе с первыми звуками ее голоса Семя Ветра в его ладони полыхнуло живительным огнем, который мгновенно поднялся вверх по руке, вошел в сердце и мозг, заставил все тело радостно вздрогнуть и принять Изменение.

Ложноязык Слепца, ринувшийся в незащищенное лицо человека, встретил шершавую, твердую, как сталь, кору, стремительно прорастающую шипами навстречу врагу. Слепец не мог постичь происходящего. Безошибочное чутье подсказывало ему одно – отдернуть ложноязык. Но сделать это было невозможно – две руки-лианы изменившегося Герфегеста обвили ядовитую плоть Слепца и притянули его к себе. Прежде чем Слепец успел по-настоящему испугаться, в его тело, проникая сквозь сочленения хитиновых пластин, вошли тысячи мелких, быстрых, всепроникающих корней…

Мелет, предводитель отряда убийц, с непониманием и страхом смотрел, как в пластине лунного камня блеснула яркой вспышкой, а мгновение спустя поблекла и погасла нить бытия Слепца.

4

Тайен зажгла факел, хотя в нем теперь не было особой нужды – где-то за высокими пиками Хелтан-ских гор медленно подымалось солнце и прозрачная весенняя ночь сменялась мглистой предрассветной серостью. Сквозь узкие проемы под потолком в святилище вползал приглушенный туманом свет.

Понимание происходящего вернулось к Герфегес-ту сразу же, без переходов, одним рывком.

– Я… я был растением?

– Не вполне, – серьезно покачала головой Тайен. – Но ты полагал себя растением и благодаря Семени Ветра смог собрать в себе силу деревьев и трав с десятков окрестных лиг. Ты вобрал ее в себя, как срез со стеклянного шара собирает солнечные лучи в одну ослепительную точку и прожигает лист черного папируса. Ты смог направить силы растущего против этой твари – и ты разрушил ее. Разрушил, но не убил, ибо невозможно убить неживущее.

Герфегест посмотрел себе под ноги. Пол святилища был устлан страшными останками паукообразной твари. Разодранные пластины хитина. Вывороченные из суставов лапы, покрытые сотнями коготков. Стеклянистые внутренности, похожие на сгустки омерзительного студня. Все пребывало в мелком, едва замёт-ном движении, бессильно поскребывало по распоротой тростниковой циновке, судорожно сгибалось, едва заметно дышало.

Откуда Тайен ведомо Истинное Наречие Хуммера? Какова полная сила Семени Ветра, если сейчас ему – не более чем опытному воину, но отнюдь не искушенному магу – удалось разрушить страшного врага? Что привело сюда тварь, о которой никто и не слыхивал в Сармонтазаре?

Вопросы теснились в гудящей голове Герфегеста, саднила израненная грудь, но статуи-хранительницы не умолкали. Они лишь сменили той;и лад своего предупредительного гудения, и это означало, что времени на разговоры у них нет. День обещал быть солнечным и жестоким. В подтверждение мыслей Гер-фегеста снаружи донесся щелчок тетивы, и в дверь что-то ударило. Конечно, стрела.

5

Если тебя хотят убить, незачем выпускать стрелу в твою дверь. Нужно целиться в твое горло. И всадить железное жало точно в кадык.

Герфегест не сомневался в том, что паук-убийца и неведомые гости за дверью связаны одной неразрывной, хотя пока еще и не осознанной причинной цепью. Вначале они хотели его убить, теперь хотят разговора. Значит, надо поговорить. Других вариантов у него, похоже, нет.

Герфегест был по-прежнему наг, но отнюдь не смущался этим. Подобрав среди останков Слепца свой меч, он подошел к двери. Немного помедлил. Потом распахнул дверь настежь.

Выстроившись полукольцом у ручья, напротив святилища стояли полтора десятка человек. Они были одеты в пластинчатые панцири с огромными декоративными наплечниками. На головах у них красовались гребенчатые шлемы с полумасками, прикрывающими глаза и нос. Вооружены незнакомцы были преимущественно секирами на длинных древках, трое имели короткие луки с крутым прогибом, а один, стоящий чуть впереди остальных и выделяющийся небольшим церемониальным щитком на левом локте, опирался на палицу с массивной многогранной главой. Он поигрывал цепью с разомкнутым ошейником, который пришелся бы впору теленку, но отнюдь не собаке.

Три лучника – значит, застрелить его, в совершенстве владеющего «веером бражника», будет непросто.

Десяток обалдуев с секирами -к– значит, его все-таки зарубят. Зарубят, оставив своих шестерых. Плохо. Два черных лебедя на пурпуре церемониального щитка – значит, Алустрал пришел в Сармонтазару. Потому что черные лебеди – птицы Гамелинов. Очень плохо.

– Я имею два вопроса, – сказал главный, когда приличествующий молчанию срок истек. Теперь по привычным установлениям Алустрала полагалось либо говорить, либо сходиться в танце стали, либо расходиться. Расходиться, похоже, никто не собирался, рубиться было рано, оставалось говорить.

– Я имею два вопроса, – повторил главный, смакуя каждое слово 9«Наверное, общаться с людьми ему выпадает редко», – некстати подумал Герфегест). – Где мое животное и ты ли Герфегест из проклятого Дома Конгетларов?

– Твое животное… – Герфегест усмехнулся. – Оно очень устало. Ты, наверное, кормил своего конька овсом, а надо было бы – своим хреном. Тогда мог бы выйти толк.

Оскорбление удалось на славу. Один из лучников одобрительно хмыкнул – похоже. Слепца недолюб-ливали,даже свои. Мелет в гневе швырнул цепь на землю, но сдержался.

– Отвечай на второй вопрос! Ты – Герфегест? – рявкнул он.

– Да, я Герфегест, – «достоинством поклонился Герфегест, – из бесчестно истребленного Дома Конгетларов, – добавил он. И в глазах Герфегеста помимо его воли блеснули кровавые отблески пламени. Пламени над башнями Наг-Туоля.

– Хорошо, Герфегест из проклятого Дома Конгетларов, – сказал Мелет с особым нажимом на «проклятом». – Мое животное приходило не за твоей жизнью. (Герфегест был другого мнения, но он счел за лучшее промолчать.) Оно искало одну вещь, которая принадлежит пославшим меня. Имя этой вещи – Семя Ветра. Отдай его нам, и мы уйдем. Уйдем так же, как некогда ты ушел из Алустрала. Мы не причиним вреда ни тебе, ни твоей женщине.

С последними словами Мелет едва заметно улыбнулся, бросив взгляд куда-то за спину Герфегеста. Герфегесту не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что в дверях святилища давно стоит Тайен. Стоит, так же как и он, не стесняясь своей наготы, и в ее руках сейчас напряженный лук, а через плечо повешены колчан и широкая перевязь с метательными ножами. Все это он видел в глазах Мелета, и еще, к своему огромному удивлению, Герфегест видел, что Мелет не лжет. По крайней мере, предводитель отряда верил своим словам. В противном случае лицо раскрыло бы Герфегесту темные намерения его обладателя.

Со своей стороны Герфегест счел ложь унизительной.

– Твое животное не ошиблось. Семя Ветра действительно со мной. Но ответь – по какому праву вы пришли требовать с меня то, что оплачено моей кровью и моими ратными трудами сполна? Я искал Семя Ветра семь лет, я истоптал Сармонтазару от Када до Магдорна, от Цинора до Хелтанских гор и сделал это не единожды. Семя Ветра принадлежит мне, как мои легкие и печень.

Мелет рассеянно пошевелил носком сапога свившуюся у его ног цепь Слепца.

– Твои легкие и печень слишком легко достать те-перь, человек из проклятого Дома Конгетларов. Слишком легко, чтобы ты мог спорить.

Мелет был прав. Его правота была воплощена в мощных панцирях пятнадцати воинов, принадлежащих Дому Гамелинов. Его правота тусклым пламенем.жила в широких лезвиях секир. Его правота была вплетена в жилы куцых складных луков.

Когда-то у Герфегеста был друг. Единственный настоящий друг, которого он встретил в Сармонтазаре. Друга звали Элиен. Сын суровой и прекрасной северной страны Харрены прожил очень короткую человеческую жизнь длиною в двадцать два года. На ее исходе Элиен начал войну за спасение своего Брата по Слову. «Слишком долгая история, чтобы вспоминать ее перед лицом своих убийц», – подумалось Герфегесту. Элиен выиграл войну, спас Брата по Слову и обрел преданного друга – Герфегеста. Но, главное, в войне Элиен нашел свою любовь, странную и непостижимую Гаэт, девушку-тень.

Герфегест навсегда запомнил тот день – второе число месяца Вафара. В тот день закончилась их дружба. Элиен, идущий Путем звезднорожденного, пережил второе рождение, превзошел свою человеческую сущность и необратимо изменившийся остался, чтобы навсегда забыть о войне и жить во имя любви к Гаэт. Герфегест, последний из Конгетларов, ушел, чтобы найти Семя Ветра и раствориться в Хелтанских горах.

Тогда Герфегест не понимал Элиена, не понимал, что означает новая отрешенность в его взгляде. И только встретившись с Тайен, он понял, что в жизни нет и не может быть ничего лучше, чем любовь и спокойствие. Ни слава, ни могущество, ни даже борьба во имя призрачной справедливости не стоят ничего.

Сейчас, стоя с обнаженным мечом перед своим кровавым прошлым, которое жестоко и решительно вторглось в безмятежность настоящего, Герфегест принял решение, о котором – он это знал совершенно доподлинно – ему никогда не придется жалеть. Ни ему, ни Тайен.

Герфегест разжал левый кулак и протянул Семя Ветра Мелету.

– Вот оно. Возьмите его и уходите прочь. Навеки. И можете передать Гамелинам, что Герфегест из Дома Конгетларов умер сегодня ночью от укуса горной сольпуги.

Мелет, удовлетворённо кивнув, пошел к нему. Пошел, чтобы взять Семя Ветра и уйти. Без лишних слов. Так велел ему тот, кому он служил. Люди Алустрала жестоки, но люди Алустрала никогда не язвят побежденных – если это не указано свыше. Поэтому Мелет шел молча, и ничто не выдавало его торжества над Герфегестом.

– Этого нельзя делать, Герфегест, – россыпью «крылатых» ножей прозвенели слова Тайен. Она говорила на языке герверитов – так, чтобы не быть понятой людьми Алустрала.

Вслед за этим зазвучало уже слышанное Герфегестом заклинание на Истинном Наречии Хуммера и произошло многое.

Тайен, вскинув лук и рывком натягивая тетиву, послала стрелу в Мелета. С ужасом наблюдая, как Мелет падает, неловко подворачивая раненную в бедро ногу, Герфегест почувствовал, что его тело охвачено уже знакомым порывом обратиться в средоточие древесной плоти. Тайен оставалось произнести еще ровно два слова, чтобы Изменение завершилось окончательно, но лучники выстрелили, и три стрелы рассекли утреннюю дымку.

Часть силы Семени Ветра уже вошла в Герфегеста, и только это спасло его от смерти. Стрела лопнула в четырех пальцах от его груди, и упругие волокна расщепленного ивового прута, хлестнув его по лицу, отпрянули назад, слизнули с ладони Семя Ветра, упали на землю. Две других стрелы были назначены Тайен, и обе отведали ее плоти. У Тайен еще оставались силы произнести заклинание до конца, но в нем уже не было смысла – в руке у Герфегеста больше не было Семени Ветра; и он почувствовал, как незавершенное Изменение стремительно обратилось вспять, оставляя его при своей прежней человеческой сущности.

Мелет во всю глотку призывал Ярость Вод Алустрала снизойти на головы вероломных обманщиков, но и без его приказаний люди Гамелинов были уже совсем близко. Истекающая кровью Тайен с убийственной последовательностью наградила Мелета еще одной стрелой – на этот раз.слишком самоуверенно. Стрела истратила всю убойную силу, чтобы пробить ромбовидное зерцало на груди Мелета, и вошла едва до середины наконечника.

Перенапряженные струны зыбкого равновесия, когда еще можно было разойтись миром, лопнули все до последней. Герфегест, бросив прощальный взгляд на Тайен – его подруга умрет быстрее, чем он, любое из двух ранений смертельно – почти неуловимо и пугающе быстро приблизился на полтора шага навстречу нападающим. Ровно на полтора шага – чтобы расстояние до ближайшего воина сократилось быстрее, чем тот, ослепленный жаждой мести за своего предводителя, успел остановиться. Быстрый удар с полузамаха пришелся между щегольским наплечником и шеей воина. Недостаточно, чтобы перерубить позвонки, но более чем достаточно, чтобы из вскрытой артерии забила струя крови.

Отпрыгнув от падающего тела, Герфегест увидел разом два полукружия секир, рушащихся на него из разбавленной синевы утреннего неба, и что было силы швырнул свое тело назад. Докрутившись до полного прыжка через спину, он снова оказался на ногах у стены святилища. Прямой колющий удар секиры, направленный в его живот, пришелся по камню. Прежде чем нападающий успел подать древко назад, Герфегест проткнул его чуть выше тяжелой поясной бляхи – там, где у всякого ежа есть мягкое подбрюшье. Удар ноги под колено еще одному человеку Алустрала заставил того на несколько мгновений забыть себя от боли. Этих мгновений хватило Герфегесту, чтобы, захватив его за короткую косицу, выбившуюся сзади из-под шлема, обрушить податливую тяжесть под ноги двум праздным зевакам с оружием.

Он пока еще совсем не устал. Он плевать хотел на глубокий надрез, оставленный острием чьей-то неучтенной секиры на предплечье. Он мог себе позволить до поры до времени не замечать рваную рану между ребрами и кровавое пятно на месте снятого лоскута кожи с ягодицы. Проведя серию обманных выпадов, Герфегест ранил еще одного и оказался наконец там, где ему следовало бы быть с самого начала – в дверях святилища, служившего ему домом последние семь лет и, похоже, становящегося теперь усыпальницей для него и для Тайен. Здесь можно было продержаться еще какое-то время. Зачем? Зачем вся эта кровавая бессмыслица, если против него еще девять совершенно здоровых и готовых к схватке головорезов? Этого Герфегест не знал.

Люди Алустрала, убедившись, что Герфегест – почти непобедимый противник в рукопашной – расступились, предоставив трудиться лучникам. Новые три стрелы искали сердце Герфегеста, но он не дал им убить себя. «Веером бражника» прогудел его меч, и стрелы, перерубленные, измочаленные, сломанные, застучали по деревянной двери.

– Никому не вверяй Семя Ветра, Герфегест. Никому.

Это были последние слова Тайен. Она умерла у его ног, по щиколотку вязнущих в замешенной на крови земле. Герфегест понял, что у него нет больше сил терпеть все это-холод ясного чужого утра, гнетущий рокот статуй-хранительниц и невыносимое ощущение близкой смерти, каждое мгновение которого тянется дольше века.

Герфегест хрипло вскрикнул и ринулся навстречу лучникам. Пусть на крыльях трех стрел его душа отправится в Святую Землю Грем. Последний Конгет-лар уйдет с легкостью, как и подобает Ветру, который волен приходить и уходить, и ничто не держит его в этом мире.

6

Лучники смотрели на Герфегеста, бегущего к ним по прямым дорогам их стрел. Лучники понимающе улыбались самоубийце.

Все трое захрипели разом, и улыбки троих сменились гримасами предсмертного отчаяния. Их луки дрогнули, стрелы ушли в небеса.

Герфегест, который ждал смерти, увидел, как его несостоявшиеся убийцы упали на берегу ручья. Воины с секирами, которые спокойно ждали роковой развязки, благородно предоставив Герфегесту самому выбирать свою смерть, сорвались со своих мест. Они понимали только одно – последний Конгетлар почему-то жив, стрелки почему-то мертвы и, следовательно, убить гибкого фехтовальщика придется им самим.

Герфегест, получивший отсрочку рокового приговора, не испытывал никаких чувств, кроме легкой досады. Он жив, а все происходящее спуталось в один загадочный клубок. Невидимый союзник, в расположение которого верилось с трудом, убил его палачей. И вот теперь – делать нечего, милостивые гиазиры – меч Герфегеста вновь встретился с чужой сталью, раскалывая вычурный прогиб лезвия на три нескладных осколка. Секира выказала неожиданно дурную закалку.

Он не заметил, как на поляне, уже порядком вытоптанной и окрашенной алым, появились трое странных людей. Герфегест не успел разглядеть их толком, всецело поглощенный сложной каскадной защитой от двух весьма опытных бойцов. Нападающие, отбросив секиры, обнажили короткие, но от этого едва ли безопасные клинки. Герфегест рубился с ними по всем правилам и не обращал внимания на то, как именно трое новых незнакомцев расправляются с последними людьми Гамелинов. Сейчас Герфегесту было важно только одно: эти трое отлично управляются со своим оружием и оружие их отнюдь не служит делу Гдмели-нов.

Все закончилось быстро. Герфегест, сплошь залитый своей и чужой кровью и этим отвратительный себе до тошноты, подошел к раненному стрелами Тайен Мелету. Глаза предводителя блеснули ненавистью. Как он ни силился, он не мог подняться, и меч Герфе-геста был полностью властен над ним, как над беспомощным младенцем.

– Ты стоишь своей девки и своего проклятого Дома, Конгетлар, предавший смерть своих, – в словах Мелета было слишком много правды, чтобы их мог вытерпеть любой из достойных людей.Алустрала. Но Герфегест был человеком Сармонтазары,

– Зачем Гамелинам Семя Ветра? – спросил Герфегест почти спокойно.

– Гамелинам? – В глазах Мелета Герфегест увидел загадочный отблеск тайного знания. – Ты не поймешь, человек из проклятого Дома Конгетларов…

Удар двуручного топора расколол голову Мелета до самой шеи. Две половины гребенчатого шлема, опав на его наплечники, ужасающе быстро окрасились алым. Безжизненное тело беззвучно опало на землю.

Сознание Герфегеста, замутненное быстрой чередой необъяснимых, ужасных и пустых событий излета сегодняшней ночи и зачатков нового дня, встретило происшедшее почти бесстрастно. Герфегест поднял тяжелый взгляд на убийцу. Им был один из его неожиданных союзников, до которых ему пока не было никакого дела.

– Мелет – низкий пес, – очень тихо сказал низкорослый обладатель хищного боевого топора. – Его слова не стоят горсти пустых ракушек, его жизнь дешевле кружки морской воды.

Карлик говорил на языке Алустрала. Герфегест оказался прав – день выдался ясен и жесток. Такого дня не выпадало ни ему, ни Сармонтазаре вот уже долгих семь с половиной лет.

7

Итак, еще вчера он был счастлив, спокоен, умиротворен, вечен. Вчера их было двое – слишком много для отшельничества, слишком мало для воинства, вполне достаточно для любви. Вчера их было двое – он и Тайен.

Сегодня Тайен была мертва, поляну между святилищем и ручьем покрыли пятнадцать тел чужаков из Алустрала, его бывший дом был усеян останками омерзительной членистоногой твари. Он, Герфегест, чудом остался жив. И с ним были трое непрошеных спасителей.

Все было до безумия непривычно, и, когда четверо, даже не успев познакомиться, оказались в ледяной воде ручья, чтобы смыть пот, кровь и усталость, это никого не удивило. Но когда один из воинов, ловко сбросив одежду, оказался женщиной, Герфегест смог только мысленно развести руками. Такого оборота дел он ожидать не мог. Тем более, когда она, встретив его удивленный взгляд мимолетной понимающей улыбкой, запросто сказала ему:

– Киммерин.

Так не представляются люди высокого происхождения. Слишком коротко, слишком просто. Люди высокого происхождения говорят так: «Герфегест из Дома Конгетларов», да еще зачастую прибавляют: «…на службе у Дома такого-то» или «…на службе у Империи».

– Герфегест, – коротко кивнул Герфегест, сочтя, что довесок наподобие «из павшего Дома Конгетларов» будет совершенно неуместен. Дева-воительница и ее двое молчаливых спутников еще подумают, что он кичится своим происхождением перед ними, низкородными. Такая скромность – или что-то еще, ускользнувшее от Герфегеста, – была встречена двумя молчаливыми спутниками Киммерин столь же короткими и столь же понимающими улыбками.

– Двалара, – слегка поклонился один.

– Горхла, – представился другой, карлик.

И все. Киммерин легла на дно ручья – к ледяным омовениям подобного толка питал слабость и сам Герфегест. Назвавшийся Дваларой фыркал, втягивая воду носом и сплевывая ее через рот. Тоже дело. Горхла стал на руки и застыл. Теплая компания.

Это совершенно никуда не годилось. Имена у всех троих были очень странные. О принадлежности их обладателей к какому-либо из семи Домов Алустрала они ничего не сообщали, а Герфегест был не из тех, кто способен удовлетвориться неведением.

Слишком многое изменилось, слишком быстро за сегодняшний день, и Герфегест мог позволить себе быть предельно откровенным. И на все вводные формулы вежливости ему было в этот момент глубоко наплевать.,

– Кому вы служите? – спросил Герфегест, ожидая услышать либо ложь, либо спесивое «никому».

– Ганфале, – ответил Горхла, заваливаясь из стойки на руках вниз и подымая огромную тучу брызг. – Бр-р-р, холодно.

Его ответ ошеломил Герфегеста.

8

Ганфала. Кто такой Ганфала для Синего Алустрала, милостивые гиазиры? Тот же, кем был Леворго для Сармонтазары. Главный. Пастырь. Охранитель. Тот, дому до всего есть дело. Тот, кому ни до чего нет дела. И никто, ровным счетом никто и никогда не смел называть Ганфалу просто Ганфалой. Ганфала Рыбий Пастырь – Синеву Алустрала Предержащий, Ганфала – Надзирающий над Равновесием. Нет в Синем Алустрале последнего слабоумного попрошайки, который не знал бы о Ганфале, и мало, очень мало сыщется людей, которые могли бы похвастать тем, что видели Ганфалу. Герфегест не видел. И никто из Кон-гетларов его не видел. И никто из Конгетларов ему не служил. Вообще, Герфегест мог дать правую руку на отсечение, что Ганфале не служил никто. И в то же время служили все. Луна и звезды, рыбы и камни, песок и Синева Алустрала – потому что все было обязано ему своим существованием и, следовательно, служило.

– Ответь передо мной за свои слова, – сухо сказал Герфегест Горхле, выходя на берег, и, якобы для согрева, пустил меч бесконечным «веером бражника».

Киммерин, поднявшаяся из вод ручья, словно ва-ранская дочь Пенного Гребня Счастливой Волны, и Двалара, взявшийся растирать ее тело куском грубой морской губки, с интересом воззрились на Герфегеста.

– Ответить за слова? – Горхла нахмурился. – Меня редко просят о таком одолжении. И все просители встретились с Синевой Алустрала раньше, чем ты бы успел сосчитать пальцы на своих руках. Но Ганфала не велел делать тебе злого. Рожденный в Наг-Туоле. Мы прошли через Врата Хуммера – вот мой ответ за мои слова.

– Это не ответ, – отрицательно качнул головой Герфегест. – Я тоже прошел некогда через Врата Хуммера. И все люди, убитые нами сегодня, тоже прошли через Врата Хуммера.

– Хорошо, – Горхла слегка пожал плечами. – Хорошо. Тогда я добавлю совсем немногое. Ты – Герфегест из Дома Конгетларов, ты владетель Семени Ветра, и именно поэтому мы здесь. В Алустрале нет никого, кто знает это, и подавно в нем нет никого, кто смог бы отыскать тебя на необъятных просторах Сармонтазары. Никого – кроме Ганфалы и Гамелинов.

Людей, присланных Гамелинами, ты уже видел, и ты видел их намерения. Мы очень спешили, и опоздай мы на несколько мгновений – ты был бы уже мертв.

– Ты говоришь о многом и не говоришь ничего. Твои слова – шелест ветра в ветвях сикоморы, твои слова – скрип снега под моими ногами.

Карлик побагровел. Медленно, чтобы не уронить достоинства, он наклонился и поднял с земли свой страховидный топор.

– Ганфала не велел делать тебе злого. Но он ничего не говорил о том, что есть для тебя зло. Я вижу, что зло для тебя – твой язык. Я сделаю доброе тебе, если вырву его из твоей велеречивой глотки.

Двалара одобрительно хмыкнул. Киммерин (взгляд Герфегеста помимо его воли все время соскальзывал с лица Горхлы к притягательному телу девы-воительницы), – Киммерин поглядела на них с тревогой.

Герфегесту стало весело. Весело безо всякой видимой причины. И он рассмеялся.

– Подумай над тем, что сделает с тобой Ганфала, когда вместо Семени Ветра ты принесешь ему мой язык, – сказал Герфегест, хотя никто из троих еще не говорил ему о том, что они посланы за Семенем Ветра. Не нужно быть ни мудрецом, ни знатоком Наречия Хуммера, достаточно среди ночи разодрать в клочья тварь-убийцу, а на рассвете перебить пол-отряда из Дома Гамелинов, чтобы понять: кому-то в Алустра-ле понадобилось Семя Ветра. И едва ли нечто большее.

Сказанное Герфегестом не пропало даром. Карлик пробормотал одними губами невнятное проклятие, из которого Герфегест расслышал только «…Хуммер…» и «…глубокая утроба…», но топор опустил. Неожиданно подала голос Киммерин.

– Ты прав и не прав. Рожденный в Наг-Туоле. Ты прав в том, что не веришь всему, что слышишь. Но ты не прав в том, что не берешься дослушать до конца.

Мы действительно служим Ганфале, потому что для Алустрала начались тяжелые времена; и Ганфала, Надзирающий над Равновесием – единственный, кто может остановить Дом Гамелинов в его стремлении к безудержному сокрушению. Но посланы мы не только за Семенем Ветра. Ты сейчас все услышишь из уст самого Ганфалы. Помоги мне, – последние слова Киммерин были обращены к Дваларе.

Двалара понимающе кивнул. Он расстелил свой плащ на земле и извлек из походной сумы, сшитой из оленьей шкуры, две небольших изящных курительницы.

Вслед за этим на свет появился каменный флакон с загадочным содержимым и маска из тонкой кожи, лишенная каких-либо характерных черт. На маске не было прорезей для носа и для глаз – только для рта.

Дальше происходило вот что. Киммерин легла на спину и надела маску. Двалара установил по обе стороны от ее головы курительницы и, несколько раз щелкнув огнивом, поджег благовонные палочки. Затем он поднес к губам Киммерин открытый каменный флакон. Несколько капель, отразив показавшееся из-за хелтанских вершин солнце, исчезли в приоткрытых устах Киммерин.

Горхла, которому, похоже, все это было не впервой, сделал Герфегесту пригласительный жест – садись, мол. Сам он, окинув быстрым оценивающим взглядом бездыханные тела, пошел к Мелету. Он содрал с его левой руки церемониальный щиток с черными лебедями Гамелинов, поднес его к уху и, пару раз стукнув по нему костяшками пальцев, одобрительно кивнул головой. Что-то ему понравилось.

Герфегест наблюдал за всем происходящим с выражением абсолютной отрешенности. В своей жизни он навидался всякого. В мире слишком много книг и еще больше способов их прочтения. Так говорили мудрецы Ита. И если кто-то думает, что под книгами они разумели пухлые тома желтой бумаги, испещренной красными чернилами – тот не видит дальше собственной руки.

Горхла подошел поближе к Киммерин. В его руках, кроме щитка с гербом Гамелинов, теперь был кинжал с вилообразной гардой. Быстрым жестом опытного каллиграфа он нанес на горло Киммерин крохотную царапину. Потом, спокойный и уверенный в себе, не примериваясь, он плавными взмахами кисти покрыл царапинами запястья и щиколотки Киммерин. Выступили крохотные капли крови.

Потом Горхла заговорил глухим низким голосом. Это не было Наречие Хуммера. Это был высокий язык Синего Алустрала – и не больше.

– Волею Синевы Алустрала, волею Двух Взаимо-борителей и Великой Матери Тайа-Ароан, именем Надзирающего над Равновесием и именами Трех Идущих Путем Его, да откроются Пять Скважин тела твоего и да пробудится память о создателе твоем.

Горхла замолчал, и тогда заговорил щиток с гербом Гамелинов – перехватив свой кинжал за лезвие, карлик принялся мерно постукивать костяной рукоятью по щитку.

Дым от курительниц, стоявших у головы Киммерин, бьш тяжел как свинец. Он не восходил к небу и не рассеивался в воздухе. Дым опадал тяжелыми складками И струился по телу Киммерин. По маске, скрывающей ее лицо. По обнаженной груди, по животу, по рукам и ногам, по лону.

Дыхание Киммерин учащалось в такт постукиваниям Горхлы, ее тело едва заметно вздрагивало. Ноги Киммерин медленно согнулись в коленях и разошлись в стороны. Двалара подошел к Герфегесту и протянул ему флакон.

– Подставь ладонь, – шепнул Двалара. Герфегест протянул ему тыльную сторону кулака.

Он уже догадывался, что ему предстоит сделать.

Не колеблясь, он слизнул четыре капли, которые вытрусил из флакона Двалара.

Стоило жидкости коснуться его языка, как в голове пронесся горячий вихрь. В уши ворвался тяжелый грохот – так ему теперь слышался стук рукояти кинжала о щиток. Киммерин показалась ему невыразимо прекрасной, манящей, той, обладание которой необходимо.

Двалара недвусмысленно ткнул пальцем в сторону Киммерин. И столь же недвусмысленно отвернулся.

9

Теперь все пространство, весь мир были пропитаны грохотом. Не было мыслей, не было ни стыда, ни страха, было только желание. Герфегест вошел в Киммерин быстро и жадно. В нее – ждущую, захлебывающуюся экстатическим стоном, окутанную благовонным дымом.

В висках Герфегеста бешено стучала кровь. Перед глазами расплывалась туманным пятном кожаная маска Киммерин. Прошлое рушилось в пучины небытия, будущего не было.

Последние часы были слишком тяжелы для него. Он истек быстро и бессильно закричал вдогон ускользающему наслаждению. И в этот момент маска Киммерин ожила. На ней наметились черты лица, скулы, глазницы и нос. Герфегест отпрянул назад, но стальные руки обхватили его плечи, и Киммерин заговорила далеким, чужим голосом. Этот голос принадлежал мужчине.

– Останься, Рожденный в Наг-Туоле. С тобой говорю я, Ганфала.

Маска на Киммерин полностью преобразилась и уже не была маской. Прямо в глаза Герфегесту смотрел оливковокожий человек. Он не был ни стар, ни молод – казалось, что он вообще лишен атрибута возраста. Два длинных черных уса сходились под подбородком и были сплетены вместе в одну косицу, конец которой был-схвачен простым медным кольцом без узоров и украшений. Его дыхание несло свежий запах-штормового моря, в его глазах Герфегест прочел лишь одно: это Рыбий Пастырь, и никто более. Это Ганфала.

– Ответь мне. Рожденный в Наг-Туоле, ты слышишь меня?

Герфегесту пришлось приложить огромное волевое усилие, чтобы разжать судорожно сведенные челюсти.

– Я слышу тебя.

– Хорошо. Ты силен. Идущий Путем Ветра. Могущество Гамелинов не смогло взять над тобой верх. Тебе удалось отверзть Пять Скважин тела Киммерин и именно благодаря твоей силе я сейчас говорю с тобой. Теперь слушай и молчи.

Герфегест, в общем-то, и без того молчал. Еще не хватало перечить самому Надзирающему над Равновесием!

– Над Синим Алустралом простерли свои черные крылья лебеди Гамелинов. Их могущество растет слишком быстро, и равновесие стремительно разрушается. Ты – отпрыск самого могущественного и искусного Дома Алустрала. Только ты можешь остановить Гамелинов. Ты нужен Алустралу, Герфегест. Я знаю – ты нашел Семя Ветра. Иначе ты сейчас не говорил бы со мной. Я хочу, чтобы ты пришел в Алу-страл, чтобы ты принес Семя Ветра и свое искусство Идущего Путем Ветра. Эти трое – Двалара, Горхла и Киммерин – были посланы мной, чтобы уберечь тебя и указать тебе дорогу обратно. Все мы – они, ты и я – вервие одного каната.

Пока Ганфала говорил, мир вокруг Герфегеста плавился воском, растекался водой, истончался до дыма и исчезал без следа. Исчез грохот, исчезло тело Киммерин, канули в ничто ручей, поляна, усеянная мертвыми воинами, курительницы и память о прошлом.

Герфегест и Ганфала неторопливо вышагивали по тропе, мощенной едва шероховатыми плитами нежно-зеленого цвета. Тропа вилась по берегу неглубокого прозрачного озера. В озере были камни и островки – один довольно большой и много помельче. В левой руке Ганфала держал длинный посох, увенчанный двурогим металлическим лезвием. На поясе у него висел небольшой мешочек, сплетенный из пурпурных водорослей – в таких носят фигуры для игры в нарк.

Герфегест не удивился новому превращению. Он уже не удивлялся ничему.

– Ты не согласен со мной, Герфегест, – заметил Ганфала так, будто они давно вели какую-то пустую беседу. О лошадях или, к примеру, о тягловых каракатицах.

– Ты прав, Рыбий Пастырь, – неожиданно для самого себя согласился Герфегест. – Я ничего не должен Синему Алустралу. Мой Дом был истреблен по тайному сговору чужих Домов, я обрел себя в Сармон-тазаре и вновь лишился всего по вине людей из Алустрала. Если Гамелины вознамерились вновь вывернуть наизнанку Синеву Алустрала – пусть сделают это.

– Пусть сделают это, – эхом отозвался Ганфала, извлекая из своего мешочка «лебедя», и, ловким щелчком большого пальца подбив плоскую резную фигурку, отправил ее в зеленую траву одного из островков посреди озера.

– Ты узнаешь эти земли? – спросил Ганфала, ткнув пальцем туда, где упала фигура.

Герфегест всмотрелся повнимательнее. Да, надо быть полным ослом, чтобы не понять сразу смысл и назначение озера, окольцованного мощеной тропой. Это земли мира, а озеро – океан, моря и заливы. Герфегест теперь с легкостью различил восточное побережье Сармонтазары, длинный язык полуострова Цинор, бычий желудок моря Фахо, ромбовидный Тернаун и скалистый обломок Хеофора. Западнее тянулись длинные цепи Хелтанских и Онибрских гор, а за ними раскинулись архипелаги Алустрала.

– Узнаю, – сказал Герфегест. – Узнаю, но едва ли сейчас помню, как называется тот островок, куда упал «лебедь».

Ганфала невесело усмехнулся.

– Священный Остров Дагаат. Герфегест равнодушно повел плечом.

– Мне ничего не говорит это название.

– Еще десять лет назад оно никому ни о чем не говорило. А теперь – смотри. Священный Остров Дагаат восстал из вод Синего Алустрала уже после того, как пал Дом Конгетларов.

Столь же ловко, сколь и в предыдущий раз, Ганфала отправил щелчком на островок второго «лебедя». В изумрудной траве раздался тихий стук соударения двух костяных фигурок.

По безмятежной воде озера пробежала мелкая рябь. Что-то ухнуло в глубине – далекое, непостижимое, ужасающее. Герфегест увидел, как рукотворный мир Сармонтазары побежал трещинами. Пожухла хар-ренская трава. Докрасна раскалились пески Легередана. Над морем Фахо встало колеблющееся парное марево.

Спустя несколько коротких варанских колоколов Сармонтазара полностью погрузилась в кипящую воду, а на месте разрозненных островов Алустрала вздыбился черный неведомый материк, от которого веяло холодом векового ужаса.

– Что это значит? – спросил Герфегест, который никогда не стеснялся выказать себя недоумком. В тех случаях, когда это было действительно важно.

– Это значит, что на Священном Острове Дагаат находится ключ к судьбам мира. И этот ключ в любой момент может попасть в руки Гамелинов. И есть только одно, способное обратить Дагаат не в ужас, но лишь в воспоминание о нем, – Семя Ветра. И есть лишь один человек, способный посеять Семя Ветра в каменную твердь Дагаата. Этот человек – ты, Герфегест Конгетлар.

– А если не сделать этого?

– Гамелины сейчас сильны как никогда. На их стороне еще три Дома Алустрала. В любой момент Гамелины смогут взять Священный Остров Дагаат в свои руки и открыть тайну сокрушения мира. И тогда не останется ничего. И тебя. Рожденный в Наг-Туоле, тоже.

– Пусть, – непокорно тряхнул головой Герфегест, вспоминая смерть Тайен. – Пусть. Этот мир похож на слишком старый, проржавленный до дыр панцирь, чтобы жалеть его.

– Ты упрямый осел, – сказал Ганфала, и в его голосе Герфегесту послышалось восхищение. – Но Заклятие Конгетларов сильнее твоего упрямства. Так вспомни его!

Перед глазами Герфегеста блеснуло двурогое лезвие боевого посоха Ганфалы. В горле полыхнуло пламя чудовищной боли. И вместе с болью в его мозгу сверкнуло нестерпимым белым светом Заклятие Конгетларов.

Вначале был Лед предвечный,

И более ничего.

Лед греет души Лорчей -

УЛорчей пламя его.

В грохоте молотов тяжких

Миру явилась Сталь.

Сталь дана Гамелинам,

Их беспощадным клинкам.

Два Тунца звонкобронных -

Порождены Синевой -

Южным Домам опора,

Юга хранят покой.

Над заводями колеблем

Ветром гибкий Тростник.

Танец его – для Хевров.

И Три Головы – для них.

Для Пелнов крылья простерты

Птицы, мощной, как смерть.

Им – Альбатроса дерзость,

Им – сила его и честь.

Тур, ярый в битве который,

Подъял на рогах небеса.

Тур – воитель Эльм-Оров,

Ужас в его глазах.

Лед изойдет водою,

Ржавчиной Сталь изойдет.

Ветер, один лишь

Ветер Над прахом

Домов воспоет.

Песнь о падении сильных.

Герфегест умирал. И вместе с Заклятием в него входила боль всех погибших Конгетларов. И вместе с болью к Герфегесту приходило отчаяние. Теперь ему уже никогда не отомстить за смерть родичей, никогда не стоять на смотровой площадке отстроенного Наг-Туоля и никогда не вдыхать полной грудью крепкий утренний ветер, прислушиваясь к рокоту близкого моря…

10

Ноздри Герфегеста щекотал благовонный дым. Все тело раскалывалось на куски от нечеловеческой усталости. В беспредельной высоте, широко распластав крылья, парил черный кондор.

К его щеке прикоснулась холодная женская рука.

– Тайен? – прошептал Герфегест.

– Нет, Рожденный в Наг-Туоле.

Идущий Путем Ветра знает, что самое последнее дело – поддаваться навалившейся усталости. Герфегест поднялся на ноги одним рывком. В голове далеким эхом отозвалась боль. Вместе с ним поднялась с корточек Киммерин. Киммерин. Откуда он знает это имя?

Трупы воинов были сложены в один ряд вдоль берега ручья. Двое – карлик в потертой зеленой залме и высокий тридцатилетний воин в длинном темно-коричневом плаще – перебирали небогатые трофеи. Мечи, шлемы, три лука, несколько секир, поясные бляхи, наплечники, щиток с двумя черными лебедями.

– Я… – неуверенно сказал Герфегест, ощупывая глазами лицо девушки, – я… мне нужно в Алустрал. Меня ждет Рыбий Пастырь.

– Я знаю, – кивнула Киммерин. К ним подошел Двалара.

– Тебе понравилось с ней? – спросил он, прищурившись и слегка склонив голову набок.

– О чем ты говоришь, Двалара? – спросил Герфегест, не вполне понимая, как на язык ему подворачиваются нужные имена.

– Пройдет совсем немного времени, и ты вспомнишь. Когда вспомнишь – знай, что все мы служим Ганфале и выполняем любые его приказания. Не будь на то его воли – я и Киммерин спорили бы только об одном: кто убьет тебя быстрее.

Киммерин едва заметно улыбнулась, будто бы извиняясь.

Герфегест не понимал их, да это сейчас было и не важно.

– Где Семя Ветра? – тревожно спросил он, бросив быстрый взгляд в сторону святилища. Последнее, что помнил Герфегест о Семени Ветра – это свое незавершенное превращение от заклинаний Тайен. Тогда Семя Ветра было в его руках, а после обломки расщепившейся стрелы слизнули его с ладони и оно упало в траву. Поляна была истоптана и залита кровью. Чтобы разыскать на ней Семя Ветра, могли уйти дни и недели.

– А это мы узнаем. Это мы сейчас узнаем, – чем-то исключительно довольный сказал-пропел Горхла.

11

Слепец не умер, потому что не жил. Останки его растерзанного Герфегестом тела, повинуясь слепому – ведь он за то и назывался Слепцом – стремлению самовосстановиться и вновь обрести целостность, успели уже отчасти собраться вместе. В дверях святилища Герфегеста и его новых союзников ожидало не самое приятное зрелище.

Вкривь и вкось сросшаяся головогрудь твари беспомощно мялась на трех лапах. Голова, перебирая несколькими жвалами, медленно подбиралась к телу. Извивающийся змеей ложноязык, однако, по неведомой Герфегесту причине стремился отнюдь не к воссоединению с головой. Он медленно пробирался в траве вдоль стены святилища, все более удаляясь от всего того, что осталось от Слепца.

Герфегест занес над Слепцом меч.:

– Не трать зря время, – остановил его Горхла. – Ещеуспеется.

Герфегест покосился на карлика с раздраженным недоумением.

– Мы что, будем ждать до тех пор, пока он не соберется до конца и не прикончит всех нас?

– Нет. Не будем. Мы расчленим Слепца перед уходом. А пока – найдем Семя Ветра.

Герфегест уже успел заметить на правой руке Гор-хлы рукавицу, искусно сплетенную из крошечных железных колец. Карлик ловко схватил извивающийся ложноязык, пренебрегая хлесткими ударами по плотной холщовой ткани его залмы, на которую были нашиты медные бляхи в виде зверей и чудовищ Алустра-ла. Горхла спросил у Герфегеста:

– Где ты стоял, когда выронил Семя Ветра?

– Приблизительно здесь, – Герфегеет сделал несколько шагов в сторону и ковырнул землю носком сапога.

– Хорошо.

Горхла подошел к Герфегесту и швырнул ложноязык на землю.

– У Слепца есть два безусловных стремления, – пояснил он тоном итского любознателя. – Первое в том, чтобы восстанавливать свою целостность. А второе – в том, чтобы идти к Семени Ветра. И для ложноязыка Слепца второе стремление сильнее первого. Отойдем. Не будем мешать его стремлениям.

С точки зрения Герфегеста, ложноязык Слепца вился по траве достаточно бесцельно. Но спустя некоторое время Герфегест обнаружил, что в его движениях есть некоторая закономерность. Сворачиваясь и разворачиваясь кольцами, ложноязык медленно отдалялся от того места, куда его бросил Горхла.

– Похоже, ложноязык Слепца знает что-то, чего не знаешь ты. Рожденный в Наг-Тубле, – не-без иронии заметил Двалара.

– Возможно, – сухо согласился Герфегест. – Однако я полагаю, что нет смысла стоять над обрывком беспросветно тупой твари, покуда он ищет Семя Ветра подобно тому, как Орис истекает из своего безмолвного истока в ХелтаНских горах и несет свои воды в море Фахо. Я должен предать земле тело Тайен.

– Разумно, – кивнул головой Горхла. – Очень разумно. Но могу ли я задать тебе один вопрос?

– Говори.

– Ты собираешься ходить обнаженным весь долгий остаток своих дней? Или отныне твоей единственной одеждой.будетмеч?.

Первый раз за день Герфегест услышал что-то, похожее на шутку. Очень отдаленно похожее.

– Меч, – серьезно ответил Герфегест. Только сейчас он стал чувствовать холод.

12

Герфегест направился в святилище, которое служило ему жильем последние семь лет. Обезображенное нападением Слепца и его шевелящимися останками, оно потеряло для Герфегеста вид жилища и сейчас больше походило на мясницкую. Статуи-хранительницы – четыре бронзовых оленеглавых девы, установленные здесь некогда варанскими атрами – безмолвствовали. Опасность ушла, оставив боль, усталость и решимость до конца исполнить Заклятие Кон-гетларов.

Каменная чаша пустовала, и Герфегест не знал, суждено ли ей когда-нибудь еще принять Семя Ветра. Скорее всего – нет, возможно – да.

Герфегест подошел к стенной нише, забранной грубой полотняной шторой. В нише хранилось то немногое, в чем может нуждаться Идущий Путем Ветра.

Яловые сапоги и легкие сандалии. Крепкие грют-ские штаны и просторная льняная рубаха. Пояс, плащ, подбитый медвежьим мехом, и варанский кафтан, на котором голубой и белой нитью были вышиты Пенные Гребни Счастливой Волны. Походный харрен-ский сарнод и ореховая шкатулка со снадобьями. Боевой цеп и перевязь «крылатых ножей». Все. Меч был у него в руках, его ножны висели в изголовье ложа. Их с Тайен ложа.

Герфегест оделся. Плащ, сандалии и ореховая шкатулка уместились в сарнод. Перевязь с «крылатыми ножами» привычно легла на плечо. Герфегест оценивающе взвесил в руке боевой цеп. Некоторое время он стоял, добиваясь совершенной чистоты мысли. Не вышло.

С яростным хрипом Герфегест обрушил тяжесть цепа на каменную чашу, хранившую до сегодняшнего дня Семя Ветра. С глухим стуком осколки упали на земляной пол святилища. Ей никогда больше не суждено принять в свое каменное чрево Семя Ветра. Хоть в чем-то он теперь уверен.

Успокоив дыхание, Герфегест заткнул боевой цеп за пояс. Снял со стены ножны и вверил им свой меч.

Лук и стрелы он возьмет позже. Впрочем, нет. Проклятые лук и стрелы, которыми на рассвете столь опрометчиво Тайен погубила все, брать с собой нельзя. Отныне они несут печать несчастья и их следует уничтожить.

Ну что же. Оставалась Тайен. Еще перед тем как идти омывать кровь в ручье, Герфегест переложил ее холодеющее с каждой минутой тело на ложе. Оно было там и сейчас. Он намеревался вынести Тайен под открытое небо и предать земле там, где. он впервые встретился с ней.

Но стоило Герфегесту склониться над ее мраморными грудями и прижаться к ним щекой (ему не хотелось прощаться с Тайен на глазах у Двалары и особенно Киммерин), как статуи-хранительницы призывно зазвенели.

Герфегест отнял щеку от холодной кожи Тайен и слегка отстранился. Он не понимал, что означает звон статуй-хранительниц. Герфегест знал только одно: они никогда не станут подымать шум зря.

Тело Тайен, которое до настоящего момента было не более чем телом красивой мертвой девушки, начало неуловимо изменяться. Под ее кожей стали проступать зыбкие загадочные очертания. Герфегест для верности отступил на два шага назад. Превращение, которое происходило с телом, не бьшо ни пугающим, ни отталкивающим, но осторожность была наследственной добродетелью Конгетларов.

Вскоре тело Тайен проявило свою истинную сущность. Ее кожа разделилась на отдельные лоскуты, обратившиеся листьями больших киадских кувшинок. Волосы Тайен стали молодыми вересковыми побегами. Глаза – двумя каплями харренского янтаря. Зубы – россыпью тернаунского жемчуга.

Затаив дыхание, Герфегест восхищенно наблюдал, как то, чему бьшо назначено стать изгнившим скелетом или двумя горстями пепла, наполнялось новой жизнью.

Листья кувшинок опали на ложе, и под ними Герфегест увидел великое множество цветущих клеверных головок. По святилищу закружились сонмы разноцветных бабочек – ленточницы, бражники, крапивницы. И, в довершение всего, к огромному удивлению Герфегеста, из клевера возникли: большая рыжая лиса и восседающий на ее правом ухе угольно-черный богомол. Лиса подошла к Герфегесту и, ошалело потряхивая головой, потерлась о его ногу. Богомол соскочил на пол и с восхитительной прытью исчез под ложем.

Герфегест, ошалевший едва ли менее чем лиса, довольно бессмысленно присел рядом с ней на корточки и почесал ее за ухом.

– Сыть Хуммерова… – пробормотал он. Более пространные комментарии были излишни.

Когда из вереска выпорхнул дрозд и в несколько уверенных взмахов крыльями исчез за дверью, Герфегест только мысленно махнул рукой. Удивляло лишь « одно: как в такой страшный и жестокий день могло произойти что-то, помимо уродливого и отталкивающего?

13

Двалара, Горхла и Киммерин оторопели, когда из святилища вышел Герфегест в полном боевом облачении, окруженный пестроцветьем бабочек и сопровождаемый по пятам лисой.

Горхла, впрочем, довольно быстро сообразил, в чем дело:.

– Твоя подруга не была рождена земной женщиной, да?

– Да. Но я не знал об этом, – сказал Герфегест, и это была чистейшая правда. Горхла нахмурился.

– Это дурно – не знать, с кем делишь ложе. Обычно подобного рода неведение оборачивается большими неприятностями.

– Как ты можешь видеть, на этот раз все обернулось… – Герфегест не мог сказать «хорошо», потому что не видел в смерти Тайен – кем бы она ни была – ничего хорошего.

– …все обернулось иначе, – подобрал он наконец подходящие слова.

Горхла, ничего не говоря, направился к двери в святилище. Когда он проходил мимо Герфегеста, лиса опасливо шарахнулась в сторону и, помедлив мгновение, пустилась наутек. «Жаль», – подумал Герфегест, который почему-то решил, что лиса скрасит его путь в Синий Алустрал.

– Постой, – сказал Герфегест, вежливо, но непреклонно схватив Горхлу за локоть. – Ты куда?

Герфегест почувствовал, как карлика сковало сверхчеловеческое напряжение.

– Хочу осмотреть место, где совершилось разложение Тайен, – сказал Горхла. Чувствовалось, что он прикладывает немалые усилия к тому, чтобы его голос звучал непринужденно.

– Как бы не вышло злого, – добавил он, делая попытку высвободить руку.

Но Герфегест держал его очень и очень крепко.

– Нет, – сказал он, делая вид, что пропустил оскорбительное «разложение» мимо ушей. – Никто больше не войдет туда. Отныне, именем Дома Конгет-ларов, это святилище нарекается Усыпальницей Тайен, и никому не дозволено посещать его, не важно со злыми или добрыми намерениями.

– Даже Слепцу? – невинным голосом спросил Горхла.

– Слепцу? – переспросил Герфегест насмешливо. Он выпустил локоть Горхлы и стремительно подошел к полувосстановившейся твари, которая копошилась теперь чуть в стороне от святилища, поближе к ручью. Не пожалев сил, он изрубил Слепца на хрустящие куски и расшвырял их по всей поляне.

Герфегест не видел, как за его спиной Горхла в один ловкий мах крюкообразно выброшенной вперед руки поймал в воздухе зазевавшегося бражника и, расплющив его хрупкое тело в своих стальных пальцах, быстро сожрал добычу. Вторую бабочку – ею оказалась нежно-желтая лимонница – он спрятал себе в суму до лучших времен.

– У тебя пыльца на губах, – сообщил Двалара Горхле очень тихим шепотом.

– Что у него на губах? – осведомился Герфегест, неожиданно повернувшись к ним.

– На губах? – удивился Горхла, успевший дважды облизнуться.

– Ты ослышался. Я говорю, что мы нашли Семя Ветра, и оно великовато для того, чтобы застрять в зубах, как земляничное, – нашелся Двалара.

– Нашли – так давайте сюда, – потребовал Герфегест, которого общество посланцев Ганфалы начинало не на шутку раздражать.

– Возьми, – с неожиданной легкостью сказал Двалара, протягивая ему раскрытую ладонь.

Это было оно. Семя Ветра. Тяжелое и шершавое.

– И где оно было? – спросил Герфегест, который, вновь овладев Семенем Ветра, пришел в неожиданно приподнятое расположение духа. Теперь ему хотелось как-то скрасить неловкость, вызванную его чересчур резким обращением с его пусть и непрошеными, но все же спасителями.

– Угадай, – панибратски подмигнул Двалара. Герфегест скроил потешно-презрительную мину. Дескать, вот еще, в загадки играй тут с тобой, в то время как весь мир может со дня на день превратиться в одну ужасающую загадку.

– Оно застряло в подошве одного из людей Гаме-линов, – сказала Киммерин, которая, по всей видимости, оценила мимическое мастерство Герфегеста.

– М-да? – скептически переспросил тот, оценивая расстояние от ложноязыка Слепца, который трепыхался посредине поляны, до уложенных на берегу ручья тел. – А этот вонючий обрубок? Он что – успел сползать туда и теперь возвращается?

– Нет, – серьезно качнула головой Киммерин. – Я пошла к ручью, чтобы наполнить фляги водой, и мой взгляд совершенно случайно упал на странный граненый камешек. Горхла сказал, что это Семя Ветра.

– Совершенно случайно? – переспросил Герфегест, улыбаясь.

– Да, совершенно случайно.

Последний из Дома Конгетларов оглушительно расхохотался. Находятся же еще люди, которые полагают, что в эпоху Третьего Вздоха Хуммера может происходить что-то случайное!

14

Шет оке Лагин, звезднорожденный, Сиятельный князь Варана, изволил гулять в одиночестве. Руины Хоц-Дзанга… Никто и никогда во всей щедро окропленной кровью истории Варана не видел того, нто он видит сейчас. Никто и никогда не мог сломить гордость и отчаянную храбрость смегов. Он, звезднорожденный, смог.

Весна на Циноре, как и обычно, выдалась холодная. Мокрый снег неутомимо падал на огненно-рыжие волосы Сиятельного князя, на горячие камни, на теплые трупы мужчин и женщин. Смегов больше нет. Все, кто остались, могут уместиться в трюмах двадцати торговых галер. Нет больше бессильных стариков, гордо именующих себя «колдунами», нет желтоволосых воительниц, нет метких лучников и вертких копьеносцев. Элиену будет интересно слышать об этом.

Но сегодняшним утром, когда серьга в его ухе сияла страшным изумрудным пламенем, когда Коготь и Наречие Хуммера творили победу, отнюдь не штурм Хоц-Дзанга занимал его мысли, отнюдь.

Рука Шета оке Лагина на мгновение окунулась в податливую ткань плаща и явилась нарвет с шестиугольной бронзовой пластиной.

Карта мира. Его гордость. Пять лет назад он выковал ее из останков одной трогательной вещицы, столь любой сердцу Элиена, и вдохнул в нее новый смысл и новую жизнь. Три девственницы дали ей свою кровь, трое юношей дали ей свое семя. Это была не та карта, какие рисуют скрупулезные путешественники на потребу купеческому любопытству. Это была правильная карта; даром что она пренебрегала многими мелочами. Зато на ней было главное.

Глубокая выжженная борозда, оставленная в землях Сармонтазары Знаком Разрушения. Ее не видят простые смертные – напоказ там по-прежнему где надо зеленеет трава, а где надо журчит ручей. Но Пути Силы необратимо изменены повсюду, и какой же он был тогда сосунок, что не смог разгадать смысла крохотной безделушки в рукояти меча… Дон-Меар, где вот уже семь лет как нет больше Чаши. Зато, извольте видеть, любезный брат наш поставил там свой город, огромный город… Конечно, до Лишенного Значений ему далеко, но Орин впечатляет, милостивые гиази-ры, очень впечатляет. Что за люди эти звезд норож-денные? На месте Орина седьмой год горит выжигающим глаза углем Стеклянный Шар. Диофериды, сыть Хуммерова… А вот и новая столица, Ордос. А вот Ци-нор, а вот на нем он, Шет оке Лагин, – зеленый изумруд. В общем, Сармонтазара как Сармонтазара.

Через центр карты, рассекая ее на две равных половины, шла мерцающая мертвенным голубоватым пламенем черта. Завеса Хуммера. Слева от нее лежали острова Синего Алустрала. Тоже ничего особо интересного. Белое пятнышко Молочной Котловины, полумесяц Ганфалы размером с полногтя. Золотая Цепь Калладира, багровый знак Дагаата… Все на своих местах. Но! Несколько дней назад Завеса Хуммера всколыхнулась в том месте, где находились Врата. Нечто проникло в Сармонтазару. Но что это и куда оно направляется? Второй загадкой был вытянутый крестик Поющего Оружия – знак местонахождения Элиена. На следующий день после того, как всколыхнулась Завеса, Элиен покинул Орин и теперь движется на запад, к Хелтанским горам. Зачем? Керков воевать? Но любезный брат наш миролюбив, как овечка. По крайней мере, после…

В спину Шета оке Лагина вонзилась стрела. Очень непростой наконечник. Обычная дурацкая стрела исчезает в глубинах его плаща безвозвратно. Эту заговаривали долго и старательно. Долго, старательно и совершенно без толку.

Шет обернулся и принял вторую стрелу в грудь. В пятидесяти шагах от него среди развалин крепостной стены торопливо натягивал лук чудом уцелевший смег.

– Не трать время, – спокойно сказал Шет, не повышая голоса. Он знал, что смег слышит его, звездно-рожденного. – Меня очень тяжело убить.

15

– Меня очень тяжело убить, – улыбнулся Элиен, звезднррожденный, Белый Кузнец Гаиллириса, свел народа даттоа. и правитель вольного города Орина.

– Все равно нам следовало взять с собой хотя бы пару сотен охраны, – заметил Фор Короткая Кольчуга. – Здесь можно напороться на керков или на бешеную по весне снежную кошку…

– Фор, Фор… – покачал головой Элиен. – Во-первых, я не хочу, чтобы, завидев моих воинов, керки заорали на пол-Сармонтазары: «Война!» Потому что этому миру довольно войн и воплей о них. А во-вторых, от злой стрелы, выпущенной из засады, не спасет даже тысяча телохранителей. Ну а в рукопашной я, так уж и быть, прикрою твою трусливую задницу.

– Спасибо, свел, – обиженно пробурчал Фор.

– Не за что, – пожал плечами Элиен.

Настроение у него было неважное. Как только всколыхнулась Завеса Хуммера, Элиен почувствовал -непреодолимое желание проведать Герфегеста. Наплевать на то, что в их отношениях давно воцарилась тягостная двусмысленность. Пусть Герфегест бросит на него косой взгляд и процедит что-нибудь вроде «Здравствуй, правитель-градостроитель…» Пусть опять заведетмрачный разговор о Шете. Пусть сделает что угодно – главное увидеть его целым и невредимым, побыть несколько дней рядом с ним, выяснить, кто же проник в Сармонтазару из Алустрала и как это ему удалось. Съездить, в конце концов, к Вратам Хуммера. Хорошо хоть пути осталось всего ничего – до заката будем на месте…

Элиен почувствовал присутствие смерти. Смерти было много, и смерть была разной. Около жилища Герфегеста прекратили свое существование по меньшей мере десять мужчин, один сгусток подвижной неживой материи и один «сделанный» человек; Для начала неплохо, Хуммер меня раздери!

Понять, есть ли там что-то живое, Элиен не успел. Потому что, пригнувшись к самой гриве, он уже гнал коня вскачь. Неважно, что низкие ветви деревьев хлещут по волосам. Неважно, что вовсю бранится Фор за его спиной. Неважно, что конь скорее всего переломает ноги, если на их пути попадется поваленное дерево или валун. Главное – успеть.

На поляне лежал аккуратный ряд трупов в незнакомых доспехах. Элиен соскочил с коня, выхватывая меч Эллата, и страшным голосом звезднорожденного проорал: «Герфегест! Герфегест! Услышь меня, шлю-хин сын!» Никакого ответа.

Подоспевший Фор спешился у самой двери святилища. Он тоже извлек из ножен меч, заглянул внутрь… В этот момент Элиен почувствовал, как в двух шагах от Фора, в святилище, вспыхнула совершенно бездушная, ледяная злоба. В следующее мгновение Фор страшно захрипел, и Элиен увидел на его горле что-то, похожее на тонкое шипастое щупальце.

Элиен молниеносно оказался рядом с Фором. Щупальце принадлежало чудовищному в своих размерах и противоестественности пауку. Или, скорее, сольпу-ге. Элиену показалось, что тварь уже сильно изуродована чьим-то старательным мечом. Но он не стал долго раздумывать над этим. Поющее Оружие очень скоро пропело свою победную песнь над останками твари.

Но Фор был уже мертв. Смертоносный двойной бич, который рос на нижней поверхности приплюснутой головы паука, разодрал горло Фора во многих местах. Шипы наверняка были напоены ядом.

Элиен бессильно выругался. Он слишком давно не обнажал своего меча. Его душа размягчилась семью годами мира. Мира, который иногда стоит слишком дорого.

Элиен сел, привалившись спиной к стене святилища. Сейчас он займется чем надо. Сейчас продолжит искать следы и знаки. Сейчас. Пусть только немного утихнет боль утраты.

Он ведь чувствовал, что эта тварь мертва. И сейчас он чувствует то же самое. Значит, эту тварь не умертвить. Даже Поющее Оружие не смогло уничтожить ее. Чужая магия. Синий Алуотрал. Какой-то там у них Пастырь, какие-то Семь Благородных Домов… Что он вообще знает об Алустрале? Ничего. Ровным счетом ничего. Кроме того, что через Завесу Хуммера в его мир, в Сармонтазару, пришли чужие люди и чужие вещи. Потому что не бывает таких пауков. Они – чьи-то подвижные вещи. Они принадлежат кому-то. И этот кто-то ему, Элиену, совсем не понравился. Как в свое время не понравился Октанг Урайн – Длань, Чресла и Стопа Хуммера.

Глава вторая

ПРОШЛОЕ

1

Тогда Герфегест не сразу заметил, как у вековых кедров на круче появилась рыжеволосая охотница в кожаных штанах и полотняной куртке. Он был слишком увлечен своим луком, чтобы беспрестанно оглядывать окрестности. Это было ни к чему – в глуши Хелтанских гор не стоило опасаться дурных гостей. Для дурных гостей существуют долины – плодородные, населенные, изобильные. Жилище Герфегеста было расположено в стороне от всего, что могло бы заинтересовать тех, кто умышляет злое. Герфегест жил там, где вьют свои гнезда белоголовые орлы и ищут себе пропитание маралы. И поэтому появление кого бы то ни было – тем более столь статной и молодой охотницы – виделось Герфегесту по существу невероятным. За время жизни здесь, в тихом уголке Сармонтазары, его бдительность изрядно притупилась.

Выстроганные из кедра стрелы лежали по левую руку от Герфегеста. Они были длинны, прочны и ровны. Они ожидали того часа, когда хозяин наденет на каждую из них стальной наконечник. По правую руку от Герфегеста лежало крыло черного кондора – он подстрелил птицу на рассвете. Герфегест знал, что лишь стрелы, чье оперение сделано из маховых перьев этой гордой и свирепой птицы, в должной степени устойчивы в полете. Конечно, многим воинам хватила бы и голубиных перьев, но Герфегест был из тех, кто знает толк в хорошем оружии.

Девушка, то и дело скрываясь за стволами кедров, спускалась вниз, к остывшим углям костра, подле которых сидел спиной к ней Герфегест. Она ступала легко и бесшумно, но, присмотревшись, можно было заметить, что ее левая рука закрывает глубокую рану в бедре, из которой сочится кровь. Рваная рана была скрыта под сделанной на скорую руку повязкой, под которой нестерпимо жглась и источала резкий запах кашица из пережеванных второпях целебных побегов. Охотница была бледна словно осенняя луна. У нее почти не имелось оружия. Лишь у пояса висел короткий кинжал – таким звероловы перерезают жилы раненым маралам.

Тогда Герфегест еще не знал, что Тайен – так звали охотницу – никогда бы не показалась случайно встреченному на высокогорье человеку. В их деревне верили в оборотней, принимающих человеческий облик, и полагали, что местность, где было расположено жилище Герфегеста – их излюбленная вотчина.

Никогда, если бы не рана. После схватки со снежным котом охотница оказалась слишком далеко от знакомых троп. Раны, нанесенные ей зверем, были глубоки. Ей оставалось одно – заночевать в горах. И она не колеблясь поступила бы так, если бы не твердое осознание того, что без посторонней помощи ее крепкое, но отнюдь не стальное женское тело истечет кровью еще до рассвета.

По-прежнему погруженный в свое нехитрое ремесло, Герфегест приладил приготовленные отрезки перьев к кедровой заготовке, обмотал шелковой нитью их начала и концы и обмотал основание стрелы нитью потолще, пропитанной растительным клеем. Ему вспомнился тот день, когда он впервые самостоятельно смастерил стрелу. Тогда он еще не знал, что оперение для стрелы необходимо вырезать из одного или нескольких перьев, но непременно взятых из одного крыла – левого или правого. Тогда, будучи ребенком, он допустил ошибку, которую никогда больше не повторял – составил оперение из правого и левого крыльев альбатроса. Разумеется, стрела летела как попало, минуя цель, поскольку перья на левом крыле птицы слегка изгибаются влево, а на правом – вправо. «Сразу видно, что ты никогца не летал», – сказал юному Конгетлару наставник, отпуская беззлобную, но поучительную затрещину. Уста Герфегеста тронула улыбка – из беспорядочной череды мрачных воспоминаний это было одним из самых приятных.

Девушка-охотница не видела его улыбки, хотя приблизилась достаточно – ей по-прежнему была открыта лишь спина Герфегеста. Она уже убедилась в том, что человек, мастерящий стрелы, не оборотень, поскольку за оборотнями такой досуг не водится. Но страх все же был велик, и потому она затаилась за камнем, чтобы понаблюдать за своим вероятным спасителем еще немного. Она прислонилась к валуну боком, но ее нога неловко скользнула по предательскому камню, рассудок Тайен полоснуло болью, и она не смогла сдержать сдавленный стон. Одно из ее ребер было сломано зверем, и обломок кости, растревоженный неловким движением, впился в плоть Тайен, причинив ей новые страдания.

Герфегест насторожился. Теперь у него не было сомнений в том, что он не один на этом горном склоне, но выказать свою осведомленность Герфегест не торопился. Если это недруг, лучше пускай он до поры до времени держит Герфегеста за простака. Как ни в чем не бывало Герфегест взял полностью законченную стрелу, взвесил ее на указательном пальце и стал внимательно осматривать свое изделие. Не тяжела ли? Правильно ли лег центр тяжести? Схватился ли клей? За видимой беспечностью, однако, теперь скрывалась предельная концентрация. Герфегест обратился в слух, пытаясь понять, откуда был донесен ветром сдавленный человеческий стон.

Но Тайен молчала. Она уже не смотрела на Герфегеста. Она сползла на землю и отерла рукой липкий холодный пот, выступивший на лбу. Боль ослепила ее и лишила всякого интереса к происходящему. Если бы в этот момент Тайен могла рассуждать, она поняла бы, что обломок ребра впился в печень. На ее губах выступила зеленая пена. Еще немного, и все будет кончено.

Герфегест, смущенный наступившим затишьем, стал подозревать худшее. Он неспешно приблизился к своему могучему луку, который мирно покоился у ствола лиственницы. Тисовый лук был закончен Гер-фегестом этим утром. Смола, которой была пропитана тетива, еще не успела как следует просохнуть. Но это было не так уж и важно в свете возможной опасности. Герфегест вложил в лук свежую стрелу и прицелился как бы для пробы. Если кто-то действительно наблюдает за ним, затаившись за камнями, он должен видеть, что голыми руками Герфегеста не взять.

Тайен дала себе зарок не обнаруживать себя до того, как не узнает, что за человек встретился ей в кедровой роще. Она пыталась оставаться незаметной, и до некоторого момента ей это вполне удавалось. Но теперь, когда горлом пошла желчь, а глаза заволокла болотно-зеленая пелена, Тайен было уже все равно. Мышцы перестали удерживать ее гибкое тело, и она упала, раскинув руки, на каменистую почву, поросшую сизым горным мхом. Резкий кашель, который нельзя было унять никаким усилием воли, вырвался наружу. Но Тайен не слышала его. Она вообще уже ничего не слышала.

С быстротою молнии Герфегест взобрался по склону. Туда, где нашла себе пристанище раненая Тайен. Когда он увидел окровавленные губы охотницы, судорожно хватающие воздух, и слипшиеся от пота волосы, намертво приставшие к ее длинной лебединой шее, он опустил лук. «Не умирай, девочка», – прошептал Герфегест в ухо охотнице и, бегло осмотрев раны, нанесенные хелтанским котом, бросился вниз, за своим плащом.

Он помнил множество сражений. На его руках отлетела в Святую Землю Грем не одна мужественная душа. Но и немало раненых было выхвачено Герфе-гестом из плена смерти. Герфегест прекрасно знал, что тех, у кого переломаны ребра, не стоит носить, закинув на плечо словно подстреленного оленя. Их следует аккуратно оттащить в убежище, положив на кожаный плащ, подбитый медвежьим мехом.

2

Тайен была подвижна, словно ласка, красива, словно цветущая слива, а острота ее зрения иногда вызывала зависть у самого Герфегеста.

После того как Герфегест неделю кряду морил ее целебными настоями и обливал ключевой водой, она довольно быстро поправилась.

Спустя две недели Тайен уже хлопотала по хозяйству,

В конце третьей – ее руки обрели былую уверенность и она, воспользовавшись луком Герфегеста, подстрелила быстроногую кабаргу.

На исходе четвертой недели Тайен объявила, что вполне здорова и намерена возвратиться в свое селение. По ее словам, оно было расположено в долине, в двух полных дневных переходах от святилища, где жил Герфегест.

Идущий Путем Ветра не привык выказывать своих чувств женщине. Даже самой обольстительной и искренней. Герфегест лишь сдержанно кивнул, когда узнал о желании Тайен покинуть его. Разумеется, он взялся сопроводить Тайен в родную деревню – ему были чужды нравы горцев, отпускающих своих дочерей охотиться в одиночку. Тайен, которую расставание с Герфегестом тоже, похоже, не радовало, охотно согласилась. Было решено двинуться в путь перед восходом солнца, а потому с началом сумерек и Тайен, и Герфегест, пряча свои смущенные взгляды, отправились спать.

Но Сон не снизошел в ту ночь в жилище Герфегеста. Его место заняла Любовь. В ту ночь Герфегесту было суждено познать своенравную охотницу Тайен.

Губы Тайен ласкали мускулистое тело Герфегеста без устали. И это было самой щедрой наградой за спасение, которую только получал Герфегест за тридцать пять лет своей многотрудной жизни. Тайен была искусна в науке любви, и Герфегест не переставал удивляться тому, сколь много просвещенного можно отыскать в нравах замкнутых и диких горцев, к народу которых принадлежала его Тайен.

Ласки Тайен бьши сладки, словно созревший персик.

Глаза Тайен блистали, словно угли.

Кожа Тайен была нежнейшим шелком, а ее шепот – откровенной и манящей песнью Любви.

Герфегест, поглаживая рукой ее рыжие кудри, с грустью размышлял о том, сколь пустой станет его обитель после того, как Тайен вернется под родной кров. Уже занимался рассвет, когда Герфегест, откинув покрывало, поцеловал белоснежный бок Тайен, совершенство которого не смогли нарушить даже розовые шрамы, оставленные на нем когтями снежного кота Хелтанских гор.

3

Более всего Герфегесту не хотелось гостить в деревне Тайен, поддавшись ее настойчивым просьбам, которыми она донимала его на всем протяжении их утомительного спуска. На то было множество причин.

Во-первых, общество людей с недавних пор претило Герфегесту. Путь Ветра не таков, чтобы стоило разменивать его на праздную болтовню. Во-вторых, Герфегест не хотел зла охотнице, чью любовь он изведал.

Герфегест знал, что нравы хелтанских горцев строги и целомудренны и что при кажущейся наивности горцы отличаются редкой прозорливостью. Самым изворот -ливейшим враньем ему никогда не убедить родных Тайен в том, что они не были близки, прожив более месяца под одной крышей. Не убедить потому, что правду всякий может легко прочесть в глазах Тайен. И в его глазах тоже.

На исходе второго дня из-за отрогов Старого Хребта показалась деревня Тайен. Герфегест в последний – как ему тогда казалось – раз соединил свои уста с устами охотницы и уже был готов попрощаться с ней, предоставив ей возможность проделать оставшийся путь в одиночестве.

– Мой господин, – сказала встревоженная Тайен, указывая в сторону деревни, – там что-то неладно.

Герфегест посмотрел вниз, напрягая зрение. И в самом деле. Ни над одним из домов не вился дымок. Не слышно было и лая собак. Ни одной живой души не было видно в окрестностях. Герфегест ничего не ответил Тайен. Они стали спускаться вниз, ожидая увидеть худшее.

И худшее было явлено им властителем человеческих судеб. Там, где стояла деревня горцев, теперь было лишь пепелище. Полуобгоревшие дома были лишь декорациями, напоминавшими о кровавой драме, которая разыгралась на этом месте несколько дней назад. Разлагающихся трупов было немного. Гораздо меньше, чем жителей. Тех, кого не убили, увели в рабство. Герфегест не знал, кто и зачем превратил деревню в кладбище. Но сути дела это не меняло.

– Керки убили их, – выдавила Тайен сквозь плотно сжатые зубы и не смогла сдержать горьких рыданий. – Наш род давно соперничает с ними. Раньше мы всегда брали верх, – всхлипывала Тайен, покрывая поцелуями священный для любого горца порог своего – в прошлом своего – дома. Единственная уцелевшая стена глядела на безучастные белые вершины пустыми мертвыми глазницами.

Они возвращались назад в святилище, под защиту статуй-хранительниц очень долго. Глаза Тайен были красны от слез, а Герфегесту доставало такта не раздражать ее глупыми утешениями. Человеку, потерявшему родных и отчий дом, утешения не помогают. Некогда Герфегесту довелось узнать это на собственной шкуре.

4

Четырнадцать лет назад Конгетлары нашли свою смерть, и никто не избег ее. Никто, кроме Герфегеста.

Конгетларов нельзя было победить в честном единоборстве. Против одного Конгетлара другим Домам нужно было выставить по пять своих людей.

После года тайных переговоров и интриг Дома договорились. Это был очень простой договор. «Все против Конгетларов». И никаких слов больше. Но этих трех слов хватило, чтобы уничтожить родичей Герфегеста.

Истинно Благородных Домов в Алустрале семь. Дом Герфегеста был восьмым. Среди аристократов Конгетлары были отверженными. Но уступая в знатности и богатстве Семи Домам, они, однако, ничуть не уступали в остальном. Их мечи пели добрую песню, их флот был крепок и силен. Путь Ветра, которым следовали Конгетлары, делал их отважными и умелыми воинами.

И все же ни один из Семи Домов не держал их за равных себе.

Во-первых, Конгетлары были самыми искусными в науке смерти. На счету Конгетларов было столько заказных убийств, что каждый алустральский дворянин, кутаясь в меха за стенами своего родового замка, не раз подумывал над тем, что его скоропостижная кончина от сердечного приступа или неосторожный шаг на лестнице будет зависеть от воли Конгетларов. Поэтому Конгетларов боялись и скрывали свою боязнь за показным презрением.

Во-вторых, Конгетлары никогда не заключали тайных союзов со своими соседями ни против других Домов, ни против Империи. Конгетлары служили всем. Всем, кто щедро платил. Всем, кто не платил, но нуждался в помощи. Всем, кто не платил и в помощи на первый взгляд не нуждался. Конгетлары хранили Равновесие – и не более. Такую беспринципность Благородные Дома Синего Алустрала тоже порицали, хоть и пользовались услугами Конгетларов с большой выгодой для себя.

Разумеется, Благородные Дома расквитались с презираемыми Конгетларами сполна. Но это не принесло Империи мира. Распри, усобицы и войны продолжались и после падения Дома Конгетларов. И каждый следующий рассвет в Алустрале был еще более красен от крови, чем предыдущий.

Это он учил Герфегеста крушить врагов волчезу-бым молотом. Это он обучал Герфегеста тому, чем не владел даже его наставник – осыпать противника непрерывным потоком «стального градам. Это он, его дядя Теппурт Конгетлар, руководил движениями Герфегеста, когда тот под его водительством изучал технику бросания „крылатых ножей“ – так в Алустрале называли серпообразные стальные лезвия, лишенные рукоятей.

Теппурт был главой Дома Конгетларов. И именно он был уничтожен первым.

Для того чтобы разделаться с Теппуртом, враги заманили его в столицу на мнимые переговоры, о содержании которых не сообщалось. Дескать, слишком важно, чтобы разглашать подобные сведения через посредников. Когда галера Теппурта подходила к Рему, разразился сильный шторм. Благодаря этому корабли Эльм-Оров, поджидавшие его в нескольких лигах к северу от столицы, потеряли свою жертву за серой пеленой дождя. Шторм помешал врагам совершить убийство Теппурта втайне. Поэтому оно было совершено прилюдно, и Алустрал содрогнулся от такого чудовищного попрания устоев.

Эльм-Оры нагнали корабль Теппурта прямо в восточной гавани Рема Великолепного. Над морем вставала радуга, а Теппурт и его сорок телохранителей из лучших ветвей Дома Конгетларов на глазах у всей столицы рубились в жестоком абордажном бою с сотней Эльм-Оров. А когда к галер Теппурта приблизился с правого борта второй файелант, число противников удвоилось.

Они сражались, стоя на трупах своих врагов и своих друзей, утопая по щиколотку в крови, выкрикивая проклятия безучастным зрителям на десятках других кораблей, которыми полнилась гавань. Никто не пришел им на помощь, потому что смерти Конгетларов жаждали все. Но даже они – Хевры, Пелны, Га-мелины – не могли сдержать рукоплескании, когда двадцать уцелевших Конгетларов загнали неприятелей обратно на их файеланты. Рукопашная не принесла Эльм-Орам славы, и тогда с высоких бортов на Конгетларов обрушились стрелы. Обычные, отравленные и зажигательные.

Теппурта достала отравленная стрела, выпущенная безродным наемником Эльм-Оров, когда Конгетлар пытался спастись вплавь с горящего корабля.

Герфегест часто видел сквозь завесу сонного марева лицо дяди Теппурта – бескровное, изборожденное морщинами. «Ты проживешь долго. Ты само воплощение Первопричинного Ветра», – успокаивал он Герфегеста, когда у того не выходило какое-нибудь обязательное упражнение – например, защита без оружия от удара «прямей-вправо» или уклонение вниз от удара алебарды.

Герфегесту очень хотелось верить ему. Много раз позже, сидя у огня, озаряющего стены святилища, Герфегест думал о том, что он в некотором смысле оправдал замечание Теппурта, пережив и его, и всех остальных.

6

Убийство Теппурта и его дружины послужило сигналом к поголовному истреблению Конгетларов.

Дальнейшие события не заставили себя долго ждать. Тем же вечером восемьдесят отборных бойцов, все как один из Дома Хевров, окружили Обитель Ветра. Так называлась башня из белого греоверда, где искони проходило посвящение юношей Дома в Искус-ство-Не-Оставляющего-Следов. В ту проклятую ночь в башне находился наставник Зикра – старейший из Конгетларов – и девять его учеников, самому старшему из которых было пятнадцать лет.

Маленькие долбленые лодки, которые использовали Хевры вместо шумных многовесельных посудин, числом шесть, подошли к бесплодному и лишенному растительности островку далеко за полночь. Хевры отказались от весел и гребли при помощи «собачьих плавников», сплетенных из молодой лозы. «Плавники» все время находились под водой и, разумеется, не создавали шума. Проигрывая в скорости, Хевры рассчитывали выиграть во внезапности. Но их уловка не обманула девяностошестилетнего Зикру Конгетлара.

Он был опытным воином. О его наблюдательности ходили легенды. Как ни старались Хевры подобраться незамеченными, им это не удалось. Черные чайки, ютившиеся в скалах острова, всегда оглашали своими сварливыми выкриками воздух над Обителью Ветра.

Но в ту ночь в их криках Зикра сразу же услышал нечто отличное от обычного спора за пищу. Чайки были встревожены предвосхищением близкой смерти больших двуногих птиц без перьев.

«К бойницам, мальчики. Сейчас посмотрим, кто чему выучился», – как ни в чем не бывало сказал Зикра, у которого не было даже тени надежды на то, что им удастся отстоять Обитель Ветра.

Юные Конгетлары – отпрыски самых знатных ветвей Дома – не растерялись. Лодки Хевров были встречены стрелами десяти луков. Нападающие поняли, что они лишились внезапности и их всех ждет смерть в тихоходных лодках. Хевры бросились вплавь. На берег выбралось лишь шестьдесят три человека. Но и этого было много. Враги быстро рассыпались среди скал. Теперь они могли короткими перебежками подбираться к Обители Ветра. Неспешно, но безнаказанно.

Впрочем, не вполне безнаказанно. Когда зоркие глаза Не-Оставляющих-Следов в неярком звездном свечении замечали серую фигуру, скользящую между камней, в нее сразу же устремлялись стрелы. И нередко стылый ночной воздух над Обителью Ветра оглашался чьим-то предсмертным криком.

Увы, это не могло продолжаться вечно. Башня была невелика, а ее защитниками были всего лишь не бреющие усов мальчишки. Неумолимо приближался рассвет. Стрелы, равно как и «крылатые ножи», подходили к концу. Хевры были уже совсем близко и готовились к решительному броску.

Подвалы Обители Ветра сообщались с морем посредством глубокого колодца. Нырнуть в этот колодец, предварительно набрав полные легкие воздуха, значило вынырнуть в одном из гротов на западной оконечности острова. Само по себе это не сулило спасения – лишь слабую надежду на него. Это прекрасно понимал Зикра Конгетлар, мысленно подсчитывая количество врагов, высадившихся на острове. Но это было лучше, чем ничего.

«В колодец! – скомандовал не по годам свирепым мальчикам Зикра. – Если повезет, вам удастся выгрести к соседнему острову. Там есть лодка, на которой можно будет бежать в Наг-Туоль». Перепуганные Конгетлары повиновались. Неповиновение учителю было равносильно отказу от Пути Ветра и предательству своего Дома. А это было хуже смерти.

Сам Зикра нырять не стал. Он знал, что из девяти нырнувших в колодец с соленой ледяной водой до грота доберется не больше троих – поставленная Зик-рой задача была по силам лишь очень опытному ныряльщику. А из этих трех лишь одному, быть может, хватит сил доплыть до соседнего островка. Но даже ради спасения этого одного имело смысл сражаться.

Собрав в кулак всю свою волю, Зикра остался у входа на лестницу, которая вела вниз, к колодцу. Он встретил свою смерть от двуручного боевого топора, так и не узнав, что последний из его питомцев был зарублен старшиной отряда Хевров на каменистом берегу соседнего острова, носящего странное имя – Плачущие Скалы.

7

«Нож – император среди оружия, послушного Ветру. Стрела – императрица. Крылатые когти, стальные перья, семиколенчатые плети – их вассалы. Ты же, Герфегест, суть есть Намарн над ними, ибо только Намарну повинуются и» императоры, и их вассалы». Так учил Герфегеста Зикра Конгетлар в те времена, когда Обитель Ветра еще не стала домом черных чаек и ползучих гадов, отдыхающих теперь там в большом зале для упражнений.

Сколько раз этот зал, в центре которого восседал на ясеневой лавке седобородый Зикра, являлся во снах Герфегесту? Тысячу? Две тысячи раз?

У Зикры было трое сыновей, и все они погибли. У Зикры было трое внуков, но лишь двое из них дожили до тридцати. Первый – Лака Конгетлар – был правой рукой главы Дома Конгетларов, Теппурта Конгетлара. Герфегест, а с ним и все остальные родичи, считали его самым искусным воином Дома. Лучшим стратегом Дома. Мозгом Конгетларов. Меч был послушен его руке, словно указательный палец. Дротик, брошенный его рукой, поражал в глаз саламандру, ползущую по стволу лиственницы, со ста шагов. Герб Конгетларов – серебряный горностай в белом поле – сиял на его щите безупречным символом всех доблестей. Доблестей, к которым стремился Герфегест – молодой и горячий, словно выпрыгнувший из костра уголь.

Лака Конгетлар был искуснейшим воином, но перед смертью ему не случилось встретиться с врагом один на один и обагрить свой клинок кровью неприятеля.

Его смерть Герфегест видел собственными глазами.

Небольшой отряд, который возглавлял Лака Конгетлар, состоял из десяти человек, в числе которых был и Герфегест. Двадцатилетний Герфегест. Это было не первое серьезное дело, в котором ему выпала честь участвовать. В этот раз они служили Дому Пел-нов, не подозревая о том, что эти же Педны состоят в тайном сговоре с остальными Домами и вместе с ними готовятся к расправе над Конгетдарами.

Дело было сравнительно простым. Конгетларам предстояло уничтожить охрану правителя Суверенной Земли Сикк, взять живьем самого правителя и доставить его главе Дома Пелнов.

Суверенная Земля Сикк имела весьма громкое название, но на деле представляла собой сравнительно небольшой остров – один из многих островов Алустрала – где были расположены несколько зажиточных рыбачьих деревень. Пелны обвиняли правителя Земли Сикк, своего вассала, в том, что он потворствует пиратам и предоставляет им убежище в своих водах. Доказательств, впрочем, не было никаких, а дань Суверенная Земля платила исправно. Поэтому сами Пелны не решались расправиться со своим вассалом из опасений перед недовольством императора.

Конгетлары быстро перебили немногочисленную охрану, захватили дом правителя, но самого правителя не нашли. Под пыткой младшая из его жен призналась, что Нисоред отшельничает в Поясе Усопших. Вот уже больше года, как он, покинув семью, бесследно растворился в морских туманах на востоке. Теперь Нисоред якшается с морскими гадами, размышляет в одиночестве и укрощает духов, которые, как известно, кишмя кишат в Поясе Усопших.

Лака Конгетлар не боялся ничего. Не боялся он и духов, а потому принял решение следовать в Пояс Усопших, дабы во что бы то ни стало выполнить уговор, связавший его с Домом Пелнов. И хотя за доставку Нисореда Сиккского Дом Пелнов должен был отдать Дому Конгетларов два острова Туальското архипелага, вокруг которых уже долго клубились земельные тяжбы, это не было основной причиной решимости Лаки преследовать жертву. Это было делом чести – даже если бы за выполнение службы Конгет-ларам не причиталось ничего, они все равно пошли бы в Алчные Пески, как совершенно справедливо называли Пояс Усопших, чтобы в очередной раз оправдать славу самых искусных воинов Алустрала.

Они искали Нисореда и не сомневались в успехе своих поисков. Порукой их успеха было бесстрашие и невозмутимость всех воинов отряда. Волосы ходили ходуном на голове Герфегеста, когда он слышал, как по лагерю расхаживает некто, пожелавший остаться невидимым. Гость переворачивал бурдюки с протухшей пресной водой, осматривал оружие у изголовий спящих, смеялся и покашливал. Но ни Герфегест, ни остальные не настаивали на том, чтобы прекратить поиски Нисореда. Ибо это было равносильно бесчестию.

Наконец, Нисоред был найден в старом порту Калладир. Он сидел, подогнув колени, посреди рыночной площади, и его черная борода с редкой проседью была желта от глиняной пыли. Он не обращал внимания на внешний мир. Вокруг него были разложены фишки для игры в нарк, а прямо перед его глазами был выложен странный рисунок из счетных палочек. Он медленно поднял руку и взял одну из палочек, чтобы переложить ее на новое, истинно правильное место. Но сделать это ему было не суждено. Потому что тонкая игла, напоенная Соком Недвижимости, впилась ему в шею. Лака Конгетлар с легкой улыбкой поцеловал свою счастливую духовую трубку.

Нисоред был связан «паутиной Конгетларов». Лагерь свернут, а маленькое парусное судно приготовлено к отплытию. Когда Конгетлары, веселясь и балагуря, пили кислое вино из Чары Победы, они заметили парус у входа в гавань. Это было более чем странно – старый порт Калладир огибали десятой дорогой все благоразумные кормчие.

Когда Герфегест, Лака и прочие Конгетлары смогли различить герб, которым был украшен парус приближающегося судна, никто из них не проронил ни слова. Серебряный горностай в белом поле. Герб Конгетларов. Это означало, что произошло нечто непредвиденное.

8

– Они убили Теппурта и его людей три недели назад, – сказал Вада, чьи некогда правильные и красивые черты лица были изуродованы свежими шрамами до неузнаваемости. Лака Конгетлар бесстрастно кивнул. Идущий Путем Ветра принимает утраты с достоинством.

Вада был силен духом, но даже его лицо исказилось гримасой скорби, когда он вынул из кожаной мошны, висящей у его узорчатого пояса, перстень главы Дома Конгетларов. Алмаз, оправленный в серебро. Символ власти Дома. Вада нисловом не обмолвился о том, что за этот перстень заплачено жизнями шестерых Конгетларов, не говоря уже о несчетных жизнях Эльм-Оров. Вада не стал рассказывать сколь многое совершил он, чтобы вернуть перстень, снятый воинами Эльм-Оров с пронзенного стрелой Теппурта и передать его, как велела освященная веками традиция, новому главе Дома Конгетларов, которым теперь стал Лака.

Безмолвный, хотя и весьма удивленный. Лака принял перстень, и остальные склонили головы. Ритуал передачи был свершен, и отныне судьбы Конгетларов пребывали в руках Лаки.

– Продолжай, Вада.

– Две недели назад они сожгли Наг-Туоль. Мы не смогли выдержать осаду. Наш флот уничтожен, – голос Вады, столь любезный дамам всех Семи Домов, был тверд, словно лед, покрывающий Бездну Края Мира.

Молчание – лучше никчемных слов. Но даже сдержанность Лаки Конгетлара имела свои границы.

– Что случилось с женщинами? – спросил Лака, отец трех дочерей.

– Они дали им яд, – отвечал Вада. – Известно ведь, что из Конгетларов выходят справедливые господа и никудышные рабы. Они не взяли их.

Навряд ли Лака предпочитал, чтобы его дочери стали рабынями в императорских женских покоях. Но их смерть, пожалуй-, была для него еще меньшим утешением. На какое-то время Герфегест перестал слушать Валу. Непрошеные слезы застилали его глаза – известие о падении Наг-Туоля было известием о смерти его возлюбленной, тринадцатилетней лилии с медового цвета волосами. Не одну ночь провел Герфегест в замке Наг-Туоль, но каждую проведенную ночь в Наг-Туоле он вспоминал с замиранием сердца, мысленно трепеща в объятиях своей юной возлюбленной. Она отдавалась Герфегесту с искренностью и беззаветностью юности, оставив без внимания людскую молву. Герфегест платил ей любовью за любовь, но теперь, похоже…

– …Обитель Ветра пуста, и Зикра Конгетлар мертв. Они не сдались живыми.

Двоюродный дядя Герфегеста опустил голову на руки, но ни одним звуком не выдал своего отчаяния – среди питомцев мастера Зикры был его единственный сын.

– У нашего Дома нет будущего, – каждое слово Вады было тяжело словно молот. – У нашего Дома нет настоящего. Наши земли захвачены.

Вада умолчал о том, что его замок – второй по величине замок рода Конгетларов – утоплен в крови, а он предпочел спасение смерти лишь потому, что долг чести велел ему поставить в известность о происходящем последних Конгетларов. А еще потому, что вассальный долг велел ему свершить ритуал передачи серебряного перстня с алмазом. Вада был единственным Конгетларом, кто знал местопребывание отряда Лаки. Именно поэтому он приплыл в Пояс Усопших. И теперь Лаке, который после смерти Теппурта стал главой Дома Конгетларов, предстояло решить, что будет дальше и будет ли что-нибудь вообще.

Никто не решался говорить, пока не возвысит голос новый глава Дома. Герфегест закрыл глаза. Медо-вовласая лилия звала Герфегеста из небытия. Зикра, наставник Герфегеста, звал его. Родители Герфегеста звали его. Наконец на заброшенной пристани зазвучал голос Лаки:

– Все в этом мире имеет свое начало и свой конец. Роду и Дому Конгетларов пришел конец. Против нас – Намарн, Император и Алустрал. Против нас весь мир. Мы можем мстить, но нам не отомстить всему миру.

Лака Конгетлар перевел дыхание. Все члены отряда, а с ними и Вала, смотрели на него, не отводя глаз. Герфегест гадал о том, куда клонит Лака.

– Сейчас мы в относительной безопасности. Нас не скоро обнаружат здесь. Мы можем уйти в глубь Пояса Усопших и умереть там – завтра, через месяц, через десятилетие. Но если мы поступим так, мы перестанем быть Конгетларами, и наше жалкое существование будет хуже смерти.

Лака обвел всех своим проницательным взглядом, и в глазах каждого он видел лишь одно – полное понимание. Лака продолжал.

– Мы можем покинуть Пояс Усопших, рассыпаться по миру и попытаться выжить. Нас будут находить поодиночке и убивать, как бешеных псов. Прежде чем умереть, мы будем убивать так, как научил нас Путь Ветра. Но если мы поступим так, мы тоже перестанем быть Конгетларами. Потому что высшая доблесть Конгетларов – оберегать Равновесие, а не кровавить клинки попусту.

Герфегест сглотнул воздух, который уже начал отдавать смрадным дыханием смерти.

– Нам остается только уйти. Уйти как Конгетла-рам, – сказал наконец Лака Конгетлар и извлек из ножен кинжал.

И никто не возразил Лаке, на указательном пальце которого блистал Белый Перстень.

Чтобы уйти, воины Дома Конгетларов не принимают яд – это удел трусов из дома Эльм-Оров или Хевров. Чтобы уйти, Конгетларам не нужно перекусывать языки – это привилегия сумасшедших из дома Пелнов. Поцелуй кинжала в пульсирующий поток жизни с левой стороны шеи. Так уходят Конгетлары, направляясь в Святую Землю Грем.

9

Перед тем как уйти насовсем, Конгетлары обнялись. Затем они сели в круг. Некогда Герфегест слышал от Зикры, как происходят такие вещи. Но одно дело слышать, а совсем другое – принимать в них непосредственное участие. Почти одновременно, не сговариваясь, Конгетлары извлекли из ножен свои кинжалы, последовав примеру Лаки. Почти одновременно, сомкнув пальцы мертвой хваткой на рукоятях, поднесли лезвия клинков к шеям. Все они были гладко выбриты – лишь Конгетлары, достигшие шестидесятилетнего возраста, получали право выбросить вон бритвенные принадлежности и отпустить такую же длинную и седую бороду, как у Зикры. Герфегест, самый младший среди собравшихся, по спине которого струйкой стекал холодный пот, краем глаза наблюдал за остальными и повторял их движения, толком не осознавая, что произойдет через несколько бесконечных мгновений.

Конгетлары закрыли глаза. Еще немного – и объятия вечности распахнутся для них. Почти одновременно десять кинжалов изведали плоти, и фонтаны алой крови залили полуразрушенные плиты пристани. Даже солнце, казалось, не в силах было смотреть на это – густое темное облако пришло из глубин Пояса Усопших и заволокло полнеба. И только одиннадцатый кинжал медлил. Это был кинжал Герфегеста.

Герфегеста раздирала чудовищная внутренняя борьба. Ему безумно хотелось жить. И хотя он не боялся смерти – таков был один из четырех даров Пути Ветра – он не хотел ее. Герфегест был достаточно умен, чтобы понимать: одно – смерть – навсегда исключает многое.

Первым упал Лака Конгетлар. Теплая кровь залила его лицо и походную одежду. Вторым беззвучно повалился на спину Вада. За ним приняли смерть остальные.

Между отточенной кромкой кинжала и шеей Герфегеста оставался ничтожно малый зазор. Этот зазор – пограничная черта между жизнью и смертью. Черта, которую Герфегесту не хватало мужества переступить.

Он снова вспомнил о своей возлюбленной – той, с медовыми волосами, отравленной лазоревым аконитом – самым благородным из дорогих и действенных ядов Синего Алустрала. О своих родителях, сгоревших заживо в бастионах Наг-Туоля. Навряд ли им пришлась бы по душе смерть Герфегеста, но навряд ли они одобрили бы и его нерешительность. Колеблемый сомнениями, Герфегест сидел, словно каменная статуя с закрытыми глазами, стараясь на время оградиться от всех своих внешних чувств. Чтобы не слышать хрип умирающих Конгетларов и не осязать теплоту их крови, которой навеки пропитался теперь Ветер Пустоты.

Герфегест медлил. Наконец последний Конгетлар – а это был красавец Вада – затих, и некому теперь было зреть позор Герфегеста, не решившегося свести счеты с жизнью, подставив свою шею под поцелуй кинжала. Онемевшая рука Герфегеста опустилась на колено, и клинок выпал из его разжатых пальцев. «Ты проживешь долго.Ты само воплощение Первопричинного Ветра!» – вспомнились Герфегесту слова его дяди, Теппурта Конгетлара. Дядя был прав. Герфегест открыл глаза.

10

«Если ты победил врага и оставил стоять его дом, значит ты напрасно тратил время», – говорит пословица, имевшая хождение среди Орнумхониоров. Именно Орнумхониоры настояли на том, чтобы осадить Наг-Туоль и сокрушить главную твердыню Конгетларов.

Орнумхониоры снарядили флот и пять тысяч воинов. Орнумхониоры склонили к походу авантюристов из других Домов. Орнумхониоры заплатили всем, кто только был в состоянии отличить алебарду от оглобли, лишь бы только их войско выглядело несметным, а флот – необоримым.

Взять Наг-Туоль было непросто. Конгетлары мужественно сопротивлялись, уполовинив силы нападавших. Среди Конгетларов не было предателей, и никто не открыл ворота перед врагами. Среди Конгетларов не было трусов. Поэтому город был сожжен лишь после того, как последний защитник выронил оружие из холодеющих пальцев. Все, кто остались, – а это были женщины и старики – предпочли позорному плену Последний Глоток. Они приняли яд, и Дом Конгетларов окончил свое существование.

Император спустился на пристань Наг-Туоля с борта своего громадного файеланта «Намарн», когда все было кончено. Один за другим главы Домов отчитались перед ним в своих потерях. Они были огромны. Ничего подобного в истории Синего Алустрала не случалось. Император, наклонившись к уху своего советника, в сердцах сказал: «Если Конгетлары и впрямь хотели подточить могущество Империи, они своего добились». Никто, кроме советника, не слышал этих слов. Но любой солдат и вельможа, глядя на остатки воинства Семи Домов, думал о том же самом.

Умные головы говорили потом, что именно с падением Дома Конгетларов начался закат Империи Алустрал.

11

Мир и все в этом мире было прежним. С одним лишь только уточнением. Мир стал красным. Все, что было безграничным многоцветьем красок, теперь ушло в оттенки алого, багрового, малинового, розового, пунцового, вишневого.

Этот мир был окрашен кровью Конгетларов, и сам Герфегест был красен от темени до пят. Так бывает, когда тебя застает в пути июльский ливень, и на твоем теле, на твоей дорожной одежде нельзя сыскать ни одного сухого места. Герфегест тоже попал под ливень. Изливающийся не из туч – из вскрытых артерий Конгетларов.

Конгетлары были мертвы. Их бездыханные тела уже не создавали священного круга, как то было совсем недавно. Тела, покинутые их отважными душами, лежали раскоряченные, нескладные, отвратительные.

«Прощай, Лака Конгетлар, хозяин крылатой секиры. Прощай, Вада, любезный всем женщинам Империи. Прощай, Мантегест. Прощай и ты, двоюродный дядя Спинар. Трус и предатель Герфегест остается по эту сторону, в мире форм и изменений», – сказал Герфегест и отвернулся.

Перед его взором раскинулось море. Оно не было красно. Оно лежало колышущимся серым полотном, и ему было безразлично все, что происходит на суше. Зрелище перекатывающихся волн слегка отрезвило Герфегеста. В самом деле, помимо Дома, Пути Ветра и родовой чести есть еще кое-что, что не следует сбрасывать со счетов. Есть жизнь.

Простояв в неподвижности еще некоторое время, Герфегест набрался храбрости снова обратить свой взор к убитым. Разумеется, он похоронит их достойно.

Когда нерешительность уступила место твердости духа, Герфегест снял с указательного пальца Лаки Конгетлара Белый Перстень. Серебро с чеканными фигурами бегущих горностаев – таких же горностаев, как тот, что украшает герб Дома. Алмаз ответил ему тусклым отблеском в глубине ограненного совершенства.

«Если я собираюсь жить среди людей, мне не стоит носить его, – размышлял Герфегест, – ибо в этом случае я проживу немногим дольше Вады и остальных». Герфегест примерил перстень, пришедшийся как раз впору. Затем снял его.

Он не доверял ни карманам, ни кошелькам, ни тайникам. В одном из походных тюков он отыскал крепкую шелковую нить и иглу. Затем он обнажил свое правое бедро, сделал кинжалом глубокий надрез в самом мягком, а значит безопасном месте, вложил в рану перстень и, стиснув зубы, зашил рану иглой. Его руки не были привычны к такому делу, и стежки легли неровно. Края раны, вкривь и вкось сошедшиеся друг с другом, немилосердно кровоточили. И все-таки дело было сделано. Пока он, Герфегест, жив. Белый Перстень не покинет его, и благословение стертого с лица земли Дома пребудет с ним.

После этого Герфегест омыл свежую рану целебным настоем и, примостившись в одном из укромных закутков пристани, задремал.

Так Герфегест стал главой проклятого и павшего Дома Конгетларов.

12

Рассвет в Поясе Усопших был совсем не таким, как повсюду в Алустрале. Не то чтобы солнце было иным. Но когда оно вставало над горизонтом, оно казалось не ярко-малиновым и не красным, а сиреневым и фиолетовым. Быть может, тучи губительной пыли были этому виной. Быть может, удушливые испарения заброшенных городов. Картина была исполнена мрачного величия и жути – фиолетовое солнце над свинцовой громадой моря.

Странный солнечный диск, показавшийся над холмами, был первым, что открылось взору Герфегеста, очнувшегося от тяжелого сна на берегу. Рана в бедре, где теперь был надежно упрятан Белый Перстень, ныла и сочилась сукровицей. Голова гудеда. Во рту стояла горечь. Перед мысленным взором пронеслись картины ушедшего дня: одиннадцать кинжалов, алчущих жизни своих владельцев; фонтан алой крови, бьющий из горла его двоюродного дяди; малодушие, стыд, жажда жизни.

Герфегест сел, обхватив колени руками и зажмурился – как будто это могло помочь ему смягчить воспоминания, которыми, словно ударами бича, награждал его воспаленный мозг. И тут до него донеслась песня. В первый момент он попросту отмахнулся от нее– в. Поясе Усопших его слух нередко морочили самые разные и необъяснимые звуки.

Герфегест успел свыкнуться с тем, что здесь, услышав блеяние барашка, можно не торопиться бежать на поиски приблудной животины. В лучшем случае рискуешь найти полый, выбеленный солнцем и ветром рог. В худшем – сложишь свои кости рядом с какой-нибудь безумной статуей бараноглавой девы. Крик о помощи вовсе не означал, что кто-то нуждается в ней. Скрип телеги, донесенный ветром, плач ребенка, гром – все это было ложью, на которую Пояс Усопших был весьма и весьма щедр.

Но в этот раз что-то подсказывало Герфегесту, что он слышит подлинные звуки подлинной песни. Спустя некоторое время он сообразил, что песня принадлежит злосчастному приютителю пиратов, чернокнижнику и заклинателю морских гадов Нисореду, правителю Суверенной Земли Сикк. Человеку, ради которого Конгетлары отправились в эти гибельные места. Человеку, о котором они напрочь забыли в тот самый момент, когда на горизонте показался корабль с гербом Дома Конгетларов на косом парусе. Корабль Вады.

Воин, прими от меня

В дар за услады ночные

Лучший недуг, чем вино

– Жизни пьянящий сосуд.

Это были странные слова странной песни. Герфегест слышал ее в детстве и никогда не мог понять, отчего жизнь называется «пьянящим сосудом»? И отчего она «лучший недуг», чем вино? И отчего жизнь вообще «недуг»? И что это еще за «услады ночные»? В свои двадцать Герфегест был твердо уверен только в ответе на последний вопрос. И только сегодня последний уцелевший Конгетлар понял, что жизнь может быть страшным недугом, хуже проказы и морового поветрия. Потому что жизнь – это совесть.

Голос у Нисореда был на удивление неплохим. На удивление – поскольку Нисоред со вчерашнего утра лежал, отирая животом холодный пол в одном из портовых строений с проломленной крышей, дожидаясь, когда его, словно бурдюк, отнесут на корабль и бросят в трюм. Он был добычей, а с добычей Конгетлары церемониться не привыкли.

Едва ли Нисоред смог выскользнуть из веревок – Конгетлары использовали свой собственный способ рбездвиживания жертвы. Сначала легкая, но очень прочная веревка из конского волоса обвязывалась вокруг больших пальцев рук, заломленных за спину и скрещенных довольно противоестественным образом. Затем она, подпоясав жертву, связывала намертво большие пальцы ног. Человек, связанный таким образом, мог лежать только на животе. Пытаясь высвободиться, он лишь затягивал путы и доставлял себе лишние мучения. Ходили слухи, что нескольким удальцам из Дома Хевров удавалось высвободиться из «паутины Конгетларов», но на то они и Хевры. Танец Тростника, одно из Младших Искусств Алустрала, сообщал их телам податливость и нечеловеческую гибкость, позволявшую им делать то, что недоступно всем остальным. Кстати, в смысле политической гибкости Хевры тоже не знали себе равных. Оно и понятно, – Свен-Илиарм, их вотчинный остров, находился в самом центре Империи. Именно на нем была расположена столица Алустрала. Именно земли Хевров окружали императорскую резиденцию. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Но Нисоред не был Хевром. Поэтому Герфегест, влекомый отчасти состраданием, а отчасти любопытством, опрометью бросился туда, откуда доносилась песня.

Нет, Нисоред не был Хевром. И все-таки ему удалось освободиться от пут, и сделал он это, судя по всему, весьма и весьма давно. Как и вчера, вокруг были разложены фигуры для игры в нарк. Как и вчера, перед ним был непонятный рисунок, выложенный из палочек. Но сегодня Нисоред был открыт миру, и его живые подвижные глаза с любопытством воззрились на вошедшего Герфегеста.

Еще на пути в разрушенное строение Герфегест принял решение отпустить Нисореда. Путь Ветра запрещал бессмысленные убийства. А продолжать действовать по намеченному плану и исполнять обещание, данное Пелнам, было в высшей степени бессмысленно.

Но Нисоред явно перещеголял Герфегеста великодушием. Он освободился сам и, похоже, мог спокойно отправить Герфегеста вслед за остальными Конгетла-рами,пока тот спал.

– Я все слышал, и я все видел, – сказал Нисоред, упреждая вопросы Герфегеста. – И я сказал себе, что новый глава Дома Конгетларов не станет убивать скромного искателя истины после всего того, что произошло за последний месяц под зраком Намарна.

«Не станет убивать… глава Дома Конгетларов…» Польщенный Герфегест, не изменившись в лице, вложил меч в ножны и скрестил руки на груди в знак мира. Нисоред был первым человеком, поприветствовавшим нового хозяина проклятого Дома.

– Мы не враги больше, Нисоред. И наши дороги отныне расходятся. Но если хочешь, я могу отвезти тебя назад в Суверенную Землю Сикк. Вдвоем мы, пожалуй, сможем управиться и с парусом, и с кормовым веслом.

– Признателен тебе, глава Дома Конгетларов. Ты человек долга, и ты человек слова. Но я не выйду в море. И, если тебе только еще дорога жизнь, не советую тебе подыматься на борт ни одного из двух ваших кораблей.

Сдержанно и в то же время вопрошающе Герфегест пожал плечами.

– Не вдаваясь в словесные излишества, скажу, что старый порт Калладир – очень дурное место. Оба корабля не доживут до заката следующего дня. Им суждено стать пищей для Густой Воды. Я вижу это так же отчетливо, как видел кинжал, поднесенный к пульсирующей дороге жизни у шеи жестокого Лаки Конгет-лара. Ты можешь не верить мне и поступить, как найдешь нужным. Но даже если я ошибаюсь тебе все равно не сойти на сушу, ибо четыре файеланта, пустившиеся в погоню за Вадой Красчвым, будут здесь, когда на землю сойдут сумерки.

Воля впервые изменила Герфегесту за прошедшие два дня. Он почувствовал себя смущенным, растерянным и никчемным одновременно. И даже Ветер молчал, укрывая от него истинный Путь.

– Что же мне делать, Нисоред? – спросил Герфегест, и голос его дрогнул. Той весной ему исполнилось всего двадцать лет. И глядя в мутно-зеленые глаза мага, он чувствовал себя ровно на свои двадцать. То есть сопливым мальчишкой.

Удивленному Герфегесту ответила торжествующая улыбка Нисореда. Владетель Суверенной Земли Сикк обвел широким жестом свои загадочные построения из палочек и фигур нарка.

– Для этого я здесь, – сказал Нисоред и замолчал, словно бы этим было сказано все.

Герфегест, привыкший к точным словам, без которых была невозможна жестокая жизнь Идущего Путем Ветра, нетерпеливо щелкнул пальцами. Ему было не до шуток.

– Загадки всегда оставляли меня равнодушным, – сказал он холодно. – Говори больше или…

– …Или ты убьешь меня, – Нисоред обиженно поджал губы. – Из твоего терпения, молодой Конгет-лар, сельха не сваришь. А я вот, между прочим, вполне терпеливо дожидался, пока ты изволишь проснуться и внять моему пению.

– Извини, – Герфегест почувствовал неловкость. – Я готов ждать твоих откровений до Третьего Вздоха Хуммера.

– Так хорошо, – удовлетворенно кивнул головой Нисоред. – Третий Вздох Хуммера скоро наступит, а поэтому считай, что ты уже дождался. Это может показаться смешным в нашем безумствующем мире, – продолжал Нисоред, – но вся моя жизнь прошла под знаком исканий истины. Можно сказать проще: я был очень и очень любопытен. В детстве я расчленял рыб, чтобы понять, отчего они безмолвствуют, в отрочестве – лазил девкам под юбки, чтобы разузнать, откуда я такой взялся. Любопытство заставляло меня вчитываться в древние рукописи, любопытство привело меня в Пояс Усопших. Я искал здесь Мед Вечности. Вчера ваша глупая игла помешала мне завершить размышления. Поэтому я освободился от пут и прошел путем знания до конца.

Герфегест удивленно вскинул брови.

– Ты нашел Мед Вечности?

– Нет. В конце пути меня ожидал тупик. А в нем – новое и страшное знание, которое не имеет ничего общего с Медом Вечности. Я искал розу, а нашел змею. И имя ей – Семя Ветра.

– Семя Ветра? – смутные, чужие воспоминания тусклой свечой озарили рассудок Герфегеста.

– Да, Семя Ветра, по преданию завещанное Дому Конгетларов самим Лишенным Значений. Вот уже многие века никто не верит в него. Но теперь я точно знаю, что Семя Ветра существует. Оно затеряно где-то на просторах Сармонтазары, по ту сторону Хелтан-ских гор. Мне не удалось постичь силу Семени Ветра. Но я знаю, что в дурных руках эта сила способна вывернуть наизнанку и извратить весь мир. А в надежных руках Конгетлара Семя Ветра может умиротворить Алустрал и вернуть величие имени твоего Дома.

Герфегест вспомнил. Зикра Конгетлар – он был жив еще совсем недавно! – что-то говорил о Семени Ветра. Что, дескать, придет время… В глазах Герфегеста блеснула надежда. И тотчас угасла.

– Ты сказал, что Семя Ветра – в Сармонтазаре. Но ведь Мир Суши отрезан от Алустрала Завесой Хуммера и никому из живущих не дано преодолеть ее живым. Значит, твои слова пусты для меня.

– Нет, молодой Конгетлар. Они полны надеждой и смертельной опасностью. Надеждой – потому что отныне я, Нисоред Сиккский, знаю слова, отворяющие Врата Хуммера для живущих. Опасностью – потому что нет людей, которым удалось бы пересечь Пояс Усопших и достичь западных отрогов Хелтан-ских гор. Моих слов достаточно, чтобы отворить Врата Хуммера, н их мало, чтобы сохранить твою память в неприкосновенности. Опасностью, ибо тот, кто обрел Семя Ветра – пусть он даже тысячу раз Конгетлар – может с легкостью стать жертвой собственного могущества.

Нисоред провел ладонью по лбу, на котором выступили крохотные капли пота, и продолжал:

– Но у тебя нет выбора, молодой Конгетлар. Существует лишь одна дорога, пройдя по которой ты сможешь по меньшей мере прожить долгую жизнь.

– Что значит «по меньшей мере»?

– Это значит, что, если тебе повезет, ты сможешь достичь большего, чем достиг твой дядя Теппурт Кон-гетлар и чем любой другой из живущих в Синем Алу-страле.

– Ты сказал, что Врата Хуммера отнимут мою память. Правильно ли я понял тебя?

– Да.

– Это значит, что я забуду все, что видел и слышал в Синем Алустрале?

– Да.

– В том числе и заклинание, отворяющее Врата Хуммера?

– Да.

– Значит, я не смогу вернуться назад.

– Этого я не знаю. Но если тебе все-таки удастся вернуться в Синий Алустрал и принести Семя Ветра, я первым поцелую пыль под твоими ногами.

Герфегест мучительно пытался осмыслить услышанное. Сотни вопросов дробили его рассудок в ничто, но он похоронил их в молчании.

Вместе с Нисоредом они предали тела Конгетларов земле и подожгли осиротевшие корабли.

Белый Перстень отдавал болью в бедре при каждом движении, но Герфегест не чувствовал ничего кроме пустоты и неуверенности, надолго поселившихся в его сердце.

Глава третья

ПОЯС УСОПШИХ

1

Эта ночь показалась и Тайен, и Герфегесту чрезвычайно короткой. Так всегда бывает, когда происходит что-то бесконечно приятное. Осиротевшая Тайен и обретший верную подругу Герфегест любили друг друга, не зная ни усталости, ни пресыщения. Когда их руки снова сплелись в объятии, а их тела, обессиленные любовной схваткой, успокоились на грубом ложе, укрытом шкурами, Тайен, одарив Герфегеста страстным поцелуем, сказала:

– Мой господин, ты нежен, словно слепой дождь в летний полдень. Ты искусен в любви, словно Эррихпа Древний. Ты красив, словно ожившая статуя. Скажи мне, Герфегест, что ты делаешь в этой глуши? Неужели твое сердце не жаждет большего?

Герфегест печально улыбнулся. Неожиданный вопрос Тайен снова оживил в нем воспоминания. Они хлынули непрошеным потоком в их уединенное святилище, и ему ничего не оставалось, кроме как раскрыть им навстречу врата своей души.

– Все, даже самое хорошее, рано или поздно надоедает. И подвиги, и слава, и память о них.

Тайен приподнялась на локте. Глаза ее блестели, а дыхание участилось.

– В точности такие слова говорил мой отец, – задумчиво сказала Тайен.

– В этом нет ничего удивительного. Это первые строки из поэмы Юмиохума Ремского, – рассеянно бросил Герфегест; спустя мгновение он приподнялся на локте, потрясенный, и пристально вгляделся в нежную темноту. – Постой, постой… Кем был твой отец?

Тайен долгое время молчала. Потом заговорила – странным, глухим, опустошенным голосом:

– Тот человек, которого я называю своим отцом… он не был сыном народа гор… он… прости… я не могу вспомнить…

Тайен уткнулась ему в грудь. Герфегест чувствовал, как по его коже пробежала одинокая слеза.

– Но ты ведь помнишь его слова? – тихо спросил Герфегест, в груди которого зародилась смутная тревога.

– И это все… расставание с ним нестерпимо… – бессвязно пробормотала Тайен. – Мне страшно…

Она дрожала всем телом, и Герфегест почел за лучшее прекратить бессмысленные расспросы. Какая разница, в конце концов, кто ее отец? Он любит Тайен такой, какая она есть. И если расставание с отцом для нее нестерпимо, она имеет полное право на слезы. Женщина всегда имеет право на слезы.

Они надолго умолкли. Единственный человек из ныне живущих, расставание с которым было Герфе-гесту почти нестерпимо, был северянином и ласарцем по рождению, и его звали Элиеном.

Многое связывало Герфегеста с ним, ставшим теперь зодчим и владетелем вольного города Орин, с ним, звезднорожденньш, обретшим себя в Лон-Меа-ре, с ним, ушедшим в прошлое. Едва ли Герфегест, вновь Идущий Путем Ветра, когда-либо встретит Элиена Тремгора, гордого потомка укротителей Юга. Путь Элиена – это Путь Недеяния. Быть может, в следующей жизни…

– Мы некстати окунулись в наше прошлое, – глубоко вздохнув, прошептала Тайен.

Ее губы, отпечатав томный поцелуй на правой ключице Герфегеста, стали опускаться все ниже и ниже, минуя опушенную кудрявыми волосами грудь и мускулистый живот, пока не достигли белого шрама на правом бедре Герфегеста. Среди многих напоминаний о былых ратных подвигах этот шрам выделялся своим цветом – в лунных отблесках он, казалось, слегка серебрился. Там, в глубине давно зажавшей и навеки скрытой шрамом раны, до времени покоился Белый Перстень Конгетларов. Алмаз, оправленный в серебро. Символ власти над людьми, которые умерли почти семь лет назад. Перстень главы павшего Дома Конгетларов.

Тайен обняла бедра своего господина и прикоснулась пылающей страстью щекой к белой змейке шрама. Ее дыхание было горячим и возбужденным, и Герфегест запустил руку в ее ласковые рыжие кудри. В тот момент ему казалось, что не хватит самой вечности для того, чтобы насытиться томительной сладостью охотницы Тайен.

2

Врата Хуммера были вырезаны в абсолютно гладкой и плоской скале, которая, если смотреть на нее издалека, казалась чудовищной величины мостом, соединяющим Младшую Сестру Са и Подкидыша. Такие странные имена получили эти вершины от опасливых горцев, никогда не подходивших к Вратам ближе, чем на три полета стрелы. Врата Хуммера были заперты заклятием, наложенным на них еще во времена Первого Вздоха Хуммера. Через эти ворота пролегала единственная сухопутная дорога, соединяющая Сармонтазару и Синий Алустрал. Но всякий знал, что ворота непроходимы для смертных. Сармонтазара и Синий Алустрал – две половины Круга Земель, некогда связанные узами и вражды, и дружбы, – теперь были намертво отрезаны одна от другой. Морской путь тоже был заказан, ибо Завеса Хуммера в равной мере была крепка и в северных горах, и в беспокойных южных морях.

Но как и все, что заперто. Врата Хуммера можно было открыть. Это было очень опасно. Это было почти немыслимо. Но некоторым это удавалось. Разумеется, большинство людей, отягощенных здравомыслием, понимали, что не стоит пытаться решить задачу, которая по плечу не каждому магу. О землях, прилегающих к Вратам, ходила дурная слава. Ни один безумец не нашел бы себе проводника, который дал бы согласие отвести его к Проклятому Мосту, соединяющему Младшую Сестру Са и Подкидыша. Ибо никому не по нраву сопровождать людей к месту их гибели.

Но не только это останавливало путешественников, жаждущих открыть для себя просторы Синего Алустрала. Врата Хуммера находились столь высоко, что путь к ним был весьма многотруден. Совершить его можно было только в месяцы Эсон и Элган. Лишь в конце весны погода благоприятствовала восхождению по склону Младшей Сестры Са. В остальное время его делали глупой и самоубийственной забавой ураганы, снежные бури и дожди. Черные тучи, налетавшие смертоносными птицами, унесли семена душ сотен отважных глупцов в Святую Землю Грем.

Их небольшой отряд расположился на ночевку в виду Врат Хуммера. Герфегест помог Дваларе установить обширную палатку, обитую изнутри собачьим мехом. Потом он, скользнув взглядом по ладной фигуре Киммерин, которая возилась с ужином, стал удаляться от лагеря, стараясь избежать встречи с Гор-хлой, которому тоже не сиделось у костра.

Герфегесту хотелось побыть в одиночестве. Наедине со своей памятью, в которой Врата Хуммера навеки отчеканили два коротких слова.

3

Тогда, на пристани мертвого порта в Поясе Усопших, Герфегест принял решение идти в Сармонтаза-ру, не тратя время на долгие сборы.

Он сдержанно попрощался с Нисоредом. Он шел семь дней и семь ночей, останавливаясь только ради сна. Он позволил себе трехдневную передышку лишь на западных отрогах Хелтанских гор, когда мерцающая явь и жуткие миражи Пояса Усопших остались у него за спиной.

За эти три дня Герфегест сделал главное. То, что было бессмысленно делать раньше, ибо никто не мог поручиться за его жизнь, пока он преодолевал Пояс Усопших, то, что было нельзя сделать позже, ибо только здесь, в низких предгорьях, он мог сосредоточиться на своей работе.

Уходя, Герфегест взял у Нисореда короткий отрез пергамента и набор старых письменных принадлежностей. Он рассуждал так: коль скоро Врата Хуммера отнимут его память, значит самое важное следует доверить пергаменту. Идя Поясом Усопших, Герфегест обдумал все и теперь точно знал, что и как ему нужно написать, чтобы не упустить ничего значительного и в то же время уместиться на отведенном его знаниям месте.

Нисоред записал для него в начале пергамента Четыре Заклинания Врат. Под ними Герфегест изложил свою историю. Имя, происхождение, родство. Заклятие Конгетларов. Смерть Теппурта. Смерть Зикры. Падение Наг-Туоля. Самоубийство Конгетларов в старом порту Калладир. Внизу оборотной стороны еще оставалось достаточно места, чтобы крупно вывести: «Семя Ветра». Все. Больше ему ничего не понадобится.

Спустя две недели Герфегест, увязая в снежной каше, вышел в ущелье Голодных Камней, миновав которое, он рассчитывал увидеть Врата.

И он увидел их. Они сияли изумрудно-зеленым провалом на фоне заснеженных вершин – тогда Герфегест еще не знал их названий. В тот миг, когда солнце, выползшее из-за темно-синей тучи, осветило Проклятый Мост – запорошенный снегом, недоступный, пугающий, огромный, – Герфегест впервые за все путешествие потерял уверенность в том, что ему удастся открыть Врата.

Два дня он провел в нерешительности и наконец, сжав в кулак всю свою силу духа, пошел вверх. То был день весеннего равноденствия. В северных землях Сармонтазары справляли приход нового года.

Врата Хуммера, казалось, не обращали на непрошеного гостя никакого внимания. Герфегест, вспомнив все, о чем наспех предупреждал его Нисоред, распластался перед Вратами на животе, выбросив руки вперед. «Это совершенно необходимо», – говорил злосчастный чернокнижник. Затем, выждав положенное время, которое показалось ему целой вечностью, Герфегест стал произносить заклинания.

Это было Истинное Наречие Хуммера. Им владел Элиен, повергший темное владычество Октанга Урай-на. На нем отдавал приказания своим птицечеловекам со странным названием «кутах» и сам Октанг Урайн. Истинное Наречие Хуммера наверняка доступно и Шету оке Лагину, в прошлом – названому брату Элиена, а ныне – Сиятельному князю Варана. Наречием Хуммера владел Хранитель Шара Леворго, а с ним и другие диофериды.

Но Герфегест тогда не знал этих людей, а большинство из них не знали Наречия Хуммера. Более того, Герфегест, распластавшийся перед Вратами и больше всего радевший о том, чтобы унять дрожь в голосе, не знал, на каком языке он сейчас обращается к Вратам. Наречие Хуммера говорило ему не больше шелеста тростника.

Наконец Четыре Заклинания были произнесены полностью, и Герфегест затаился в ожидании.

Ждать ему пришлось очень долго. Лишь спустя две недели он пришел в себя и осознал, что под его ногами – земля Сармонтазары, что он – Герфегест Кон-гетлар и что жизнь, как это ни странно, продолжается.

Врата Хуммера пропустили его. Но они лишили его памяти. Герфегест не был магом, и Путь Ветра еще не был пройден им до конца. Тогда он был всего лишь двадцатилетним отпрыском проклятого Дома. Несмотря на знание многих тайных искусств своего Дома, он был наивен и простодушен, словно птица перед лицом вечности. Но Врата Хуммера лишили его памяти, а вместе с нею и простоты неведения. Так что в некотором смысле это была равная мена.

Герфегест поднялся на ноги и оглянулся. Врата Хуммера по-прежнему стояли затворенными. Но если прежде за ними скрывалась для него неведомая Сар-монтазара, то отныне Врата служили ему непреодолимой преградой к возвращению в Алустрал.

За поясом Герфегеста был заткнут какой-то пергаментный свиток. Он о недоумением развернул его. Пергамент был девственно чист. Было совершенно очевидно, что чернила никогда не касались его безупречно выделанной поверхности. Герфегест посмотрел на другую сторону. Там, внизу, словно бы выжженные чьим-то жестоким огненным перстом, чернели два слова: «Семя Ветра». И все.

Он – человек, он – Герфегест Конгетлар, он-в Сармонтазаре. Это ему было ясно. Что такое «Семя Ветра» он не знал. Но его надо найти, ибо в этом отныне заключался смысл его жизни.

Так четырнадцать лет назад в Сармонтазаре появился человек по имени Герфегест. Он искал знание о себе, и единственным ключом к этому знанию было Семя Ветра.

4

Горхла принес в палатку добрые вести. Дорога свободна, погода обещает быть доброй, и кое-какие припасы, оставленные ими на пути в Сармонтазару, целы и невредимы.

Наутро они начали восхождение. Герфегест дивился выносливости Киммерин, в чьем хрупком на вид теле, казалось, были скрыты.неисчерпаемые запасы силы. Свирепый резкий ветер пронизывал насквозь их одежды, и даже видавший виды Герфегест, чья привычка к высокогорным холодам питала завистливые россказни сармонтазарских горцев о его причастности к делам Хуммеровой силы, чувствовал себя прескверно. Но Киммерин, казалось, все было нипочем.

Своей внешностью Киммерин была полной противоположностью Тайен, мысли о которой гнал прочь от себя Герфегест. Тайен была стройна, но невысока. Ее руки были руками охотницы – сильными и мускулистыми. Ее рыжие волосы были собраны в пучок, перевитый кожаными лентами, а иногда – лежали на плечах двумя медными волнами. Ее лицо светилось жизнью, и чистота намерений отражалась в бездонных серых глазах. Она мало походила на горцев лицом и повадками. Все в ней выдавало принадлежность к северной расе.

Киммерин же была черна словно вороново крыло, ее волосы были коротко, необычно обрезаны. Так стригут в Алустрале мальчиков Дома Лорчей – вспомнил Герфегест. Киммерин была выше Тайен на две головы и своим ростом была почти ровня Герфегесту – именно поэтому, когда нити их судеб переплелись впервые в кровавой сече близ святилища, он принял Киммерин за весьма женственного юношу. Грудь Тайен была упруга и велика, а вот грудь Киммерин, то и дело показывавшаяся из-под неумело залатанной кожаной рубахи, походила скорее на два не вполне созревших яблока. Но это не делало Киммерин непривлекательной, а, напротив, сообщало ей некую особую прелесть. Таких девушек не было в Сармонтаза-ре – в этом был готов поклясться Герфегест. Вот именно такой красотой был богат Синий Алустрал.

Киммерин отличалась большим тактом и была молчалива. Пристальный взгляд ее карих глаз мог выдержать не каждый, но когда она глядела на Герфегес-та, обыкновенная ее замкнутость сменялась сочувствием. Вечерами, когда Герфегест сидел у костра, а в его душе звучали погребальные песни и бессильно постанывала скорбь по Тайен, в чьем уходе было так много странного и недосказанного, Киммерин не терзала его расспросами и не приставала с глупыми россказнями. Обыкновенно она передавала ему свою чашу, вырезанную из черного дерева, до краев наполнив ее душистым отваром.

– Что это? – спросил в один из таких разов Герфегест, указывая на струящуюся в чаше жидкость.

– Это лечит раны, – с загадочной улыбкой отвечала Киммерин.

– Думаю, это лишнее, – бросил Герфегест. – На мне все заживает, словно песок затягивается. Телесные недуги это не то, о чем стоит беспокоиться в моем положении, Киммерин.

– Это лечит раны души, Герфегест, – парировала Киммерин, и ее голос был очень тих.

Герфегест отставил чашу прочь. Его глаза сверкали яростью и, хотя он не отличался вспыльчивостью, почувствовал гнев.

– Если тебе, Киммерин, удастся представить, как страдает человек, потерявший свое сердце, ты узнаешь, что чувствую я. Но у меня нет желания расставаться со своей болью. Эта боль не дает мне забыть о Тайен – девушке, которую я люблю больше, чем люблю себя. Я не хочу, чтобы затянулась та рана, которой разорвана надвое моя душа после смерти Тайен.

– Тайен умерла, но ты, Герфегест, жив. У тебя будут другие женщины. Ты воин, который придется по душе любой, – не изменившись в лице, ответила невозмутимая Киммерин.

Герфегест сомкнул брови над переносицей. Ему вспомнился красавец Вада Конгетлар, о любвеобилии которого в Алустрале ходили легенды. Вада Конгетлар приходился ему двоюродным братом по материнской линии. И даже когда из перерезанного кинжалом горла Вады уже успела вытечь бадья крови, его губы продолжали улыбаться. Это была улыбка сладострастия.

– Пускай так, Киммерин. Но сейчас мне не хочется думать о ком-либо, кроме Тайен. И мне не понять, почему это так тебя беспокоит.

Герфегест стиснул зубы и призвал себе на помощь всю свою сдержанность – больше всего в этот момент ему хотелось залепить уста Киммерин увесистой оплеухой, какими мрачные керки награждают своих не в меру языкастых жен.

– Потому что я хочу тебя, – ледяным голосом сказала Киммерин, и в ее глазах не было скользких отблесков лжи.

Трое – Двалара, Герфегест и Киммерин – распластались перед Вратами Хуммера, вжимаясь телами в ледяные камни. Изумрудно-зеленые отсветы, вырывавшиеся из-за ворот, ложились на их потрепанную мокрую одежду, и злой ветер вылизывал их лица и руки. Горхла долго ходил вдоль ворот, ощупывая их. Затем и он лег.

Герфегест закрыл глаза. Горхла начал читать четыре заклинания Врат, которые, слетев с его уст, приобретали для Герфегеста совсем новый смысл. Они обрели тот смысл, которого раньше не имели.

– Горхла опытный человек, ученик самого Рыбьего Пастыря, – шепнула Герфегесту Киммерин. – Врата послушны ему. Мы можем ни о чем не тревожиться.

Но Герфегест и не думал тревожиться. Странное безразличие овладело им. Он не боялся потерять память снова – то, что уже изведано, не может быть по-настоящему страшным. В отдаленных тайниках его души даже теплилась надежда на такой исход – если Врата Хуммера отнимут у него память, они отнимут ее вместе с воспоминанием о смерти Тайен.

Ждать не пришлось долго. Изумрудно-зеленое сияние померкло, и Врата распахнулись.

– Добро пожаловать в Синий Алустрал, – с недоброй улыбкой сказал Горхла. Улыбка была адресована персонально Герфегесту.

Когда Последний из Конгетларов прошел под массивной гранитной аркой, он не стал оборачиваться. Сармонтазары больше не было – он знал это. Сар-монтазара осталась позади. Вместе с его прошлым.

Впереди лежали земли Пояса Усопших, скрытые сиреневым маревом.

6

– Мы не будем отдыхать, пока не доберемся до Денницы Мертвых. Так зовется город, где мы ненадолго остановимся, – Горхла ткнул крепким пальцем в засаленную карту.

По негласному уговору Горхла был старшим в отряде. Герфегест не роптал – он давно оставил позади тот возраст, когда начальствование над кем-либо приятно щекочет нервы, веселит душу и пестует гордыню. Ему было все равно.

– Мы будем идти ночью, а спать днем, – продолжал Горхла.

Никто не возражал. Все знали, что ночевать в Поясе Усопших гораздо опаснее, чем дневать. А спать во время опасности гораздо хуже, чем бодрствовать.

– Через восемь дней мы доберемся до старого порта Калладир. Там нас ждет корабль.

«Ждет, разумеется, если его палуба еще не превратилась в мраморную плиту, а паруса – в зеленые сопли», – подумал, но благоразумно смолчал Герфегест. Он знал, что в таком изменчивом месте, как Пояс Усопших, рассчитывать на что-либо постоянное значит совершать большую ошибку.

– Поэтому сегодняшнюю ночь мы проведем в пути, – подытожил Горхла и отхлебнул из фляги, висевшей у него на поясе.

Герфегест поймал недовольный взгляд, брошенный Дваларой на Киммерин. У него не было сомнений в том, что двое его попутчиков состоят в любовной связи. Безусловно, именно этим объяснялась подчеркнутая холодность, которую все время демонстрировал по отношению к Герфегесту Двалара. Ему было явно не по вкусу радушие Киммерин, не желавшей видеть в Герфегесте ни недоброжелателя, ни конвоируемого.

«Пояс Усопших – это место, где ночные кошмары обретают плоть и кровь», – предупредил Горхла Гер-фегеста еще перед Вратами Хуммера. В свое время, четырнадцать лет назад, Герфегест прошел через Пояс с удивительной легкостью. Естественно, он удивленно вздернул брови и осведомился у Горхлы, что, собственно, успело измениться за эти годы. «Хуммер дышит», – ответил Горхла, и Герфегест почел за лучшее отказаться от расспросов.

Горы сменились холмами, а спокойствие – неопределенностью. Неуловимое бредовое бормотание хаоса, вплетавшегося в ткань реальности в Поясе Усопших, делало их сны беспокойными и сумбурными. Ну а бодрствование было похоже на коллективное сумасшествие.

Миражи сражений, казней и гибели городов сопровождали их в пути, но, к счастью, исчезали при приближении. Голосаусопших родственников говорили с ними из ниоткуда. Голоса врагов нагоняли жуть своими непрошеными и одинаково зловещими предсказаниями. Разлагающиеся руки женщин ласкали их волосы. Призрачные стрелы зависали в воздухе, не долетев до лица двух ладоней. Запах тления преследовал неотвязно, и не было никого, кто мог бы положить этому конец.

Но не все миражи исчезали, как исчезает радуга или приязнь к женщине. Некоторые оставались – застывшие и неколебимые – утверждая свою власть над реальностью, делая ее зыбкой и не обещающей ровным счетом ничего хорошего.

Через день пути отряд вышел к озеру. Воды его были черны, словно застывшая смола. Ни ряби, ни волнения у кромки воды. Тишина.

– Усопшие по-прежнему морочат нас, но это отнюдь не худшее, что может встретиться в виду Денницы Мертвых, – с многоопытным видом изрек Горхла, когда Двалара, Киммерин и Герфегест замерли на берегу, удивленные стойкостью видения.

– Это блуждающая вода, – сказал Горхла и склонил свою уродливую голову над черной поверхностью озера.

Минуту спустя он обернулся к застывшим спутникам. Его редкие седые волосы торчали дыбом, словно ячменная стерня. Его зрачки были величиной с горчичные зерна, а в глазах не было ничего, кроме ужаса. Он сжал узкие сухие губы в потешную свистульку. Ничего смешного не было. Герфегест давно заметил за ним этот жест, означавший только одно: Горхла озадачен и напуган. Горхла думает о том, чтобы не ло-терять лицо и сохранить спокойствие.

– Блуждающая вода не хочет пропускать нас, – сказал Горхла быстрым шепотом, как будто вокруг были люди, от которых следовало таиться.

– Что значит «не хочет пропускать»? – твердо и громко сказал Герфегест. Ему хотелось ободрить Киммерин, на лице которой застыло отрешенное выражение, столь свойственное напуганным девочкам.

– Куда бы мы ни шли, Герфегест, нашу дорогу всегда будет преграждать это озеро. Оно не даст нам идти дальше, потому что никто из нас, насколько я знаю, не обучен ходить по воде.

– Мы перейдем его вброд! – присоединился к беседе осмелевший Двалара.

– Блуждающее Озеро не имеет дна. И не советую тебе, Двалара, проверять правдивость моих слов, – отрезал Горхла.

Карлик выпрямился. В таком положении он доставал Герфегесту ровнехонько до ножен с метательными кинжалами.

– Хорошо, Горхла, – в задумчивости сказал Гер-фегест. – Я видел твое мастерство и знаю, чтоТы сведущ в магиях обеих ступеней. Что нужно делать, чтобы покончить с этой напастью?

Горхла выдержал долгую паузу – тем ценнее будут его слова, когда он наконец заговорит.

– Чтобы ответить, вы все должны посмотреться в воду. Я это уже сделал.

Маленький отряд послушно придвинулся к самой кромке безжизненной иссиня-черной воды. Кимме-рин, Герфегест и Двалара присели на корточки и наклонились над зеркалом вод в точности так же, как это несколькими минутами раньше сделал Горхла.

Зеркала на то и зеркала, чтобы создавать двойников и умножать сущее. Но зеркало вод блуждающего озера если и было зеркалом, то лишь на одну треть. Ни Герфегест, ни Двалара не увидели своих лиц. Узреть свое отражение посчастливилось лишь Кимме-рин. Да и то – посчастливилось ли?

Горхла беспокойно вглядывался в мертвенно-спокойную гладь озера – по всему было видно, что те выводы, к которым приходил мало-помалу карлик, нельзя назвать утешительными.

– Ни я, ни ты, Двалара, ни Герфегест не нужны озеру. Ему нужна Киммерин.

– Ясное дело! Одна женщина всегда лучше трех мужиков – как говорили пажи Ее Величества Императрицы Сеннин, – скептически процедил Герфегест, но никто не улыбнулся.

– Озеро требует жертвы, – сказал карлик. – Если оно не получит ее, мы все можем считать себя покойниками.

Как бы в подтверждение правоты Горхлы, сквозь черные воды стали медленно проступать крохотные острова в форме отпечатка маленькой ступни. Женской ступни, милостивые гиазиры. Эти следы-острова образовывали цепочку, своего рода архипелаг, который заканчивался у большего по размеру острова, на котором можно было и стоять, и сидеть. Прямо на глазах картина, едва только наметившаяся, обрела почти законченный вид и изменения завершились.

Герфегест никогда не отличался недостатком сообразительности, но даже он не сразу сообразил, что имеет в виду Горхла. Озеро. Жертва. Киммерин. Киммерин должна быть принесена в жертву для того, чтобы экспедиция могла быть продолжена. Так? Но не успел Герфегест открыть рот и возразить Горхле, как заговорила сама Киммерин.

– Я согласна, – мужественно сказала она и подошла к тому месту, где обсыхал под фиолетовым солнцем Пояса Усопших первый из островков.

– Благословляю тебя, – с поддельной значительностью, а на самом деле тоном придворного кривляки изрек Горхла.

8

«Верное сердце – первое достоинство воина. Душа, послушная смерти, – второе. Тот, кто обладает обоими, да изопьет из чаши преданности учителю», – эти слова были начертаны на пергаментном свитке, бывшем единственным украшением зала для гимнастических упражнений, расположенном под самой крышей Белой Башни. Зикра Конгетлар никогда неакцентировал внимания своих питомцев на этом изречении, и, может быть, именно поэтому каждый Кон-гетлар сызмальства знал его наизусть. И Герфегест знал его.

Киммерин не нужно было бывать в Белой Башне, чтобы не задумываясь бросить свое «верное сердце» на алтарь преданности учителю, то есть Ганфале. Ее душа была послушна смерти, и она была готова умереть в любую минуту. Опять же, испив из чаши преданности учителю.

Киммерин не принадлежала, да и не могла принадлежать павшему Дому Конгетларов, но в том-то и беда, что понятия о правильном и неправильном, о приличествующем воину и не нужном для него были приблизительно одинаковы во всех Благородных Домах Алустрала. И воинов всех Домов воспитывали сходным образом. Беспрекословная преданность, самопожертвование, «верное сердце», рассеченное на тысячу частей по первому слову императора, учителя, старшего.

Пятнадцать лет назад такое положение казалось Герфегесту не только естественным, но и единственно возможным. Если старший в отряде говорит тебе, что ты должен быть принесен в жертву Блуждающему Озеру, разлившему свои черные воды по землям мертвых, значит, иной судьбы у тебя нет и быть не может. Но тогда, пятнадцать лет назад, Герфегест был человеком Алустрала. Странствия по Сармонтазаре многое изменили в его душе. В частности, взгляд на «верность сердца».

– Никаких жертвоприношений. Не бывать этому! – Голос Герфегеста был тверд и неколебим – к его собственному приятному удивлению.

Киммерин уже робко и неуверенно шагала по выступившим из воды островкам к центральному клочку суши, на котором с ней произойдет неведомо что.

– Киммерин, остановись! – крикнул Герфегест, полностью проигнорировав бурные протесты Горхлы.

Киммерин оглянулась. Ее «верное сердце» не хотело быть принесенным в жертву. Она не хотела умирать. Она бросила на Герфегеста взгляд, полный укоризны, мольбы и смущения. Такой Герфегест не видел Киммерин никогда. Но не успел Герфегест опомниться, как она снова повернулась к нему спиной и зашагала дальше.

Временной заминкой воспользовался Горхла.

– Герфегест, ты погубишь нас всех. Пусть лучше девочка остановит это безумие, – зачастил карлик. – Посмотри, озеро уже окружило нас со всех сторон. Назад дороги нет…

Герфегест и оторопевший Двалара обернулись. И в самом деле. Там, откуда они подошли к озеру, теперь было то же самое, что тогда они увидели перед собой. Невозмутимые, мертвые воды Блуждающего Озера.

– Озеру нужна Киммерин. Только ее оно и желает видеть. Только ее отражение оно пожелало взять себе, да и зачем нам эта цапля… – голос Двалары дрожал, а его руки были сжаты в беспомощные кулаки. В этот момент он не только не казался красивым, но, напротив, был скорее безобразен.

«Ссыкун! – выругался про себя Герфегест, разумея Двалару. – Когда на привалах с ней миловался – небось цаплей не называл. А как что случается – так сразу пшла вон, „верное сердце“.

Он едва удержался от того, чтобы тут же, не вдаваясь в разбирательства, снести Дваларе голову, наплевав на то, что Двалара не так давно спас ему жизнь. На оскорбления, нанесенные женщине, оскорбления явные или неявные, в роду Конгетларов было принято отвечать именно так и никак иначе. Но сейчас на такие мелочи просто не было времени.

– Киммерин, стоять!!! – закричал в спину девушки Герфегест, вложив в этот крик всю свою волю и властность.

Киммерин снова остановилась. До островка ее теперь отделяло не больше десятка шагов.

9

Застывшего в ужасе перед неотвратимым Горхлу отгумело бросил через бедро.

Двалара, пытавшийся преградить ему дорогу, получил предательский, но, увы, неизбежный удар в пах.

Герфегест бросил «извини!» и поставил правую ногу на островок, ближайший к берегу. Спустя мгновение вес его тела переместился на левую ногу, занявшую свое место на другом островке. Правда, не достаточно ловко – озеро взорвалось черными жирными брызгами. Черная вода жгла, словно кипяток, хотя и не была горяча. Это было лучшим подтверждением догадки Герфегеста о том, что поскальзываться ни в коем случае нельзя.

Когда-то давно – это воспоминание вернулось к Герфегесту одним из последних, около месяца назад, – он тренировался на побережье острова со странным названием Плачущие Скалы под бдительным надзором мастера Зикры Конгетлара. Там, на мелководье, было рассыпано множество белых и абсолютно круглых камней, бока которых поросли омерзительными красноватыми водорослями. Эти камни образовывали огромные архипелаги, что делало берег весьма удобным местом для практикующих Путь Ветра.

Тренировочные правила были относительно просты – сначала Герфегест должен был сделать сто шагов вперед по камням, не открывая глаз. А затем вернуться тем же путем, но спиной вперед, во всем раку подобный. На обратном пути, впрочем, глаза можно было открыть. Разумеется, помощи в этом не было никакой, так как оборачиваться назад категорически запрещалось.

Герфегест отлично помнил и не сходившие с него неделями синяки, и бесконечные падения в холодную соленую воду, и ненаигранный гнев Зикры, для которого неуклюжесть Герфегеста хотя и не была в диковинку, однако не была и в радость. Легкий черный пух уже пробивался над верхней губой Герфегеста, и он считал себя вполне взрослым. Кажущаяся бессмысленность столь нелегкого упражнения временами так злила его, что он был не в силах подолгу сдержать гнев и тайком плакал. Однажды, когда Зикра был особенно требователен, юный Конгетлар проделал весь требуемый маршрут на руках. Вопреки его ожиданиям, Зикра Конгетлар был весьма и весьма рассержен. Вместо того, чтобы, пожурив Герфегеста за нарушение принятых правил, похвалить за проявленную ловкость, он отвесил ему звонкую оплеуху. Немного остыв, он объяснил ученику, обиженно косящему на него исподлобья, причину своего гнева.

«Если бы людям, спасающимся от опасности или преследующим врага, было свойственно передвигаться на руках, как сделал это ты, я бы, пожалуй, сделал тебя примером для подражания. Но, вот незадача, мы ходим ногами. А ступни – инструмент куда более несовершенный, чем ладони, и именно они нуждаются в постоянных упражнениях на ловкость. Поэтому отныне либо ходи на руках, либо повторяй упражнение на два часа больше, чем другие, – подытожил Зикра. – Когда-нибудь этот нехитрый навык несказанно поможет тебе», – добавил он шепотом.

За время ученичества в Белой Башне Герфегест успел свыкнуться с мыслью, которая лишь много позже стала несколько смущать его рассудок – Зикра всегда прав. Даже когда ошибается. И в самом деле, Герфегест в мгновение ока пробежал по островкам и догнал Киммерин, ибо он обрел, благодаря воскресшему воспоминанию, ловкость безусого подростка.

«Зикра был прав. Камни Плачущих Скал помогли мне несказанно», – подумалось Герфегесту, когда он, схватив Киммерин за плечи, удержал ее от последнего шага – шага на предательски большой островок, возвышающийся в центре Блуждающего Озера.

10

И Герфегест, и Киммерин понимали, что «жертвоприношению» назначено произойти именно здесь, на большом острове. Если, конечно, оно вообще должно произойти. Горхла и Двалара наблюдали за происходящим с берега. Они безмолвствовали, но прямо-таки театральная напряженность их поз свидетельствовала о крайнем волнении, в котором они оба пребывали. «Дрожат за свои шкуры», – процедил сквозь зубы Герфегест и с презрением отвернулся. Ничего, однако, не происходило. Киммерин и Герфегест продолжали стоять на узенькой полоске суши, обнявшись, никакого иного положения ситуация не предоставляла.

Простояв так довольно долго и убедившись, что пока все еще не происходит ничего ужасного, они наконец решились.

Они крепко взялись за руки. Потом правая нога Герфегеста, босая, и правая нога Киммерин – обутая в плетеную сандалию, одновременно ступили на обманную сушу «жертвенника».

– Посмотри туда, – шепотом сказала Киммерин, и ее указательный палец опустился в направлении черной глади Блуждающего Озера.

Герфегест, быть может излишне поспешно, последовал ее совету.

Нет, вода Блуждающего Озера не была зеркалом. Зеркало отражает то, что есть. В крайнем случае – в этом Герфегест уже успел убедиться – оно может отказаться отражать кое-что из того, что есть. Но на то оно и зеркало, чтобы не отражать то, чего нет.

Герфегест увидел в мертвенной чернотеозерной глади отражение Киммерин. Вот оно – отражение того, что есть. И не увидел своего. Это тоже понятно. Остальное было хуже.

Поодаль от Киммерин, но совсем близко от того места, где следовало бы отразиться ему самому, Герфегест увидел воина.

Нет, это был не призрак. Призракам нет нужды экипироваться с таким тщанием. Это был именно воин, изготовившийся к важному делу. Похоже, он не замечал пристального взгляда Герфегеста, по крайней мере в пользу этого не свидетельствовало ничего. Одежца на нем была темно-коричневого цвета и походила на обычное походное платье флотского командира. Два меча висели крест-накрест у него за спиной, а их рукояти возвышались соответственно над правым и левым плечом. Перевязи ножен скрещивались на груди, закрытой облегченным нагрудником. Наверняка, если присмотреться получше, можно увидеть небольшой чеканный герб, украшающий нагрудник. Но сколько ни всматривался Герфегест, разглядеть этот герб не представлялось возможным.

Воин был неподвижен, словно бы стоял в дозоре или таился в засаде. Он как будто ожидал чего-то. Но вот чего – понять было невозможно. На шее его висела обширная золотая цепь, а в его левом ухе блистало такое же массивное кольцо. Лицо воина было скрыто короткой маской – такие охотно носят алустральские кормчие, чтобы защитить от свирепого ветра свое лицо. Одни глаза оставались открыты любопытному взору, но в них Герфегест не смог прочесть ничего, кроме Знаков Великой Пустоты.

Осторожно, чтобы не спугнуть отражение воина, Герфегест обернулся туда, где, по естественным законам бытия, преподанным некогда его дядей Теппур-том Конгетларом, должен был бы находиться отражаемый предмет. Но воина, казалось, не было. Герфегест взглянул на бурый песок, покрывавший поверхность острова. Вот оно. Песок, девственно ровным слоем застилавший поверхность, был несколько примят. Примят, потому что именно там стоял воин-невидимка.

Киммерин была рядом и тоже рассматривала воина, отраженного лживым зеркалом Блуждающего Озера. Во взгляде ее была отрешенность и полная покорность судьбе. Похоже, она уже начинала жалеть о том, чему так обрадовалась, когда ее упругую грудь стиснул в нечаянном объятии Герфегест Конгетлар.

– Эй, вы там! – заорал с берега Горхла. – Что вы стоите как каменные – сделайте что-нибудь!

Горхле вторил истерический смех Двалары.

Видимо, Горхла и Двалара, уже давно ожидавшие самого худшего, решили избавиться от напряжения, задействовав голосовые связки. Пояс Усопших явно был способен сделать из самых стойких воинов истерических дочерей раздобревшего купечества, лишенных воли, достоинства и сдержанности.

Но Герфегест не слушал – ибо неподвижное прежде отражение воина зашевелилось. Воин обнажал клинки.

Герфегест был зачарован – в Сармонтазаре не ковали такого оружия, каким славился Алустрал, а воин был вооружен настоящим произведением кузнечного искусства. Лезвия мечей были весьма и весьма длинны и имели ровные края. Сами клинки были отшлифованы до зеркального блеска и, насколько мог заметить Герфегест, облегчены орнаментом. Богато украшенная гарда была овальной формы и отлично прикрывала руку. «Кто выковал твои клинки?» – вот какой вопрос вертелся на языке Герфегеста, пока он следил за движениями воина, но он так и остался незаданным. Весь восторг Герфегеста спрессовался в одном-един-ственном мгновении бытия, ибо в следующее мгновение он обратился одухотворенной молнией, упоенной собственной мощью.

Путь Ветра помогает воину причаститься к непостижимости и быстротечности небесного эфира. Такова философия Пути. Идущий Путем Ветра может разрубить надвое падающую каплю оливкового масла и вложить меч в ножны до того, как обе половинки снова упадут на землю. Такова практика Пути. Герфегест вынул свой меч из ножен быстрее, чем воин-невидимка закончил движение по извлечению своей смертоносной пары клинков из висящих на спине ножен.

Киммерин, все еще не понимавшая, что происходит, стояла в стороне, напряженная, словно струна варанской арфы. Она знала только одно – сейчас произойдет нечто очень важное, поскольку не произойти просто не может.

Невидимка, уверенный в своей невидимости, похоже, не ожидал настоящего боя, а потому, когда меч Герфегеста, ни в чем не уступавший прекрасной паре клинков, послушных невидимой руке, обрушился на него в рубящем ударе, он едва успел уклониться. Герфегест посмотрел на отражение – кажется, ему удалось достать невидимку в плечо. И верно – на песок брызнули капли небесно-голубой жидкости.

Герфегест понимал, что положение, в котором он находится – наихудшее из возможных. И потому каждая секунда промедления будет стоить ему жизни.

«Са-ар!» – выкрикнул Герфегест и, опустившись на одно колено, выбросил меч далеко вперед.

На этот раз его выпад был отражен клинком невидимки – невидимым, но тем не менее весьма действенным. Теперь у Герфегеста не было возможности следить за отражением воина.

Он быстро вскочил и, переместившись в двойном прыжке на четыре шага правее, начал маневр, название которого пришло к нему на память лишь несколькими часами позже – «серая гадюка прыгает с ветви ясеня и разит свою жертву в горло». В горло. Именно в горло. Невидимка был ранен еще раз. Песок на месте схватки стал голубым – похоже, воин был не на шутку задет и терял много крови.

Но Герфегест не думал останавливаться на достигнутом. «Если ты поднял меч и решил убивать – забудь о пощаде» – так звучала одна из заповедей Пути Ветра. Но прикончить загадочного кормчего в коричневых одеждах теперь было не так-то легко – судя по следам на песке, он решил ретироваться с тем, чтобы потом поразить неуязвимого доселе Герфегеста в спину.

Герфегест остановился, пытаясь определить, где теперь воин-невидимка. Сражаясь, они слишком далеко отошли от воды, и теперь у Герфегеста не было возможности видеть его отражение. Следы на песке молчали. Наступила удручающая пауза, которая, однако, не продлилась дольше минуты. Она была прервана истошным криком Киммерин.

– Сзади, Герфегест! Он сзади, ложись на землю!

Не успел Герфегест дослушать девушку до конца, как его гибкое тело уже лежало на песке. Предательский удар в спину, задуманный невидимкой, поразил пустоту. «Человек Ветра должен быть быстр как сам ветер», – вспомнилось Герфегесту.

В мгновение ока он отбросил меч и извлек из ножен четыре метательных кинжала – один из них обязательно достигнет цели.

Четыре коренастых лезвия устремились в мнимую пустоту с характерным присвистом. Фонтан светло-голубой жидкости взмыл в небеса.

– Он мертв, – сказала Киммерин, приближаясь к Герфегесту, замершему, словно гадюка, чей прыжок с ясеневой ветки оказался во всех отношениях удачным.

11

Блуждающее Озеро ушло в небытие, как уходит все в этом мире. Но гораздо быстрее. После того как невидимый кормчий был сражен двумя из брошенных четырех метательными кинжалами Герфегеста, озеро истаяло на глазах. Как будто в земле вдруг открылись невидимые трещины, в которые разом ушла вся черная вода. Не разговаривая и не останавливаясь, отряд двинулся дальше. И только через десять часов пути Горхла предложил сделать привал.

В отношениях между Герфегестом и остальными, исключая разве что Киммерин, наметился некий надлом. Это чувствовали все – молчание было тягостным, продолжительным и зловещим.

– Не держи на меня зла, Герфегест, – сказал наконец Горхла, разминая свои короткие, но мощные ступни, измученные сапогами. – Я знаю. Рожденный в Наг-Туоле, твои чувства. Это низко – посылать девушку в жертву нелюдям Пояса Усопших. Я знаю это.

– Просто знать – мало, – отрезал Герфегест. Горхла опустил взгляд и провел своей кряжистой рукой по редким седым волосам.

– Но ты не знаешь начала этой истории. Ты видел только ее конец, – морщины на лбу Горхлы сложились в замысловатый узор. – Мы были в этих местах не так давно – когда следовали тебе на помощь, выполняя поручение, данное нам Ганфалой. И нас было четверо – точно так же, как сейчас. Только тогда тебя не было с нами.

Киммерин уронила голову на руки – чувствовалось, что затронутая Горхлой тема неприятна ей, но прервать его она не считает возможным.

– Мы встретили Блуждающее Озеро – тогда я видел его впервые. Тогда я не знал, чем чревата эта встреча. Мы едва не погибли, когда его жгучие воды, которые чернее самой ночи, стали смыкаться вокруг нас – медлительных и несообразительных. Мы спаслись только благодаря тому, что один из нас добровольно отдал себя в жертву духу этого опасного призрака.

– Кто был этот мужественный человек?

– Это была моя сестра, – сквозь непрошеные слезы сказала Киммерин. – Ее звали Минно.

– Это была моя женщина, но я не смог сохранить ее, – прохрипел Горхла. – Я не смог пройти и пяти шагов по проклятым каменным следам. Мои ноги слишком коротки для этого.

– Не стоит бередить старые раны, – довольно фальшиво и уж совсем неуместно сказал Двалара, обнимая за плечи всхлипывающую Киммерин.

– Отряд – это тело. Каждый член отряда – отдельный орган. Тело не выживет, если каждый орган будет радеть о себе больше, чем о целом, – ледяным голосом заключил Горхла.

Герфегест молча кивнул ему. Впервые, пожалуй, впервые за все время их знакомства, Горхла показал свое человеческое лицо, скрытое от других личиной опытного мага и человека без привязанностей. Впервые Герфегест почувствовал к Горхле нечто, похожее на симпатию. «Он тоже потерял женщину из-за Семени Ветра», – подумал Герфегест.

– Тебе не понять нас, – слабый голос Киммерин дрожал, и слезы катились по ее правильному смуглому лицу, срываясь с подбородка. – Тебе не понять нас, людей Алустрала.

Так сказала Киммерин, «верное сердце». Девушка, которая не задумываясь предложила себя в жертву невидимому кормчему, в чьих призрачных жилах течет светло-голубая кровь, чтобы спасти остальных. В том числе и его. Рожденного в Наг-Туоле.

12

Денница Мертвых. Когда-то этот город назывался иначе. Герфегест не знал как. Не знал и Горхла.

Наверное, были некогда в Синем Алустрале книги, способные поведать о падении земель, которые позднее получили название Пояса Усопших. Быть может, были и мудрецы, чьи ученые головы хранили знания о том, когда это было и почему все произошло так, как произошло.

Герфегест не знал, что за город приютит их в своих разрушенных стенах. Но и не выказывал страха: бояться в Поясе Усопших – значит приближать свой смертный час и гневить судьбу, чьей милостью ты оставался жив до сих пор.

– Это останки людей из отряда Гамелинов. Они тоже прошли через эти ворота, когда отправлялись за тобой. Рожденный в Наг-Туоле, – с отсутствующим видом пояснил Горхла. Они шествовали по мосту, перекинутому через сухой ров. Такой же сухой, как и безлюдная пустыня, от которой он отгораживал этот мертвый город. Дно рва было утыкано кольями, на которых, не тронутые ни птицами, ни гадами – даже они не могли выжить в Поясе Усопших, – лежали и мирно истлевали несколько скелетов.

– Сдается мне, эти молодцы сами свели счеты с жизнью, – вставил Двалара. – Посмотрите, кольчуги на них целы, их ножны полны, а вон и щиты валяются. Не думаю, что кто-то из них свалился с моста сам – тут нужно постараться, чтобы угодить прямехонько на те колья. Тут нужен прыжок.

– Не думаю, что они ведали, что творили, – заключила Киммерин, оглядывая разлагающиеся останки. – Конечно, трудно что-либо разобрать на их лицах – кожа почти полностью сгнила, а глазницы съедены хищным фиолетовым солнцем. Но, по-моему, на них можно разобрать печать безумия.

Брезгливость – первое качество, которое необходимо искоренить в себе воину. Это Герфегест знал. И все-таки его немного покоробила та свобода, с которой Киммерин предавалась обсуждению такой отвратительной, в сущности, темы. Сам Герфегест мог, не поморщившись, пронести на себе вырытый из могилы труп хоть целые сутки – если есть необходимость, разумеется. Но откровенность прекрасной девушки отчего-то стала ему удивительна. Если бы подобные речи вел Двалара;.. С другой стороны, Гер-фегест признавал, что Киммерин – отличная воительница, с которой не стоит состязаться большей половине вооруженных мужчин, которых он когда-либо встречал на полях сражений. И все же… Герфе-гест никогда не лгал себе. Покопавшись в своих чувствах и ощущениях, он пришел к странному для него самого выводу – ему не хотелось видеть в Киммерин девушку-воина. Ему хотелось чего-то совсем иного.

Словно бы в лад его мыслям, Киммерин, шедшая в нескольких шагах за ним, вдруг нагнала его. И, положив руку ему на плечо, сказала:

– Я прошу тебя помочь мне с ножнами сегодня вечером. Акулья кожа сморщилась – не знаю почему. Мне кажется, нужно просто по-новому перетянуть их.

Киммерин сказала это не настолько тихо, чтобы возбудить подозрения Двалары и Горхлы, но и не настолько громко, чтобы те могли расслышать ее слова.

Герфегест ответил ей самой любезной улыбкой, на какую только был способен. Ножны, в которых покоился короткий меч Киммерин, были великолепны.. Выточенные из черного дерева, они были обтянуты акульей кожей, декорированной золотыми и бронзовыми накладками. Кожа действительно несколько испортилась, и Герфегест понимал, что причина этого в едкой и черной, словно смола, воде Блуждающего Озера, капли которой разъели мастерски сделанную обивку кинжала. Разумеется, нужно помочь Киммерин сохранить отменные и к тому же весьма древние ножны – сама Киммерин получила их во время ритуала Передачи Меча из рук своего деда. Но что-то подсказывало ему, что дело тут вовсе не в ножнах…

13

Дворец правителя – худшее место для ночлега, в особенности заброшенный дворец мертвого правителя. Но Герфегест и Киммерин были настолько поглощены друг другом, что мрачные мысли на время оставили их. Провозившись с ножнами добрых три минуты, они упали на груду истлевшего тряпья, и их тела сплелись в вечном танце, который не подвластен ни смерти, ни страху.

Повод был найден, повод был исчерпан и отброшен прочь – ножны, обтянутые акульей кожей, валялись на полу одного из домов Денницы Мертвых, избранного бдительным Горхлой для ночлега. Непрошеные свидетели зарождавшегося притяжения между Герфе-гестом и Киммерин – Двалара и Горхла – были в отлучке.

Поскольку было решено не спать ночью, а наступила именно ночь, они, чтобы занять себя делом, пошли к Невинному Колодцу. Этот колодец, по уверениям всезнающего Горхлы, был единственным местом во всем Поясе Усопших, где можно было раздобыть немного воды. Да и то лишь после того, как ты надсадишь глотку соответствующей порцией заклинаний. Горхла вызвался быть поводырем и закли-йЗтелем, а Дваларе досталось нести бурдюки. А Герфегест и Киммерин получили возможность покараулить вещи, а заодно и насладиться друг другом. Дело не столь, конечно, почетное, как добыча воды, но зато и не слишком хлопотное.

Герфегест никогда не лгал себе. Когда Киммерин положила руки к нему на плечи и стала ласкать его заплетенные в косы волосы, покрывая шею как бы невинными поцелуями, Герфегест уже представлял себе ту минуту, когда на излете сладострастия вместе с последним вздохом с его губ слетит: «Я люблю тебя, Киммерин!» Он принял ее ласки, как принимают дар судьбы, на который ты не имеешь никакого права. Его руки, в которых еще жила память о совершенном теле Тайен, ласкали маленькую грудь девы-воительницы, и жаркий поцелуй был ему ответом.

Киммерин лишь застонала, когда Герфегест, усадив ее на колени, вошел в нее так, как это умели лишь мужчины Дома Конгетларов. Не теряя достоинства, не спеша, но и не медля. Волосы Герфегеста разметались по плечам, и маленькие капли пота, выступившие на его лбу, были единственным свидетельством его напряжения.

Затем настал черед Киммерин показать Герфегес-ту всю глубину своей страсти. Она опустилась на колени и сделала то, о чем Герфегест не смел попросить ни одну прелестницу, но что все известные ему прелестницы охотно делали без уговоров. Длинные и гибкие пальцы Герфегеста ласкали ее аккуратную головку и стриженые волосы, а сам Герфегест в это время думал о том, отчего пристрастие и приязнь к мужской любви, которыми славится Варан, Великое Княжество оставшейся далеко позади Сармонтазары, столь презреваемо в его родных краях. Не то чтобы этот вопрос был для него животрепещущим, но сам факт показался ему весьма забавным, пока всякие рассуждения не были сметены с просторов его рассудка немым криком экстаза.

– Что такое «денница», милый? – спросила Герфегеста Киммерин, когда они, уже порядком обессиленные, стали натягивать на себя походное платье. Им совсем не хотелось, чтобы вернувшиеся Двалара и Горхла застали их сплетенными в неразлучное объятие.

– Насколько я знаю, так наши предки звали утреннюю зарю, – ответил Герфегест, и его губы тронула улыбка нежности – обнаженное тело Киммерин было очень и очень привлекательным.

– Мне не нравится это сочетание. Утренняя заря в городе мертвых, – сказала Киммерин, целуя плечо Герфегеста, нового хозяина проклятого Дома Конгетларов.

И тут они услышали крик.

14

– Это голос Двалары, – с тревогой сказала Киммерин.

Герфегест быстро перекинул перевязь с ножнами через плечо и бросил неуверенный взгляд на Киммерин. Стоит ли оставить ее одну или же умнее взять ее с собой.

– Я пойду с тобой. Иначе и быть не может, – вмиг разрешила его сомнения Киммерин, пристегивая пояс с метательными кинжалами. Ее меч, временно лишившийся ножен, остался лежать возле того места, где они только что творили любовь. Она не возьмет его.

Боевой клич Горхлы поторопил Герфегеста и Киммерин – теперь ни у кого уже не было сомнений в том, что там, за порогом заброшенного дома, происходит что-то неладное.

На ходу поправляя одежду, Герфегест и Киммерин выскочили на улицу, пытаясь понять, откуда доносится крик.

Обошлось без долгих поисков. Неизвестность – заклятый враг твердости духа. И чем дольше длится она, тем хуже для исхода сражения. Но то, что увидели Герфегест и Киммерин, было само по себе настолько плохо для исхода сражения, что неизвестность едва ли могла навредить больше.

Слепец не умер, хотя и не жил. Но даже и неживой он был опасен. Двалара лежал подле Колодца с раздробленной грудью, и его семиколенчатый метательный цеп, который он взял на случай вероятной обороны, лежал рядом с ним словно ненужная декорация погребального обряда. Похоже, он не дышал – ни у Герфегеста, ни у Киммерин не было возможности выяснить, жив ли вообще Двалара. Их волновало другое – как остаться в живых самим и как спасти Гор-хлу, который, вступив в поединок с омерзительным гигантским пауком, был определенно ранен.

Но Горхла, похоже, бьш полон решимости спасти себя самостоятельно. В его руках бмл верный боевой топор – оружие столь редкое в Сармонтазаре, что Герфегест невольно залюбовался боем.

Топор Горхлы был идеален для борьбы и с закованным в доспехи конником, иг для усмирения зарвавшегося босоногого разбойника. Раны, которые наносил такой топор, были широки и глубоки – лекарям нечего было делать там, где поработало такое оружие. Большая масса топора, а главное, размещение тяжести в точке, наиболее удаленной от начала рукояти, делало удар мощным и неотразимым. В руках Горхлы топор был не только достойным соперником меча, но и во многих ситуациях превосходил его.

Лезвие этого диковинного топора было широким, а рукоять ее была необычайно длинной – в руках карлика она казалась еще длиннее из-за своей несоразмерности с детскими пропорциями тела воина. На противоположной стороне ручки топор Горхлы имел нечто лучшее, чем набалдашник, которым оканчивалось большинство виденньгх Герфегестом топоров. На обратной стороне ручки был стальной шип – таким образом, будучи перевернутым, этот шип отлично выполнял работу короткого, но весьма надежного копья.

– Эйа! – вскрикнул Горхла и атаковал мерзостную тварь, описав топором весьма агрессивную дугу.

Слепец попятился и тотчас же поднял четыре передних ноги – его ложноязык, похожий на гигантский омерзительный бич, какими скотоводы поучают своих неразумных животных, отполз назад.

Горхла продвинулся на два шага вперед, занося топор для нового удара. Похоже, он еще не успел заметить Герфегеста и Киммерин, пришедших ему на подмогу.

– Получи, мразь! – захрипел карлик и сделал сначала один, а потом и второй фальшивый выпад. Было понятно, что Горхла решил дорого продать свою жизнь, сделав ставку на технику перманентного наступления без передышки. А-но-га – так назывался этот стиль в Алустрале. Герфегест не относился к числу его яростных приверженцев, но, глядя на Горхлу, нельзя было не признать, что даже порочная тактика может давать отличные результаты. Сам Герфегест уже сражался со Слепцом однажды и не мог не признать действия Горхлы разумными. «Нужно разделаться с тварью на первом дыхании, иначе ты никогда не одолеешь ее, потому что сил у нее в сто раз больше», – заключил Герфегест и вложил меч в ножны. Было ясно, что помочь Горхле мечом не получится.

Киммерин извлекла из ножен метательные кинжалы и протянула два Герфегесту, столь опрометчиво положившемуся на свой, пусть великолепный, но в сложившейся ситуации совершенно бесполезный меч – Горхла припер Слепца к стене дома с плоской крышей и подобраться к нему сзади было невозможно. Подобраться же к нему спереди означало помешать Горхле: «двое бойцов, занятых одним противником, – это половина бойца» – так учил Герфегеста

Зикра Конгетлар.

Слепец не был хитер. Но он был силен и мощен. Когда до его глупой, но безжалостной башки дошло, что его теснят и не исключено, вот-вот оттяпают ему пару передних ног, он прижался к земле и прыгнул. Герфегест замер – не успей Горхла увернуться, его участь будет печальной.

– Эйа! – вскрикнул Горхла. «Обратный тройной жернов» – так называлось сальто, молниеносно выполнив которое, проворный карлик тут же вышел из опасной зоны.

Но Слепец не думал останавливаться. Он поджал восемь задних лап и снова вышвырнул вперед ложно-язык. На сей раз Горхле не повезло. Он потерял равновесие и упал, зажимая рану в плече рукой. Кровь брызнула на булыжники, которыми были вымощены улицы мертвого города. Топор выпал из его рук. Горх-ла оказался почти полностью беззащитен.

– Вставай, Горхда, вставай! – заорала Киммерин, и в Слепца полетели сразу два метательных кинжала.

Один из них уязвил Слепца в слуховой бугор на голове. Слепец не чувствовал боли в том смысле, в котором ее чувствуют люди. Но даже ему пришлось не по нраву нахальство Киммерин. Он так долго собирал себя из частей, он так долго собирал себя по каплям близ святилища, он так долго строил свое тело из разрозненных кусочков и пылинок, повинуясь неискоренимому инстинкту обрести целостность… А теперь снова, теперь снова кто-то пытается помешать ему выполнить назначение, найти Семя… кто-то новый, кто-то…

Слепец обернулся к Киммерин. Горхла, воспользовавшись минутной заминкой своего вероятного палача, смирил боль заклятием и, набрав в легкие воздуха, вскочил на ноги, подобрал топор и отошел на расстояние, которое хотя и нельзя было назвать безопасным, но все же Слепец не покрывал его одним своим прыжком.

Слепец переместил тяжесть своего уродливого тела на заднюю пару ног и изготовился к новому прыжку. Герфегест никогда не видел, чтобы пауки прыгали. Слепец был пауком. Скорее пауком, чем каким-нибудь иным созданием. Его ложноязык, правда, был неким новшеством в паучьей анатомии, но все остальное было сходным. Слепец был пауком, гигантским пауком, который знает лишь одно дело – искать Семя Ветра и крушить все на своем пути. Сейчас, похоже, он сокрушит Киммерин.

Герфегест бросил свои кинжалы, но они отскочили от брони Слепца, словно медная монета от булыжной мостовой. Киммерин сделала более удачный бросок, но уж лучше бы она сделала менее… И тут Герфегест понял, что спустя еще минуту он потеряет Киммерин точно так же, как он потерял Тайен. Второй такой утраты он себе не простит. Сердце Герфегеста наполнилось алым бешенством битвы и безумной жаждой защитить Киммерин во что бы то ни стало. Такого яростного порыва Герфегест не помнил за собой давным-давно. «Конгетлары всегда старались казаться себе людьми без сердца. Но никому это не удавалось!» – заключил он и, выхватив меч, бросился на середину той невидимой линии, которая соединяла Киммерин и Слепца. «Линией смерти» называли ее люди Алу-страла.

Герфегест поднял свой длинный изогнутый меч, чья заточка была настолько совершенна, что лезвие легко разрубало пополам женский волос, осторожно положенный на него сверху. Разить в мягкие места, которые наверняка можно будет отыскать там, где хитиновые части брони Слепца сочленяются друг с другом, – таковы были мысли Герфегеста. Если бы он умел заговаривать Семя Ветра, как это делала Тайен!

Горхла и Киммерин следили за происходящим, затаив дыхание. Горхла был ранен, Киммерин была безоружна. Герфегест услышал некий шум со стороны крыши, под которой примерялся к-прыжку Слепец.

– Герфегест! – закричала Киммерин, указывая куда-то, куда Герфегест не мог себе позволить повернуть голову, поскольку все его внимание было обращено на приготовления Слепца.

Но Слепец не успел прыгнуть. Прыгнул кто-то другой. Герфегесту не случилось вонзить свой меч в брюхо Слепца.

Этот кто-то спрыгнул с плоской крыши того самого строения, к которому теснил гигантского паука Горхла. Прыжок был великолепен – тень в длиннополом одеянии пролетела огромное расстояние и приземлилась ровнехонько на холку омерзительного создания, обхватив руками его слуховые бугры. Кто бы он ни был, проделанный трюк выдавал в нем по меньшей мере опытного наездника. Никто – ни Герфе-гест, ни Киммерин, ни Горхла – не успели подыскать происходящему хоть какое-нибудь объяснение, как Слепец, укрощенный голосом незнакомца, осел на лапах, спрятал в своей уродливой пасти бичеобразный ложноязык и опал на землю.

Незнакомец встал с умерщвленного чудовища, словно наездник с обессилевшей кобылы. Нарочито легкомысленным движением отер слизь Слепца со своих бедер, подошел к Герфегесту и упал перед ним на колени, скрестив руки, положенные на землю. «Кажется, это он, а совсем не я заслужил большой поклон», – подумал Герфегест, но его врожденная сдержанность не позволила ему болтать раньше времени. Герфегест вложил меч в ножны. И тут уста неведомого укротителя Слепца, только что поцеловавшие мертвую землю заброшенного города, наконец-то отверзлись.

– Я обещал тебе, хозяин павшего Дома Конгетла-ров: если ты вернешься, я паду перед тобой ниц.

15

Нисоред не убил Слепца, ибо невозможно убить то, что не живет. Он лишь смирил его силою своей магии. Он усыпил его. Он сделал его покорным. Он лишил его воли. Он заставил его служить себе.

Горхла принес Нисореду цепь, на которой Мелет привел Слепца в Сармонтазару, и намордник, который сковывал жвалы мерзкой твари в те дни, когда она служила Гамелинам. Нисоред одел сбрую на Слепца и привязал цепь к каменной колонне, подпиравшей ничто у переднего фасада дома, где решил скоротать ночь отряд. И только когда Слепец был обезврежен и изолирован, они позволили себе почувствовать усталость.

Нисоред помог Герфегесту перетащить в убежище Двалару, чья грудь была разорвана стремительно выскочившим из темноты Слепцом, а ребра переломаны ударом мощной паучьей лапы. Двалара дышал. Но его дыхание было прерывистым, частым и очень слабым.

– По-моему, он не жилец на этом свете, – шепотом сказал Герфегест, стараясь оставаться бесстрастным.

Несмотря на то, что временами Двалара чудовищно раздражал Герфегеста своей беспардонностью и болтливостью, несмотря на то, что в иные минуты он казался Герфегесту полным идиотом, не достойным чистить императорские конюшни, несмотря на то, что он ревновал Киммерин к Дваларе, ему не хотелось потерять его. Помимо жалости и прочих вполне человеческих чувств была еще одна причина, которая заставляла Герфегеста заботиться о здравии Двалары. Если он умрет, а именно на это указывает слабый и нечеткий пульс, который Герфегест смог прощупать с левой стороны его шеи, еще одна смерть будет лежать на его, Герфегеста, совести. Смерть еще одного человека, положившего свою жизнь за Семя Ветра, чьим хранителем был Герфегест из павшего Дома Конгетларов.

– Если ты будешь столь же погружен в себя, как и сейчас, он, безусловно, умрет, – сказал Нисоред. – И карлик умрет тоже – ложноязык этого урода весьма ядовит!

– Что ты можешь предложить мне, Нисоред, кроме погружения в себя? Я не знаю противоядия. И вдобавок я знаю, что лечить человека, у которого сломана грудная кость, выворочены наружу ребра и порвано одно легкое, совершенно бесполезно.

Киммерин, слышавшая этот разговор из темноты, закрыла лицо руками, сотрясаясь в беззвучных рыданиях. Она не была железной женщиной, хотя и была отменной воительницей и сильной духом подругой. Если бы Герфегесту в этот момент случилось видеть ее, он бы сразу догадался, что его ревность к Дваларе не была лишена оснований.

– Ты прав во всем, кроме одного. Где яд – там и противоядие. Где болезнь – там и лечение. Слепец нанес вам вред – Слепец имеет лекарство, в котором очень много пользы.

– И где оно, это твое хваленое лекарство? – мрачно буркнул Горхла, которому абсолютно не улыбалось попрощаться с жизнью уже после того, как враг повержен и спокойствие победы воцарилось в затуманенном болью и усталостью мозгу.

– Мне нужен кувшин с широким горлышком. Герфегесту, разумеется, хотелось знать, каким образом Нисоред – в чьем магическом искусстве он теперь не сомневался – собирается выклянчить у Слепца лекарство. Но сопровождать Нисореда он не пошел. Это было слишком – увидеть мерзостную тварь еще раз после всего того, что произошло. Даже железные нервы имеют свойство ржаветь от усталости и напряжения.

Довольно скоро Нисоред вернулся, неся в руках кувшин, наполненный фосфоресцирующей белесой жидкостью.

– Это молоко Слепца. Я надоил его только что – у него под подбородком два сосца. Это так же просто, как доить корову или козу, – пояснил Нисоред.

– Я не буду пить эту дрянь. Лучше сдохнуть, – на лице Горхлы застыла гримаса крайнего отвращения. Его полные губы теперь потрескались. По всему было видно, что карлика мучит страшный жар, какой нередко вызывают сильные яды. Мышцы, обнаженные раной, которую нанес язык Слепца, почернели. Из ее глубины вместо крови сочился темно-зеленый гной.

– Тебя никто не просит пить ее, – твердо сказал Нисоред. – Подставь мне свое плечо. И отвернись – если ты такой неженка.

Нисоред окропил рану Горхлы молоком Слепца и, не обращая никакого внимания на забористую ругань карлика, корчившегося от боли, приступил к лечению Двалары.

16

– Бесполезно пытаться уничтожить Слепца. Я не люблю бессмысленные действия. Поэтому я возьму Слепца себе. Теперь он мой раб. В нем много силы и столько же повиновения, – сказал Нисоред, когда Герфегест спросил его о том, каким же образом можно совладать со Слепцом и стоит ли расправиться с ним немедленно.

– Поступай как знаешь, – развел руками Герфегест.

В самом деле, определенные выгоды в таком решении были. Молоко Слепца было столь же целебным, сколь ядовит его ложноязык. В этом и Герфегесту, и остальным представилась возможность убедиться следующим утром. Двалара встретил рассвет в сознании. Киммерин не отходила от него всю ночь, пытаясь снять жар холодными примочками. Вода из Колодца, едва не стоившая жизни Дваларе, теперь должна была помочь ему выздороветь. Но утром ее сморил сон, а когда она пробудилась, то застала Двалару сидящим и жующим кусок пресной лепешки. Это был добрый знак. Тот, кто собрался умирать, не станет лакомиться лепешками.

До того как Нисоред испробовал целительную силу молока на Дваларе, его раны привел в порядок Герфегест. Осторожно, чтобы не задеть жизненно важных органов и артерий, он вправил кости. Пришлось вышвырнуть прочь несколько острых обломков, которые не желали становиться на место. Таким образом, Двалара полегчал на несколько харренских унций. Герфегест наложил на грудь Двалары тьму повязок, и потому тот, очнувшись, так и не смог представить в полной мере, что сделал с ним разъяренный Слепец.

Горхле повезло гораздо больше. Уже спустя несколько часов ему достало сил сходить вместе с Нисо-редом к Невинному Колодцу – подобрать брошенные впопыхах бурдюки с водой, которая была столь необходима отряду для продолжения пути.

17

Так случилось, что к вечеру следующего дня отряд был готов двинуться в старый порт. И в самом деле, оставаться в Деннице Мертвых не было никакого смысла. «Ганфала велел нам возвращаться как можно быстрей!» – воззвал Горхла и взвалил свой мешок и часть поклажи Двалары себе на плечи.

– Что ж, да будет ваш путь через эти земли легким и пусть возвращение оправдает самые смелые ваши надежды! – сказал Нисоред. В его правой руке была цепь, а Слепец, ставший покорным котенком, топтался, прячась за его спиной.

– Быть может, пойдешь с нами, Нисоред? – предложил ему Герфегест, которому, очень хотелось поговорить с Нисоредом о массе волнующих его вещей. О Поясе Усопших, о прошлом и настоящем Синего Алустрала. Но в суете прошедшей ночи и нового дня ему так и не представилось возможности сделать это. Единственное, о чем они успели переговорить, так это о Семени Ветра. Оказалось, что Нисоред понятия не имеет, как его использовать и зачем оно Ганфале. Это обескуражило Герфегеста.

Горхла отвернулся и скривил свои пухлые губы в изогнутую книзу скобку, которая сделала его и без того не отличающееся красотой лицо еще менее привлекательным. По всему было видно, что перспектива продолжать путь в обществе гигантского слепого паука его не слишком радовала. Возможно, у него были и другие причины для недовольства. Но каковы бы они ни были, это не слишком волновало Герфегеста. Все-таки Нисоред спас жизнь по меньшей мере двоим из четверых. В том числе и самому Горхле. Причем сделал это неоднократно.

– Я сожалею. Хозяин Дома Конгетларов. Но меня ожидают неотложные дела.

– Скажи мне, Нисоред, какие неотложные дела могут заботить мага, отшельничающего в Поясе Усопших? – с иронией спросил Герфегест, невольно вспоминая, как многие годы назад Конгетлары собирались везти скрученного и невыразимо бледного лицом Ни-сореда на заклание щедро заплатившему Дому Пел-нов, с которым сейчас, по возвращении, ему, быть может, снова придется ходить в союзниках…

– Когда ты уходишь от людей, ты никогда не приходишь в пустоту. Ибо пустоты не бывает в мире бренного и изменяющегося. То, что я называю неотложными делами, это не то, что называете так вы. И все-таки это тоже неотложные дела, – уклончиво ответил Нисоред. – Меня ждет мой дом.

– Скажи мне, где теперь твой дом, Нисоред. Быть может, однажды утром я постучу в твое окно и предложу распить со мной кувшин доброго вина?

Нисоред грустно улыбнулся.

– Я думаю, ты понимаешь, что я больше не живу в Суверенной Земле Сикк. Мои сыновья уже давно поделили остров между собой и успели убить друг друга, уступив право убивать и быть убитыми своим дядьям и двоюродным братьям. Искать меня там не следует.

– Это я и мои кровники поняли еще пятнадцать лет назад, когда нашли тебя в старом порту Калладир, Нисоред, – вставил Герфегест.

– Да. Но старый порт Калладир, куда вы сейчас направляетесь, тоже перестал быть мне домом. Жить по соседству с Густой Водой станет только умалишенный.

– О какой Густой Воде ты говоришь? – спросил Герфегест в недоумении.

– Нет смысла объяснять, – отмахнулся Нисоред. – Если вам суждено встретиться с ней, мои объяснения вам не помогут, если же нет – они только будут мешать вам спать. Так что если ты действительно пожелаешь моего общества, Герфегест, тебе придется прийти туда, где раньше был Наг-Туоль.

Герфегест опешил. Наг-Туоль? Столица его Дома. Место, где повивальная бабка обрезала его пуповину и его родители сочетались браком под ликующие крики всех ленников Дома…

– Почему «был», Нисоред? – спросил Герфегест. Его голос не дрогнул, хотя это и стоило ему некоторых усилий.

– Да потому, что после того, как вы, Конгетлары, были повержены. Пояс Усопших пожрал ваши земли, как во время прилива воды пожирают сушу. Никто, ни один род, ни один из Семи Домов, не смог подчинить себе Наг-Туоль и прилежащие к нему владения Конгетларов. Похоже, только могущество Пути Ветра могло сдерживать враждебные стихии. И не только стихии.

– Мне не рассказывали об этом, – Герфегест бросил укоряющий взгляд на Горхлу, Киммерин и Двала-ру, чьи удаляющиеся спины виднелись в конце кривой улочки – одной из сотен кривых улочек Денницы Мертвых.

– Неправда – я рассказал тебе, – возразил Нисоред. – Ты найдешь меня там, возле пристани «Танцующая ласка». Если, конечно, захочешь.

18

– Милостивый гиазир Элиен! Милостивый гиа-зир! – встревоженно затараторила молоденькая служанка с плеядой веснушек на щеках – одна из тех, что присматривают за садом. – Извольте видеть, там… там… я прямо сама не знаю.

Элиен отложил в сторону свиток и повернулся в сторону вошедшей.

– Что там? Медленноструйньш Орис вышел из берегов и просит позволения войти? Или за ночь с неба просыпалось столько звезд, что погибли все белые померанцы на главной аллее? – спокойно спросил Элиен.

Но безмятежное спокойствие господина ничуть не успокоило служанку. Напротив, она затараторила еще быстрее, а ее руки успели перебрать две дюжины жестов, значение которых Элиену было совершенно очевидно. Страх. Паника. Тревога. Непонимание.

– Ваши померанцы целее целого, милостивый гиазир. Но вот что-то там другое… В бассейне еще сегодня на рассвете ничего не было. Там совершенно ничего не было. Мозаика была целая, все было хорошо…

– И что там теперь?

– Там теперь растет дерево. Оно, правда, пока совсем еще не дерево. То есть еще маленькое. Но оно растет на глазах. Вся мозаика на дне бассейна уже сломана, это дерево выпило всю воду. Если вы не верите, идемте, посмотрите сами.

Элиен поднялся. «Дерево». Хорошие дела.

– И что за дерево? – поинтересовался Элиен, накидывая на плечи плащ цвета Белого Пламени.

Ответ на этот вопрос Элиен мог бы дать и сам. Одно такое дерево он уже видел. В саду Мудрого Пса Харрены. В начале Третьего Вздоха Хуммера. Элиен знал ответ на этот вопрос. И все-таки задал его. Наверное, чтобы не смущать служанку своей зловещей осведомленностью.

– Это вяз, милостивый гиазир. Таких полным-полно в землях герверитов, – зрачки служанки были велики, словно две черных оливки.

Через несколько минут они были у бассейна. Возле его мраморной кромки в беспорядке валялась садовая утварь – нож, совок, прутья, корзинка с саженцами. Веснушчатое личико служанки залилось румянцем – это нехорошо – смущать взгляд господина корзинами и совками. Но смущение сразу же уступило место первобытному ужасу. Ужасу перед необъяснимым.

В самом центре бассейна, пробив его мозаичное дно, на глазах рос и наливался соками побег вяза. Ветви его крепли, вытягивались ввысь. Ствол становился все толще. Только листьев пока не было – набухшие почки все еще хранили нежную зелень от глаз посторонних.

– Когда я его заметила, он был вот такой, – служанка провела рукой поперек своей маленькой груди, обернутой в лиф из желтого сукна. – А теперь…

А теперь вяз был высотой в рост харренского пращника. Элиен сложил руки на груди и воззрился на непрошеное чудо.

Четырнадцать лет назад в саду Мудрого Пса Хар-рены из плода итского каштана вырос побег герверит-ского вяза. Тогда это означало, что мирные времена ушли из Сармонтазары надолго. То был знак Войны Третьего Вздоха Хуммера, в которой Элиёну удалось одержать победу.

Элиен смотрел, как вяз разворачивает свои ветви навстречу солнечным лучам. Как его корни превращают бассейн с сакральной мозаикой в дрянную грязную клумбу. Как воды священного бассейна поглощаются герверитским вязом и новые ростки рвутся наружу, измазанные бурой глиной.

Ничего в мире не происходит зря.

Элиен ведал знаки. Он видел нити судьбы, и он знал, о чем кричит мироздание, чья ткань сейчас была раздираема корнями зловещего дерева, выросшего в противоестественном месте с противоестественной быстротой.

«Война. Еще одна война с Хуммеровой тьмой. Война в мире воды. С водой. На воде. Война с Братом по Слову, звезднорожденным. Вот каков он – этот странный знак. Сколь много в нем горя. О любезный брат мой, Шет оке Лагин, что же натворил ты. Сиятельный князь Варана, Пенный Гребень Счастливой Волны!» – в сердцах вскричал Элиен, но уста его не проронили ни звука.

Элиен присел на корточки.

– Это наваждение, моя милая, – успокоил он служанку, рыдающую у его ног.

Почки на ветвях лопнули все разом. Нежной листвы не было. Вместо нее в помутневшую от глины воду бассейна упало несколько скупых капель крови.

Глава четвертая

СТАРЫЙ ПОРТ КАЛЛАДИР

1

Они стояли на одном из невысоких каменистых холмов, полукольцом охватывавших Калладир со стороны Пояса Усопших. Вид, открывающийся с холма, был величественным, торжественным и тревожным.

Под ними спускались к морю каменные террасы города, от которого осталось совсем немногое. Гавань была затянута сиреневой дымкой, но она не помешала Герфегесту разглядеть главное. Корабль, обещанный Горхлой, действительно был на месте. Палуба его не стала мраморной, а паруса не превратились в обвисшие зеленые сопли.

Дальше к западу Герфегест впервые за четырнадцать лет увидел Синеву Алустрала. Безбрежный сап-фирово-синий океан был спокоен. И совершенно пустынен. Только на юго-западе у самого горизонта виднелась цепь далеких островов. Архипелаг Лорну-ом, владения Пелнов. По крайней мере, когда Герфегест покидал Алустрал, Лорнуом принадлежал Пел-нам.

– Кто сейчас владеет архипелагом? – спросил Герфегест у Горхлы, который, отойдя на несколько шагов в сторону, внимательно и, как показалось Герфегесту, встревоженно ощупывал иссохшую землю холма.

Вместо Горхлы ответила Киммерин:

– Лорнуом не принадлежит никому. Там нельзя жить.

– Гамелины? – спросил Герфегест, который за время пути успел привыкнуть к тому, что все зло в мире помечено тавром черных лебедей.

– Гамелины, Рожденный в Наг-Туоле, – подтвердил его предположение Горхла, подымаясь на ноги. Сквозь его пальцы медленно сочилась серая земляная пыль.

– Там все теперь хуже, чем здесь, а здесь очень плохо, – добавил Горхла, покосившись на свой топор.

«Жаль», – подумал Герфегест, и в его груди всколыхнулось далекое воспоминание. Кипарисы, гул сотен шмелей над огромными цветами, имен которых он не знал ни тогда, ни теперь, жирные улитки, оставляющие на камнях длинные слизистые следы. Вовсе не противные, как считают многие. В особенности харренскиедамы. В Харрене улитка – тварь очень непристойная, милостивые гиазиры.

Пелны, которым принадлежал архипелаг Лорнуом, были повинны в гибели многих и многих Конгет-ларов. Герфегесту не за что было любить Пелнов. Но острова архипелага Лорнуом, прозванные Шмелиными, были красивы. Почему нужно уничтожать красоту?

– Мы будем сидеть здесь до вечера? – спросил Двалара. Он был единственным из них, кто не побрезговал сесть прямо на острые каменные обломки, покрывавшие вершину холма. Встреча со Слепцом не пошла ему на пользу. Он был мертвенно бледен, с трудом переставлял ноги, и на исходе каждого дня Горхла и Герфегест попеременно подставляли ему плечо, чтобы он мог хоть как-то идти. Позавчера Герфегеста навестила вполне уместная мысль о том, что, возможно, стоит осторожно задушить Двалару на рассвете. Он с ужасом прогнал ее прочь, впервые за время пути отдав себе отчет в том, что все больше и больше становится человеком Алустрала.

Горхла демонстративно сплюнул.

– Что-то не так в Калладире. Будьте начеку. Идем. Они начали спуск – туда, где их ждал корабль.

Туда, откуда доносился едва ощутимый позабытый запах океана. И смерти.

2

Руины остались у них за спиной. Несмотря на то что Герфегест все время чувствовал опасность, ее источник пока не желал проявить себя.

Корабль слегка покачивался на воде, прикованный крупнозвенчатой цепью к массивному кольцу на железном стержне. Стержень уходил прямо в каменный монолит пристани.

Их никто не ждал. Еще завидев корабль издалека, Герфегест понял, что это «морская колесница» – большая диковинка даже для Алустрала. Корабль не был ни гребным, ни парусным. В него запрягались исполинские каракатицы. Мачта, рассчитанная на небольшой косой парус, впрочем, была. На всякий случай.

Замок на цепи был прост и надежен – металлический короб с фигурным отверстием, по форме напоминающим трехлучевую звезду.

Горхла перевернул свой топор, и Герфегест сразу вспомнил, где он видел что-то похожее. Конечно, когда они дрались с людьми Гамелинов! На нижнем конце длинного древка был металлический наконечник, сведенный из трех выступающих острых ребер. Его Горхла использовал для колющих копейных ударов.

Наконечник вошел в отверстие. Внутри металлического короба раздался громкий щелчок. Цепь со звоном упала на пристань.

Они поднялись на борт. Несмотря на свои скромные размеры, «морская колесница» была палубным кораблем. В трюме хранилась сбруя для каракатиц, стояли несколько кувшинов в человеческий рост, имелось вдосталь орехов и вяленого тунцового мяса. «Вполне императорская роскошь», – подумал Герфегест, припоминая рассказы Элиена о путешествии на корабле эверонотов. Это было всего лишь восемь лет назад, а кажется – прошла вечность.

Люди Алустрала, кроме, пожалуй, Хевров, всегда чувствуют себя на борту любой утлой посудины в большей безопасности, чем на берегу. И если грюты, например, полагают лучшим ковром – степь, а пологом шатра – небеса Асхар-Бергенны, то люди Алустрала считают лучшей музыкой плеск волн за бортом корабля, а лучшим благовонием – соленый морской ветер.

Поэтому спутники Герфегеста выглядели заметно повеселевшими. Даже на щеках Двалары проступил румянец.

– Эй, салага! – шутливо ткнул Горхла в бок Герфегеста, застывшего в нерешительности над сбруей каракатиц. – Подбери свое хозяйство и волоки эту парашу наверх.

Герфегест окатил Горхлу ледяным презрением истинного Конгетлара.

– В Доме Конгетларов не заведено в присутствии дам говорить «хозяйство». В Доме Конгетларов это называется «яйца».

3

Подготовленная упряжь, рассчитанная на пять каракатиц, была закреплена за поворотную балку посреди корабля, благодаря чему опытный Пастырь мог управлять скоростью и направлением движения. Эта балка, насколько помнил Герфегест, называлась Пастырями запросто – «воротило».

Теперь оставалось только найти тех, кто согласится подставить свои скользкие шеи под здоровенные, обшитые кожей хомуты. Относительно этого у Герфегеста имелось более чем приблизительное представление. Теперь он с немалым интересом наблюдал за Горхлой.

У того в руках, после непродолжительных манипуляций с бездонной сумой, оказалась длинная флейта с шестью отверстиями. Рядом с «воротилом» над палубой выступал на высоту человеческого роста медный изогнутый раструб, обращенный к корме. Горхла встал рядом с ним и поднес флейту к губам.

Раздался первый одинокий и протяжный звук. Вслед за ним – череда быстрых, отрывистых, резких нот, которые вознеслись, казалось, к самым небесам. Горхла отнял флейту от губ и прошептал короткое заклинание. Потом заиграл снова.

Вскоре на лбу Горхлы выступили капли пота. На шее вздулись толстые, непропорционально огромные для карлика вены. Он стал похож на странное, ни с чем не сообразное растение, оплетенное хищными толстыми лианами. Через несколько минут он прекратил игру и приложил ухо к медному раструбу.

– Похоже, они сейчас очень далеко*. Видишь – Горхла совсем не в себе, – шепнула Киммерин Гер-фегесту.

Горхла нервно прошелся взад-вперед по палубе. Хрустнул сцепленными в замок пальцами. Пристально поглядел на Герфегеста.

– Каракатицы чем-то сильно испуганы, – сказал он севшим голосом. – И, похоже, если только мы побыстрее не уберемся отсюда, мы встретимся с тем, что пробудило в них страх, лицом к лицу. Достань Семя Ветра, Рожденный в Наг-Туоле.

Герфегест молча стащил через голову свинцовую миндалину на платиновой цепочке. Провернув ее, как некогда показал Горхла, извлек Семя. Он уже давно не видел его. С того самого дня, как погибла Тайен.

Горхла бережно, двумя пальцами взял Семя, как оценщик драгоценных камней берет редкий черный алмаз. Прищурив глаз, Горхла внимательно изучил серую сущность.

– Ты умеешь извлекать из него пользу? – спросил Горхла у Герфегеста.

– Нет. Тайен умела.

– Тайен – понятно, Тайен – совсем другое дело… – загадочно пробормотал Горхла. – Ну да ладно. Может, и у нас получится. Ты мне позволишь его съесть?

Герфегест посмотрел на Горхлу, как на умалишенного.

– Съесть?

Горхла не ответил. Семя Ветра уже исчезло у него во рту.

4

Герфегест с трудом приходил в себя. Он, определенно, лежал, и что-то твердое давило ему в затылок. И он, определенно, был жив. И даже был в состоянии припомнить кое-какие недавние события.

Перед глазами, расплываясь радужными пятнами, колыхалось лицо Киммерин. Очень болела шея. Постепенно из мерного гула в голове стала проявляться некая тяга к жизни.

– Кя-хра-нус Си-ахр-и-а-хревой Ахр… – прохрипел Герфегест. Он хотел сказать: «Клянусь Синевой Алустрала, я прикончу этого недомерка». Но получилось не очень-то, поэтому он почел за лучшее замолчать.

Киммерин протянула ему круглый кувшин с узким горлышком. Он потянулся за ним, и, к стыду своему, у него ничего не получилось. Пальцы ухватили пустоту в двух пядях от кувшина.

Киммерин, насколько он мог разглядеть, усмехнулась и, ласково поддержав его голову, поднесла кувшин к самым его губам. Он сделал несколько жадных глотков. Две струйки жгучей жидкости безвозвратно убежали по его подбородку, но что-то все-таки попало в рот и растеклось по телу бурным горячим потоком. Очень похоже на варанский гортело. Но куда крепче, да вдобавок настояно на красном перце– Из небытия в памяти Герфегеста воскресло слово «сельх». Да, правильно, в Алустрале это называется «сельх». Питье простолюдинов и наемных воинов. Благородные Дома не пьют сельх. Семь благородных Домов Алустрала пьют кровь из сердец своих врагов и нектар из уст своих возлюбленных.

Вопреки предрассудкам семи благородных Домов Алустрала, сельх оказал на Герфегеста благотворное воздействие. Кусочки разбитого витража вновь собрались вместе, и он вспомнил.

Семя Ветра исчезает во рту Горхлы. Он, Герфегест, разъяренный таким бессовестным поступком Горхлы, бьет его… Нет, похоже, Горхла уклоняется и… Дальше память отказывалась помнить, но, предприняв несколько осторожных попыток шевельнуть головой вправо-влево, Герфегест догадался, что Горхла применил к нему «мягкий» вариант удара «императорский палач». Причем сделал это столь профессионально, что даже его, Идущего Путем Ветра, натренированное тело не смогло ничего противопоставить беспощадности Горхлы.

– Я убью вашего проклятого Горхлу, – проворчал Герфегест вполне серьезно. Целительное вмешательство сельха вернуло ему голос.

Киммерин сделала предостерегающий жест рукой.

– Не спеши. Рожденный в Наг-Туоле. Во-первых, Горхла, если захочет, убьет тебя быстрее. Во-вторых, он сделал главное – каракатицы вернулись. -

В подтверждение слов Киммерин прямо на ноги Герфегеста шлепнулось скользкое, покрытое внушительными присосками щупальце толщиной в туловище десятилетнего ребенка. Герфегест, вздрогнув, поджал ноги.

Киммерин рассмеялась.

– Не бойся. Это руки Сеннин. Так зовут предводительницу наших морских лошадок.

Герфегест, вымученно улыбнувшись удачному имени (императрица Сеннин славилась неимоверной длиной рук и более чем неимоверной алчностью; алкала она отнюдь не крови – мужчин), неуверенно поднялся на ноги.

Зрелище, открывшееся его неспешно просветляющемуся взору, можно было найти по-своему трогательным. Над бортом высилась уродливая голова с крепким загнутым клювом. Вокруг клюва от головы расходились двенадцать длиннейших щупалец. Большинство из них льнуло к Горхле, стоявшему к карака-тицевплотную. Горхла нежно поглаживал Сеннин по мокрой коже, на которой Герфегест разглядел тавро в виде полумесяца, обращенного рогами кверху. Два глаза каракатицы, прилепленные в том месте головы, которые Герфегест крайне условно мог назвать щеками, не выражали ничего внятного. Да и не должны были выражать.

Горхла прошептал что-то Сеннин, в последний раз одобрительно похлопал ее по клюву, и, поднеся к губам флейту, извлек из тростниковой плоти низкий гудящий звук. Сеннин нехотя подобрала щупальца и стала медленно исчезать за срезом фальшборта. Только теперь Герфегест обратил внимание на ярмо, плотно обхватывающее ее заголовье в том месте, где у каракатицы была широкая кожистая складка, отдаленно напоминающая воротник. От ярма тянулись канаты к «воротилу». Еще четыре пары канатов слегка шевелились, и Герфегест с затаенным восторженным ужасом представил себе тридцатилоктевые тела их «лошадок», которые сейчас безмолвно ворочаются где-то в гавани.

Горхла обернулся. Герфегест исподлобья посмотрел на него, не зная что сказать и стоит вообще говорить что-либо.

– Иначе было нельзя, – бесстрастно сказал карлик, приближаясь к Герфегесту. – Иначе мы бы остались здесь, а оставаться в Калладире больше нельзя и на полчаса. Мы могли проиграть все.

– Мы и так проиграли все, – парировал Герфегест. – Считай, что мир уже сокрушен. Потому что теперь на пути у Гамелинов не стоит Семя Ветра.

– Бла-бла-бла, бла-бла, – с ребяческой задорностью перекривлял Герфегеста Горхла. И с этими словами он сплюнул на ладонь Семя Ветра. Целое и невредимое.

Горхла вновь встал у «воротила» и тихонько заиграл на флейте. Киммерин заняла место справа от него, Двалара уселся на палубу слева. Герфегест, чувствующий себя несколько виноватым за выказанное Горхле недоверие, удалился на корму.

Гавань Калладира была велика. До того как стать старым портом, Калладир именовался Первым портом, и через, него шла оживленная торговля Алустрала с Сармонтазарой. И было это не так уж давно. Каких-то шесть веков назад, до Первого Вздоха Хуммера.

Влекомая пятеркой мощных каракатиц, «морская колесница» споро отошла на пол-лиги от пристани. Выход из гавани бьш защищен со стороны моря грубым, но зато неподвластным стихиям молом из цельных скал. Герфегест в детстве слышал легенду, что мол строили Медные Люди – дар Калладиру от Лишенного Значений. В Медных Людей Герфегест, как ни странно, верил, а вот в темную историю о том, как погиб Калладир – не очень-то. А история была очень проста: «Густая Вода пришла из Пустот – сожрала людей, сожрала скот».

Триста локтей отделяли их от узкого выхода в открытое море, который в лучшие времена Калладира стерегла легендарная Золотая Цепь. Что это – просто ли цепь из золота или имя какого-то существа – не знал толком никто. Да и была ли она вообще когда-либо – эта Золотая Цепь?

6

Воздух наполнился дрожью молниеносно. Герфегест, равнодушно наблюдавший за удаляющимися холмами, увидел, как они задернулись дымчатой пыльной пеленой. С глухим рокотом что-то обрушилось в глубине руин Калладира. Но самое страшное началось спустя несколько мгновений.

Пыль полностью заволокла закатное солнце, потом она при почти полном безветрии уплотнилась в нечто, напоминающее грязный войлок, и, сворачиваясь, устремилась вниз, в гавань. Она вошла в воду, и началось безумие.

У берега вспучилась студенистая волна. От нее вверх, по руинам Калладира, поползли длинные ветвистые отростки. Они явно искали пропитания. Что будет потом, когда «Это» убедится, что все доступное было съедено в Калладире шесть веков назад, Герфе-гесту думать не хотелось.

Его спутники тоже заметили приход Густой Воды.

И не только спутники. Каракатицы напрягались изо всех сил, послушные не столько флейте Горхлы, сколько ужасу перед необъяснимой опасностью, которую они чуяли позади.

Сто локтей до выхода из гавани. Как и боялся Герфегест, Густая Вода, стремительно обследовав руины Калладира и не найдя в них ничего съестного, поползла вниз, к поверхности моря. С какойскоростью перемещается эта дрянь по воде? Таков был единственный вопрос, который заботил сейчас Герфегеста.

Они проскочили мимо крайней устрашающей скалы мола, когда уже вся гавань старого порта была затоплена Густой Водой, как бадья перебродившим тестом. И она прибывала.

Герфегест видел Густую Воду совсем близко – в полуполете копья за кормой их «морской колесницы» колыхался и тревожно ворчал белесый студень. Теперь уже у Последнего из Конгетларов не возникало сомнения в том, что их часы сочтены. Едва ли что-то сможет помешать выходу Густой Воды в открытое море. Кто знает, что остановило ее шесть веков назад в пределах гавани? Кто знает, не пробил ли последний час Синего Алустрала, предсказанный Ганфалой?

Когда до слуха Герфегеста донесся встревоженный крик Киммерин, он даже не обернулся. Что толку? Какая бы опасность ни грозила им сейчас, она ничто перед безликим студнем, поглощающим на своем пути все живое.

– Герфегест, сюда! – судя по голосу, Горхла бьш зол и напуган.

Только тогда Герфегест обернулся. Оборачиваясь, он успел заметить, как в воде – не Густой, а пока еще обычной морской воде – за кормой корабля мелькнула длинная тень. Герфегест не придал ей никакого значения – подумаешь, всего лишь навсего выброшенное вперед щупальце Хуммерова студня, который сожрет их без остатка спустя несколько мгновений…

8

Герфегест подбежал к Горхле. Карлик молча ткнул пальцем на юго-запад, в сторону архипелага Лорнуом. Вначале Герфегест не увидел ничего, кроме бескрайней океанской равнины, перепаханной небольшими волнами – ветер набирал силу. Но, вглядевшись, он обнаружил далеко на горизонте черную риску толщиной с человеческий волос. Сомневаться не приходилось – это мачта корабля.

Двалара тем временем извлек свои парные боевые топоры. «Оумм-м, умм-м», – прогудел двойной удар. Перерубленные поводья Сеннин проскользили через носовые клюзы и исчезли.

– Он что – повредился в рассудке? – спросил Герфегест у Горхлы.

– Руби канаты! – вместо ответа прорычал Горхла и подтвердил свои слова ударом топора по «воротилу».

Герфегест не понимал ничего. Если они обрубят канаты, корабль остановится и тогда Густая Вода сожрет их еще быстрее… Впрочем, странно, как она это не сделала до сих пор…

В этот момент с надсадным скрипом сильно просел нос корабля. Герфегест, не удержавшись, упал на «воротило». Оставшиеся в целости поводья каракатиц напряглись до предела. Чувствовалось, что животные ведут себя, мягко говоря, не так, как того хотелось бы.

Корабль вдруг споро помчался вперед с невиданной скоростью, все глубже зарываясь носом. И когда морская вода хлынула на палубу, Герфегест увидел, что она окрашена в непривычный ядовито-бурый цвет. Что-то или кто-то увлекал в морские глубины каракатиц и вместе с ними обреченную «морскую колесницу». Что происходит за кормой, Герфегест не видел, да и не хотел видеть. Последний из Конгетла-ров, не думая больше ни о чем, выхватил меч и обрубил канат, который напряженно дрожал прямо перед ним. Но это не помогло. Еще одна сбруя оставалась целой. И этого хватило перетруженному «воротилу», чтобы с треском сорваться с места и промчаться в ореоле брызг по полузатопленной палубе. «Воротило» врезалось в изогнутый лебединой шеей форштевень и застряло в последних ребрах фальшборта.

Впереди по курсу перед кораблем выросла продолговатая серая отмель и исторгла высокий фонтан водяных брызг и белого пара. Когда кашалот вновь исчез под водой, все смешалось окончательно…

Ветер неожиданно резко усилился и швырнул в лицо людям на утлой «морской колеснице» клочья скользкого мяса, сочащегося бурой кровью.

Двалара в ужасе выл что-то невразумительное, тыча рукой за корму корабля, и в его глазах промелькнула золотая молния, но Герфегест не поверил видению.

Киммерин упорно ползла вперед, к носу, туда, где пела напряженная сбруя последней каракатицы, и нож у нее в зубах блестел алым. И когда Киммерин, сорванная набегающим потоком воды, бессильно понеслась назад, Горхла успел поймать ее за руку, но его Флейта Пастыря, легко отскочив от медной трубы, вылетела за борт.

Вбивая в палубу поочередно два метательных ножа, Герфегест пополз вперед сам. Форштевень стонал, грозя разлететься в щепы, через палубу струилась кровь глубинных чудовищ. Последний Конгетлар клял все мироздание от Хуммера до самой безвредной былинки, но они все еще непостижимым образом оставались живы, и Густая Вода все еще была где-то позади…

Кошмар кончился так же внезапно, как и начался.

Меч Герфегеста дважды вошел в изрубленное дерево «воротила». Корабль освободился от последней упряжи и, как порожний стеклянный шар, выскочил на поверхность воды. И почти сразу же вслед за этим прямо по курсу показалась, безжизненно покачиваясь на волнах, огромная туша кашалота.

Что же произошло там, на выходе из старого порта Калладир? Герфегест с замиранием оглянулся, страшась увидеть набегающий вал Густой Воды. Но сзади не было ничего. Ничего, кроме непроницаемой стены посверкивающего золотистыми искорками тумана…

9

Корабль замер, уткнувшись носом в мертвого кашалота. На боку властелина глубин, среди многочисленных круглых ран, оставленных щупальцами каракатиц, едва заметно темнели в наступающих сумерках два лебединых силуэта.

– Конечно, Гамелины, – с едва заметной дрожью в голосе констатировал Двалара.

Это замечание Герфегест проигнорировал полностью. Зачем обсуждать очевидное? Его интересовало совсем другое.

– Ты видел Золотую Цепь? – сказал Последний Конгетлар. Это не было утверждением. Это было вопросом.

– Да, – выдавил Двалара. – Она изъела Густую Воду и ушла в нее. И мне нечего к этому добавить.

– Густая Вода пришла из Пустот, сожрала людей, сожрала скот. Цепь Золотая положена здесь. Калладир – ешь, остальное – нет, – сообщил Горхла с таким гордым видом, будто бы это он был разорителем порта Калладир и устроителем Золотой Цепи.

Только теперь Герфегест мог позволить себе поддаться той нечеловеческой усталости, груз которой он почувствовал на себе, как только его нога ступила на палубу «морской колесницы». Ему стали совершенно безразличны перипетии минувшего кошмара. Сейчас, когда близкая опасность миновала, его интересовало только ближайшее будущее.

– И что мы делаем теперь? – спросил он, скептически оглядывая осиротевшее «воротило».

– Теперь мы подымаем парус, – буркнул Горхла.

10

Они поставили парус и оставили мир суши за спиной. На запад от Пояса Усопших, на запад от Калла-дира – туда, где в оправе синих вод покоится зеленая жемчужина Свен-Илиарма, где воздвигся Рем Великолепный, где Ганфала, Надзирающий над Равновесием, лелеет надежду на появление Последнего из Конгетларов.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

РЫБИЙ ПАСТЫРЬ

Глава первая

ХРАНЯЩИЕ ВЕРНОСТЬ

1

Дыхание смерти за спиной – тяжелое, обжигающее, алчное – наконец ослабло.

Герфегест поднялся на палубу и, вбирая полной грудью соленый морской воздух, прикрыл глаза. Много, очень много дней прошло с тех пор, как он точно так же стоял на палубе «морской колесницы». Тогда за спиной растворялся в жуткой неизвестности старый порт Калладир, а впереди ждала встреча со столицей Синего Алустрала. И встреча с Ремом Великолепным, Ремом Двувратным, Ремом Моревладетельным, наконец состоялась. Кровавая встреча, окрашенная пурпуром пожаров…

– Ты слышишь меня. Рожденный в Наг-Туоле? Лишенная каракатиц, их «морская колесница» прибыла в Рем с роковым опозданием на четыре дня. Оно могло бы быть значительно большим, если бы их парус с голубым полумесяцем не полнился щедрым ветром из Пояса Усопших. Но и четырех дней хватило Гамелинам, чтобы бросить на чашу весов достаточно стали и темного знания. .

Герфегест и его спутники попали в Рем Великолепный, когда над ним уже сгустились свинцовые тучи войны. Они встретились с Ганфалой. Герфегест еще не успел ответить на приветствие Ганфалы, а на рейде столицы уже показались сотни кораблей под знаменами благородных Домов Алустрала. «Лебеди» Гамелинов, «Ледяные Цепи» Лорчей, «Туры» Эльм-Оров появились сразу у обоих Морских Ворот Рема – на западе и на востоке. По указанию императора Лана Красного Панциря в столице и на холмах вокруг нее стояла его личная гвардия, а вместе с ней– армия Дома Хевров. Рем был превосходно укреплен, и ни Ган-фала, ни император не сомневались в том, что им удастся продержаться в столице до подхода с юга верного флота Ганантахониоров и Орнумхониоров.

На стенах Рема бдительная стража уже сорвала холщовые покрывала с метательных машин, и первые стрелы с горящей паклей уже воткнулись в палубы приблизившихся к Рему кораблей мятежников, когда в императорский дворец пришла страшная весть. Сухопутное войско Гамелинов, тайно высадившись в землях Хевров, подошло к Каналу. Его должны были защищать люди Хевров. Но три Немых Головы – герб Хевров – безучастно взирали со щитов на проходящие мимо отряды Гамелинов и в воздухе гремел общий боевой клич «Смерть Империи!».

Хевры изменили своему властелину. Они не отважились преступить через слова клятвы и открыто пойти против Лана Красного Панциря, но попрали ее, отдав в руки Гамелинам Канал – мягкое подбрюшье столицы. Рем был обречен.

Потом их осталось совсем немного – Герфегест, Ганфала, Лан Красный Панцирь, Двалара, Горхла, Киммерин. И около сотни бойцов из разных Домов Алустрала. Те, что служили Империи по заветам предков и даже теперь, когда их кровные родственники изменили своей вассальной клятве, остались верны своему властелину. Среди них был даже один Гамелин – угрюмый, молчаливый гигант с алебардой, от которого Герфегест услышал только одно слово.

Они рубились на сходнях «Голубого Полумесяца» с пестрой ордой мятежников, и порт сильно обмелел в тот день от тысяч трупов в тяжелых железных панцирях. Они рубились на палубе, когда к «Голубому Полумесяцу», разбивая в щепу форштевни о четыре яруса весел, подвалили две полуторных галеры Лор-чей. В борта впились железные «кошки», и корабль наводнили обнаженные люди. Лорчи не носили доспехов – Лорчи вверяли свое тело широким мечам и дурманящим воскурениям. Они рубились, и их становилось все меньше, и рогатый посох Ганфалы не знал устали, и легендарный красный панцирь Лана окрасился в тот день вдвойне…

Герфегест открыл глаза и увидел Ганфалу, но прежде чем ответить ему, он дописал в себе свою хронику до конца.

Император погиб, погиб верный Гамелин, прошептав на прощание только одно слово – «Хармана», погибли почти все. Но «Голубой Полумесяц» все-таки пробился в открытое море, и преследователи остались ни с чем. Потому что когда свора быстроходных галер уже была готова вцепиться в многострадальные борта «Голубого Полумесяца», Ганфала решился…

2

Рыбий Пастырь стоял перед Герфегестом с белоснежной чайкой на плече. «Рыбий Пастырь, Птичий Пастырь…» – рассеянно подумал Герфегест.

– Тебя не было здесь, – сказал Ганфала, и в его голосе Последнему из Конгетларов послышалось легкое осуждение.

– Идущий Путем Ветра должен помнить свой вещный путь.

– Идущий Путем Ветра должен бдить, – резко возразил Ганфала.

– Ты прав. И я прав тоже. Весна в этом году выдалась урожайной, – ответил Герфегест так, как его некогда учил заканчивать пустые беседы Зикра Конгетлар.

– Я получил плохие вести, – сказал Ганфала. – Священный Остров Дагаат больше не принадлежит Империи. Священный Остров Дагаат попал в руки Гамелинов.

Герфегест имел достаточно хорошую память, чтобы понять, что означают слова Ганфалы. Плохие вести. Слишком плохие вести. Что вообще есть в этом проклятом мире, кроме плохих вестей?

Последний Конгетлар хотел промолчать, потому что после такого сообщения говорить было вообще не о чем. Но в этот момент у него возник один вопрос, и он не смог удержать его.

– Тогда почему то, что мы видим вокруг, все еще цело? Почему, Надзирающий над Равновесием?

Ганфала явно ждал этого вопроса. Он ответил сразу же:

– Стагевду нужно время. Может быть час, может быть месяц – я не знаю. Но над миром уже занесен всесокрушающий молот. И он рано или поздно обрушится.

– Что мы можем и можем ли мы что-то?

– Мы можем немногое, но это больше, чем ничего. Я намерен отправиться на юг, в земли Орнумхони-оров. Если они еще сохранили верность Империи, мы можем рассчитывать на их флот и на их людей. И мы отправимся прямо к Дагаату. Там решится все.

– Император мертв, и вместе с ним мертва Империя. Как могут Орнумхониоры хранить верность мертвецу?

– Над этим вопросом мы задумаемся, когда услышим его из уст Ваарнарка, главы Дома Орнумхониоров.

– Если только Стагевд не раскроет прежде тайну Дагаата и не подымет дно морское выше небес, – пессимистично заметил Герфегест.

– Выше небес не подымет, – успокоил его Ганфала. Оба рассмеялись. Над чем?

3

«Голубой Полумесяц» был отличным кораблем с заговоренной бронзовой обшивкой, которая не обрастала ни мелкими ракушками, ни водорослями. Гребцы на осиротевшем ныне флагмане императорского флота были вольнонаемными, откормленными мужиками из владений Хевров и трудились они не за страх, а за жалованье императорского гвардейца. После бегства из Рема прошла ровно неделя, когда на юге показались сторожевые башни Наг-Кинниста.

С кем сейчас Орнумхониоры? Знают ли они о том, что произошло в столице? Сколько еще стоять поднебесному миру? – эти вопросы теснились в голове Герфегеста, когда «Голубой Полумесяц», ослепительно сияя червленым золотом носовой статуи покойного ныне императора Лана Красного Панциря, входил в гавань Наг-Кинниста.

Флот Орнумхониоров пребывал на месте – несколько десятков файелантов были ошвартованы вдоль длинных деревянных причалов. Это немного успокаивало – по крайней мере, корабли Орнумхониоров не рыщут сейчас по морям Алустрала в надежде перехватить беглецов и не сражаются впустую с громадным флотом мятежников на траверзе Рема.

На берегу Герфегест заметил с десяток пышно одетых людей. За их спинами стояли простые воины. По меньшей мере четыре сотни при полном вооружении. Их явно ожидали. Оглянувшись назад, Герфегест заметил, как из неприметных бухточек у входа в гавань выскользнули две полуторных галеры, по бортам которых теснились лучники. Галеры быстро перекрыли им путь к отступлению. «Ну, две полуторных галеры мы, положим, уже один раз отогнали… – с тоской подумал Герфегест, вспоминая кровавую баню в Реме, -…но тогда мы сражались против предателей, а сейчас перед нами – последние союзники; даже победа над ними означает полное поражение в войне с Га-мелинами. Тиара Лутайров. Игра окончена».

4

На берег сошли только Ганфала и Герфегест. Даже неразлучные Двалара, Горхла и Киммерин остались на борту. Так приказал Ганфала.

Итак, десять первых среди равных из Дома Орнумхониоров. На нагрудниках переливается синевой зловещий тунец, рыба мощная, на лицах лежит печать Пустоты. Люди Алустрала.

Первым заговорил Ганфала:

– Приветствую тебя, благородный Ваарнарк из Орнумхониоров.

– Привет и тебе, незнакомец. – Приосанившись, говорит щуплый мужчина неопределенных лет, в котором Герфегест мог бы заподозрить главу Орнумхониоров в самую последнюю очередь. Относительно «незнакомца» Герфегест в первый миг удивился, но быстро сообразил, что Ганфалу ведь видел в Синем Алустрале, мягко говоря, не каждый.

– Незнакомец? – Ганфала улыбнулся, и вместе с его улыбкой перед Орнумхониорами сверкнул перевернутый стальной полумесяц на посохе,-с неуловимой быстротой извлеченном из-под длинной белой хламиды.

«Жезл Рыбьего Пастыря… Надзирающий… Ганфала», – прополз шепоток среди рядовых воинов. Ваар-нарка, впрочем, посох Ганфалы вовсе не впечатлил.

По крайней мере, на лице главы Орнумхониоров не дрогнул ни один мускул.

– Я не услышал твоего имени.

С точки зрения Герфегеста это была неслыханная дерзость по отношению к Рыбьему Пастырю, и быстрее, чем он успел о чем-либо подумать, его уста уже чеканили:

– Так услышь же мое, Ваарнарк из Дома Орнумхониоров. Я зовусь Герфегест из павшего Дома Кон-гетларов, и мой меч сейчас служит Ганфале Рыбьему Пастырю. И если ты сомневаешься в этом, то моя правота скоро будет прописана алым потом на твоей спине!

Орнумхониоры схватились за оружие. Все, кроме Ваарнарка. Тот скривился, будто бы ему в чашу с вином упала безобразная сколопендра, и, жестом придержав своих подчиненных, сказал:

– В Землях Орнумхониоров нет места произволу. Проклятый Дом Конгетларов получил свое сполна и не существует вот уже пятнадцатый год. Следовательно, ты лжешь и поэтому преступник. Проклятый Дом Конгетларов был назначен к истреблению волею Синего Алустрала. Если ты Конгетлар – ты преступник.

Орнумхониоры одобрительно зашумели. Их глава знает закон. Он справедлив и честен. Ваарнарк выдержал короткую паузу, в протяжении которой Герфегест преисполнялся гневом, но, чувствуя, что все висит на волоске, молчал. Молчал также и Ганфала, что было особенно странно. Почему он не сделает что-нибудь? Почему не вмешается словом или магией? Когда молчание истекло, Ваарнарк заключил:

– Преступник не заслуживает открытого поединка. Посему, кем бы ты ни был, ты подлежишь низкой казни незамедлительно.

Ваарнарк хлопнул в ладони. Стоило его хлопку разорвать знойный полуденный воздух, как первые две линии воинов на флангах построения припали на одно колено. Видимо, все было оговорено заранее. За ними оказались лучники. Герфегест ожидал чего угодно, но только не такой быстроты в исполнении приговора. Когда в его грудь слева и справа устремились два десятка стрел, он только начинал прыжок «падающая башня». Это означало, что стрелы не попадут ему в грудь. Это означало, что он будет убит двумя-тремя стрелами в шею.

Но перед глазами обреченного на смерть Герфегеста вдруг мелькнуло белое крыло, и вместо стрел, пробивающих навылет его горло, он ощутил горячий камень набережной под закинутыми за голову ладонями и осознал, что остался жив.

Ничего не понимая, Герфегест подымался на ноги, а над ошалевшими Орнумхониорами уже гремел нечеловеческий голос Ганфалы:

– Довольно, Ваарнарк из Дома Орнумхониоров! Ты творил свой Закон на своей земле, и в этом было твое право. Ты никогда не видел нас, и я прощаю тебе твое недоверие. А сейчас ответь мне. Рыбьему Пастырю, и пусть твои люди будут нам свидетелями. Помнишь ли ты слова присяги на верность Императору?

– Да, Рыбий Пастырь, – ответил Ваарнарк побелевшими губами. Ганфала явно показал ему свое жестокое превосходство.

Семь с половиной лет тому назад Герфегест брел по опустевшему Варнагу – коленопреклоненной столице Октанга Урайна, Длани Хуммера. Год клонился к зиме, по неприютным каменным улицам вилась поземка, в арсеналах и кузницах Варнага хозяйничали грюты. Они взяли Варнаг без боя – ключом к городу послужила голова Октанга Урайна, погибшего за несколько дней до этого от руки Шета оке Лагина, звезд норожденного.

Тайа-Ароан, угрюмая цитадель Урайна, была совершенно безлюдна. Под страхом смерти Аганна, военачальник грютов, запретил своим людям посещать средоточие темного могущества Урайна. Герфегест не бьш грютом, Герфегест был уважаем всеми, Герфегест беспрепятственно прошел через огромные стрельчатые ворота парадного входа, у которого мялся и перетаптывался под жгучим осенним ветром усиленный караул. Щитоносцы с золотыми булавами проводили Герфегеста взглядами, в которых в равной пропорции были смешаны зависть, недоверие и восхищение.

Герфегест из рода Конгетларов бывал в цитадели и раньше. Он приблизительно знал, куда следует направиться, чтобы попасть в подземные хранилища, где Урайн складировал свои чудовищные погремушки – дары Сумеречного Леса. Герфегест вырвал из стены вечногорящий факел. Пламя, сменив цвет с охряно-красного на ослепительно-белый, ударило в потолок и предостерегающе зашипело.

Герфегесту было все равно. Пробормотав слова, которыми грюты обычно успокаивают своих коней, он пошел по крутой лестнице, начало которой скрывалось в темной глухой нише.

В подземелье царили следы недавнего пребывания не то Урайна, не то безвестных мародеров. Двери, тянущиеся по обеим сторонам коридора, были распахнуты настежь. Заглядывая в них, Герфегест видел многое, о чем позже постарался забыть, и отчасти ему это удалось. Отчасти.

Коридор круто изгибался влево. За несколько шагов до поворота в пламени своего факела Герфегест увидел лицо человека. Немолодое, иссушенное многими недугами лицо мужчины. Герфегест знал этого человека. Его звали Синфит, он был кем-то вроде тюремного лекаря и обслуживал узников Урайна. Обслуживал в обе стороны. Кое-кого лечил, кое-кого травил -в тех случаях, когда Урайн брезговал пользоваться своей исполинской темной мощью.

Факел предупредил Герфегеста. И когда из темноты на него выскочил Синфит, выбрасывая вперед руку с длинным и узким стилетом, Герфегест ловко отступил в сторону и, сделав Синфиту подножку, оседлал незадачливого лекаря.

Потом они поговорили. Синфит оказался общительным собеседником. За полтора часа, проведенных ими в подземелье, он, трясясь над своей жизнью, как нищий над медным авром, поведал Герфегесту многое о своем погибшем властителе, Октанге Урайне. Среди вороха разных малозначительных случаев, достойных украсить страницы грядущих хроник яркими историческими анекдотами, Герфегест запомнил лишь один – рассказ Синфита о его первой встрече с Урай-ном. В тот зимний день Урайн бьш всего лишь мелким мятежником, а Синфит – лекарем в войске, которое шло усмирять глупый провинциальный мятеж. На глазах Синфита пятьсот лучников разрядили свои луки в Урайна. И все стрелы были поглощены его изумрудным плащом без остатка, словно бы за его тканью была отверзта необъятная бездна.

– Ты знаешь, что все эти россказни не спасут твою жизнь? – спросил тогда Герфегест, теряя остатки терпения.

– Знаю, – неожиданно твердо ответил Синфит, словно бы моментально избавившись от опьянения страхом.

Герфегест, убил Синфита, и тотчас же Семя Ветра призвало его к себе. Оно приняло жертву.

6

Вот какие картины воскрешала из небытия память Герфегеста, покаон, Ваарнарк, Ганфала и Горхла в сопровождении десяти воинов со знаком синего тунца спускались по полуразрушенной лестнице, вьющейся по склонам Молочной котловины. Наверху, под более чем условной сенью высохшей рощи, остался отряд носильщиков под охраной лучников и меченосцев. В случае удачного исхода задуманного Ганфалой дела, им предстояло вернуться в Наг-Киннист отнюдь не с пустыми руками.

Герфегест не жалел Синфита. Герфегест не думал о мраке, которого нет больше в подземельях Тайа-Ароан – грюты сровняли с землей ненавистную цитадель Урайна. Герфегест обошел вниманием даже Семя Ветра, которое сейчас жило внутри свинцовой миндалины у него на шее.

Герфегест думал только о плаще Урайна и накидке Ганфалы – таких разных, таких похожих. Урайн десять лет назад заслонился своим плащом от герверит-ских стрел, вчера Ганфала спас его, Герфегеста, от стрел Орнумхониоров. Не сделай он этого, Герфегест сейчас был бы мертв. Служит ли одна и та же магия во зло и во благо?

– Мы на месте. Рожденный в Наг-Туоле.

Что он знал о Молочной Котловине? Возможно, слышал в детстве. Возможно, что-то рассказывал ему Зикра Конгетлар. Но Герфегест не помнил этого. Кажется, впервые он услышал о Молочной Котловине вчера из уст Ганфалы.

Здесь, внизу, на дне древнего морского залива, который после Эпохи Сотрясений стал лагуной, а позже был осушен якобы по указанию самого Лишенного Значений, здесь располагался Арсенал. По крайней мере, должен был располагаться. И ключом к нему служило Семя Ветра.

Они стояли в центре котловины, у края круглой каменной плиты, которая, насколько можно было судить, служила затвором для подземного туннеля. На ней не было надписей, не было ничего, что могло бы подсказать, как открыть ее.

– У нас это место считается очень плохим. В полночь здесь исчезают люди, – заметил Ваарнарк, обходя каменную плиту по кругу.

– Сейчас полдень, – сказал Ганфала сухо. – И не все из нас вполне люди. Пробил твой час. Рожденный в Наг-Туоле.

Герфегест посмотрел на него в некоторой растерянности. Потом достал Семя Ветра – как и прежде загадочное, непонятое, шершавое.

– Я не знаю ни слов, ни действий. Ваарнарк зловеще усмехнулся:

– Прости меня. Рыбий Пастырь, но я никогда не верил в избранность рода Конгетларов.

– А я не прошу тебя верить в избранность Конгетларов, достойный Ваарнарк из Дома Орнумхониоров, – мягко сказал Ганфала. – Если можешь – открой сам, и я первый назову тебя Трижды Величайшим. Но вначале этим займется Рожденный в Наг-Туоле.

Горхла, от которого за весь день Герфегест не слышал еще ни одного слова, неожиданно шепнул Герфе-гесту:

– Съешь это. Рожденный в Наг-Туоле. Герфегест почувствовал, как в его правой ладони оказалось что-то маленькое, сухое, на ощупь напоминающее истлевший прошлогодний лист липы. Герфегест исподтишка скосил глаза вниз. У него в руке была небольшая бледно-желтая бабочка. Зачем он должен съесть ее – оставалось совершенно неясным.

– Тайен, – добавил Горхла одними губами. Герфегест вспомнил. Ложе и тело Тайен. Прощальное прикосновение. Клевер, лиса и дрозд. Сотни бабочек, которые долгое время служили плотью Тайен. Если это яд – Идущий Путем Ветра успеет убить Горхлу. – Если это злая шутка – Идущий Путем Ветра успеет убить Горхлу трижды. Карлик знает это. Он, Герфегест, будет выглядеть глупо перед всеми и в первую очередь перед заносчивым Ваарнарком только в одном случае – если не откроет Арсенал. Но тогда это уже не будет иметь никакого значения – без оружия, которое, по мнению Ганфалы, они разыщут здесь, у них не будет ни малейшего шанса в сражении с мятежниками. Ни малейшего шанса.

Не боясь выглядеть глупо, Герфегест привселюдно съел бабочку без остатка.

– Ну как? – без тени иронии поинтересовался Ганфала, который, как успел заметить за ним Герфегест, имел привычку воспринимать все происходящее как есть и не задаваться праздными вопросами.

Герфегест не ответил. Сухая пыльца, крошечные лапки, тщедушное тельце – они не должны были иметь вкуса, и они его не имели. Но вместе с ними в Герфегеста вошла свежая память о Тайен. О закатах и рассветах над Сармонтазарой. О ночах безумной любви. И еще – память об одной фразе из восьми слов, которых он никогда не слышал и не мог слышать.

Герфегест ступил на каменную плиту. Сделал три шага и оказался точно в ее центре.

– Отойдите как можно дальше, – сказал он так, что все повиновались беспрекословно.

Герфегест сложил руки лодкой, зажав Семя между ладоней, и воздел их к небу. Потом произнес слова, которые он вкусил от частицы тела Тайен.

Орнумхониоры, наблюдавшие за этим со стороны, видели, как над головой Герфегеста сгустилась светло-зеленая полупрозрачная воронка, уходящая в заоблачную высь. Какое-то время воронка висела неподвижно, затем на ее краях обозначилось круговое вращение, затем раздался усиливающийся свист и острие воронки пронзило Герфегеста насквозь. Ноги Герфегеста словно бы срослись, образовав единую расползающуюся по каменной плите подошву. Казалось, будто на месте Последнего Конгетлара вырастает мощный узловатый бук. Прошло еще несколько минут, и каменная плита лопнула с утробным грохотом. Герфегест исчез.

Это видели Орнумхониоры. Ганфала видел иное. Он видел истинную суть вещей, и в бездонных омутах его души всколыхнулось едва ощутимое восхищение перед Рожденным в Наг-Туоле. Он, Ганфала, сделал правильный выбор.

7

Ваарнарк первым подошел к краю провала, открывшегося в земле благодаря силе Рожденного в Наг-Туоле. На длинные черные волосы главы Дома Орнумхониоров неспешно оседала пыль. В десяти локтях под ногами Ваарнарка, на дне неглубокого провала среди мелкого каменного крошева стоял Герфегест. Его ладони все еще были сомкнуты над головой. Потом руки Герфегеста скользнули вниз, к животу, и он закашлялся, перегнувшись почти пополам. Потом Рожденный в Наг-Туоле поднял побагровевшее лицо к идеальному кругу света и тихо сказал:

– Все в порядке. Можете спускаться.

Двое молодых Орнумхониоров сбросили вниз веревочную лестницу, предусмотрительно прихваченную по приказанию Ганфалы.

Вскоре все оказались внизу.

На плечо Герфегеста легла крепкая ладонь Ганфалы.

– Спасибо тебе. Рожденный в Наг-Туоле. «Спасибо Горхле», – хотел ответить Герфегест, но промолчал.

Из небольшого круглого зала, в котором они оказались, в четыре стороны света расходились коридоры. На пороге каждого смальтой своего цвета были выложены короткие надписи. Герфегест не знал этого языка. Зато для Ганфалы, похоже, эти письмена не были тайной.

– Три из них – весьма жестокие предостережения, – заметил Ганфала, криво усмехнувшись каким-то своим давним воспоминаниям. – Если бы я не знал этого наречия и мы случайно вошли бы, к примеру, в южный коридор, за последним из нас замкнулись бы ворота из заклятого железа, и мы бы остались в нем навеки.

8

Да, Ганфала оказался прав. Здесь был свет. И его было много. Пожалуй, чересчур много для изумрудно-зеленых глаз, идущих по кругу в три ряда под потолком.

Они находились в круглом подземелье, никак не меньшим сотни шагов в поперечнике. Его стены изобиловали нишами самой различной формы. Больше всего было приблизительно одинаковых круглых отверстий, в которые взрослый человек мог без труда просунуть голову. Несколько меньше, но тоже в достаточном числе было высоких прямоугольных ниш, скрывавших в себе позеленевшие медные сосуды. Но попадались и вовсе странные – оплавленные, многогранные, содержащие в себе подозрительно поблескивающие предметы из металла и стекла. Некоторые углубления были похожи на погребальные «норы» смегов, и в них действительно лежали груды бурого праха. В центре зала был шестиугольный бассейн, огражденный парапетом высотой в половину человеческого роста. В нем тяжело дышала едва серебрящаяся олив-ково-черная жидкость. А над бассейном, на потолке зала, было начертано зловещее изображение косматой звезды.

В общем, в Арсенале хватало пищи и рассудку мудреца, и рукам воина. Любой начинающий герве-ритский колдун мог бы захлебнуться здесь в собственных восторженных слюнях. Но с ними не было начинающих герверитских колдунов. Поэтому первым, что сказал Ганфала, было:

– Ничего не трогать! Обо всем подозрительном сразу же сообщать мне.

Он помолчал, хмурясь и покусывая нижнюю губу, и добавил тоном главаря шайки разорителей усыпальниц:

– Что сделаете не по мне – убью.

Даже Ваарнарк почел за лучшее промолчать. По всему было видно, что Ганфале не до шуток. Все замерли в неподвижности.

Ганфала довольно долго стоял, бросая по сторонам быстрые, казалось бы скользящие, взгляды. Потом он осторожно поднял указательный палец правой руки вверх и с филигранной точностью положил на кончик пальца свой посох. Так, что тот, не колеблясь, сразу же принял положение абсолютного равновесия. Все непроизвольно затаили дыхание – картина моментального и абсолютного равновесия показалась всем противоестественной. Впрочем, чего уж тут такого? – подумалось Герфегесту. На то Ганфала и зовется Надзирающим над Равновесием.

Спустя несколько мгновений посох, разрушая наваждение, начал неспешно поворачиваться. Ганфала осторожно поднял палец повыше – так, чтобы посох мог свободно проворачиваться у него над головой.

Герфегесту почудилось, что посох вращается чуть быстрее. Вот он совершил полный оборот. Вот – еще один. Вскоре посох завращался столь быстро, что стальной полумесяц на его вершине слился в один сплошной сверкающий круг. Ганфала заговорил или, точнее, запел, но это не были ни слова заклинания, ни слова песни. Рыбий Пастырь издавал страшные горловые звуки, которые, казалось, способны разорвать саму ткань мироздания. И косматая звезда на потолке зала услышала его. Посох, который теперь превратился в сплошной диск, стремительно соскочил с пальца Ганфалы и… только позже, изучая запечатленный в своей памяти слепок чужой смерти, Герфегест понял, что это был стальной полумесяц.

Не издав ни звука, молодой Орнумхониор из свиты Ваарнарка повалился наземь, обезглавленный. Двурогий посох, обретя завершение своего танца, грациозно колебался в медном боку одного из сосудов в высокой нише.

Прежде чём Ваарнарк и его люди схватились за мечи, Ганфала сказал почти ласково:

– Тише… Она не любит, когда в ее присутствии ведут себя так… Нельзя брать, не отдавая… Она выбрала свою.жертву…

Герфегест следил, как, неестественно подпрыгивая по плитам пола, голова Орнумхониора достигла парапета, который ограждал бассейн с тяжелой серебрящейся жидкостью, и, уткнувшись в него, замерла. За ней тянулся отчетливый кровавый след.

Ганфала тем временем, пренебрегая собственными словами об осторожности, подошел к отверстию в стене и небрежно извлек оттуда четырехлоктевую железную трубу, запечатанную глиняной крышкой.

– А ну-ка… – пробормотал он, не глядя на лица вскипающих гневом Орнумхониоров. Никто и никогда не убивал их родственника так – нагло, у всех на глазах, под самым что ни на есть благовидным предлогом, словно бы назначенного к закланию белого агнца. – Сейчас посмотрим, не скисло ли пивко в этом кувшинчике…

Ганфала упер глухой конец трубы в пол, направив запечатанное жерло в направлении группы квадратных ниш на противоположной стене, в которых лежали растрескавшиеся стеклянные шары. Горхла, неотступно следовавший за своим хозяином, понимающе кивнул и, подняв свой двуручный топор, нанес по глиняной крышке трубы рассчитанный удар нижним концом древка.

Происшедшее вслед за этим заставило Орнумхониоров забыть на время о погибшем собрате. Тугая струя чадного оранжево-черного пламени ударила в стеклянные шары, от которых Ганфалу отделяло по меньшей мере семьдесят шагов. Спустя несколько ударов сердца с аппетитным треском на пол Арсенала потекло расплавленное стекло.

Но все внимание Герфегеста было приковано к кровавым следам на полу. Точно такие же оставил он, Последний Конгетлар, в подземельях цитадели Тайа-Ароан. Тогда жертва звалась Синфит, сегодня – Ларт из Дома Орнумхониоров. Тогда ставкой было Семя Ветра, сейчас – смертоносное оружие. Тогда жертву приняла Великая Мать Тайа-Ароан, сейчас… Герфегест поднял глаза к потолку, на котором жадно вбирала в себя отблески багрового пламени безмолвная косматая звезда.

9

На полу Арсенала были выложены рядами по десяткам железные трубы. Рядов было пять полных десятков. В шестом не хватало шести труб. Пятьдесят четыре. Пятьдесят пятая, выгоревшая изнутри без остатка во время наглядного представления Ганфалы, сиротливо валялась под стеной.

– Итак, огнетворительные трубы в наших руках, – сказал Ганфала, неторопливо обводя тяжелым взглядом своих спутников. – Это очень хорошее оружие. В Книге Первого Вздоха оно называется «черное пламя». Стагевд полгода назад разыскал похожее в Поясе Усопших. Когда Гамелины захотели показать Пелнам свою силу, Стагевд приказал применить «черное пламя» против защитников архипелага Лорнуом.

– Я слышал, что Гамелины использовали «кричащих дев», – мрачно заметил Ваарнарк.

– И «кричащих дев» тоже, – утвердительно кивнул Ганфала. – Но только потому, что воины Пелнов оказались сильнее, чем того хотелось бы Стагевду. Они выстояли против «черного пламени». Хотя от многих из них остался лишь пепел. Но когда дым и пепел рассеялись под порывами штормового ветра, воины Гамелинов увидели, что над твердынями Пелнов по-прежнему реют стяги с крылатыми кораблями. «Черного пламени» у Гамелинов больше не было. После этого Стагевду не оставалось ничего, кроме как швырнуть на чашу весов «кричащих дев».

– Значит, «черное пламя» не всесильно, – с горечью заметил Ваарнарк. – А мы заплатили за него…

– Не всесильно даже Солнце Предвечное. Иначе оно испепелило бы мать матери Стагевда и всех прочих Гамелинов до третьего колена, – резко оборвал его Ганфала. – Но «черное пламя» может помочь нам. Стагевд не знает – нужно приложить все усилия к тому, чтобы он ничего не узнал – о том, что мы обладаем «черным пламенем». Если мы используем его все сразу в самом начале сражения, нам, возможно, удастся заронить семя ужаса в души Гамелинов. И тогда их не спасет ни число, ни умение.

10

Вечером следующего дня большой отряд, растянувшийся по выжженной степи едва не на пол-лиги, подошел к южным воротам Наг-Кинниста. Носильщики сгибались под тяжестью продолговатых предметов, старательно укутанных в плотную ткань. Ганфала бодро вышагивал во главе отряда, простецки возложив свой магический посох на плечи. Герфегест безмолвно брел рядом с ним, бессмысленно созерцая раскаленную землю под ногами.

Все в этом мире было не так. Страшное солнце, прожигающее плоть до самых костей. Молодой Ор-нумхониор, погубленный из-за бездушной груды железа, которая вскоре погубит еще тысячи молодых и сильных. И мрачная церемония погребения Орнумхо-ниора, которого Ганфала строго-настрого запретил выносить из Арсенала. Дескать, на то и жертва. Более того, под ненавидящими взглядами остальных Горхла взвалил тело Орнумхониора на плечи и бросил в шестиугольный бассейн под косматой звездой. И серебрящаяся жидкость стала ему бесславной могилой. На выходе из Арсенала взгляды Ганфалы и Герфегеста встретились. «Так нельзя», – сказал Последний Кон-гетлар. «Так можно и так должно, – ответил Рыбий Пастырь. – Разве ты забыл смерть Тайен? Неужели в твоей памяти истерлись воспоминания о Блуждающем Озере? И, главное, – Священный Остров Дагаат. Молот занесен». Герфегест не знал, что ответить Ган-фале. Сильные мира сего всегда правы. И всегда жестоки.

И лишь две мысли заставляли сердце Герфегеста биться. Мысль о скорой встрече с Киммерин и ожидание мести, которая свершится над Гамелинами.

11

За время их отсутствия в Наг-Киннист прибыло сразу два посольства.

Первое – от Ганантахониоров, южных соседей Орнумхониоров. До главы Дома Ганантахониоров дошли слухи о прибытии в Наг-Киннист флагмана императорского флота. Первый Ганантахониор явился лично в сопровождении двух сыновей засвидетельствовать свое почтение властителю Синего Адустрала. Злая ирония судьбы действительно уготовила ему встречу с Императором. На погребальной церемонии Лана Красного Панциря.

Второе посольство прислал Стагевд, глава Дома Гамелинов.

Герфегест не знал этого. Предоставив Ганфале самому вершить судьбы Алустрала в обществе Горхлы и Ваарнарка, он со всех ног ринулся в правое крыло дворца Орнумхониоров, где находились гостевые покои. Он знал – там его ожидает Киммерин.

Герфегест хотел войти без стука, потому что не пристало человеку из Дома Конгетларов просить соизволения войти к женщине. Но дверь была заперта.

– Киммерин! – крикнул Герфегест сквозь дверь, удивляясь своему непривычно хриплому голосу.

За дверью стояла непроницаемая тишина. Но это не была тишина пустой комнаты. Это была тишина затаенного присутствия. Идущий Путем Ветра чувствовал это. Герфегест успокоил себя тем, что Киммерин испугалась его отчужденного голоса.

– Киммерин, открой! Это я – Герфегест, Рожденный в Наг-Туоле!

Тишина. Больше успокаивать себя было нечем и незачем.

Не задумываясь над тем, как он будет выглядеть в глазах дворцовых служителей, чьи пронырливые физиономии виднелись в конце коридора, Герфегест отошел к противоположной стене. И, в один бросок преодолев шестилоктевый коридор, Герфегест вышиб дверь ударом плеча.

Он остановился вовремя. В двух пядях от его груди застыло, словно бы пребывало здесь предвечно, широкое лезвие копья короткого боя.

12

Под Солнцем Предвечным все повторяется трижды.

В первый раз из Пустоты восстает нечто и приходит пред взоры смертных – удивлять, ужасать, восхищать.

Во второй раз пришедшее из Пустоты предстает в кривом зеркале Повторения. Зачем? «Служить Равновесию», – говорил Зикра Конгетлар.

В третий раз пришедшее из Пустоты является в новом обличье, которое дано познать немногим. «Чтобы сожрать себя и уйти в ничто», – пояснял Зикра Конгетлар. – Зачем сожрать себя и уйти в ничто? Чтобы прийти вновь, прийти изменившимся», – отвечал Зикра Конгетлар.

В сумеречных покоях Киммерин Герфегест разглядел немногое, но многое понял. На ложе угадывался силуэт обнаженной женщины. Это была, несомненно, Киммерин. А перед Герфегестом, сжимая древко копья, застыл Двалара. Двалара тоже был обнажен, и в нем Герфегест узнал себя. Вот он, Герфегест, в тот день, когда трое посланцев Ганфалы пришли спасти его жизнь от людей Гамелинов. Герфегест, явившийся в кривом зеркале Повторения.

Герфегест едва заметно втянул носом воздух покоев. Да, милостивые гиазиры, сомнений быть не могло – Двалара обладал Киммерин. Его Киммерин.

– Ты служишь Равновесию? – спросил Герфегест глухо.

Двалара не понял его.

– Я служу себе. Ты, Рожденный в Наг-Туоле, слишком быстро позабыл свою прошлую подругу. Я так не умею. И не хочу. Там, откуда я пришел, принято хранить верность.

– Ты сохранил много верности Киммерин, когда за ней пришло Блуждающее Озеро, – с неподдельной горечью сказал Герфегест.

– Твоя сила – твое право, – парировал Двалара. – Я и Киммерин в вечном долгу перед тобой. За это Киммерин одарила тебя многими ночами любви. Но теперь все должно вновь вернуться к истоку.

– Это твои слова, Киммерин? – спросил Герфегест.

– И мои тоже, – тихо ответила она. Люди Алустрала. Вот они – люди Алустрала! Герфегест повернулся, чтобы уйти. Он знал – Двалара в это мгновение, сам того не желая, обязательно немного расслабится. Разговор окончен, и его рука дрогнет. А рука Герфегеста – нет.

Рожденный в Наг-Туоле стремительно развернулся в «полужернове». Его руки в одно мгновение стали двумя ловкими и сокрушительными лапами богомо-ла-хватателя. Правая поднырнула под копье Двалары снизу и перехватила древко почти у самых рук Двалары. Почти одновременно с этим – почти, но все-таки на одну толщину волоса позже – Герфегест ребром левой руки нанес удар по древку под основание лезвия.

13

Снесенный рубящим ударом наконечник еще звенел в углу комнаты, а Герфегест, сунув Дваларе на прощание под дых, уже шел по коридору навстречу двум любопытным слугам. Увидев выражение его лица, они хотели было исчезнуть без следа, но Рожденный в Наг-Туоле остановил их зычным окриком:

– Стоять, дыроухие!

Когда те замерли, ожидая худшего, Герфегест как можно громче осведомился:

– А есть у вас здесь в Наг-Киннисте добрая дыра с девками?

– Есть, есть, господин, а как же. Только зачем вам дыра, когда моя дочь проводит дни и ночи в мечтаниях о таком благородном друге, как вы.

– Да? – весьма радостно, что явилось для него самого полной неожиданностью, спросил Герфегест.

– Да, конечно, да, господин, – вновь зачастил слуга.

– Идем, – бросил Герфегест, проводя пятерней по свалявшимся от пыли и пота волосам.

14

«Тоже мне, хорош дамский угодник, – подумал он, забираясь вслед за слугой все глубже и дальше в дебри дворцовых пристроек. – Мог бы, по крайней мере, по дороге к Киммерин завернуть в купальню. Двалара – тот, небось, себя холил и перышки чистил от самого Рема».

Герфегест был вынужден констатировать, что после короткой стычки с Дваларой его настроение однозначно улучшилось. Все-таки в ком-то еще здесь теплится жизнь. А Двалара – а, каков петух? Выйти с копьем против Рожденного в Наг-Туоле!

– Постой.

Слуга повернулся и уставился на Герфегеста с полным непониманием.

– Постой, ты, небось, думаешь, что у меня деньги есть? – спросил Герфегест, которому в последнее время было, мягко говоря, не до денег.

– Что вы, что вы! – слуга выглядел неподдельно испуганным. – Брать деньги с вас, да еще за такую честь!

– За какую честь? – у Герфегеста отвисла челюсть.

– Если я вам скажу, вы вырежете мне язык. Если не скажу – можете убить, – сокрушенно пробормотал слуга.

– Язык можешь оставить себе, клянусь синевой Алустрала! Говори!

Слуга тяжело вздохнул. И, набравшись смелости, выпалил:

– Принять у себя Конгетлара – великое и благое знамение!

Вот так-так. Конгетлара. Стены здесь очень ушастые. Герфегест молча улыбнулся, и они пошли дальше.

Все-таки приятно осознавать, что твой род оставил о себе добрую память.

15

Как выяснилось, дворцовые слуги Орнумхониоров живут отнюдь не хуже варанских купцов средней руки. Правда, свободы у них поменьше, потому что по закону они все являются пожизненной собственностью Дома Орнумхониоров, а над варанскими купцами властны только Пенные Гребни Счастливой Волны. Но зачем слуге свобода, если у него есть свой небольшой сад, своя купальня, любовно выложенная мозаикой с игривыми морскими коньками, и своя дочь, которую не обойдет вниманием ни один щедрый гость Дома Орнумхониоров.

Подаренная ему судьбой новая подруга, несмотря на свой юный возраст, отнюдь не была девственницей. Но она не была и развязной шлюхой из числа тех, которыми наводнены окраинные кварталы любой столицы мира.

Их уста встретились в первый раз, когда Герфегест изъявил желание, во-первых, выпить вина, во-вторых, съесть несколько свежайших ароматных лепешек с сыром и, в-третьих, сделать все это прямо в купальне.

Он поцеловал ее вместо приветствия. К чему слова? Мужчине из павшего Дома Кбнгетларов пристало знакомиться с женщиной именно так – глубоким, тягучим поцелуем.

Девушка вызвалась омыть его пыльное, щедро покрытое свежими шрамами тело. Пока ее руки скользили по его спине, по плечам, по мускулистой груди, он жадно ел, запивая острую еду пронзительно-кислым, бодрящим вином. Но когда она прижалась к нему сзади всем телом и ее руки погрузились в его жесткие курчавые волосы, чтобы как следует пройтись по Господину Грядущей Ночи, Герфегест понял, что сыт по горло. Теперь ему по-настоящему хотелось только одного – услышать от девушки сладострастный вздох предельного наслаждения, – и услышать его как можно скорее.

Над старыми смоковницами сада сгустилась южная ночь. Девушка была широкобедра, высока, полногруда – отнюдь не маленький олененок, с которым, быть может прямо сейчас, делит ложе в далеком Орине Элиен, звезднорожденный. И все-таки в воде купальни Герфегест мог позволить себе многое. Он подхватил девушку под мягкие ягодицы, и ее ноги сошлись на его пояснице в «аютском замке». Вместе с невыносимо долгим поцелуем он вошел в нее, и она тихонько охнула, благодарно принимая благосклонность Последнего из Конгетларов.

16

Герфегест лежал, закинув руки за голову, и ощущение осмысленности жизни вновь возвращалось к нему. Рядом с ним спала утомленная, но счастливая вдвойне девушка – сегодня она была с хорошим мужчиной, и этот мужчина был Конгетларом.

Герфегест лежал и думал о том, что ради одной только этой простой девушки, которая так тихо и трогательно стонала под напором его страсти, он, Герфегест, готов дойти до самого Наг-Туоля и вырвать черное сердце Стагевда. Только ради того, чтобы эта девушка, имени которой он так и не удосужился узнать, продолжала жить и щедро дарить свою любовь людям, уже стоило идти вслед за Ганфалой. Мир, Сармонтазара, Алустрал – все это пустые слова до той поры, пока ты не войдешь в маленький сад на окраине большого дворца и не встретишь там ласковое прикосновение. Одно ласковое прикосновение.

Сквозь «живой потолок» летнего дома, образованный жидкой виноградной порослью, на Герфегеста смотрели звезды. Пронзительные и огромные звезды южных островов, которых не увидишь в Сармонтаза-ре. Разве только в Тернауне, да и то едва ли.

Несмотря на длинный изматывающий путь в Наг-Киннист, несмотря на глупую сцену в покоях Кимме-рин, несмотря на могучие любовные подвиги, спать ему не хотелось. Герфегест поднялся с горячего ложа и вышел в сад – туда, где у края купальни стоял позабытый кувшин. Не отрывая растрескавшихся губ от шершавого глиняного горла кувшина, он осушил его до дна. Хорошее вино, не иначе как со стола Ваарнар-ка. Хорошее, но, пожалуй, чересчур кислое.

Герфегест почувствовал в саду чужое присутствие. В мгновение ока обратившись метательной машиной, Герфегест изо всех сил запустил в темноту между деревьями опустевший кувшин. «Убить не убью, – мелькнуло в его голове, – но, по крайней мере, выяс-ню, какому псу не спится».

В звездном свете едва заметно блеснула сталь, послышался треск разбитого кувшина, и вслед за этим раздался голос Горхлы:

– Хороший бросок. Рожденный в Наг-Туоле. Небрежно помахивая топором, карлик вышел из-под смоковниц.

– Хороший удар, – чуть заплетающимся языком заметил Герфегест, само воплощение вежливости.

– Идем, Рожденный в Наг-Туоле. Ты нужен Ган-фале.

Герфегест мысленно вздохнул. Ну что поделаешь? Ради спасения этого маленького сада и его милой хозяйки можно и прогуляться.

– Идем, – кивнул головой Герфегест. – Дай только одеться.

Горхла махнул рукой и уселся на краю купальни, скрестив ноги. Поза беспредельного терпения.

Когда Герфегест полностью облачился, его вдруг осенила замечательная мысль. Он подошел к Горхле и тихо спросил:

– У тебя есть что-нибудь хорошее?

– Хорошее? Что, например?

– Несколько золотых монет потяжелее или, на худой конец, какой-нибудь перстень.

– Нет у меня ни монет, ни перстня, – развел руками Горхла. – Но если ты хочешь что-нибудь подарить на прощание своей подруге, оставь ей вот это.

С этими словами Горхла извлек из своей сумы флакон в форме шестигранной пирамиды. Упреждая недоумение Герфегеста, Горхла пояснил:

– Это благовония, которыми притиралась моя подруга, Минно. Очень хорошие. Таких мало в Алустра-ле. Почти совсем нет.

Герфегест посмотрел на карлика с искренним восхищением.

– Может быть, тебе не следует… – осторожно начал Герфегест.

– Следует, Рожденный в Наг-Туоле, – мягко оборвал его Горхла. – Пусть лучше эти благовония послужат чьей-то любви, чем моей памяти о Минно.

17

Дворец Орнумхониоров имел форму огромной подковы. Между левым и правым крыльями дворца была огромная площадь. На ней еще в отсутствие Ва-арнарка сложили погребальный костер. Императоров не хоронят днем. Император Синего Алу страда должен подняться к Зергведу. Так называли ярчайшую звезду в Сармонтазаре. В Синем Алустрале она звалась Намарн.

Вдоль дворцовых стен выстроились Благородные из Дома Орнумхониоров и тысячи простых воинов. Полумаски на шлемах были подняты, мечи взяты наголо. Каждый держал в руках факел, перевитый лентами трех цветов – пурпурного, синего и белого.

Там, где подкова размыкалась, стояли Ваарнарк, Ганфала, Киммерин, Двалара и воины с «Голубого Полумесяца». По правую руку от них Герфегест увидел три фигуры в легких летних плащах с пегим тунцом – знаком Ганантахониоров. Это еще Герфегест мог понять. Но по левую руку от Ваарнарка он заметил еще троих. Это были Гамелины.

Герфегест и Горхла, сохраняя почтительное молчание, заняли место чуть позади Ганфалы и Ваарнарка.

Спустя несколько мгновений над замершими воинами разнеслись траурные переливы боевых труб. Потом они смолкли и вперед вышел Ганфала.

– Доблестные сыновья Юга! Десять дней назад Рем Великолепный был осажден мятежными Гамели-нами и их союзниками. – С этими словами Ганфала метнул в сторону северных послов взгляд, исполненный ненависти.

– Из-за низкого предательства Дома Хевров верные Империи войска были истреблены в неравном сражении. Мы боролись за спасение Императора до последнего вздоха, но волею судеб Первый Сын Алу-страла был сражен мятежным мечом Гамелинов и встретил свою смерть, как подобает мужчине и воину. Мы спасли и охранили от тлена тело Императора, дабы предать его достойному погребению по обычаям наших предков.

Ганфала поклонился Императору, возлежащему на вершине погребального костра.

– Я знаю – каждый из вас помнит слова Книги Усопших – и да не оскорбит никого из вас мое напоминание. «Пусть войдет в его тело священный огонь и пусть взойдет легкость тела его к Намарну. Прах же тела его да повстречается с синевой Алустрала». Мы свершим установления Книги Усопших в точности! – Посох Ганфалы грянул оземь, словно бы намертво припечатывая его слова к дворцовой площади.

– Но прежде, чем свершатся установления Книги Усопших, я хочу призвать мщение на Дом Гамелинов и клевретов Дома Гамелинов, по чьей вине погиб Первый Сын Синевы. Они отступились от клятвы верности, и отныне не будет им покоя ни в четырех сторонах света, ни в небесах, ни в синеве Алустрала. Я же клянусь здесь, над прахом нашего Императора, в том, что останусь верен Империи до последнего своего вздоха. Оружие мое изопьет кровь мятежников до последней капли, и глаз Намарна затуманится кровью, пресыщенный мщением. Клянусь тебе в этом, Лан Красный Панцирь!

С этими словами Ганфала припал на одно колено, прикоснувшись левой рукой к своему лбу, а двурогим полумесяцем – к земле.

Ганфала степенно поднялся.

– И пусть каждый, кто верен Империи, принесет свою клятву.

Ганфала сделал два шага в сторону, открывая Гер-фегеста тысячам взоров.

– Ганфала ждет твоих слов, – шепнул на ухо Гер-фегесту Горхла.

Строго говоря, от присяги на верность Императору он был освобожден пятнадцать лет назад волею роковых событий, сокрушивших Дом Конгетларов. Но сейчас, перед лицом новой чудовищной угрозы, он был готов на любые слова, лишь бы они послужили пользе общего дела.

Герфегест едва заметно кивнул, и вслед за этим над площадью зазвучал голос Последнего из Конгетларов.

– Конгетлары нашли в Синем Алустрале только смерть. Смерть – и ничего более. Пятнадцать лет назад я, Последний из Конгетларов, ушел от этих страшных и благословенных морей в Мир Суши, в Сармон-тазару. Ушел, чтобы не возвращаться. Но я вернулся. Вернулся, чтобы сражаться со злом, какое бы обличье оно не принимало в нашем мире. И если зло пришло с Гамелинами – я клянусь сокрушить Гамелинов. Если я увижу зло в любом из нас – я клянусь вырвать его вместе с нечестивым сердцем. Даже если это сердце будет моим собственным. Клянусь тебе в этом, Лан Красный Панцирь!

Вслед за Герфегестом присягнули на верность общему делу Горхла, Двалара и Киммерин. Потом – Дом Орнумхониоров. Затем – посольство Ганантахонио-ров.

– Хорошо! – вновь прогремел голос Ганфалы. – Верные сохранили свою верность, и это преисполняет мое сердце радостью. Но среди нас есть трое, чьи жизни охраняются лишь нерушимыми законами гостеприимства. Их имена -Артагевд, Сорнакс Бледный и Сорнакс Рыжий. Они – послы Дома Гамелинов. Эти трое прибыли сюда, чтобы склонить Юг к позорной капитуляции. Но сейчас они видят нашу непреклонную решимость, и я слышу, как колесницы ужаса грохочут в их сердцах. Здесь и сейчас, рядом с телом нашего Императора, я хочу дать им последнюю возможность. Пусть присягнут на верность Империи и тем признают, что служат неправому делу.

В годы своих скитаний по Сармонтазаре Герфе-гест побывал во многих столицах, гостил при разных дворах и был весьма искушен в дипломатии. Он не мог не отдать должное Ганфале, который, чудом избегнув гибели в залитой кровью гавани Рема Двуврат-ного, прибыв в Наг-Киннист на одном-единственном корабле, за два дня смог привести к столь страшной клятве Дома Юга. Впрочем, если бы не его, Герфегес-та. Семя Ветра, открывшее дорогу в Арсенал, результаты могли бы быть совсем, совсем иными…

В этот момент Герфегест осознал, что воцарилась гнетущая тишина. Он поднял глаза.

Тысячи ненавидящих взоров были устремлены на Гамелинов.

Сейчас в душе главы посольства Гамелинов вершились судьбы Алустрала. Все прекрасно понимали, что стоит Гамелину присягнуть на верность Империи – и в лагере мятежников начнется кровавый разброд. Первыми отшатнутся Пелны. Вслед за ними – Хевры. Потом – Эльм-Оры. Возможно, южанам даже не придется обнажать мечей, чтобы война завершилась.

Артагевд молчал не более десяти ударов сердца, но всем казалось, что прошли столетия. Наконец он заговорил – глубоким, спокойным голосом, который нечасто встретишь у тех, кому еще далеко до тридцатилетия:

– Клянусь тебе, император Лан Красный Панцирь.

В рядах воинов прокатился восторженный гул. Неужели? Правда? Войне конец?

Но Артагевд продолжал:

– Клянусь в том, что мой меч всегда служил и будет служить делу Империи. Истинному делу Империи, а не темным и чудовищным замыслам самозваного Ганфалы, который установил над тобой, Лан Красный Панцирь, и над Священным Островом Дага-ат свое безраздельное владычество. Все, что свершил Дом Гамелинов и его верные союзники – не мятеж, но справедливость. Я клянусь тебе. Первый Сын Алустрала, что Дом Гамелинов останется верен Империи до конца, и когда голова последнего пса Хуммера будет вверена безмолвию вод, твой сын и наследник Торвент займет свое законное место на престоле обновленного Алустрала.

Послов принято выслушивать до конца. Что бы они ни говорили. Только это удерживало Ваарнарка на протяжении всей речи Артагевда. Но когда его голос затих, Ваарнарк прорычал:

– Благодари Синеву Алустрала, что ты находишься на моей земле, Гамелин! Ни один волос не упадет с твоей собачьей головы по вине Орнумхониоров. Но мы еще встретимся у Дагаата!

– Зачем ждать так долго? – с издевкой спросил Сорнакс Рыжий. – У наших клинков нет ушей, и они слыхом не слыхивали о законах гостеприимства. Сойдемся здесь и сейчас. Костер вы сложили высокий – хватит не только для…

Сорнакс Рыжий зашел слишком далеко. Возможно, если бы не смерть Ларта, принесенного в жертву во имя «черного пламени», если бы не тяжелый взгляд Ганфалы…

Последнее слово Сорнакса Рыжего никто не расслышал. Оно потонуло в надсадном хрипе.

Друзья называли Ваарнарка Быстрым Когтем. Никто среди Орнумхониоров не умел с таким проворством выхватить правой рукой из левого рукава длинный широкий кинжал. Второй удар Ваарнарка предназначался Артагевду, но тот успел подставить под его удар церемониальный щиток с черными лебедями.

Сорнакс Бледный обнажил меч, но в грудь послам уже уперлись секиры готовых к любым неожиданностям телохранителей Ваарнарка.

– Довольно! – крикнул Ганфала.

– Довольно? – тяжело дыша, переспросил Ваар-нарк. – Прости, Рыбий Пастырь, Наг-Киннист – моя вотчина. Но ты прав – даже пес заслуживает смерти в честном бою. Сорнакс Бледный из Дома Га-мелинов, тебе говорю я, Ваарнарк Быстрый Коготь. Твой брат оскорбил Империю, и ты не отрекся от его слов. Я вызываю тебя на честный поединок.

– Принимаю твой вызов, Ваарнарк из Дома Орнумхониоров.

Телохранители расступились.

Сорнакс и Ваарнарк были вооружены одинаково – мечами под правую руку и кинжалами под левую. Ваарнарк был ниже и проворнее, Сорнакс был явно искуснее во владении мечом. Это Герфегест сразу подметил бесстрастным взглядом ученика Зикры Конгетлара.

Поединок был очень короток. Сорнакс достал ослепленного ненавистью Ваарнарка с третьего выпада. Кровь хлынула из распоротого бедра главы Дома Орнумхониоров. Он пошатнулся, но устоял на ногах. Герфегест был восхищен. Ваарнарк перенес боль, словно бы меч Гамелина был крошечной булавкой.

Новый удар Гамелина был почти неотразим, но лезвие кинжала Ваарнарка вдруг щелкнуло, раскрываясь на три лепестка, и меч Сорнакса попал в ловко расставленную западню. Ваарнарк сразу же завалился вперед, на колено здоровой ноги, и Гамелин тихо вскрикнул, пронзенный его мечом. Тихо, потому что на большее уже не хватило его проткнутых насквозь легких.

Телохранители подхватили истекающего кровью Ваарнарка. Орнумхониоры взорвались дружным ревом одобрения.

– Жаль, Гамелин, – прошипел сквозь плотно стиснутые зубы Ваарнарк в сторону Артагевда, – что моя рана не позволит провести поединок с тобой на равных.

Артагевд покачал головой.

– Ты хочешь смерти Гамелинов, Орнумхониор. А я не хочу смерти Орнумхониоров, хотя от твоей руки только что погибли двое моих родственников. Слышишь меня, Ганфала? Я хочу лишь твоей смерти. Выйди и сразись со мной открыто и честно, если только умеешь.

Герфегесту все происходящее очень не нравилось. Во-первых, не пристало превращать похороны Императора в озлобленное кровопролитие. Во-вторых, что-то здесь было не так. Гамелин лгал во многом и притом лгал в первую очередь самому себе. Но где-то глубже, под его разглагольствованиями относительно службы Империи и справедливости, Герфегест ощутил слабый проблеск истины.

Прежде чем Ганфала успел ответить на вызов Артагевда, у Герфегеста уже созрело решение.

– Слушай меня, Артагевд из Дома Гамелинов! – начал Герфегест, неспешно подходя к телохранителям Ваарнарка, которые окружали главу посольства северян. – Не пристало самому Надзирающему над Равновесием отвечать на твой дерзкий вызов. Я, Последний из Конгетларов, имею личную вражду к вашему Дому, ибо вы повинны в смерти моей подруги. Прими мой вызов, и пусть бой будет честным.

– Пусть бой будет честным, – с неохотой согласился Артагевд. Отказаться от вызова он все равно не мог – так заведено между благородными Домами Алустрала.

По взаимному соглашению они отказались от оружия левой руки. Артагевд отстегнул свой церемониальный щиток. Они поцеловали сталь своих клинков. Они отошли подальше от крови Сорнаксов. Они начали.

Артагевд был моложе Герфегеста лет на десять. И, как и подозревал Последний из Конгетларов, обращался с мечом отнюдь не безупречно. Особенно в нападении.

Во время первого же выпада Артагевда Герфегест мог убить его трижды – проткнув печень, снеся голову или распоров живот. Но Герфегест просто парировал его удар и, чтобы было поменьше соблазнов, перешел в наступление. В защите Артагевд выглядел лучше. Герфегест рубился почти в полную силу и с неудовольствием подмечал, что мальчишку можно, конечно, убить, но очень тяжело будет сохранить ему жизнь.

Ладно. Если бы перед ним был более опытный боец, Герфегест никогда не поступил бы так. Но с Артагев-дом риск был сравнительно невелик. Придя к такому выводу, Герфегест быстро прокрутился вокруг себя на одном носке, перехватывая одновременно меч за лезвие, и, когда он вновь увидел Артагевда, швырнул тому меч в лицо рукоятью вперед. Как Герфегест и рассчитывал, Артагевд не успел воспользоваться мгновением его беззащитности и едва ли вообще сообразил, что происходит.

Бросок вышел очень сильным, ну а уж в верности своего глазомера Герфегест никогда не сомневался. Рукоять меча попала Артагевду точно в переносицу.

Послышался мягкий хруст. Молодой Гамелин, выронив меч, схватился за сломанный нос и упал на колени перед Герфегестом. Дружный рев Орнумхониоров был Герфегесту наградой, от которой он с радостью отказался бы в пользу мягкой постели. Он чувствовал беспредельную усталость. И все-таки Герфегест нашел в себе силы проворно подхватить оба меча и высоко поднять их над головой. Пусть все видят, что его противник обезоружен – он же, Герфегест, вооружен вдвойне.

Артагевд явно не помнил себя от боли, но он был жив, и это было главным. По правилам открытых поединков жизнь Артагевда теперь безраздельно принадлежала Герфегесту.

– Что ты медлишь? – прошипел сквозь плотно сцепленные зубы раненый Ваарнарк. – Убей Гамелина!

Его слова расслышали ближайшие воины, и спустя несколько мгновений весь Дом Орнумхониоров ревел, охваченный жаждой новой крови:

– Убей Гамелина!

Герфегест улыбнулся. Его улыбка была такова, что рев сменился неуверенными выкриками и вскоре затих.

Герфегест швырнул меч Гамелина наземь и, мягко наступив на лезвие близ массивной четырехугольной гарды, сломал его, как тростинку.

– Довольно? – спросил Последний из Конгетларов.

18

Они сожгли тело Императора, и в него вошел священный огонь, и его легкость вознеслась к Намарну. «Голубой Полумесяц» вышел в море, и прах Императора повстречался с Синевой Алустрала.

Они назвали себя Хранящими Верность. Они прибавили к своим родовым знаменам штандарт с императорским полумесяцем. Они собрали все, что смогли собрать для далекого похода на север.

Ганфала на три дня уходил в Молочную Котловину. Он не взял с собой никого. Он вернулся, и спустя два дня из Наг-Кинниста исчезла единственная в их флоте «морская колесница», принадлежавшая Ваар-нарку. Вместе с ней исчез Горхла.

Жизнь Артагевда взял себе Герфегест, и никто не смел противиться его воле. Молодой посол быстро поправился, умелые костоправы Орнумхониоров под бдительным надзором Герфегеста привели в порядок изувеченный нос Артагевда, и Последний из Конгет-ларов ощутил неожиданный подъем духа. Хоть что-то в этом страшном мире боли, убийств и страданий повернулось к лучшему. Пусть даже это «что-то» – несчастный нос молодого Гамелина.

Вскоре корабль Гамелинов беспрепятственно уплыл на север, увозя с собой ненависть, жажду мести и прах Сорнаксов. Что увозит в своем сердце Артагевд, Герфегест не знал. Это открылось ему позже.

С того дня как «Голубой Полумесяц» вошел в гавань Наг-Кинниста, минуло две недели. Флот был собран и подготовлен к выступлению. В Сармонтазаре начинался месяц Алидам, когда корабли Хранящих Верность, оставив за кормой башни Наг-Кинниста, выступили в поход против мятежников.

Мир все еще был цел. Что происходит сейчас в стане Гамелинов, куда будет направлен их следующий удар, что творит Стагевд на Священном Острове Дага-ат – не знал никто. И даже Ганфала делал вид, что не знает этого.

19

Уже четвертый день корабли шли строго на север. Днем на это недвусмысленно указывало солнце, ночью – Намарн.

Герфегест находил это достаточно странным, поскольку Священный Остров Дагаат находился к северо-востоку от Наг-Кинниста. Более того, учитывая необходимость обогнуть земли Хевров, лежащие на Свен-Илиарме – центральном острове Империи – флоту Хранящих Верность по представлениям Герфегеста следовало бы сейчас держать курс строго на восток.

Некоторое время Последний из Конгетларов смотрел на это сквозь пальцы. Но вечером четвертого дня, когда подул устойчивый южный ветер и Ганфала приказал поднять в помощь гребцам паруса, что означало еще более быстрый бег на север, Герфегест не вытерпел.

– А-а! – лукаво улыбнулся Рыбий Пастырь Гер-фегесту. – Бдительное око Идущего Путем Ветра наконец углядело неладное! А я-то уж стал думать, что ты прозреешь только под стенами Наг-Нараона!

– Наг-Нараона? – переспросил Герфегест, и у не– го похолодело под сердцем. – Мы направляемся в самое сердце владений Гамелинов?

– Да, потому что нам больше плыть некуда, – жестко сказал Ганфала. – Основные силы мятежников сейчас находятся к востоку от Свен-Илиарма. Они стерегут Дагаат, а заодно и надзирают над Пелна-ми, чтобы те не вздумали отмежеваться. Там нас ожидает верная смерть. Даже с «черным пламенем». Кстати, я почти не сомневаюсь в том, что твой Артагевд, – с этими словами Ганфала тонко улыбнулся, – первым делом подобьет Гамелинов к разорению Наг-Кинниста. И будет по-своему прав. Как бы то ни было, путь к западу от Свен-Илиарма сейчас свободен и будет свободен еще какое-то время. Сама судьба подсказывает нам решение – пройти этим путем и сокрушить Наг-Нараон, в котором таится сердце силы Гамелинов.

Герфегест не стал спрашивать, откуда у Ганфалы такие сведения о флоте мятежников. В конце концов, на то он и Надзирающий над Равновесием. Его интересовало другое.

– А если нас все-таки обнаружат дозоры, к примеру, Эльм-Оров, пока мы будем проходить между их землями и Свен-Илиармом?

– Тогда все решит скорость. Кто добежит быстрее до Наг-Нараона, тот и будет первым претендентом на победу. Кто окажется проворнее – «Голубой Полумесяц» или «Черный Лебедь»? – Ганфала неожиданно подмигнул Герфегесту.

Надзирающий над Равновесием явно был счастлив. Грандиозная игра со смертью была его призванием.

Глава вторая

БИТВА ОБРЕЧЕННЫХ

1

– Если они ударят первыми, мы едва ли унесем ноги, – сказал Первый кормчий «Голубого Полумесяца», на котором вполне естественно располагалась ставка Ганфалы.

– Если мы не ударим первыми, некому будет уносить ноги, – отрезал Ганфала и бросил на Герфегеста взгляд, исполненный мрачной решимости следовать предначертаниям судьбы.

Кормчий отвесил низкий поклон и удалился, оставив Герфегеста и Ганфалу на навесной балюстраде, которая украшала кормовую часть корабля.

Был ясный летний день, но любоваться скалистыми берегами пролива Олк ни у Ганфалы, ни у Герфегеста не было желания. Положение Хранящих Верность было весьма напряженным. Накануне битвы корабли союзников были развернуты в боевой порядок. Пересчитывать их было бессмысленно.

– Это будет битва обреченных, – заметил Герфегест, вглядываясь в даль. Бесконечная синева Алу-страла и застывший вдалеке, на линии горизонта, флот Стагевда. Алустрал успел порядком поднадоесть ему, привыкшему за четырнадцать лет к пейзажам Сармонтазары. – Пятьдесят против ста семидесяти. Быть может, стоило выждать и собрать побольше сил?

– Мы должны разбить Стагевда сегодня. Пустить на дно все его корабли до единого. Отдать на корм рыбам и каракатицам все его войско. Убить Стагевда. После этого можно будет покончить с его девкой, – с ледяным спокойствием в голосе ответил Герфегесту Ганфала. – И иного понимания сегодняшнего дня я себе не мыслю.

Герфегест пожал плечами. Быть может, Ганфале ведомо что-то такое, о чем не знает он сам? Быть может, его магические способности настолько выше способностей Стагевда, что никакое превосходство в силах его не устрашает? Но отчего-то в это Герфегесту верилось очень и очень слабо.

Противник, несмотря на преимущество, не спешил выступать. Почему? Что там вообще, Хуммер их раздери, творится?

– В таком случае, чего ждем мы? – не скрывая раздражения, спросил Герфегест.

– Мы хотим знать, чего ждут они, – загадочно улыбнувшись, ответил Ганфала. – Туда посланы на-гиры.

Нагирами именовались пловцы – шпионы и убийцы. При помощи дельфинов и иногда других морских животных они проникали в стан врага и выполняли особые поручения алустральских владык.

Герфегест понимающе кивнул, хотя даже ему, Идущему Путем Ветра, было не вполне понятно, каким образом нагирам удастся средь бела дня разнюхать хоть что-нибудь и при этом выжить? Но это, похоже, Ганфалу не волновало. Его вообще волновало очень небольшое количество вещей.

2

– О Рыбий Пастырь, Надзирающий над Равновесием! – церемонно затараторил слуга, отвесив три низких поклона. – Нагиры вернулись. Соизволите ли вы принять их?

– Незамедлительно, – бросил Ганфала и жестом увлек Герфегеста туда, где располагались шикарные апартаменты покойного императора, где покойный обыкновенно принимал вассалов, гостей и просителей.

Они покинули палубу гораздо стремительнее, чем позволяло их положение «несравненных и благородных мужей». Ганфала определенно возлагал на наги-ров большие надежды, и чувствовалось, что от того, какие слова будут сказаны ими и кого им удалось притащить в качестве добычи, будет зависеть многое. Герфегест тоже ощущал некую нервическую приподнятость. Он был достаточно трезвомыслящ, чтобы понимать – великий Ганфала приблизил его к себе для великого дела. Но великое дело ни разу так и не далось ему в руки. Когда же пробьет звездный час Герфегеста, как не в преддверии судьбоносного сражения? Как показало время. Последний из Конгетларов не ошибся.

– О Великий Ганфала, – сиплым низким голосом начал здоровенный детина в мокрой набедренной повязке. Его кожа неестественно блестела от китового жира, которым было обильно покрыто все тело. Такая смазка позволила ему провести в холодных течениях пролива Олк долгие часы. – Мы сделали все, что было приказано.

Здоровяк с наголо обритой головой был старшим в отряде нагиров. Ганфала сел и одобрительным жестом побудил нагира продолжать.

– Мы выкрали Понна, старшего над гребцами файеланта «Броненосный Тур», флагмана Эльм-Оров.

Мы схватили второго кормчего корабля Стагевда и пытали его. Кое-что нам удалось узнать.

– Говори же, – с нескрываемым нетерпением сказал Ганфала, раздраженный слишком затянувшейся прелюдией.

– Никто не осведомлен о планах Стагевда. Похоже, наступление если не откладывается, то по крайней мере не готовится. Гребцы отдыхают, кормчие возятся с лоциями. Сам Стагевд затворился вместе с капитанами четырех флагманов в каюте на борту «Черного Лебедя». Я прошел по четырем палубам. Я проткнул язык трем морякам. Но никто из них не сказал ничего, что стоило бы упоминания.

– Да, – задумчиво пропел Ганфала. – Я слыхал, Стагевд хвалился, что если бы его уд знал о его планах, он бы выбросил свой уд вон и раздобыл бы новый, глухой. Как видно, в этой фразе бьшо больше правды, чем хвастовства.

Нагир, чей голый торс выглядел весьма несуразно в обитой драгоценными гобеленами каюте, чувствовал себя очень неуютно. Его широкие плечи ссутулились, его ноги были полусогнуты. На лице старшего нагира блуждало выражение, свойственное побитым собакам. И хотя ни одного слова неодобрения еще не было сказано Ганфалой, только слепой мог бы не заметить недовольство последнего. Чем чревато недовольство Ганфалы, знала даже самая последняя корабельная крыса.

– Мы притащили Понна на борт. Правда, он плохо перенес путешествие, – принялся за робкие оправдания нагир. – Но через час или самое большее через два…

Герфегест догадывался, отчего неведомому ему Понну так не понравилось путешествие из лагеря мятежников в лагерь Хранящих Верность. Для того чтобы сохранить свое отбытие в тайне, нагиры вставляли в рот жертве кляп. После этого они привязывали ее к спине ручного дельфина, зверя столь же незаменимого, как лошадь для благородного рыцаря. Понукаемый нагирами, дельфин несся во всю прыть к месту назначения и плевать хотел на то, насколько комфортно чувствует себя жертва, болтающаяся у него на спине. Жертве же приходилось несладко – дышать только носом, когда тебя то и дело накрывает волна, тяжело и почти невозможно. Только очень крепкие и выносливые моряки переносили такое путешествие, да и те, когда их подымали на борт, были немногим краше утопленников. Понн набрал полное брюхо соленой воды. Это ясно. А говорить с полным брюхом не любит никто.

Ганфала вскочил со своего кресла так стремительно, что вздрогнул даже ко всему привычный Герфе-гест.

– Пусть так. Пусть никто ничего не знает. Но скажи мне одно, только одно… – Ганфала начал приближаться к разведчику мелкими, мягкими шажками.

Герфегест следил за происходящим, оставаясь непроницаемым и безмолвным. Он мог бы защитить на-гира словом. Но едва ли Ганфала послушает его и милостиво оставит жить неудачника. Не выдержав взгляда Надзирающего над Равновесием, нагир упал на колени перед Ганфалой. Видимо, в таком положении он чувствовал себя в большей безопасности.

– Я все скажу господин; все… – лепетал он.

– На каком из кораблей Хармана из Дома Гамели-нов? Или это тоже тайна за семью печатями? – съязвил Ганфала.

Рыбий Пастырь говорил почти шепотом, но от его шепота по спине бежали мурашки и вставали дыбом волосы.

– Это я знаю. Это мы узнали. С позволения сказать, – затараторил нагир, не отрывая глаз от праха под ногами Надзирающего над Равновесием, – Хар-маны нет ни на одном из кораблей. Госпожа Хармана изволит, то есть она есть, она осталась в Наг-Нараоне. Надсмотрщик над гребцами с «Черного Лебедя», которому я перерезал горло минутой позже, сказал мне, что госпожа Хармана не изволила присоединиться к господину Стагевду, и он сам видел, как она провожала флагман, стоя не пристани…

– Достаточно! – взревел Ганфала, и в его реве было ликование. – Ты будешь жить, морская падаль! Ты принес добрую весть!

3

– Звезды благоволят нам, Конгетлар! Эта грязная сука Хармана оставила Стагевда разбираться с ошметками наших сил в одиночестве, – сказал Ганфала, когда нагир, по-рачьи пятясь задом, исчез за дверью каюты.

Герфегест отметил, что, пожалуй, ни разу не видел Ганфалу таким довольным. Его глаза улыбались – загадочно и в то же время зловеще. Его руки, сложенные в «южный лотос» на животе, тоже свидетельствовали в пользу того, что нагиру удалось изрядно поднять настроение Надзирающего над Равновесием. Единственное, чего не мог понять Герфегест: почему известие о том, что Хармана осталась в Наг-Нараоне, так взволновало Рыбьего Пастыря? Но Конгетлары славятся терпением и сдержанностью, и потому Герфегест счел за лучшее предоставить Ганфале самому выложить все, что он сочтет нужным, без лишних вопросов со стороны Герфегеста.

– Наг-Нараон – это их логово. Не мятежников, нет, – разглагольствовал Ганфала. – Это логово Га-мелинов. Это место, где Стагевд впервые познал свою малолетнюю сестру Харману. Впрочем, тогда ее звали Миннэ; имя Хармана она получила, когда ей исполнилось шестнадцать. Именно в Наг-Нараоне – средоточие их магической силы. Наг-Нараон – ключ к могуществу Гамелинов. Сердце силы Гамелинов упрятано под тем ложем, где их тела еженощно встречаются в любовном танце.

– Хармана приходится кузиной Стагевду? – поинтересовался Герфегест. Он, разумеется, и раньше знал, что они родственники. Ходили слухи и о том, что они состоят в любовной связи. Но услышать подтверждение из уст самого Надзирающего над Равновесием было вовсе не то же самое, что прислушиваться к сплетням, которыми развлекаются во время ночных бдений в дозоре сотники или горожане.

– Хармана не кузина Стагевду. Она его родная сестра. Младшая, разумеется. Она на семнадцать лет младше его. Пока они были просто братом и сестрой, никто из них не мог тягаться со мной даже в таком нехитром деле, как общение с каракатицами. Но когда они стали мужем и женой, их сила учетверилась. Их кровосмесительная связь сделала Гамелинов самым могущественным из благородных Домов. И когда ушли в небытие Конгетлары, не было больше в Алу-страле никого, кто мог бы противостоять им…

Герфегест вежливо кивнул. Разглагольствования о том, насколько полезны были Конгетлары, до которых таким охотником был Рыбий Пастырь, успели ему порядком наскучить. «Если Дом, символическим хозяином которого я стал, и вправду был столь незаменим, зачем было топить в крови Наг-Туоль и варить в кипящем масле отпрысков мужеского пола, которым удалось уцелеть после пожара?» Вообще, все, что говорил Ганфала о Конгетларах, отдавало фальшью. Но Герфегест не любил думать об этом. Всегда лучше считать, что твои союзники самые искренние люди в мире. И хотя Конгетлары были уверены, что, кроме членов Дома, никто другой не заслуживает доверия, Герфегест придерживался иного мнения по этому поводу. «Конгетлары были достаточно сильны, чтобы слыть высокомерными чистоплюями и не якшаться с другими Домами. В моем положении выбирать не приходится». Герфегест испытующе посмотрел на Ганфалу – не балуется ли он, часом, чтением его, Герфегеста, мыслей? Но тот, похоже, был слишком поглощен Гамелинами.

– …Битва едва ли начнется раньше сегодняшнего вечера, – продолжал Ганфала. – А скорее всего она начнется завтра утром. У нас есть время, Герфегест.

– Время на что? – Герфегест вздернул левую бровь. Он чувствовал, что настал черед и ему потрудиться на благо Хранящих Верность. Он даже догадывался в каком направлении.

– Время на то, чтобы-убить Харману, – Ганфала щелкнул пальцами.

Герфегест оставил реплику Ганфалы без комментариев. «Похоже, ничего не изменилось за четырнадцать лет в Синем Алустрале. Когда готовят погребальную церемонию для главы какого-нибудь зарвавшегося Дома, здесь по-прежнему не находят никого лучше Конгетларов. Как они, интересно, обходились без нашей помощи?» – подумал Герфегест, не выказывая никакой живости в обсуждении вопроса. Для себя он давно все решил. Сначала он убьет Стагевда, а потом Харману. Или в обратном порядке. Похоже, именно в обратном порядке.

– Ты, Герфегест Конгетлар, будешь тем человеком, который убьет Харману из рода Гамелинов. Если ты убьешь ее, силы Стагевда иссякнут так же быстро, как мелеет бассейн, чье мозаичное дно изъели трещины, – медленно и веско сказал Ганфала, сверля Герфегеста своим бездонным и черным взглядом. – Ты доберешься до Наг-Нараона вплавь, как это делают нагиры. Я дам тебе пару лучших дельфинов.. Затем ты найдешь ее. Это будет несложно. Надеюсь, Конгетлар, ты сделаешь все, как это требует честь и обычаи твоего Дома…

– И не будет никого, кто сможет мне в этом помешать, – мрачно заметил Герфегест, Рожденный в Наг-Туоле, чья судьба – удерживать равновесие в Синем Мире Воды, отсекая отжившее, повиноваться Рыбьему Пастырю и не думать ни о чем больше. Все это так. Но не только этим питалось его согласие. Месть – таков был единственный настоящий мотив, который влек Герфегеста в Наг-Нараон. Тайен должна быть отомщена. И это главное.

– Я знал, что ты скажешь именно так, – одобрительно и в то же время нарочито серьезно сказал Ган-фала, жестом приказывая Герфегесту удалиться.

4

Долгих четыре часа Герфегест провел в ледяной воде, обнимая шею дельфина – беспокойного, но исключительно послушного существа из морских конюшен Орнумхониоров. «Ему восемь лет, это наш лучший зверь», – шепотом сообщил ему Ваарнарк, который был весьма не глуп и понимал, что от. успеха миссии Герфегеста, о содержании которой он конечно же догадался, будет зависеть исход надвигающегося с неумолимостью рассвета сражения. Герфегест не был нагиром. Он плохо понимал язык морских животных. Он не мог толком общаться с боевыми дельфинами. Он следовал Путем Ветра, но не Путем Воды. Ему было очень неуютно, и он чувствовал, как его силы тают с каждой минутой. И потому, когда Наг-Нараон открылся ему в бледном сиянии луны, он бьш несказанно счастлив.

Другой боевой дельфин следовал сзади. Он был избавлен от седока, зато изрядно нагружен поклажей. В непромокаемых мешках, сделанных из плотной холщовой ткани, просмоленной на совесть и обмазанной снаружи жиром, лежало все, что только может понадобиться Конгетлару, отправившемуся на охоту: меч, выкованный Элиеном Тремгором, Белым Кузнецом Таиллириса, дюжина метательных кинжалов, лук и стрелы, духовое ружье, крохотный нашейный футляр для отравленных игл, запечатанный наглухо ларец, в котором ждали своего часа не менее восемнадцати разновидностей ядов. Некоторые из них действовали мгновенно. Некоторые заставляли ни о чем не подозревающую жертву мучиться неделями. Четыре шелковых «змеи» лежали подле всего этого разнообразия. «Гадюками», или «змеями», Конгетлары звали шелковые шнуры различной толщины. Набор «кошек» – тройные восьмипалые и пятиножки. Они понадобятся Герфегесту, когда он будет карабкаться на стену Наг-Нараона. Веревочная лестница с крючьями на концах – чтобы не разбудить стражу и не поднять переполох в Наг-Нараоне. Вещь совершенно незаменимая. В довершение всего, на дне мешка покоился весьма опасный сувенир, привезенный Герфегестом из Сармонтазары. «Лапа Снежного Кота» – так звали его горцы. Алустрал не знал такой игрушки – пять металлических пальцев, которые одевались на руку сверху, словно перчатка. Только очень необычная перчатка. «Лапой Снежного Кота» в ближнем бою горцы наносили чудовищные рваные раны своим противникам. «Лапа» делала из красавца урода. Ломала кости. Калечила. Сила удара руки, на которую одета «Лапа», утраивалась. Когти-шипы позволяли отражать рукой удары некоторых – не всех – клинков.

До берега оставалось не больше лиги. Ничтожно малое расстояние в сравнении с тем, которое осталось позади. Уставшие дельфины плыли медленно и почти неслышно. Еще чуть-чуть.

5

Когда его ноги зацепили каменистое дно в тени иссиня-черной скалы, над которой пугающей громадой нависало каменное тело Наг-Нараона, магической цитадели Гамелинов, Герфегест отпустил дельфинов. Они не уйдут далеко. Они будут ждать его всю ночь, день, неделю или две недели, если понадобится. Они будут поблизости. Условного свиста им будет достаточно, чтобы явиться на зов хозяина. И Герфегест знал это.

Он снял со спины животного груз и вылез на берег. Укромный грот, который Герфегест заприметил издалека, будет временным укрытием. Ему нужно приготовиться. Ему нужно согреться. Ему нужно одеть на себя снаряжение и специальную обувь со стальными шипами на подошве. Ему нужно сделать свое лицо неузнаваемым. Серо-зеленая краска ждет его на дне холщового мешка. Она покроет его скулы и лоб.

Выкладывая содержимое мешков на скользкие камни грота, Герфегест предавался отвлеченным размышлениям. О Хармане. О количестве стражи, охраняющей госпожу. О расположении комнат. Находясь на «Голубом Полумесяце», он имел весьма смутное представление о плане замка и даже всевидящий Ган-фала не смог помочь ему. «Они окружили Наг-Нараон непроницаемой Завесой Силы. Их любовь питает ее и мешает мне видеть», – в бессилии развел руками Ган-фала, когда Герфегест попросил его о помощи. К счастью, эта помощь оказалась излишней. Еще на подступах к Наг-Нараону Герфегест смог вычислить окна всех спальных покоев. И покоя Харманы. Гаме-лины строили свои замки на тот же манер, что и Кон-гетлары. И Наг-Нараон был если не родным, то двоюродным братом сожженного Наг-Туоля. Ну а уж родной-то замок Герфегест знал как свои пять пальцев.

Одевшись, Конгетлар стал сортировать снаряжение. Все, что понадобится ему, чтобы взобраться по стене замка, он сложил в заплечный мешок. Меч – за спину. Метательные кинжалы повесил на специальный пояс. Духовое ружье в футляре – к ножнам.

Трубку с отравленными иглами – на шею. Яды, лекарства, «железный град» и прочую мелкую, но полезную ерунду – в мешочек, пристегнутый к рукаву куртки.

Одну из шелковых «змей» он обмотал вокруг левой руки. У этой змеи – свое особое предназначение. Ее Герфегест приготовил специально для Харманы.

Конгетлары никогда не убивали женщин мечом. Даже если это были женщины-воительницы. Кодекс чести Конгетларов запрещал обагрять клинки кровью женщин. «Для женщин – яд и веревка», – учил Гер-фегеста Зикра Конгетлар. И хотя в жизни этот запрет нередко нарушался, Герфегест был намерен следовать ему со всей строгостью. Он задушит Харману шелковым шнуром. Ибо месть Гамелинам должна быть местью Хозяина Конгетларов. А не наемным убийством, как этого хотелось бы Ганфале.

Настала пора нанести на лицо узор. Две причудливо искривленных полосы на лбу. И две на каждой скуле. Две точки на подбородке. «Ветер в ореховой роще» – назывался этот узор у Конгетларов.

Все.

6

Осмотрев замок со всех сторон, Герфегест начал подъем. «Замок Восьми Террас» – так сказано про Наг-Нараон. Таким же точно был и Наг-Туоль.

При свете дня Замок был бел. При свете ночи – сер. Черные лебеди Гамелинов венчали каждый уступ черным барельефом.

Герфегест раскрутил «кошку» и бросил ее вверх. С первого же раза две из трех лап «кошки» уцепились за каменное ограждение первой террасы.

Герфегест попробовал веревку. Похоже, «кошка» зацепилась вполне надежно. Герфегест замер – сколь бы бесшумными ни были его действия, все же мог найтись кто-то, кто вслушивается в темноту. Затем он полез вверх.

Герфегест не сомневался в том, что первые три террасы не охраняются. В самом деле, чтобы охранять замок по всему периметру, просто не хватит бойцов. Тем более сейчас, когда войска Стагевда распылены по всему Синему Алустралу от Рема Великолепного до Дагаата, а все остальное – брошено в пролив Олк, навстречу Хранителям Верности.

На четвертой террасе Герфегеста ожидала сонная стража. Двое. Они не разговаривали, но Конгетлару и не нужно было слышать голоса для того, чтобы определить количество и воинскую выучку людей. Ему достаточно было звука их дыхания. Герфегест бросил стальную градину и спрятался под карнизом. Градина полетела вниз, создавая некий вполне ощутимый шум. Первый охранник услышал его и наклонился над пропастью, положив свое тучное брюхо на парапет. Отравленная игла вылетела из духового ружья, и страж-«ник, издав тихий предсмертный вздох, упал на каменные плиты гигантского балкона. Второй получил иглу в лицо. Он умер мгновенно. Иглы Герфегеста были обмазаны самым сильным ядом Синего Алу-страла. Орнумхониоры приготовляют его, вываривая вместе со слизью верткой и баснословно редкой рыб-ки-глазогрызки почки и печень рабов, погибших от удушья в серном дыму. Не случайно, разумеется, погибших.

Пятая и шестая террасы также были пройдены при помощи духового ружья. Герфегест не пользовался им почти пятнадцать лет, справедливо считая его оружием предателей и трусов, не способных ни к честным поединкам, ни к рукопашной. Но теперь ему было просто плевать на такие вещи, как «честь благородного мужа». Все, чего он хотел, – это убить Харману из Га-мелинов. Все остальные были лишь помехами на его пути. Помехами, которые нужно устранить быстро, надежно и бесшумно. Духовое ружье, которое представляло собой полую трубку, сделанную из высушенного стебля растения кан, подходило ему как нельзя лучше.

Когда Герфегест преодолел седьмую террасу и был близок к тому, чтобы перейти к последней, запас отравленных игл в трубке, болтающейся у него на груди, иссяк. Иглы стоили куда дороже золота и их было, увы, ровно восемь штук.

Герфегест остановился в нерешительности. Если он ввяжется в поединок, он не доберется до Харманы. Пройти незамеченным мимо восьми хорошо вооруженных людей, чей долг как раз следить за тем, чтобы никто не остался незамеченным, было невозможно. Темное зарешеченное окно трапезной – отчего-то Герфегест был уверен, что это именно трапезная – было сравнительно близко. Нужно добраться до него во что бы то ни стало.

Герфегест глянул вниз. Скалы. Едва слышный шум прибоя. Волны плещутся между острыми камнями. Упасть вниз с такой высоты – лучший и самый надежный способ самоубийства. Поразмыслив еще минуту о ценности человеческой жизни и о возможных (а на самом деле невозможных в его положении) способах страховки, Герфегест наконец решился.

Герфегест смазал руки «глиной. Лишенного Значений», доселе ждавшей своего часа среди прочего на дне холщового заплечного мешка.

Потом он ободряюще улыбнулся собственному безумию и полез по скале к темному провалу окна трапезной, сливаясь с бездушным и мертвенно-холодным камнем. «Человек, у которого есть цель, может все», – учил его Зикра Конгетлар. Герфегест больше не смотрел вниз. Вся его жизнь была теперь сосредоточена в десяти крепких пальцах. Герфегест не боялся умереть. Он просто не хотел.

7

Преодолев очередную пядь восхождения, Герфе-гест замирал. Он вслушивался в темноту. Похоже, на площадке, где томились стражники, его никто не замечал. По крайней мере пока.

Когда до искомого окна оставалось не больше трех человеческих ростов, он снова смазал руки «глиной Лишенного Значений». Было бы совсем обидно сорваться, находясь на таком пустячном расстоянии от цели. Он нащупал рукой очередную зацепку и уже был готов переместить вес тела с правой ноги на левую и податься вверх, как то, что он принял за скальный выступ, зашевелилось и вырвалось у него из-под руки. Пальцы ухватили пустоту.

Летучая мышь, мерзавка.

Ноги Герфегеста беспомощно болтались над пропастью, и лишь левая рука теперь удерживала его от короткого и такого невдохновенного полета. Как назло, его нога, пытаясь обрести точку опоры, обрушила три-четыре мелких камешка. Они сорвались и, отскакивая от валунов, понеслись вниз, подчиняясь пер-вопричинным законам бытия, влекущим всякое вещное тело в бездну.

– Что там. Нор? – поинтересовался охранник, подходя к краю восьмой террасы, так же как и все предыдущие огражденной парапетом из белого грео-верда.

– Хоть убей, не вижу, – отозвался другой голос, более низкий.

– Так то ж мыши балуют, их тут Хуммерова гибель! – пробасил третий.

Шаги удалились. Герфегест знал, что играть в кости страже запрещается под страхом отсечения правой руки. Но, похоже, вместо костей эти мужички нашли себе другое развлечение, ни в чем не уступающее первому. По крайней мере, судя по звукам, стража Восьмой Террасы была занята чем-то своим, вполне своим. Это и спасло Герфегеста, которого при ближайшем рассмотрении было довольно тяжело спутать с нетопырем.

Герфегесту не хотелось умирать. Именно поэтому он, покачавшись на пальцах левой руки, наконец умудрился ухватиться правой за отдаленную выемку. Он, конечно же, приметил бы ее сразу. Если бы дело было днем. Ночью она была почти неразличима в бледном сиянии луны, превращавшем предметы в их тени, а тени – в новью несуществующие предметы.

Спустя минуту он был у зарешеченного окна трапезной. Путь к госпоже Хармане был почти открыт – стоило лишь отпереть символический замок, сковывавший решетку. Видимо, никто из хозяев Наг-На-раона всерьез не допускал, что неприятельский лазутчик сможет пробраться сюда незамеченным и, соответственно, безнаказанным. В сущности, не мог и Герфегест. Случившееся с ним было чудом, объяснение которому ему было суждено обрести совсем скоро.

«Лучшая отмычка к такому замку – зубочистка», – подумал Герфегест, примостившись на внешней стороне подоконника. Оставалось лишь найти зубочистку.

8

Вопреки ожиданиям Герфегеста, комната, окно которой приветственно отворилось для него, оказалась отнюдь не трапезной. Похоже, Гамелины не были любителями пировать в обществе своих вассалов, как это было принято в других домах. Трапезная была переоборудована под фехтовальный зал. Все, что видел Герфегест в нечетком свете полночи, свидетельствовало в пользу этого. Стены, пол и даже потолок были обшиты плетенными из тростника циновками.

Посредине располагался склад деревянного оружия. Длинные и короткие мечи. Шесты. Палки. Трости. Алебарды. Все, что только душе угодно. Все из прочного горного кедра. Для тех, кто хочет научиться убивать с толком, расстановкой и должным изяществом.

Герфегест крался словно горностай. Путь Ветра – это путь тех, кто не оставляет следов и не привлекает к себе внимания. Таков серебряный горностай. Недаром его гибкое тело красовалось на Гербе Конгетла-ров. Герфегест прошел по длинному совершенно темному коридору, не издав ни единого звука. Не опрокинув ни единого треножника.

Пятнадцать лет назад Герфегест вот так же пробирался по подвалам Эльм-Туоля, второго по значимости замка Дома Эльм-Оров. Золотого замка. Это было его второе крупное задание. И последнее в жизни заказное убийство. Можно даже сказать, что в тот день Герфегест в последний раз был Конгетларом. Из подвалов, где располагались самые богатые в Алустрале винные погреба Эльм-Оров, его путь лежал наверх – по узкой потайной лестнице в третий ярус, в комнату умалишенного сына старого Хозяина Дома. Герфегест отлично помнил его имя – Гелло. Бросить яд в чашу для умывания, стоящую у изголовья ложа, и уйти прочь вечером следующего дня, в укромном месте дождавшись известия о смерти единственного наследника Дома. Тогда музыку заказывали Орнумхониоры. (Не Ваарнарк, нет – он был тогда всего лишь опальным вассалом, раздувающим смуту в землях соседей по Знаку Тунца. Тогда Ваарнарк был на стороне Га-нантахониоров. Но теперь об этом как будто никто не помнил.) Именно Орнумхониоры хотели, чтобы Хозяин Дома Эльм-Оров лишился своего бесноватого наследника. Этому было две причины – во-первых, в случае смерти старика. Хозяином становился дурачок Гелло, а Орнум Хониорам не хотелось иметь в союзниках дурачка. А во-вторых, в случае смерти Гелло Хозяин Дома должен был уйти на двухнедельный срок в удаленное ущелье Га для совершения обрядов траура и очищения. Такое добровольное отречение от дел со стороны Хозяина Дома – пусть даже и временное – было Орнумхониорам весьма и весьма на руку.

Тогда Герфегест выполнил свою кровавую миссию безукоризненно. Да, тогда он был слишком юн для того, чтобы задумываться о разнице между добром и злом. Об убийстве за деньги и убийстве из мести. Понимание этой разницы 9«видение Границы» – как говорил Элиен Тремгор, Брат по Крови) пришло к нему гораздо позже – уже после того, как его память, рассыпавшаяся на тысячу бессмысленных и разрозненных осколков милостью Врат Хуммеровых, стала по крупицам возвращаться к нему по воле Семени Ветра. Но тогда он, не задумываясь ни на миг, проник в нужный покой через дверь для слуг и подсыпал яд. Когда Гелло опустил в чашу для омовения свои руки, поднес их вместе с напоенной смертью водой к глазам и отер руками лицо…

Герфегесту не хотелось вспоминать, что было дальше. Чудовищные волдыри. Нечеловеческая, нестерпимая боль в глазах, крик наследника, помешавшегося вдвойне – на сей раз от боли. Он слышал этот крик – сотня каменных стен, отделявших его, притаившегося в винном погребе, от покоев Гелло, не смогли заглушить его. Он убирался из Золотого Замка глухой ночью – как и пришел. В кромешной темноте.

9

– Эй, кто это? Это ты? – стражник, которому был поручен самый безответственный, как казалось сотнику, участок – выход из подвалов – был первым человеком из стражи, встретившимся с Герфегестом в почти честном поединке. Его товарища Герфегест убил десятью минутами раньше, задушив тончайшим шнурком. Не тем, который был намотан на его руку. Тот Герфегест берег для Харманы и потому не хотел осквернять его чужой смертью. Другим. Но таким же крепким и тонким.

В первую минуту стражник принял Герфегеста за своего напарника, отлучившегося по нужде.

– Да не морочь меня, ты скажи, это ты или кто? – в голосе стража смешались страх и раздражение, которое было призвано этот страх скрывать.

– Это я, – прошептал Герфегест и снес ему голову, одновременно с этим отскакивая как можно дальше. Он не хотел являться к Хармане с ног до головы перемазанным чужой кровью. Почему? Герфегест не стал искать ответ на этот вопрос, удовлетворившись весьма слабой версией о врожденной чистоплотности.

Он двинулся дальше. Спальный покой Харманы располагался на четвертом ярусе замка.

Герфегест просто не мог себе позволить проходить первый ярус, отправляя в Святую Землю Грем души всех охранников, которые могли встретиться ему на пути. Теперь он был еще более ограничен во времени, чем раньше. Он не знал, сколько раз за ночь сменяется стража в Наг-Нараоне. Но рассчитывал на худшее. Это значило, что на все про все у него не более получаса.

Торопиться Герфегест не любил и не умел. Он прополз по-пластунски весь коридор второго яруса. Ему не хотелось связываться с молодцами, клюющими носами возле лестницы. В этот раз ему снова удалось остаться незамеченным. Затем он вылез в окно и снова пустил в дело трехлапую «кошку» – теперь расположение окон было таковым, что позволяло путешествовать по стенам безо всякой тревоги оказаться замеченным извне. Окон на северном фасаде было сравнительно мало. А те три окна, на которые держал курс Герфегест Конгетлар, были окнами спального покоя Харманы.

Герфегест зацепился за подоконник крайнего окна и прислушался. Кто бы ни был в спальных покоях Харманы, он не спал. Этот некто мерил комнату беспокойными шагами. Гамелины, похоже, тоже страдали бессонницей.

К счастью, окно было не заперто. Более того, оно было распахнуто настежь, и чугунная кованая решетка – два черных лебедя один подле другого – слегка подрагивала под напором ветра, издавая звуки, больше всего напоминавшие вздохи Морского Тритона, ослабленные расстоянием в сотню морских лиг. Еще минута, и он увидит Харману.

10

Как он представлял себе Харману, Хозяйку Дома Гамелинов, виновную в смерти его возлюбленной Тайен? Что он знал о ней – женщине, которую, собирался убить?

Перед тем как сделать последний рывок, Герфегест задал себе этот вопрос. На такой никогда бы не сподобился настоящий человек Алустрала. Тот, собравшись мстить, отомстит без всяких посторонних мыслей. Этот вопрос был вопрос человека Сармонта-зары, и Герфегест прекрасно отдавал себе в этом отчет. Дурно это или хорошо, но он давно перестал быть таким Конгетларом, какими были его кровники – красавец Вада, дядя Теппурт, отец, учитель Зикра. Они все умерли, а он остался. Он – новый Хозяин Дома. Он имеет право на неповиновение.

Хармана Гамелин. Он знал, что она молода. Ста-гевд был старше ее, но он не был стар. Стало быть, ей никак не больше двадцати пяти. Она наверняка брюнетка, ибо женщины Гамелинов рождены с черными волосами. Она заплетает волосы в три косы – так водится у Гамелинов. На ее лице – печать Пути Стали. Этим путем следуют Гамелины.

Ее глаза. Они наверняка злы, остры и проницательны. Герфегест не боялся чужого взгляда – он сам умел смотреть на людей так, что они признавали его правоту почти мгновенно. Часто – без слов. Герфегест не сомневался, что подобным качеством обладает и Хармана. Красива она или уродлива? Определенно, красива. Безусловно, уродлива. Герфегест допускал и то и другое. Герфегест никогда не лгал себе – где-то в глубине души он был уверен в том, что она красива и что красота эта тронута тлетворным дыханием смерти.

Легкое и сильное тело Герфегеста взметнулось на подоконник, и минуту спустя он был уже в одной из трех комнат спального покоя Харманы. Если Хармана позволяет стражникам быть в комнате во время своих бессонных бдений, он убьет их всех. Сколько бы их ни было, немедленно. Безо всяких изощрений. Если стражи стоят под дверью, как это обычно бывает, он убьет их погодя – после того, как решится участь их госпожи. То же самое случится с придворными дамами, служанками и прочими.

Если Хармана закричит и стражники бросятся на помощь, им придется умереть несколько раньше. Но что-то подсказывало Герфегесту, что она не закричит. Почему?

11

Первая комната спального покоя была пуста, словно яичная скорлупа, покинутая вылупившимся цыпленком. Вторая тоже. Стражей, возни с которыми так опасался Герфегест, не было. Не было и служанок.

Обе комнаты были выдержаны в весьма аскетическом духе. Герфегест даже стал опасаться, что, понадеявшись на свою интуицию и знание обычаев Гамели-нов, он забрался не в те комнаты. Уж очень все это было не похоже на жилище знатной дамы. Деревянные статуи в нишах. Покрытые магическими знаками гобелены. Редкая, низкая мебель. Только цветы в пузатой приземистой вазе успокоили Герфегеста. Желтые лилии – Цветок черных лебедей. И Харманы тоже. «По крайней мере, это комната женщины», – промелькнуло в мозгу у Герфегеста, когда он, по-прежнему бесшумный, словно ветер в месяце Эсон, остановился у порога третьей комнаты.

Четыре масляных лампады, притаившиеся внутри хрустальных сосудов, стояли в узких и длинных прямоугольных нишах, освещая комнату дробящимся, неярким светом. Ложе – необъятное, широкое, без ножек – располагалось почти у самого пола, как это было в обычае у Гамелинов. Оно стояло в самом центре комнаты. На ложе, у самой его спинки с вездесущими лебедями и лилиями, сидела женщина. Лица ее Герфегест не видел. Оно было скрыто густым черным флером. Тело тоже пряталось под плотной черной тканью. Знак погруженности в глубокие и безрадостные раздумья. «О чем это она? Небось, о своем упыре Стагевде?» Герфегест был уверен в том, что она не спит – он слышал ее шаги, притаившись у подоконника. Его не проведешь такими детскими трюками.

Герфегест снял с руки шелковую «змею». Госпожа Хармана – если это, конечно, госпожа Хармана, сейчас умрет. Наверное, то есть без сомнения, она чувствует его присутствие. И, конечно, задумала некий трюк. Смотрит на него из-под вуали и лелеет на груди какую-нибудь метательную гадость. И наверняка отравленную. Сейчас она бросит ее, а в случае неудачи пронзительно заорет. Не удалось, мол, справиться самостоятельно, так помогите же! Но он не даст ей заорать. Он обвернет вокруг ее шеи шелковый шнур и одним выверенным движением затянет его. Не сказав ни слова.

Но отравленное лезвие не устремилось в грудь Герфегесту. Хармана – а это была она, и только она – отбросила с лица черное покрывало и тихо произнесла:

– Я ждала тебя. Последний из Конгетларов. Я не стану звать стражу. Если бы я хотела обезопасить себя, я бы приказала схватить тебя в тот момент, когда ты сошел со спины боевого дельфина. Но я не хочу. Я знаю, что ты не убьешь меня. И ты тоже знаешь это.

12

Поцелуй Харманы был соленым, словно поцелуй океанской волны. Ее объятия – объятия вечности, дрожащей в экстатическом наваждении.

Путь Гамелинов – это путь страсти. Герфегест знал это. Сила Гамелинов – в любовном соитии Харманы и Стагевда. Так говорил Герфегесту Ганфала.

Герфегест вошел в Харману так же естественно, как звенящие струи весеннего ручья вливаются в океан. Так же неистово, как ураган срывает соломенные крыши с крестьянских хижин. И он забыл обо всем, что слышал.

Когда Герфегест и Хармана упали на ложе, светильники в хрустальных сосудах разгорелись ярким оранжевым светом. Жадные руки Герфегеста сорвали с тела Харманы черную вуаль. Под ней не было ровным счетом ничего. Ни платья, ни шелковой рубахи. Под ней было нечто более ценное, чем златотканая парча, чем варанский бархат, чем тончайший итский пергамент. Бледное и совершенное тело Хозяйки Дома Гамелинов.

Герфегест забыл обо всем, что осталось позади. Для него не существовало ничего, кроме настоящего. Хармана была гением любви – никого лучше ее, ни одной лучше ее.

Алчные губы Герфегеста ласкали ее мраморную грудь с напрягшимися от предощущения наслаждения сосками, и он был готов поклясться кровью Конгетларов в том, что никогда и ни одной женщине не случалось вызывать в нем такого трепета и такой страсти.

Губы Харманы, трепещущие в неистовствующих страстью поцелуях, собрали с лица Герфегеста всю краску, призванную подменять белизну его кожи причудливым темным узором. Ее розовый мягкий язык слизнул две точки с подбородка Герфегеста, смел искривленные линии с его лба и скул, пока сам Герфегест входил в Харману мощными и умелыми толчками. Ветер больше не тревожил ореховую рощу.

Герфегест поверил Хармане сразу и безоговорочно. Он простил ей сразу все грехи и подлости, которые она совершила. И все, которые она еще успеет совершить в будущем. Он простил Хармане все до скончания дней. Будь она самим исчадием Хуммеровой бездны, ему было все равно. Он любил ее так, как не любил ни одну женщину в мире. Вереница женских тел промелькнула мимо Герфегеста в кружении любовного танца. Ему больше незачем помнить о них. Он больше не желает помнить свою первую женщину, отравленную аконитом в Наг-Нараоне. Он больше не желает помнить о тысяче безымянных шлюх. О наложницах грютского царя Наратты. Он не желает больше вспоминать о Тайен. Пусть упокоится семя ее души – если только у нее была душа – в Святой Земле Грем. Он больше не будет тосковать о предательстве Киммерин. Ему все равно. Теперь у него есть нечто большее, чем любовные интриги и страстные объятия. У него есть вечность. И этой вечности имя Хармана.

Хозяйка дома Гамелинов была совершенна и телом, и лицом. Ее брови были густы, а ресницы длинны. Волосы ее не были заплетены в косы и не были черны. Всезнающий Герфегест был посрамлен, когда, сорвав с ее волос волны черного флера, обнаружил, что женщина, которой сейчас наслаждается все его существо, отнюдь не брюнетка и ничем не походит на женщин из Дома Гамелинов, виденных им в ранней молодости. Ее волосы были серебристо-белы, словно пепел, остающийся после сожжения тонкой кисеи над пламенем свечи. Серебристо-белы, словно шкура горностая. Они были собраны в очень сложную высокую прическу, придавшую Хармане сходство со статуями оленеглавых дев, виденных некогда Герфегес-том в Варане. Пряди ее на диво богатых и длинных волос были украшены хрустальными бусинами, а прическа держалась благодаря восьми бриллиантовым заколкам и двум гребням. Когда тело Герфегеста содрогнулось в судороге наслаждения, Хармана выдернула из прически оба гребня и шесть из восьми бриллиантовых заколок. Ее волосы, похожие на расплавленное серебро, хлынули на грудь Герфегеста.

Герфегест любил ее еще раз. Он не мог иначе. Она не могла не позволить ему. Она металась на ложе, словно израненная лань в силках. Она плакала, и слезы исполненной страсти делали ее лицо еще прекраснее. Герфегест. покрывал ее глаза поцелуями. Он был не в силах остановиться. Он знал – пока их тела не вздрогнут на пороге вечности в третий раз, он не скажет Хармане ни слова.

Герфегест не лгал себе. Он знал, что теперь уже никогда не убьет Хозяйку Дома Гамелинов.

13

Ночью Стагевд пробудился от легкого укола в чресла. Он вскочил со своего ложа, отбрасывая прочь шелковое покрывало, и нервно прошелся по флагманской каюте. Потом Стагевд накинул на плечи длинный угольно-черный халат и, открыв, дверь, оказался на палубе «Черного Лебедя».

Его личная охрана, стоявшая на страже у дверей кормовой надстройки, вытянулась, беря позолоченные топоры на плечо.

Стагевд успокаивающе махнул им рукой и прошел на нос гигантского корабля, где находилась наблюдательная башенка. Он быстро взбежал наверх по лестнице сандалового дерева и, выхватив у дозорного дальноглядную трубу, жадно впился в далекие силуэты кораблей южан. Хранящих Верность.

Море было безмятежно, как дремлющая красавица. Но что-то в этом мире было не так. Что-то изменилось. Стагевд не понимал, что послужило причиной его пробуждения. Он привык крепко спать ночью и отменно сражаться днем. А сейчас он пробудился. Зачем?

Молодая луна выглянула в просвет между тучами, и серебристая дорожка легла между двумя враждебными флотами.

На что они надеются – эта жалкая кучка Хранящих Верность, несчастные, которым осталось жить до рассвета? Они ведь не знают, что уготовил им Стагевд. Они не знают, каковы истинные силы Гамелинов. Они не знают, отчего весь вчерашний день «мятежный» флот провел в показательном бездействии, хотя и превосходил их силы более чем втрое.

Но странная, неведомая ранее тревога сжимала сердце Стагевда, и он не знал причин, ее породивших. Ожидание становилось невыносимым. Следует выступать либо сейчас, либо никогда. Они управятся и без Артагевда.

Дозорный, стоявший рядом с ним, затаил дыхание. О чем сейчас думает его господин? О том простым людям Гамелинов знать не дано.

Стагевд молча вернул ему дальноглядную трубу и спустился на палубу.

Через час до всех кораблей мятежников был доведен приказ – готовиться к бою. Выступление было назначено вместе с восходом солнца.

14

– Никто и никогда не любил меня так, как это делал ты, Конгетлар. Никто.

Хармана положила голову на грудь Герфегеста и поцеловала его в левый сосок. Герфегест отдал ей ответный поцелуй. Конгетлары не любят лести, но ценят искренность. Хармана говорила искренне – поцелуи не лгут. Все его оружие, все его снаряжение и даже шелковая «змея» лежали на подступах к ложу. Они не нужны ему больше. Здесь и сейчас.

– А Стагевд? – прошептал Герфегест одними губами ей на ухо. – Ты разве не любишь его?

– Нет, Герфегест. Я всегдалюбила только тебя. Герфегест не знал, что ей ответить. Они не встречались никогда раньше. Хармана не могла знать его. Она не могла видеть его. И все-таки Герфегест не стал спорить с Харманой. Он сам чувствовал нечто подобное – где, когда, в какой из предыдущих жизней он встречал эту женщину с волосами, серебристыми, словно пепел? Как она выглядела тогда? Кем был он?

Герфегесту не хотелось говорить о Стагевде. В ту ночь ему не хотелось знать ничего, кроме любви.

– Я люблю тебя, потому что ты, Конгетлар, человек из другого мира. Все, что мы считаем твердым, ты разумеешь как мягкое. Все, что мы считаем важным, ты считаешь пустяком. Все, что для нас неизбежно, – для тебя лишь изменение. Я люблю тебя таким, потому, потому что…

– Я собирался убить тебя, Хармана… – усмехнулся Герфегест. Теперь воспоминание о своем яростном желании отомстить казалось ему зыбким и иллюзорным. Почти нереальным.

– Я знаю. Тебя послал Ганфала, заклятый враг черного лебедя.

Герфегест провел ладонью по ее сказочным волосам. Бедная девочка сама не понимает, в какую страшную игру ввязалась при помощи своего матерого братца. Или понимает? Все равно.

– Меня не посылал Ганфала, – примиряюще сказал Герфегест. Он не причислял себя к числу любителей вершить государственные дела в постели. – Рыбий Пастырь мне не хозяин.

– Пусть так, Герфегест. Пусть так… – печально вздохнула Хармана, обвивая шею Герфегеста своими хрупкими тонкими руками.

Герфегест подумал о том, что всю жизнь заблуждался в одном весьма важном вопросе. В вопросе понимания сути любви. То, что он называл любовью, было лишь слабым отголоском ее. То, что он называл страстью, было лишь легким волнением. То, что он называл женской красотой, было лишь жалким подобием. Подобием красоты Харманы. Она была стройна словно стебель горного тюльпана. Ее ноги были безукоризненны. Когда мягкие волосы ее лобка коснулись живота Герфегеста, он ощутил, как где-то там, у основания его позвоночника, расправляет листья и поднимает голову навстречу солнечному ветру бутон, как где-то там, глубоко внутри него, снова расцветает золотой цветок. Цветок страсти.

Он сжал Харману в объятиях и вошел в нее в третий раз. Она застонала и откинула голову на атласные подушки. Ее голос словно звон серебряных бубенцов на ручных горностаях в Наг-Туоле… Наг-Туоль, которого нет больше.

«Наг-Туоль будет всегда», – подумал Герфегест и в изнеможении закрыл глаза.

15

Рыбий Пастырь в эту ночь не ложился спать. Он вообще спал очень редко – куда реже, чем обычный смертный. Всю ночь Ганфала простоял, подобный безмолвному изваянию, на носовой площадке «Голубого Полумесяца», проницая тьму сверхчеловеческим взглядом. На севере, окутанная плотной Завесой Силы, возвышалась на скальных уступах цитадель Наг-Нараон. Даже своим зрением Надзирающего над Равновесием Ганфала не видел ничего, кроме расплывчатых очертаний крепостных построек. Что сейчас происходит с Последним из Конгетларов, он не знал. Он знал только одно: Герфегест все еще жив. И это позволяло надеяться на успех.

Команды кораблей флота Хранящих Верность были подняты со своих жестких коек за полтора часа до рассвета. Крикливые надзиратели разогнали гребцов по длинным скамьям, воины облачились в доспехи, лучники разбежались по боевым галереям. Обслуга метательных машин извлекала и растягивала между изогнутыми рогами «скорпионов» снятые на время похода воловьи жилы.

По левую руку от «Голубого Полумесяца», занимавшего в построении центральную позицию, стояли файеланты Ганантахониоров. Их было немного – чуть более двадцати. Они должны были выполнить роль приманки, связать боем флот Стагевда и вслед за тем кануть в небытие.

На правам фланге флота Хранящих Верность располагалась главная ударная сила – двадцать семь кораблей Орнумхониоров. На них, доверенные лучшим воинам этого южного Дома, были установлены трубы с «черным пламенем». По две на корабль. Они были закреплены на носовых площадках и, завернутые в полотнища запасных парусов, выглядели более чем невинно. Но всеиспепеляющей силе, заключенной в них, предстояло решить судьбу сражения.

На флоте Хранящих Верность горны пропели еще до рассвета, и якоря, залежавшиеся в бесплодных песках пролива Олк, поползли вверх. На верхушках мачт развернулись и затрепетали знамена. Тунцы южан и имперские полумесяцы рядом с ними.

Как только якоря были вытравлены, загремели гонги на капитанских мостиках. Это означало: корабль отныне свободен и волен устремиться вперед, чтобы победить или погибнуть. Тотчас же на кораблях Ганантахониоров раздался первый удар боевых барабанов. Тысячи весел в одном слаженном движении вышли из воды, чтобы спустя десять ударов сердца снова вернуться в воду и сотрясти корабли первым мощным толчком.

Движение началось, и оно было неотвратимо.

Глава третья

ХОЗЯИН ГАМЕЛИНОВ

1

Герфегест проснулся очень поздно. Солнце стояло высоко, освещая цитадель Наг-Нараона. Он смотрел на дневное светило сквозь окно четвертого яруса. Через окно спального покоя госпожи Харманы, Хозяйки Дома Гамелинов. Он не двигался. У него не было сил двигаться. Не было и желания.

Что творится сейчас в проливе Олк? Состоялось ли сражение? Кто вышел из него победителем? Ста-гевд? Или, быть может, Ганфала, счастливый обладатель «черного пламени»? Быть может, только сейчас два флота, развернувшиеся друг напротив друга, ринулись в бой? Да и было ли вообще начато сражение?

Герфегест провел языком по пересохшим губам. События прошедшей ночи воскресли в его памяти. Он вспомнил волшебные руки Харманы. Свое любовное безумие. Он посмотрел вокруг в ожидании увидеть свою несостоявшуюся жертву мирно спящей на атласных подушках. Женщину с серебристыми волосами.

Но он не увидел ее. Потому что ее не-было в комнате. Он поднялся на ложе. Прядь волос упала ему на лицо. Он поднял руку, чтобы убрать ее, водворив на надлежащее место, завернув за ухо. Но что-то помешало ему сделать это.

Герфегест посмотрел на свою руку. Цепь. Тончайшая цепь толщиной с волос. Каждое звено цепи величиной с горчичное зерно. Два маленьких замочка – ими с обеих сторон оканчивается цепь. Один замочек на указательном пальце левой руки, другой – на указательном пальце правой. Герфегест натянул цепь и попробовал порвать ее. Сталь, заговоренная Гамели-нами. Тщетно.

Дурак, не знающий ни Искусств, ни Путей, никогда бы не поверил, что столь тонкую цепь не порвать. Не ровен час, он бы запряг по двенадцать лошадей, поставил бы их задом друг к другу и поместил бы стальной волос между ними. Затем он махнул бы рукой, и кучера хлестнули бы бичами своих лошадок. И долго рассказывал бы подвыпившим гостям своей усадьбы, как двадцать четыре лошади не сумели порвать цепь толщиной с волос. Герфегест знавал таких, не верящих в силу магий и заклинаний. Но сам он не был дураком – после первой же яростной попытки сбросить с рук оковы, он отказался от мысли освободиться без вмешательства Харманы. Это ее рук дело. В этом не может быть сомнений.

Герфегест сдернул парчовое покрывало с ног – благо цепь была достаточно длинна и позволяла совершать многие движения почти свободно. Пренеприятная догадка тотчас же подтвердилась – его ноги были скованы подобным же образом. И вновь крохотные стальные кандалы были одеты на оба указательных пальца. Далеко не убежишь. Путь Стали. Черные Лебеди большие мастера на такие штуки. Ни порвать, ни сточить, ни разрезать. Более того – насколько помнил Герфегест описания подобных пут, они не позволяли даже отгрызть скованные пальцы – цепь нарочно сообщала свою прочность членам узника. Магия властвует над материей в точности так же, как дух властвует над телом. Магии не победить ножом…

Герфегест осторожно встал с ложа и прошелся по комнатам. Да, цепи позволяли ему сделать это. Но не более.,

Герфегест был совершенно уверен в том, что комнаты пусты – по крайней мере, в том, что там нет Харманы.

И в самом деле, ее не было. Все окна заперты и, похоже, запечатаны заклятием на тот же манер, что и цепь – в пользу этого свидетельствовала абсолютная противоестественная неподвижность чугунных решеток. Они не дрожали и не вибрировали под напором свежего морского ветра, не издавали глухой гул, который вчера так напоминал Герфегесту о стонах Морского Тритона… Сомнений не было – Хозяйка Дома Гамелинов сделала из Герфегеста цепного пса. Она заперла его в клетке, словно ловчего сокола перед охотой. Она обманула его. Она насмеялась над ним и предала его, смешав с дерьмом опавшие лепестки золотого цветка.

«Будь ты проклята. Хозяйка Дома Гамелинов!» – в сердцах прошептал Герфегест, уронив голову на чугунных лебедей оконной решетки, сплетенных в любовном танце.

2

Вслед за кораблями Ганантахониоров, которые летели вперед все быстрее и быстрее, навстречу врагу лениво двинулись «Голубой Полумесяц» и файеланты Орнумхониоров. Ганфала не спешил – пусть Стагевд вцепится мертвой хваткой в корабли Ганантахониоров. Пусть завязнет как следует. А тогда свое веское слово скажут огнетворительные трубы.

Во флоте мятежников торопливо закончили последние приготовления и наконец тоже двинулись вперед. Стагевд не видел причин искушаться во флотоводческих тонкостях. Поэтому его корабли, построенные двумя рядами, шли просто и безыскусно – все вместе.

Мятежников было больше, их корабли были мощнее, и Стагевд беспокоился только об одном – чтобы флот Ганфалы не разбежался раньше времени. Отлавливай их потом поодиночке по всему Синему Алу-стралу.

На правом фланге мятежного флота находились файеланты Эльм-Оров. Поэтому первым бой начал «Панцирный Тур». Не боясь таранного удара южан, он быстро вырвался вперед и, развернувшись правым бортом, дал слаженный залп из девяти мощных стре-лометов. Носовая фигура двухъярусного файеланта Ганантахониоров разлетелась в щепу. Еще одна десятилоктевая стрела, окованная медью, пробила смотровую башню, и на палубу упало растерзанное тело впередсмотрящего. Первая кровь пролилась.

Поврежденный файелант продолжал упорно идти вперед, и вместе с ним к «Панцирному Туру» приблизились еще три корабля Ганантахониоров. Без особой пользы осыпав его высокие, затянутые мокрыми дублеными кожами борта градом зажигательных стрел, южане врезались в лес весел, которыми ощетинился «Панцирный Тур». Легкие файеланты Ганантахониоров накрепко застряли среди переломанных весел. Это означало лишь одно: бежать им уже не удастся. Победа или смерть.

«Смерть», – бесстрастно подумал Ганфала, наблюдая, как высокие корабли Эльм-Оров окружают немногочисленных южан со всех сторон. Но зато не только правое крыло мятежников, но и их центр пришли в полное расстройство. У Стагевда было слишком много кораблей, чтобы они могли вступить в бой с Ганантахониорами одновременно. Но гонор и гордость Благородных Домов Алустрала влекут в бой всех – захватить богатый трофей, отличиться, заслужить похвалу отца, дяди, старшего брата. Ганантахо-ниорам суждено погибнуть. Но свою роль в сражении они уже сыграли. Потом Рыбий Пастырь перевел взгляд на «Черный Лебедь», который, возглавляя корабли Гамелинов и Лорчей, сейчас огибал место кровавой сечи. Стагевд явно искал встречи с ним, Надзирающим над Равновесием.

Ганфала мог зваться кем угодно, но только не трусом. Его рука ударила в гонг трижды. Это означало, что «Голубой Полумесяц» вступает в бой. Это означало, что гребцам пришло время выложиться без остатка. Потому что это их последнее слово. Потому что потом придет время говорить оружию.

«Голубой Полумесяц» и «Черный Лебедь» сходились нос в нос. На корабле Ганфалы не было огнетво-рительных труб. «Голубой Полумесяц» был предназначен Рыбьим Пастырем к совсем другой судьбе.

Ваарнарк знал, что означает маневр «Голубого Полумесяца». И кормчие кораблей Дома Орнумхонио-ров тоже знали это. Двадцать файелантов усмирили свой бег, а семь, пропустив флагман вперед, повернули налево – туда, где скучились в абордажном бою звенящие сталью корабли Эльм-Оров.

«Голубой Полумесяц» и «Черный Лебедь» протаранили друг друга на скорости самой быстрой колесницы. Лебединая голова на таране флагмана Гамелинов была некогда заклята соитием Стагевда и Харманы, но с сегодняшней ночи оно утратило силу, ибо с Хар-маной пребывал Последний Конгетлар. Бивень «Голубого Полумесяца», выкованный из цельного слитка небесного железа под неусыпным бдением Ганфалы, сокрушил лебединую голову, и она исчезла в роении тысяч раскаленных искр. Лучников «Черного Лебедя» обдало обжигающим фонтаном пара. Флагман Стагевда застонал от носа до окончаний кормовых весел, предчувствуя свою жестокую судьбу.

Вспышку и столб искристых водяных брызг видели все. Как и было условлено, на кораблях Орнумхо-ниоров разом взревели тысячи витых раковин. По лицу Стагевда разлилась мертвенная бледность.

Где, Хуммер его раздери, Артагевд?

На носовой площадке «Черного Лебедя» появились воины Орнумхониоров. Стагевд всмотрелся в вихрь стали. Среди прочих выделялись двое, рубящиеся плечом к плечу. Один ловко орудовал двумя парными топорами, второй сражался короткой облегченной алебардой с обоюдосторонним лезвием. По всему было видно, что эти двое стоят многих десятков. Выкормыши Ганфалы, безродные…

Эти мысли проносились в голове Стагевда под непрекращающийся рев раковин Орнумхониоров. И вдруг они замолкли. В следующий миг над проливом Олк воцарился огненный ад.

Файеланты южан разом превратились в огнедышащих драконов. На массивные пятипалубники Эльм-Оров, на трехъярусные корабли Гамелинов, на низкие абордажные галеры Лорчей обрушилось «черное пламя».

Чадящие огненные змеи жадно впились в борта и палубы кораблей. Там, где они встречали дерево сразу, оно вспыхивало, как солома. Там, где им пыталась воспрепятствовать медь, они уходили в воду длинными шипящими потеками и под ней загорались обнаженные дубовые доски. Гребцы на кораблях Орнумхониоров уже давно табанили, а теперь начали поспешно сдавать назад, чтобы не столкнуться со своими охваченными пламенем жертвами.

Скопище файелантов Эльм-Оров и Ганантахонио-ров, гремящих в буране абордажного боя, загорелось с восточного края. Сильный ветер быстро превращал корабли в бушующие неистовством вулканы огня.

Ганфала был доволен. У Ганантахониоров все равно не было надежды уцелеть. Палубы их кораблей разбухли от крови, их воины почти полностью истреблены, многие знамена с пегими тунцами уже сорваны проворными людьми Эльм-Оров. Но теперь это не имеет никакого значения. Все очистится пламенем. Все, кроме файелантов Орнумхониоров. Три десятка кораблей против цитадели Наг-Нараон – это уже почти честная игра. Почти, потому что перед ним, Ганфалой, больше не будет стоять могущество Стагевда и Харманы. Харманы – потому что в исходе столкновения флагманов видна работа Последнего из Конгетларов. Стагевда – потому что это уже его, Ганфалы, дело.

4

Смертоносные фонтаны, бьющие из жерл огнетво-рительных труб, наконец иссякли. Они исполнили свое назначение – породили пламя, и теперь оно, найдя благодатную пищу на кораблях мятежников, больше не нуждалось в подпитке. Вся первая линия флота Стагевда и корабли Эльм-Оров были обречены.

У Стагевда еще оставались силы, и немалые – вся вторая линия из пяти десятков свежих файелантов. Еще тринадцать кораблей столкнулись между собой при неловких попытках отвернуть от горящих кораблей первой линии, но серьезных повреждений они не имели и тоже чего-то да стоили.

Стагевд, быть может, сумел бы использовать свое численное преимущество, чтобы восстановить положение, но, как и предсказывал Ганфала еще в Молочной Котловине, в сердца Гамелинов вошел страх, и они больше не имели воли противостоять флоту Хранящих Верность. Но главным было не это.

Когда Стагевд, нервно постукивая побелевшими костяшками пальцев по перилам капитанского мостика, лихорадочно тщился принять какое-либо решение, на палубе «Черного Лебедя» появилась величественная фигура в белом облачении. Это был Рыбий Пастырь.

Стагевд видел, как стальной полумесяц на его посохе бьет неуловимой молнией и сразу же вслед за этим на палубу опускаются рассеченные тела Гамели-нов. И Гамелины тоже видели это. Если раньше они еще кое-как сдерживали натиск Орнумхониоров подле носовой мачты, то теперь они быстро откатывались назад. Никто не мог устоять перед мертвящим блеском Ганфалова посоха. Никто, кроме Стагевда.

Стагевд чувствовал, что его тело пробито насквозь, и эта рана сильнее любой, какую может нанести смертный человек при помощи тленного железа. Еще ночью древнее могущество начало капля за каплей покидать измененные магией органы и члены, и если вчера он был уверен в своем превосходстве над Ганфалой, то сегодня он уже ничего не знал наверняка. Но его люди, его Дом и еще четыре благоразумных Дома Алустрала вверились ему во имя спасения мира, и он не может сейчас отступить назад.

Железная маска легла на высеченное из красного камня лицо Стагевда. Его пальцы сомкнулись на рукоятях мечей, торчащих у него из-за спины. Он поцеловал перстень Хозяина Гамелинов и, собрав все, что оставалось в нем от прежней силы, спрыгнул на палубу.

– Ганфала, пес и сыть Хуммера! Не со мной ли ты ищешь встречи?!

– С тобой, убийца дев, пожиратель людей, червь, источивший Империю! – охотно отозвался Ганфала, тупым концом посоха отправляя за борт докучливого воина с гербом Гамелинов на бронзовом нагруднике.

– Оставь моих людей в покое, тюремщик Равновесия! – гаркнул Стагевд и, ловко подцепив за замкнутую гарду бесхозный кинжал, воткнутый в доски палубы, метнул его в Ганфалу, подправляя сталь утверждающим в пути заклинанием.

– Иэйя! – утвердительно кивнул Ганфала, и кинжал, не долетев ровно двух ладоней до его лица, воткнулся в подставленную вполне вовремя рукоять посоха. Ганфала играючи прокрутил посох в своих длинных паучьих пальцах, и кинжал, вырвавшись из цепких объятий расщепленного дерева, вернулся Ста-гевду. Но вернулся уже ослепительным потоком раскаленных серебристых капель. Плоть Стагевда разминулась с ними в одну пядь, и смертельный дождь достался кормчему «Черного Лебедя». Тот упал на палубу – обугленный, скрючившийся.

Воины враждующих домов поспешно очищали палубу, на которой предстояло сойтись двум величайшим магам Алустрала. Там, где, быть может, предстоит измениться самому естеству мироздания, не место смертным.

Они ушли вовремя. Потому что стоило последнему Орнумхониору отступить на «Голубой Полумесяц», как палуба за спиной Ганфалы вздыбилась устрашающей древесной волной. Стагевд хорошо представлял себе излюбленные ухватки Рыбьего Пастыря и поэтому не стал медлить. В несколько нечеловеческих прыжков он приблизился к Ганфале на расстояние прямого удара. Никто не мог сказать, в какой момент черные одежды Стагевда упали на палубу и под солнцем засиял его зеркальный нагрудник. В последнем прыжке Стагевд приземлился на колено. В тот же момент один клинок Стагевда вонзился в левую ступню Ганфалы, тем самым пригвоздив Рыбьего Пастыря к палубе, а второй – оскользнулся о стальной полумесяц на посохе Ганфалы. Если бы Рыбий Пастырь не сумел отразить смертельный удар, направленный ему в грудь, он был бы уже мертв, ибо магия его одежд, поглощающих стрелы, была бессильна против заклятого Хозяевами Гамелинов железа.

– Узри свою темную суть и устрашись, Ганфа-ла! – проревел Стагевд.

В нагруднике отразилось сотканное из мертвенно-бледных, зеленоватых, голубых и едва красных нитей тело Ганфалы. Этого не мог видеть никто, кроме самого Надзирающего над Равновесием.

То, что он увидел, было порождено высшей ступенью Пути Стали. То, что он увидел, было страшнее заклятого железа. Вихрь Пустоты, которым питался и жил он сам, Ганфала, отразился в зерцале Стагевда и обрушился на него, вырывая клочья плоти, опустошая жилы, раздирая легкие. Ганфала со стоном упал навзничь, безвозвратно калеча ступню о беспощадный клинок Стагевда. Но уже падая, он смог безошибочно направить свой посох, и два отточенных рога вошли в зерцало, тотчас же брызнувшее тысячью жалящих осколков.

Все случилось быстрее, чем ребенок успел бы трижды хлопнуть в ладоши.

Никто из Гамелинов не знал, во что это обошлось Стагевду. Они видели лишь падение Ганфалы и видели, как, пошатываясь, над палубой поднялся в полный рост глава их Дома. Он выдернул застрявший в палубе меч, и два клинка согласной парой вознеслись над поверженным Ганфалой, чтобы завершить начатое. Но теперь Стагевд был слаб и немощен, как седой старик. Последнее, на что ему достало сил – отвратить от себя осколки зерцала, которому он отдал все, что оставалось в нем. Незримая нить между Стагев-дом и Харманой была оборвана, и ему негде было восполнить утраченное могущество.

Он стоял, шатаясь, над Ганфалой, к победе над которым он шел столько долгих лет, но его сознание было опустошено без остатка. Стагевд не узнавал человека, лежащего перед ним, и не понимал, почему дымятся доски вокруг головы этого оливковокожего незнакомца. Стагевд бессмысленно оглянулся. Ликующие крики Гамелинов затихли. Они увидели глаза Хозяина Дома Гамелинов.

Над проливом Олк время прервало свой бег. Воцарилось полное равновесие.

5

На низком столике возле ложа Герфегест обнаружил роскошный завтрак. Но он не притронулся к еде.

На ковре, разложенном на полу смежной комнаты, он обнаружил свои вещи. Змеи-веревки свернулись аккуратными клубками. Лук и колчан со стрелами лежали в центре композиции, словно брат и сестра. Духовое ружье было случайной диагональю. Горшочек с краской. Трехпалые «кошки» числом две. Веревочная лестница со стальными «зацепами» на концах. «Лапа Снежного Кота» – она так и не пригодилась. Пустая трубка для отравленных игл. Меч и ножны на специальной поставке из черного дерева. Ларец с ядами… Все то же, что и вчера. Все на месте. Ну и, конечно, до ближайшего предмета ему не хватает дотянуться ровно чуть-чуть. Чуть.

Его одежда была вычищена и повешена на особый держатель. Все то же черное дерево. До одежды он мог дотянуться вполне свободна. Но этого делать он не стал. Герфегеста не смущала собственная нагота. Тем более теперь.

Черный флер, в который вчера куталась Хармана, лежал на полу соседней комнаты. Герфегест отвернулся. Вспоминать о том, что произошло вчера, ему было нестерпимо больно.

О да! Конгетлары никогда не позволяли себе поддаваться женским чарам. Во все времена женщины поддавались чарам Конгетларов. Красавец Вада – Герфегест чаще других вспоминал именно его – был самым беспощадным сердцеедом и одновременно с этим самым большим женоненавистником из всех Конгетларов, которых Герфегесту приходилось знать. «Если тебе достанет глупости отдать ей свое сердце, имей в виду – она без спросу возьмет все остальное». Теперь у Герфегеста была возможность убедиться в справедливости его слов. Но поздно, поздно!

Хармана добилась своего. Герфегест пленник. Ему не убежать. Он может, конечно, свести счеты с жизнью, но Хармана, похоже, достаточно умна для того, чтобы понимать, что Герфегест так не поступит. Зачем она сделала это? – гадал Герфегест, и на его губах блуждала улыбка отвращения. В тот момент он ненавидел Хозяйку Дома Гамелинов. Ненавидел. И все же понимал, что никогда и ни при каких обстоятельствах не убьет ее.

На том же столике, где и завтрак, Герфегеста ожидали три хрустальных сосуда. Вино, вино и еще раз вино. Герфегест прихлебнул из крайнего сосуда и выругался. По какому-то непостижимо идиотскому совпадению это было белое вино Эльм-Оров. Герфегест даже знал, как называется сорт. «Душистая свадьба». Этой же самой «свадьбой» двадцатилетний Герфегест утолял жажду пятнадцать лет назад, отсиживаясь в подвалах Золотого Замка Эльм-Туоль. Он ждал известий о смерти отравленного им наследника Гелло, схоронившись между бочек, которыми были до краев набиты бездонные погреба отца убитого им человека.

6

Оба флота были обезглавлены.

На палубе «Черного Лебедя» лежал бездыханный Ганфала, и никто не знал, покинул ли этот мир Надзирающий над Равновесием или лишь на время погрузился в пучины своей внетелесной сущности, чтобы избавиться от невыносимых страданий.

Сердце Стагевда продолжало биться. Но с той же пользой шумит вода горного потока и с тем же тщанием, с каким Стагевд всматривался сейчас в лица своих людей, шлифуют набегающие волны камни на морском берегу.

Вздыбившиеся за спиной Ганфалы доски палубного настила, через которые он приуготовлял погибель Стагевду, разом рассыпались в труху и провалились в трюм. И это положило конец всеобщему замешательству.

Гамелины бросились к своему повелителю. Они успели вовремя – ослабевшие ноги Стагевда были больше не в состоянии держать его обмякшее тело, и он упал на руки своих родичей. Клинки звякнули. Двое родственников Стагевда подхватили их, намереваясь заколоть ненавистного Ганфалу, но Орнумхо-ниоры уже окружили тело Рыбьего Пастыря непроницаемой стеной из щитов.

В это время один из горящих файелантов первой линии мягко ткнулся в весла «Черного Лебедя», и ветер понес по палубе первые искры – провозвестники грядущего пламенного пиршества. Спустя мгновение объятая огнем мачта файеланта угрожающе заскрипела и, кренясь поначалу величественно-медленно, а затем все ускоряя и ускоряя свое растянутое падение, рухнула на палубу «Черного Лебедя». Гамелины едва унесли ноги – мачта падала в точности туда, где находился Стагевд.

Благородные Дома Алустрала дорожат своими Сильнейшими. На файелантах второй линии видели, что их Хозяин находится в смертельной опасности, и к «Черному Лебедю» направились сразу три корабля.

Ввязываться в сражение среди разгорающегося пожара не хотелось ни Гамелинам, ни Орнумхонио-рам. Ограничились обменом взаимными оскорблениями через горящую мачту и десятком-другим стрел для острастки.

Гамелинов сняли с обреченного «Черного Лебедя» подоспевшие файелантьг. Тело Ганфалы под бдительным надзором перенесли на «Голубой Полумесяц». Потом гребцы флагмана императорского флота из последних сил налегли на весла, чтобы разнять корабли, плотно сцепленные встречным таранным ударом. Чрево «Черного Лебедя» долго не хотело расставаться с мощным тараном «Голубого Полумесяца». Тогда на-гиры, взявшись за топоры, полезли в воду. На волнах закачалась щепа.

7

Ваарнарк видел, как разгорается пожар на «Черном Лебеде». Его опытный глаз бывалого флотоводца, который не раз и не два встречал корабли Благородных Домов и более чем неблагородных пиратов в абордажном бою, сразу же оценил опасность, которая угрожала «Голубому Полумесяцу». Вскоре его файелант уже подходил к флагману с кормы. Остальные корабли Орнумхониоров пребывали в некотором замешательстве. На правом крыле горели файеланты мятежников, разделяя уцелевших непроницаемой завесой огня. Любой, кто попытался бы проскочить сквозь нее, обрек бы свой корабль на верную гибель. На левом крыле пожар был еще страшнее – горели разом все корабли Эльм-Оров и Ганантахониоров. Семь файе-лантов Хранящих Верность, которые находились там, занимались работой низкой и неблагодарной – расстреливали из луков бегущих вплавь Эльм-Оров и подбирали немногих перемазанных в крови и копоти Ганантахониоров.

Файелант Ваарнарка завел тросы за корму «Голубого Полумесяца».

Надсмотрщики над гребцами надсаживали глотки в ободрительных выкриках. Ваарнарк спустился под палубу, на гребные галереи.

– Каждому по две чарки сельха и золотой из казны Орнумхониоров! – проорал он задорно и весело, как во времена своей кровавой молодости, когда его отец, выделив ему три корабля, сказал: «Привезешь мне голову Милианга». Милианг был удачливым пиратом, но при первой же встрече с Ваарнарком его удача закончилась.

Гребцы вняли Ваарнарку и с протяжным хрипом налегли на весла. Таран, подрубленный нагирами, затрещал и, спустя несколько мгновений, отломился, оставшись навсегда в чреве «Черного Лебедя», как память о роковой встрече.

«Голубой Полумесяц» был свободен.

– Два золотых из казны Орнумхониоров! – бросил Ваарнарк на прощание гребцам и поднялся на палубу. Он не успел сделать и десяти шагов по направлению к боевому мостику, как его внимание привлек обнаженный человек на корме «Голубого Полумесяца». Он кричал и размахивал руками. Ваарнарк остановился, напряженно всматриваясь в загорелую фигуру, пока не признал Первого Нагира.

Тем временем тот, отчаявшись быть услышанным, без лишних раздумий ухватился за канат, которым все еще были соединены два корабля, и, споро перебирая руками, быстро перебрался на корму флагмана Орнумхониоров. Ваарнарк поспешил ему навстречу.

– Господин, – тяжело дыша, начал Первый На-гир, – я только что рубил таран «Голубого Полумесяца». Я выронил топор и был вынужден нырнуть за ним. Там, под водой, я увидел несметные полчища сельди, в ужасе уходящей на запад. Только одно чудовище моря способно так испугать рыбу в этих местах.

– Каракатицы? – вздернул брови Ваарнарк.

– Да, господин.

Ваарнарк помолчал. Дикие каракатицы не живут в северных морях. Сюда их может загнать только флейта Пастыря. Во флоте Хранящих Верность нет ни одной «морской колесницы». И среди мятежных кораблей в проливе Олк тоже. Зато Артагевд из Дома Гаме-линов, да укоротятся дни его короче поганого черена его, славится своей «морской колесницей». Артагевд ушел из Наг-Кинниста живым по воле Рожденного, в Наг-Туоле – что там с ним сейчас, в родовом гнезде Гамелинов? – и направился… Среди мятежных знамен Ваарнарк не видел сегодня только Крылатого Корабля Пелнов.

– А что думает по этому поводу Надзирающий над Равновесием?

– В Надзирающем над Равновесием сейчас нет жизни, – почти шепотом ответил Первый Нагир. – Он дрался с Хозяином Гамелинов, и никто не может взять в толк, чем окончилась их встреча.

Так, значит, Ганфала сейчас ни о чем не думает. В сердцах Гамелинов нет больше страха, ибо «черное пламя» иссякло. Все видели сокрушение Ганфалы, и численное преимущество по-прежнему на стороне мятежников. Чадящие костры на воде догорают, и не пройдет и получаса, как Гамелины смогут двинуть против них свои файеланты. Но главное – слова на-гира. Если Артагевд во главе флота Пелнов выйдет на них с тыла, они окажутся в проливе Олк между молотом и наковальней. Надо уходить отсюда – и уходить как можно быстрее.

8

Первым, что предстало перед постепенно возвращающимся к осознанному бытию Стагевдом, было видение чужого лица, в котором Хозяин Гамелинов с трудом узнал Ламерка, одного из Сильнейших.

– Хозяин! Вы узнаете меня. Хозяин?!

– Что происходит? – слабым голосом спросил Стагевд, силясь припомнить, что произошло в мире прежде, чем его сознание угасло.

– Вы сражались с Ганфалой и одержали над ним победу. Вслед за этим вы упали без чувств.

– Ганфала мертв? – в глазах Стагевда Ламерк заметил проблеск оживления.

– Я не знаю. Хозяин. Орнумхониоры отнесли его на «Голубой Полумесяц». «Черный Лебедь» сейчас гибнет в пламени, остатки неприятельского флота поворачивают к югу.

– К югу?! А что же Артагевд?!

– Его все нет, – Ламерк отвел глаза, чтобы гнев Хозяина не ослепил его. Гамелины знали, каков Стагевд в гневе. И многие из познавших его гнев уже никогда не поведают о нем.

Но у Стагевда не было сил на всесокрушающую брань. Потому что в этот момент к нему вернулась память о главном.

– Хармана… – прошептал он одними губами. И, вскидываясь с ложа, что далось ему нелегко, Стагевд тихо спросил:

– Где мое оружие?

– Оно здесь, Хозяин. – С этими словами Ламерк указал на два меча, заботливо уложенные на ореховые подставки. Традиции прежде всего.

– Довести до всех уцелевших кораблей мою волю: мы возвращаемся в Наг-Нараон. Немедленно. Мне нужен самый быстрый корабль. Где мы сейчас?

– На моем трехъярусном файеланте «Жемчужина Морей». Позволю себе напомнить, что в прошлом году он был первым на Игрищах Альбатросов.

– Хорошо, Ламерк. Пойди и скажи гребцам, что если мы не будем в Наг-Нараоне к вечеру, каждый третий из них встретит рассвет под килем.

– Хозяин, поднимается сильный северный ветер. Гребцам будет нелегко.

– Ты не сказал этого, Ламерк. Ты лишь подумал, – неодобрительно покачал головой Стагевд, подымаясь в полный рост. Но в его голосе больше не звенела сталь. Ламерк слышал это, и он был в отчаянии.

Когда за вышедшим Ламерком перестал колыхаться занавес на двери, Стагевд со стоном опустился обратно на ложе. Это больше не то тело, с которым он покинул Наг-Нараон. Это смертное тело смертного человека. Что же ты натворила, Хармана?

9

«Жемчужина Морей» бросила якорь в Наг-Нарао-не, когда солнце уже зашло и тучи над горизонтом медленно угасли, сменив цвет с огненно-алого на розовато-синий.

– Провести честную жеребьевку и каждого третьего гребца – вздернуть. Они не любят своего Хозяина, – таковы были последние слова, которые произнес Стагевд на борту «Жемчужины Морей».

Вскоре шаги Хозяина Гамелинов уже раздавались на ступенях лестницы, ведущей вверх, к террасам и обманным фасам Наг-Нараона.

Стагевд шел вверх, и рукояти мечей мерно покачивались за его спиной в такт шагам: влево-вправо, влево-вправо. Вслед за Стагевдом, соблюдая предписанное церемониалом удаление в шесть ступеней, вверх подымались воины с «Жемчужины Морей».

Наг-Нараон был тих и безмятежен. Завидя приближение Хозяина, стражники на промежуточных площадках салютовали ему обнаженными мечами, пламя в больших белых светильниках радостно вскидывалось и трепетало, кроны вековых каштанов отвечали им матово-зелеными сполохами на исподе листьев.

Два механических лебедя на верхних воротах, почуяв близость перстня Хозяина Гамелинов, согласно расправили крылья. Литое сплетение бронзовых лоз распахнулось навстречу Стагевду. Мелет, начальник ночного караула, поцеловал колеблющуюся тень Хозяина Гамелинов.

– Говори, – потребовал Стагевд.

Мелет поднялся с колен, расправляя свои широкие плечи, и, сверкнув взглядом безродного укротителя каракатиц, сказал:

– Прошлой ночью к нам пробрался лазутчик Ган-фалы. Он убил много наших людей. С ним смогла совладать только Хозяйка.

– Хозяйка не пострадала? – в глазах Стагевда вспыхнули с удесятеренной силой огни светильников.

– Хозяйка не пострадала, – ответила Хармана, выходя из дверей, ведущих внутрь дворца. – И даже напротив.

Стагевд шел сюда с непреклонной решимостью быть со своей сестрой строгим, непреклонным и, если того потребуют обстоятельства, – жестоким. Но стоило словам Харманы достичь его ушей, как все существо Стагевда затрепетало в стремлении припасть к источнику живительной силы, без которого Хозяин Гамелинов был всего лишь простым смертным.

Стагевд едва заметно вздохнул. Он не хотел, чтобы Хармана заметила его волнение. Стагевд подошел к Хармане и, обняв ее, поцеловал ее в чуть припухшие, зовущие и любящие губы. И сестра доверчиво открыла свои уста устам брата.

Утолив первый острый голод разлуки, – Стагевд чуть отстранился и, поглядев в глаза Хармане, сказал:

– Хвала Намарну! Меня весь день одолевали дурные предчувствия. Мне казалось, что с тобой произошло что-то дурное. Но ты сказала «напротив». Что это значит – «напротив»?

Глаза Харманы затуманились той пленительной поволокой, о которой Стагевд знал куда больше, чем пристойно знать брату.

– Идем, Хозяин Гамелинов, идем, – сказала Хармана, выразительно оглядываясь на Мелета и сопровождавших Стагевда воинов. – Нам потребуется уединение.

Они вошли во дворец, оставив всех прочих скабрезно улыбаться, скрывая свою жгучую зависть к сильным мира сего, на свежем воздухе.

Стагевд нетерпеливо положил руку на ягодицы Харманы. Она обняла его за шею и, чувствуя под своим обнаженным запястьем рукоять меча, горячо прошептала:

– Сейчас, любимый, не здесь, здесь прислуга…

Стагевд толкнул ногой первую попавшуюся боковую дверь, и они, сплетаясь в объятиях, исчезли в непроглядной темноте безвестного зала.

Затрещала раздираемая ткань. Ей вторил тихий смешок Харманы.

Потом дверь за хозяевами Гамелинов затворилась, и больше из-за нее не доносилось ни звука.

10

Цепи на руках были достаточно длинны – он мог делать почти все, что ему заблагорассудится. Цепи на его ногах были еще длиннее – он мог ходить. Но он не воспользовался столь заманчивыми возможностями. Весь остаток дня Герфегест просидел в центре ложа с закрытыми глазами. Он думал.

Хармана не взяла Семя Ветра. В этом Герфегест убедился, осмотрев внутренности своего миндалевидного медальона. «Значит, не так уж оно ей необходимо, как думает Рыбий Пастырь».

Хармана не убила его. Если бы Хармана хотела сделать это, она, безусловно, смогла сделать это уже десять раз. Но у госпожи Харманы другие планы на жизнь Герфегеста – какие? Показать Стагевду, сколь глупы мужчины, льнущие к ней, словно пчелы к меду? Показать Ганфале, сколь нетерпеливы и любвеобильны его вассалы, к которым Хармана безусловно причисляет его? Так или иначе, Герфегесту, похоже, предстоит роль потешной зверушки.

Хармана оставила его в своих покоях. Хармана, безусловно, не хочет, чтобы о его присутствии знали посторонние. Иначе вместо стальных цепочек она заковала бы его в стальные цепи. Без всяких заклятий. Не так надежно, зато экономит силы – она ведь тоже, наверное, приустала всю ночь заниматься любовью. Она хочет сохранить присутствие Герфегеста в своих спальных покоях в тайне. Она оставила у чугунных дверей своей спальни всего двух стражников, воняющих луком. Стражников с алебардами. Они, похоже, понятия не имели, что в покоях госпожи заперт некий мужчина. Об этом свидетельствовали их разговоры.

Хармана. Герфегест не любил гадать о будущем. И потому он не задавал себе бесплодных вопросов. Когда явится Хармана? Что он прочтет в ее глазах? Что будет написано в глазах Стагевда?

Солнце зашло, и сумерки стали завоевывать мир для ночи. Герфегест, по-прежнему неподвижный, сидел на ложе, спиной к двери, положив руки на поджатые колени. Семя Ветра едва слышно вибрировало в тон морскому бризу, рвущемуся через окно. Вибрации эти нарастали и усиливались, трансформировались, изменялись и мутировали. Они перестали быть самими собой и стали звуками.

И тут Герфегест, чей ум теперь был ясен, словно хрустальная сфера, наполненная мировым эфиром, услышал шаги. Чугунная дверь отворилась, и он услышал голос Харманы. «Вы свободны», – это, конечно, стражникам.

Хармана вошла в комнату. Заперла дверь на все четыре внутренних засова. Приветственно вспыхнули масляные светильники.

Но Герфегест не обернулся. Он даже не соизволил открыть глаза, в которых, за закрытыми веками, буйствовал первопричинный Ветер.

Хармана остановилась возле ложа. В руках ее была пузатая фарфоровая ваза, расписанная магическими знаками. Горлышко вазы было схвачено кожаным ремнем, который образовывал некое подобие ручки. Она поставила вазу на пол. Герфегест слышал, как всколыхнулась жидкость на дне сосуда. Герфегест не выказал интереса к происходящему ни единым движением.

И тогда Хармана, подобрав траурное платье и откинув назад длинный шлейф, легла на пол. Она вытянула руки вперед, в сторону Герфегеста. Она поцеловала пол. Жест рабской покорности.

– Ты волен делать все, что хочешь, Рожденный в Наг-Туоле. Прими от меня «Поклон Повиновения» вместе с этой вазой. Магия Стали более не властна над тобой.

«Неужели?» – саркастически усмехнулся Герфегест и развел руки, скованные стальной цепочкой в стороны. Цепочка лопнула, ведь и была она толщиной в волос. Так же незаметно и с тем же едва слышным звоном лопнула цепь на ногах.

Герфегест поднялся и подошел к Хармане. Она была красива как утренняя заря. Стройна, словно молодой побег. Она была очень высока. Но теперь она лежала на полу, словно только что купленная рабыня. Если бы Герфегест захотел, он бы мог придавить ее пепельные волосы к полу большим пальцем ноги. Он мог унизить ее, лежащую, любым из пришедших на ум способов. Он мог бы взять ее прямо на полу. Он мог бы сполна отомстить ей за предательство. Но он не станет делать этого. Это значило бы вновь выказать перед Хозяйкой Дома Гамелинов свою любовь, захлебывающуюся в биении страсти. Герфегест отвернулся, не проронив ни звука.

Затем он поднял вазу и поставил ее на ложе. Сверху ее горлышко было закрыто узорчатой крышкой. «Мертвая корзина» – так назывались такие вазы в Доме Конгетларов. И недаром. Когда Конгетлары, да и люди других Домов тоже, хотели преподнести в подарок союзникам голову врага, за которую было сполна уплачено и умением, и коварством, они клали ее в такую «корзину». Сосуд имел двойное дно, если фарфоровую решетку, перегораживающую вазу в нижней трети, можно было назвать дном. Такая решетка была просто необходима – отрубленная голова имеет дурное свойство истекать кровью. А ведь это весьма неэстетично, милостивые гиазиры, преподносить подарок, перемазанный красным. Именно для того, чтобы принести голову сухой и чистенькой, и было необходимо решетчатое дно: кровь стекает вниз и бултыхается у нижнего дна сосуда, тогда как сам подарок цел и невредим.

Герфегест не торопился снимать крышку с «мертвой корзины». Он медлил. Чье тело венчал раньше предмет, скрытый фарфоровыми стенками сосуда. Ваарнарка? Молодого регента? Киммерин? Неужто Рыбьего Пастыря? Хармана лежала, прижавшись щекой к плитам пола. По ее лицу текли слезы. Герфегест видел, как блестели они в свете масляных светильников.

Он открыл крышку и глянул внутрь. Там покоилась голова Стагевда.

11

Они простояли, обнявшись, очень долго. Хармана плакала. Герфегест молчал. Наконец Хармана заговорила.

– У тебя есть выбор, Герфегест, – сказала она, всхлипывая. – Ты можешь взять «мертвую корзину» и отправиться к Ганфале. Это будет ему лучшим доказательством твоей верности.

Герфегест отирал слезы с ее щек, но не торопился со словами утешения. Что бы он ни сказал, это все равно выглядело бы фальшивым и надуманным. Отправиться к Ганфале. Хочет ли он сам отправляться к Ганфале…

– Ты волек, словно Ветер, путем которого ты следуешь. Но у тебя есть еще одна возможность, – Хар-мана сделала длинную паузу, в которой было что-то торжественное. – Ты можешь стать Хозяином моего Дома и моим супругом. Если хочешь.

За последние дни в жизни Герфегеста произошло великое множество удивительных и странных вещей. Люди говорили странные, неожиданные вещи, совершали нелогичные поступки. Жизнь поворачивалась к нему самыми странными своими сторонами. Но то, что сказала Хармана, безусловно было самым неожиданным из всего, что он слышал по меньшей мере за последний год.

– Как сие возможно? – тихо спросил Герфегест, погружаясь своим лучистым взглядом в глубины карих глаз Хозяйки Дома Гамелинов.

– Одного твоего слова-будет достаточно. Если ты согласишься, вассалы моего Дома падут перед тобой на колени, – с жаром сказала Хармана.

Молчание Герфегеста было расценено ею как знак согласия, или, по крайней мере, намека на согласие. Хармана продолжала.

– Голову, которую ты видишь, – Хармана указала на «мертвую корзину», – я сняла собственноручно. Я убила собственного брата, но я не чувствую раскаяния. Наверное, оно придет ко мне позже. Но сейчас я не жалею. Я сделала это для тебя, Герфегест. Чтобы доказать тебе свою любовь. Ты веришь мне?

Герфегест ответил ей не сразу – ответ дался ему с трудом. Весь ушедший день он посвятил размышлениям о том, почему не следует доверять женщинам и, в частности, Хармане, подкрепляя свои размышления сотней крайне веских аргументов. Тогда он, разумеется, не знал о том, что в это же самое время, но в другом месте, Хармана занята отсечением головы своего брата. Теперь он пытался решить, перевешивает ли «мертвая корзина», брошенная на чашу весов рукой госпожи Харманы, сотни веских аргументов, занимавших его ум несколько часов до этого. И все же он ответил.

– Я верю тебе, Хармана, и я люблю тебя. Я не вернусь к Ганфале, потому что не могу верить ему до конца. Я Конгетлар. А у Конгетларов не принято иметь в союзниках людей, к которым ты не питаешь полного доверия. И хотя до последнего времени я считал Дом Гамелинов и тебя, милая, своими заклятыми врагами, сейчас я думаю иначе. Сегодняшняя ночь изменила мое отношение к тебе, хотя все, за что я ненавидел тебя и Дом Гамелинов, осталось прежним.

– Но почему? Почему? – Хармана снова зарыдала, и ее жгучие слезы падали на обнаженное плечо Герфегеста. – Если ты не подданный Ганфалы, как ты говорил мне этой ночью, если ты не веришь ему до конца, если твои интересы и интересы Хранящих Верность больше не идут в ногу, почему в твоем голосе по-прежнему звучит ненависть к моему Дому? Почему наши отношения омрачаются ненавистью? Разве между мной и тобой стоит что-либо? Я и люди моего Дома никогда не делали зла Конгетларам. Когда твой Дом был утоплен в крови, мы, как и все остальные Дома, отрядили полторы сотни бойцов для осады Наг-Туоля. Но так поступили все Семь Домов. Это был глупый и бессмысленный шаг, но не Гамелины затеяли уничтожение Конгетларов. Если уж на то пошло, было бы правильнее с твоей стороны питать ненависть к Пелнам и Ганантахониорам. В истреблении Конгетларов они были самыми ретивыми и яростными…

– Дело не в истреблении Конгетларов. Мой род был родом наемных убийц и холодных рассудком политиканов. Это мой род, но я не слепец. В моем сердце не остыла верность Дому. Но все-таки это дело прошлого, к которому не может быть возврата. Я не хочу, чтобы мертвецы, чей прах упокоился пятнадцать лет назад, питали мою вражду. Дело не в падении моего Дома. Синий Алустрал уже поплатился за свою недальновидность и жестокость в истреблении моих кровников тем междоусобием, которому все мы свидетели. Дело не в этом.

– Но в чем тогда дело, Герфегест?! – вскричала Хармана, и взор ее блистал праведным недоумением.

– Твой Дом убил женщину, которую я любил. Твой Дом, прельстившись Семенем Ветра, разбил гармонию моей жизни и извратил все, что я считал благим. Благодаря вмешательству вас, Гамелинов, я покинул Сармонтазару и встал на зыбкий путь между Добром и Злом. Не знаю, ты или Стагевд посылали за мной Слепца и отряд, чьи злые стрелы отняли жизнь у женщины, которую я любил больше, чем себя. Я хотел убить тебя, Хармана. Но вовсе не потому, что этого хотел Ганфала. Я хотел заплатить твоей жизнью, жизнью твоего брата и благополучием твоего рода за свое несчастье. Мы, Конгетлары, называем это местью. Я не отомстил. Пусть так. Но, посуди сама, могу ли я стать Хозяином Дома, сделавшего мне столь много зла? Каким Хозяином буду я для твоих людей?

Хармана больше не плакала. Ее лицо превратилось в непроницаемую стальную маску. Ее взор затуманился, и она присела на край ложа. Мысли ее были далеко, а чувства, казалось, безмолвствовали. Наконец она заговорила.

– Ни я, ни Стагевд отродясь не видели никакого Слепца. Ни я, ни Стагевд никогда не посылали людей в Мир Суши, бывший тебе приютом. Путь Стали силен, но мы никогда не имели ключей к Вратам Хумме-ра. И в этом я могу поклясться, – сказала Хармана. Ее хрустальный голос, еще несколько минут назад звучавший воплощением нежности, теперь налился твердостью, в которой было легко расслышать нотки глубокой обиды.

12

Все стало на свои места.

Если бы Герфегест был обычным человеком с обычными человеческими слабостями, он бы возопил, призывая на голову Ганфалы все мыслимые и немыслимые кары. Он бы рвал и метал, крушил треножники и швырял бы в стену масляные лампы. Но Герфегест лишь улыбнулся. И хотя его улыбка не была улыбкой всепрощения, она все еще была улыбкой.

– Ганфала обманул меня, – сказал он, проводя ладонью по пепельным волосам Хозяйки Дома Гамелинов.

– Ганфала обманул тебя, – шепотом вторила ему Хармана.

– Он обвел меня вокруг пальца, словно ловкий торговец сельскую простушку. Хармана кивнула.

– Он выманил меня из Сармонтазары, – начал объяснения Герфегест. – Выманил вместе с Семенем Ветра. Вначале он послал один отряд, располагавший Слепцом, – они требовали Семени Ветра. На их щитах были черные лебеди, символ твоего Дома, Хармана. Когда стало ясно, что Семя Ветра в моих руках по праву и что я сведущ в Пути Ветра – а это стало ясно, когда я уполовинил их бойцов, – на сцену вышел отряд освободителей. Их было трое – Двалара, Гор-хла и Киммерин. Они помогли мне разделаться с остатками первого отряда – с мнимыми Гамелинами и объявили себя избавителями, посланными великодушным и праведным Ганфалой.

Хармана, опустошенная и несчастная, сидела на ложе, являя собой картину рассеянного внимания. Скорее всего она пыталась представить себе то, о чем рассказывал ей Герфегест. Удавалось ли ей это?

– Разумеется, как и всякий обман, тот обман имел свои слабые стороны. Подоспевшие на помощь люди Ганфалы первым делом прикончили всех «Гамели-нов», кто еще подавал признаки жизни. Чтобы у меня не возникло желания поговорить с кем-нибудь по душам. Я, конечно, заметил, но это сказало мне не больше, чем шелест волн на берегу. Они обманули меня, и я позволил себя обмануть.

Хармана встревоженно вскинулась.

– Семя Ветра необходимо Ганфале как воздух. Он был готов на любой обман, чтобы заполучить его. Ста-гевд говорил мне, что существуют лишь две вещи, способные волновать Надзирающего над Равновесием.

– Какова же вторая?

– Остров Дагаат, – отрезала Хармана. – Мы положили немало сил, чтобы захватить его. Ни я, ни Стагевд толком не знали зачем, как не знаем до сих пор. Не ведали мы и о назначении Семени Ветра.

– Значит, я переоценивал Путь Стали, которым следует твой Дом, – обескураженно сказал Герфе-гест, до недавнего времени пребывавший в уверенности относительно осведомленности Гамелинов о тех планах Ганфалы, о которых сам он мог только гадать.

– Путь Стали – всего лишь один из трех Путей, ведомых Синему Алустралу. Мы не всесильны. Я слишком молода для того, чтобы знать все тайны Стали. Но в одном я готова поклясться так же, как и в моей любви к тебе, Герфегест. Не будь этой моей уверенности, мы не стали бы воевать с Ганфалой. Я знаю, что мир изменится и погибнет все, что мы мним как привычное и доброе, если Ганфала получит те две вещи, которых он жаждет более всего на свете: Семя Ветра и Священный Остров. Синий Алустрал перестанет существовать.

– …перестанет существовать? – задумчиво переспросил Герфегест. Нечто подобное он уже слышал от Ганфалы, глаголящего измененными устами Кимме-рин… Нечто подобное ему уже говорил Ганфала, но тогда главными виновниками всех мировых безобразий отчего-то объявлялись Гамелины…

– Потому что Путь Надзирающего над Равновесием – это Путь Зла, не имеющего Имени. Чело Рыбьего Пастыря мечено посохом Хуммера, и ты был слеп, если до сих пор не замечал этого.

Герфегест вспомнил взмах плаща, заслонившего его тело от стрел Орнумхониоров. Он вспомнил злосчастного лекаря Синфита, встреченного им в каменной утробе Великой Матери Тайа-Ароан. Вспомнил Октанга Урайна, большого мастера подобных благодеяний. И он пристально посмотрел на Харману. В ее глазах не было ничего, кроме искренности.

– Я принадлежу тебе, Герфегест. Дом Гамелинов принадлежит мне, – сказала Хармана. – Стало быть, Дом Гамелинов принадлежит и тебе. Возьми же его, как ты взял меня этой ночью.

– Я согласен, Хармана, – сказал Герфегест, отбросив колебания.

В самом деле, если до разговора с Харманой у него было две альтернативы – уходить или оставаться, то теперь, похоже, выбор исчез. Хармана улыбнулась и обвила шею Герфегеста своими ласковыми руками. Она поцеловала его в лоб.

– Сильнейшие моего Дома ждут в Нефритовой гостиной. Они преклонят колени перед новым Хозяином Дома. Он твой – перстень Хозяина Гамелинов.

13

Нефритовая гостиная освещалась весьма своеобычно – у потолка в хрустальном яйце плескалась некая фосфоресцирующая жидкость. В центре комнаты на порядочном возвышении стояло два трона. Каре из лавок, предназначавшихся для вельможных задов Дюжины Сильнейших, было скрыто полумраком.

Они опаздывали. Когда Герфегест, с перстнем Хозяина Дома на указательном пальце, облаченный в чёрные одеяния с гербом Гамелинов на плече, и Хар-мана, прекрасная и величественная, как никогда, вошли в зал. Сильнейшие развлекали себя праздной, хотя и несколько сумбурной беседой. Их было чуть меньше обещанной Дюжины – двое Сильнейших сложили свои головы в сражении под знаменами мятежников. Не считая Стагевда, голову которого Хар-мана несла в «мертвой корзине».

Похоже, Сильнейшие имели весьма смутное представление о том, зачем Хозяйка Дома собрала их в Нефритовой гостиной. По этому поводу строилось немало предположений, но все они утонули в устрашающей тишине, которая воцарилась в зале, когда Герфегест и Хармана ступили на тронное возвышение.

– Приветствую вас, люди Черного Лебедя, – сказала Хармана и села на богато украшенный черным сердоликом трон.

Вассалы склонил» головы, искоса наблюдая за Герфегестом, который счел за лучшее сесть на предложенное Харманой место. На место Стагевда.

– Я созвала вас сюда, чтобы поведать вам о судьбах нашего Дома.

Хармана сделала щедрую паузу. Пусть все желающие получше рассмотрят своего нового Хозяина и Перстень на его указательном пальце. Пусть.

– В этот день удача была не на нашей стороне, и вы знаете это. Битва с Хранящими Верность проиграна. Проиграна потому, что Ганфала остался жив. Проиграна по вине Стагевда. Теперь он мертв, и всякий может убедиться в этом, заглянув в «мертвую корзину», стоящую у моих ног.

Сильнейшие зашептались, но на сей раз Хармана обошлась без паузы.

– Наш Дом и наше дело в опасности. Старый Хозяин опозорил нас. Он мертв, и стихия Стали вопиет о новом Хозяине, который вернет нам милость судьбы. Я, Хармана, дочь Мианы, внучка Ло, Истинная Хозяйка Дома, милостью Стали и Пути, по которому следует наш Дом, нарекаю Герфегеста из Дома Кон-гетларов новым Хозяином Дома.

Хармана обвела присутствующих властным и холодным взглядом. Герфегест с восхищением наблюдал, как двадцатилетняя дева, которая менее суток тому назад стонала и плакала в его объятиях от переполнявших ее чувств, приводила к повиновению своих вассалов.

– И посему, – продолжала Хармана, – призываю вас преклонить колени перед новым Хозяином Дома Гамелинов, выразив тем самым свою верность и чистоту намерений.

14

– Я не сделаю этого, госпожа, – начал мускулистый бородач в кольчуге, сидящий ближе всего к трону Харманы. – Это человек из дурного Дома, и я не знаю его.

– Я не сделаю этого, госпожа, – вторил первому голос тщедушного вельможи, одетого в желтое. – Ста-гевд не был_плохим Хозяином, и мы не смогли выиграть сражение отнюдь не по его вине.

Встретившая неповиновение Хармана даже не изменилась в лице. Ее глаза сверкали словно угли, но она оставалась неподвижна и спокойна.

– Я не сделаю этого, госпожа. Я не верю в сказки о могуществе Конгетларов. Я был в числе тех, кто развеял над морем пепел Наг-Туоля, и я знаю, что Кон-гетлары – низкие убийцы, не сумевшие постоять за свои жизни в честном бою.

Герфегест сжал рукоять своего кинжала. Наглая и бессовестная ложь. Ложь труса, расправлявшегося с женщинами и детьми оставленного без охраны замка.

Обычного замка. Но он сдержался, последовав приме» ру Харманы.

Теперь Сильнейшие стояли подле лавок. Желающих высказаться больше не было. Не было и желающих повиноваться. Статная и непоколебимая, Харма-на встала, сжимая в руках неприметный веер из лебединых перьев. Обычный на вид веер.

– Вы хотите смерти, дети мои. Вы ее получите!

Хармана засмеялась, и хрустальный ее смех был страшен. Сильнейшие стали неуверенно поглядывать друг на друга, ища поддержки или хотя бы понимания. Но тщетно, ибо тут началось нечто неописуемое.

Резервуар с фосфоресцирующей жидкостью, который служил светильником Нефритовой гостиной, разорвался на тысячу трепещущих и сияющих осколков. Поднялся ветер. Осколки сложились вокруг тронного возвышения в круг, а выразивших неповиновение вельмож очертили прямоугольником.

Хармана взмахнула веером из лебединых перьев.

Пол Нефритовой гостиной задрожал, словно бы сотрясаемый невиданной силы землетрясением, и стал погружаться вниз. Он полз вниз медленно, словно пол клети гигантского механического подъемника, виденного некогда Герфегестом в резиденции Октанга Урайна. Медленно, но безостановочно. Сильнейшие не двигались. На их лицах стали проявляться уродливые гримасы ужаса.

Герфегест знал, что Нефритовая гостиная находится на первом ярусе замка Наг-Нараон. Что ползти ей некуда. Разве что в подвалы. Но о подвалах, похоже, речь не шла. Речь вообще не шла о механике. Это, похоже, понимали все.

Хармана не переставала смеяться. Даже Герфегес-ту сделалось немного не по себе. Что за сила заключена в крохотном веере из лебединых перьев?

Пол под тем местом, где стояли неверные вассалы, перестал быть нефритовым и стал прозрачным, словно итское стекло. Несчастные смотрели себе под ноги с обреченностью приведенных на бойню бычков. Похоже, они недооценили магической силы своей госпожи. Теперь их головы едва возвышались над полом Нефритовой гостиной, оставшимся за пределами очерченного фосфоресцирующими осколками прямоугольника.

Герфегест подался вперед – ему хотелось видеть то, что видят ненавидящие его Гамелины, глядя себе под ноги. И он увидел. Лезвия. Лес стальных лезвий, алеющих свежей кровью. Пол опускался прямо на них, претерпевая ряд пугающих трансформаций. Сначала он пошел трещинами. Затем стал истончаться. Вот-вот он растворится и перестанет удерживать тела несчастных, которых у Герфегеста язык не поворачивался назвать изменниками – он сам скорее всего вел бы себя сходным образом. Вот сейчас Сильнейшие в полном составе рухнут в набитую стальными лезвиями бездну, под заразительный и жутковатый смех Хозяйки Дома Гамелинов. Под аккомпанемент хрустального смеха его новой возлюбленной.

И тут из стальной могилы послышалась мольба о пощаде.

– Достаточно, госпожа! Пусть те, кто не согласен с твоим решением, превратятся в прах под Зраком На-марна! Мы одобряем любой твой выбор! – заорали нестройные голоса, срываясь в надсадный хрип.

– Достаточно, – сказала Хармана и в последний раз взмахнула веером.

15

– Вспомните слова своей клятвы, – сказала Хармана, когда стихии воцарились на своих законных местах, провал в полу исчез, а светильник с фосфоресцирующей жидкостью собрался из осколков и повис на прежнем месте. – Каждый из вас давал ее, вступая в возраст совершеннолетия.

– Мы помним, госпожа, – сказал самый старший из Дюжины Сильнейших, прикладывая трясущиеся руки к сердцу. – «…И да проглотит могила любого из нас, кто возвысит свой голос против веления Хозяина или Хозяйки раньше, чем свершится святотатственная измена…»

– Мы помним, госпожа, – вторил старику высокий Гамелин в выпуклом нагруднике. – Мы нарушили клятву и пошли против твоей воли.

Хармана засмеялась. Совсем обычно, даже буднично, но веер прятать не спешила. «Неужели он еще понадобится ей, – недоумевал Герфегест, с показной безучастностью наблюдавший за происходящим. – Какова же должна быть сила их ненависти ко мне, если ради того, чтобы выказать эту ненависть, они готовы подвергнуть себя изощренной пытке гневом своей Хозяйки?» – спросил себя Герфегест, в недоумении взирая на Гамелина в желтом, который подошел к трону Харманы.

– Позволь мне выразить чистоту намерений новому Хозяину Дома, госпожа.

Хармана благосклонно кивнула.

Гамелин в желтом костюме с серебряной цепью на груди подошел к трону, на котором сидел Герфегест, поднял край его плаща и поцеловал его, припав на правое колено.

– Ты сделал правильно, Тенир, – шепнула Хармана.

Примеру Тенира последовали еще семь Гамели-нов. И только двое – те, что возмущались пуще остальных, по-прежнему стояли в неподвижности. Хармана делала вид, что не замечает их. Но когда последний Гамелин отошел от тронного возвышения с выражением крайнего облегчения, которое обыкновенно овладевает человеком после похорон заклятого врага, не замечать их уже не получалось. Неужто придется бросить на лезвия бородача в кольчуге и того плешивого недомерка, который обзывал Конгетларов трусами, похваляясь тем, что принимал участие в сожжении Наг-Туоля?

– Достойный Матагевд, любезный дядя мой, – вполне миролюбиво обратилась Хармана к первому – мускулистому бородачу в кольчуге. – Неужели мне стоит снова употребить мою власть, дабы в рядах Га-мелинов воцарилось прежнее единодушие?

Бородач в задумчивости почесывал затылок. Он не смотрел на Хозяйку, блуждая взглядом по прожилкам нефрита, из которого был сложен пол гостиной. Похоже, он не мог решиться ни на повиновение, ни на бунт, а потому застыл, словно осел, не знающий что предпочесть – овес или ячмень.

– Тот самый случай, когда правда дороже жизни, – шепнул Герфегест Хармане.

Хармана не ответила. Она была умна и не хуже Герфегеста понимала, что сила Гамелинов зиждется не только на ее магии, но и на искренности вассалов. Она осознавала, что в минуту ярости хватила лишку с запугиванием Сильнейших и отдавала себе отчет, что не сможет воспользоваться веером во второй раз. Вся ее магическая сила была вычерпана без остатка страшным и странным действом под сводами Нефритовой гостиной.

– Моя госпожа… Хармана, – начал бородач, – ты властна над моей жизнью. Это верно. Но я Гамелин и умру Гамелином. Путь Стали – это путь ясного довода. Путь Правды. Что бы ты ни делала – а твоя сила велика и гораздо превосходит мою, – тебе не доказать мне, что ты хочешь сделать Хозяином Дома достойного человека. И я не смогу, подобно остальным, поцеловать край его плаща и преклонить перед ним колени, пока не буду убежден в этом.

– Если тебе не достаточно моего слова, любезный дядя, скажи, что будет для тебя по-настоящему ясным доводом?

Плешивый Гамелин выступил-вперед. Ему было явно обидно, что. Хармана обратилась не к нему, а к Матагевду, который несколько уступал ему в родовитости, хотя и приходился дядей госпоже. Но не успел он открыть рот, как Герфегест встал и, сойдя с тронного возвышения, вынул из ножен меч.

– Пусть честный поединок станет тем ясным доводом, который убедит тебя, верный Гамелин, в том, в чем не может убедить тебя госпожа. Если ты сильнее меня, твой меч положит предел моей жизни, и все станет на свои места.

На Харману устремились взгляды, алчущие одобрения. И хотя покорившиеся Гамелины стыдились своего малодушия, сейчас им было не до этого. Смелость и откровенность Матагевда как бы искупила в одночасье всеобщую трусость. Плешивый – его звали Ламерк – тот вообще чувствовал себя героем. Разумеется, если бы спросили у него, он бы ответил то же самое.

Пальцы Харманы вжались в сандаловое дерево, из которого были выточены резные подлокотники ее тронного кресла. Она давно догадалась, к чему вел Ма-тагевд, самый сильный фехтовальщик Наг-Нараона. Она знала, что он хочет поединка,-но… Герфегест обернулся, бросив на Харману взгляд, исполненный любви и утешения. Он не даст себя убить после всего того, что произошло минувшей ночью.

Лавки были раздвинуты, зрители расступились. Хармана, однако, не пожелала покинуть свой трон – быть может, из опасения лишиться чувств, если некий шальной удар быстрого и смертоносного клинка ее дяди вопьется в обожаемую ею плоть Герфегеста Кон-гетлара. Она была обессилена. Она была бледна. И все-таки оставалась невыразимо прекрасной.

Матагевд, смежив веки, поцеловал свой меч. То же сделал и Герфегест. Мысленно сосчитав до десяти, каждый из противников стал в боевую стойку. И безо всяких предварительных договоренностей обоим было совершенно ясно, что поединок ни в чем не будет похож на потешный или показной. «Поединок будет долгим, кровавым и беспощадным» – читалось во взорах Дюжины Сильнейших. Все они были на стороне Матагевда, хотя и не спешили показывать это из опасения накликать на себя гнев госпожи. И только Хармана смотрела на Герфегеста с мольбой, собрав в кулак все остатки своей магической силы. Герфегест знал, что ее поддержка стоит поддержки сотни праздных и улюлюкающих зевак, как молодой иноходец стоит сотни неподкованных водовозных кляч.

За последние месяцы Герфегест получил некое представление о боевых уловках Гамелинов. Искусство Стали – это искусство прямых рубящих ударов. Так дрались послы, так дрался Артагевд. И все же этого знания было явно недостаточно для того, чтобы отыскать слабое место у такого опытного бойца, как Матагевд, который, похоже, никогда и ничего, кроме меча, в руках не держал. Тренируясь, Конгетлары обычно не делали упора на поединках с мечами, и хотя Герфегест владел мечом в совершенстве, метательным оружием и луком он владел гораздо лучше. -Положение осложнялось еще и тем, что меч Герфегеста – совершенное творение «го Брата по Крови, Элиена из Ласара, Белого Кузнеца Гаиллириса – был явно вдвое легче, чем кавалерийский тяжеловес в руках Матагевда.

Двуручный меч Матагевда не имел, разумеется, такого грациозного прогиба, каким отличался меч Герфегеста. Он был приспособлен для жестокой и благородной сечи, а не для фехтования. Он был не только вдвое тяжелее, чем меч Герфегеста, но и вдвое длиннее. Именно исходя из этого Герфегесту приходилось строить свою защиту. Он избегал прямых сшибок, закладывал сложные кривые и свободно танцевал, заботясь лишь об одном – не подпустить противника достаточно близко. По негласной договоренности Гер-фегест и Матагевд отказались от оружия левой руки, хотя Герфегесту это было гораздо менее выгодно, чем Матагевду. «Это и будет моей уступкой», – подумал Герфегест, выскакивая вперед в колющем выпаде. Теперь он понимал, что именно удары на опережение должны стать основой победной тактики.

Матагевд был мощен и силен. В то же время он отличался некоторой неповоротливостью. «Подвижность – это первое, что ворует у бойца старость», – говорил Зикра Конгетлар, и это было верно по отношению к Матагевду, который был старше Герфегеста не менее чем на пятнадцать лет. Герфегест воспользовался нерасторопностью противника дважды – когда после ловкого и легкого отбива он перекатился по полу и ранил Матагевда, не успевшего поднять свое тяжеленное оружие с достаточной быстротой, в правую голень. И второй раз, когда он, захватив гардой своего меча острие клинка Матагевда, сильным выпадом отбил клинок противника кверху и, доведя движение своего меча до полного круга, нанес Матагевду сокрушительный удар в ключицу рукоятью. Но Матагевд был далек от того, чтобы признать первенство Герфегеста, которое понемногу становилось очевидным даже его недоброжелателям. Казалось, Матагевд скорее предпочел бы гибель, чем преклонение колен перед человеком из павшего Дома, сколь бы умелым воином тот ни оказался.

«Никогда не пытайся отбить удар, не будучи уверен в том, что враг действительно рассчитывает ударить. В противном случае ты будешь обманут, и обман будет стоить тебе жизни», – учил Герфегеста Зикра Конгетлар. Герфегест за время своего ученичества успел затвердить это нехитрое правило настолько крепко, что безо всякого участия рассудка определял замыслы противника. Иное дело – Матагевд. Он, похоже, был почтительным сыном Пути Правды. Даже слишком почтительным. Обманы удавались ему плохо. Отражая удары, он делал слишком широкие замахи правой рукой, слишком откровенно открывал себя и подставлял свое мускулистое, но негибкое тело для изысканных и легких ударов Герфегеста. Один такой удар раздробил ему левое запястье. Если бы не стальная наручь – подобная тем, какие носят на себе сокольничие во время охоты – он остался бы калекой. «Легко отделался», – отметил про себя Герфегест и, не давая Матагевду опомниться, приблизился к нему на два шага. Усыпив бдительность Матагевда ложной защитой правого бока, он вонзил клинок в его левый бок.

Дюжина Сильнейших издала недоуменный вздох, от которого воздержался один лишь Ламерк. Он, казалось, наблюдал за поединком безо всякого интереса. Все кончилось как-то слишком неожиданно. Герфегест наклонился над Матагевдом Он дышал. Он, разумеется, был жив. «Задета только селезенка», – отметил про себя Герфегест, осмотрев нанесенную рану. Ему вовсе не хотелось отправить в Святую Землю Грем дядю своей возлюбленной.

Матагевд открыл глаза. В ответном взгляде Герфегеста не было ни алчности, ни жестокости.

– Я преклоняю перед тобой колени, Конгетлар, – прохрипел Матагевд и, поднеся к белым, словно мел, губам край плаща Герфегеста, поцеловал его.

Но Герфегест не слышал его слов. Он был привлечен другим. Среди шелеста одежд, среди мягких поса-пываний мехов и парчи, он различил звук, причину которого он определил тотчас же. Жужжание стали. Полет стального клинка. Его ни с чем не спутаешь. Хармана истошно закричала.

Герфегест не потерял ни секунды. Он присел на корточки быстрее, чем клинок впился в его затылок. В иное время в ином месте он успел бы даже повернуться навстречу опасности и на лету перехватить метательный кинжал, пущенный ему в затылок Ламер-ком, плешивой овцой из стада Гамелинов. Во время тренировок в Белой Башне он проделывал этот трюк десятки раз. Но тренировки это одно. А действительно неожиданный предательский бросок – совсем другое. Клинок, проскользнув мимо цели, ударился о дальнюю стену Нефритовой гостиной. Дюжина Сильнейших проводила его трусливым взглядом. Кое-кто даже не успел сообразить, что произошло. Но не Герфегест.

Секунду спустя все четыре метательных кинжала, висящих у него за поясом, полетели к цели, прочертив в воздухе четыре стальных линии, соединяющих Гер-фегеста и Ламерка. Еще секунду спустя Ламерк, пораженный одновременно в сердце, правую руку, левый глаз и пах, упал на пол Нефритового зала, харкая кровью.

Герфегест был вне себя от ярости. «И этот человек, назвавший Конгетларов негодными трусами, а себя освободителем Синего Алустрала от наемных убийц, бросает кинжал в затылок воину, стоящему над телом поверженного врага!» Герфегест стремительно приблизился к Ламерку и снес ему голову. Быстрее, чем успел понять, что этого делать не следовало.

Когда он повернулся к Дюжине Сильнейших, он увидел, что положение далеко от того, каким он справедливо мнил его себе еще минуту назад. Разумеется, Ламерк сделал то, о чем тайно мечтал любой из Дюжины Сильнейших. Сколь бы подл ни был бросок кинжала в спину, он отвечал велениям сердца многих Гамелинов. Теперь для дальнейшей сечи был найден подходящий повод. Ламерк подал сигнал к бунту, и его сигнал был понят верно.

Вид обессиленной магическим действом госпожи Харманы придал Сильнейшим наглости, и они, только что присягавшие Герфегесту на верность, преклоняя перед ним колени, схватились за мечи. Хармана полулежала на троне и уже не видела ничего из того, что происходило. Остатка ее силы хватило лишь на то, чтобы дождаться победы Герфегеста. Ветер Вечности овевал ее лицо. Глаза ее были закрыты, а в лице не было ни кровинки.

Герфегест снова поднял меч. Неужели снова битва? Выходит, пока он не покончит со всей Дюжиной Сильнейших, не видать ему покорности Дома Гамелинов?

Двое самых молодых выступили вперед. «Что ж, значит они будут первыми во втором круге смерти», – вздохнул Герфегест, становясь в оборонительную стойку и отходя к стене, чтобы обезопасить свой затылок от метательных кинжалов. Но тут двери Нефритовой гостиной распахнулись и внутрь вошел, а точнее влетел подобно морскому бризу, юноша, которого Герфегест узнал тотчас же. «Никогда не забывается лишь первая женщина. Но всякий противник помнится до смерти», – так говорили Лорчи, и в этом Герфегест был с ними согласен. Он сразу вспомнил красивое лицо Артагевда, которое ничуть не проиграло после того, как Герфегест сломал ему нос рукоятью меча.

Артагевд был горяч и несдержан. Он был юн и слишком красив для того, чтобы быть по-настоящему хорошим бойцом. Но он был умен и сразу сообразил, о какой участи для Герфегеста молят Путь Стали Гаме-лины.

– Остановитесь! – вскричал Артагевд, вставая на пути между Герфегестом и Гамелинами и обнажая свой изукрашенный орнаментом клинок. – Этот достойный муж спас мне жизнь в Наг-Киннисте. Если кто-нибудь решит померяться с ним силой, пусть имеет в виду – я буду на стороне Конгетлара.

16

Среди Дюжины Сильнейших, которая теперь обратилась восемью колеблющимися вельможами, не нашлось желающих сражаться с блистательной парой, какую являли собой порядочно утомленный Герфе-гест и свежий и наглый Артагевд.

– Мы нижайше просим прощения у тебя, Герфе-гест Конгетлар, – сказал толстяк в малиновой мантии с пряжкой из черного сердолика. – Ламерк был самым знатным из нас, пока не появился Артагевд. Ярость замутила наш разум, ибо заведено у Гамелинов так: делать то, что делает самый знатный. Ламерк бросил кинжал, и мы, словно бессловесное стадо, последовали его примеру. Но теперь Артагевд старший среди нас. Его слово значит для нас очень многое.

«Люди Алустрала», – процедил сквозь зубы Гер-фегест, отирая пот со лба.

– Что здесь происходит? – осведомился Артагевд, опуская меч уже после того, как клинки присутствующих заняли свои места в глубине богато изукрашенных ножен. Он смотрел на обезглавленное тело Ла-мерка и на отходящего в земли предков Матагевда в полном непонимании.

– Мы всего лишь преклоняли колени перед новым Хозяином нашего Дома, – ответствовал Артагев-ду тот, что в желтых одеждах. – Госпожа Хармана пожаловала ему Перстень. Ты, Артагевд, можешь зреть голову нашего прежнего господина Стагевда в «мертвой корзине», которая стоит у подножия трона нашей госпожи.

Артагевд озадаченно вздохнул. Бросил на лежащую на троне Харману взгляд, исполненный нежности и сочувствия. Потом он спросил:

– Кого же госпожа Хармана желает видеть новым Хозяином Дома?

Воцарилось неловкое молчание. Не найдя ничего лучшего, Герфегест подошел к Артагевду и показал правую руку. Перстень Гамелинов горел на его указательном пальце, словно бы пойманная в кристальную ловушку капля лунного сияния. Артагевд склонил взгляд долу. Он понял все. В этот момент он пожалел о» том, что взял в подарок от Герфегеста жизнь. Не будь Герфегеста, новым хозяином Дома Гамелинов стал бы он, Артагевд.

– Я не добивался этого перстня, Артагевд, – сказал Герфегест. – Но слово вашей госпожи – закон не только для людей Дома Гамелинов.

17

Хармана не дышала. Герфегест держал ее холодные руки и целовал их, пытаясь возбудить в ней дыхание жизни. Магия – слишком опасная штука для того, чтобы использовать ее часто. Магия Стали, к силе которой воззвала Хармана для того, чтобы укротить неповиновение своих вассалов, унесла все ее силы без остатка.

Стагевд был мертв. Некому было поддержать ее. Невидимая линия, которая связывала его сердце и сердце Харманы, оборвалась. Герфегест, как бы сильно он ни любил Харману, не мог восстановить ее сил. Он не знал, что делать. Он был сведущ в Пути Ветра, но не в Пути Стали, который лишь грубые вояки вроде Матагевда называли Путем Правды.

Дюжина Сильнейших стояла вокруг трона своей госпожи, взявшись за руки, и произносила заклинания, призывающие душу Харманы вернуться в тело. Но, судя по результатам, что-то они делали неправильно. Торвент сидел у края тронного возвышения, уронив голову на колени. Его губы шептали искупительные молитвы. Герфегест чувствовал себя обессиленным и беспомощным. «Пожалуй, будь жив Стагевд, он в два счета привел бы госпожу в чувство», – вот о чем думали сейчас Сильнейшие. Вот о чем думал сейчас Герфегест.

– Ты – Носящий Перстень. Ты должен сделать что-нибудь, – тихо сказал Артагевд. В его глазах было столь много скорби, что Герфегест тотчас же догадался – не только весть о смене Хозяина Дома и не только мертвенная слабость Харманы делали его печальным. Красивый, словно мраморное изваяние крылатого бога, юноша был безответно влюблен в Харману и страшно ревновал ее к Герфегесту. «Как ему горько, должно быть, называть меня Носящим Перстень», – подумал Герфегест без всякой тени злорадства.

Хармана не умрет – это Герфегест знал абсолютно точно. Но сколь долго пролежит она без дыхания, бледная и прозрачная, словно сотканная не из плоти, а из стальных нитей и хрусталя, он не знал. Два месяца? Год? Три четверти Вечности? Герфегест помнил о том, сколь часто маги могут впадать в оцепенение на долгие годы. Он не хотел ждать годы. Он хотел видеть Харману, озаренную земным светом. Харману с румянцем на лице. Харману, чьи глаза переливаются всеми красками любви и жизни. Но он не знал, что делать.

– Я обращаюсь к вам. Сильнейшие! – Герфегест говорил тихо, но даже глухой услышал бы его. Ибо в словах его было гораздо больше смысла, чем звука. – Мы все, и я тоже, виновники того, что происходит сейчас с госпожой Харманой. Мы все.

Дюжина Сильнейших молчала. Молчал и Артагевд. Знак согласия, как ни крути.

– Быть может, я не достоин быть главой вашего благородного Дома, Гамелины, – продолжал Герфегест. – Но Хармана захотела, чтобы это было так, а не иначе. Иного пути победить Ганфалу нет. Я не безродный выскочка, как кажется некоторым из вас. Дом Конгетларов пал, но Хозяин Дома Конгетларов жив, и он перед вами.

Похоже, это заявление Герфегеста прозвучало настолько неожиданно, что показалось всем без исключения неправдоподобным. Даже Артагевду. Герфегест заметил это, но не смутился. Ибо у него было чем доказать справедливость своих слов.

– Дай мне твой кинжал, Артагевд, – попросил юношу Герфегест.

(Его собственные четыре метательных кинжала по-прежнему были воткнуты в бездыханное тело Ла-мерка, которое никто пока что не удосужился убрать.)

Когда опрятный кинжал с круглой гардой и редким трехгранным лезвием попал в руки к Герфегесту, он сделал вот что.

Он откинул черную парчу плаща, обнажив бедро. Нашел почти неприметную белую полоску шрама. И одним, точно отмеренным Движением вонзил клинок в свою собственную плоть. Он не чувствовал боли – на это у него не было времени. Медлить было нельзя – иначе будет гораздо труднее остановить кровотечение, да и сама сцена из впечатляющей превратится в отвратительную. Затем он отбросил окровавленный клинок и развел края раны указательными пальцами. Там в глубине раны покоился, вот уже пятнадцать лет дожидаясь своего часа появиться на свет, перстень Конгетларов.

Затем Герфегест надел перстень Конгетларов на указательный палец левой руки – алмаз, омытый кровью, засиял. Шальные искры иллюзий первопричин-ного ветра разлетелись по плитам Нефритовой гостиной. Артагевд и Сильнейшие наблюдали за действиями Герфегеста в полном недоумении. «Если бы Хармана могла видеть это, она сразу поняла бы все», – вздохнул Герфегест.

Не говоря ни слова, Герфегест свел вместе края раны пальцами правой руки. А левой достал из волос «щуку» – так назывался в Синем Алустрале предмет, удерживающий прическу воина из Дома Конгетларов, а заодно и бывший инструментом для остановки кровотечения. «Щука» и впрямь походила на зубастую рыбью пасть – в умелых руках Герфегеста она сомкнула челюсти на краях раны, не давая им расходиться. Боец, прихвативший рану «щукой», мог продолжать бой даже с сильной рубленой раной. Впрочем, для этого он должен был идеально контролировать свои чувства и не давать боли достучаться в его сознание. Герфегест это умел. Он мог продолжать задуманное, забыв о ране. Он скрыл рану одеждой и вновь обратился к Сильнейшим:

– Благородные Гамелины! Кому из вас приходилось видеть два подлинных перстня главенства над Домом, причем два разных перстня, на руках у одного и того же человека? – Герфегест с легкой улыбкой оглядел всех присутствующих.

Все они лишь отводили взгляды в сторону.

– Вы все видите этот перстень, – Герфегест воздел вверх левую руку с алмазом Конгетларов. – Так знайте же, я – Хозяин павшего Дома Конгетларов.

Сильнейшие и Артагевд удрученно молчали. Многие из них помнили резню в Наг-Туоле. Многие познали страх, который сеяло в их души само упоминание проклятого Дома. И все, абсолютно все знали, сколь много горя принесло в Синий Алустрал истребление Конгетларов. Семь Домов оказались не в силах жить в худом мире, предпочтя добрую вражду. И не было более Конгетларов, чтобы положить конец кровавому безумию и водворить равновесие.

– Да будет предан смерти тот из нас, кто осмелится назвать тебя безродным самозванцем, – бросил трухлявый вельможа с низкой жемчуга на левом запястье. – Ты единственный человек, кому посчастливилось носить перстни двух Домов.

Герфегест опустил руку. Он подошел к Хармане. Ее пепельно-седые волосы разметались по обитой бархатом спинке трона, ее грудь была совершенно неподвижна. Она не дышала.

И тогда Герфегест поднял ее правую руку, бледную и холодную, словно безжизненное стекло. Он снял окровавленный перстень Конгетларов со своего указательного пальца и одел на палец Харманы. Герфегест наградил свою возлюбленную поцелуем, исполненным нежности и сострадания. Вместе с перстнем Конгетларов он отдал ей все, чем владел. Всю свою волю к жизни, всю свою несгибаемую решимость оставаться в мире сущего. Всю свою любовь и силу. И Хармана приняла этот дар.

Первопричинный ветер вошел в ее хрупкую плоть снова. Она вздохнула, словно бы пробудившись от долгого и тягостного кошмара. И стала дышать.

Благополучие Сильнейших и благополучие всего Дома Гамелинов было напрямую связано со здравием и могуществом их госпожи. Конгетлар, кем бы он ни был, вернул дыхание Хармане. Он восполнил ее силы. Он оживил ее. Дом Гамелинов будет жить с новым Хозяином.

И Сильнейшие, не сговариваясь, преклонили колени перед Герфегестом. Но на сей раз их жест повиновения был исполнен искренности.

18

С тех пор как Герфегест привел к повиновению Дом Гамелинов, прошло три дня.

За эти три дня многое успело измениться. «Новый Хозяин» – так теперь называли Герфегеста Гамелины. «Братья» – так называл теперь Первых из Гамелинов Герфегест. «Люди» – так звал, Герфегест стражу и воинов, присягнувших, вслед за Дюжиной Сильнейших, на верность своему Новому Хозяину.

Три дня Хармана не открывала глаз – она лежала в своем спальном покое. В том самом, куда еще недавно пробирался Герфегест, отправляя при помощи духового ружья с отравленными иглами в Святую Землю Грем стражников, карауливших террасы Наг-Нараона.

Хармана как будто спала. Веки ее слегка подрагивали. Но сон ее был неспокойным. Герфегест, почти неотлучно сидевший возле ее ложа, видел, как ее совершенным лицом овладевают попеременно то пе-чаяь, то радость. «Где, в каких неведомых землях, в каких мирах странствует ее душа, пока ее тело, ставшее лишь немного теплее, чем раньше, но все-таки еще нечеловечески прохладное, покоится здесь?» – вот какой вопрос задавал себе Герфегест. Но ответа на него он не знал.

Челядь исправно носила Герфегесту изысканные яства, к которым он не притрагивался. Не менее изысканные вина, которыми он брезговал. Военачальники пичкали его новостями, которыми он не слишком интересовался. Пока Харманы нет с ним, интересоваться чем-либо кроме нее кощунственно.

Но терпение Герфегеста было вознаграждено. Утром четвертого дня Хармана открыла глаза. Встретив своим затуманенным взором взор Герфегеста, исполненный любви и жалости, сказала:

– Все это время я думала только о тебе. Хозяин Дома Гамелинов. – И, заметив на своем указательном пальце перстень Конгетларов, добавила:

– Это будет первый равный союз за всю историю нашего Дома.

19

– Семя Ветра. В нем ключ к нашему торжеству. Или, по крайней мере, к спасению, – сказала Хармана, но в ее голосе было больше грусти, чем торжества.

Как бы откликаясь на ее слова, Герфегест нащупал под рубахой медальон с Семенем Ветра и задумчиво погладил его пальцами. Ключ-то, конечно, ключ. Но где та самая замочная скважина, к которой он подойдет? Да и что скрыто за дверью, несущей замочную скважину, он тоже не знал.

– Скажи мне, Герфегест, зачем тебе понадобилось Семя Ветра? Я знаю, ты принес его из Сармонтазары, и Ганфала, который точил на него зубы, обласкал тебя. Зачем оно Ганфале – мы не знаем. Но скажи хотя бы, зачем оно тебе? Почему ты носишь его на груди?

– Зачем? Это странный вопрос, Хармана. Можешь ли ты внятно и толково объяснить мне, зачем мы встретились с тобой? Зачем все произошло так, а не иначе? Зачем светит солнце и прибой лижет скалы близ Наг-Нараона? Зачем мне Семя Ветра… Я не знал, что с ним делать, когда отыскал его в подземельях Тай-Ароан, обжитых крысами и бестелесными призраками замученных пленников Октанга Урайна. Так семь лет назад звали первого по могуществу темного мага Сармонтазары, называвшего себя Устами и Дланью Хуммеровой. Один из отшельников Пояса Усопших – Нисоред, последний, кто видел меня в Синем Алустрале пятнадцать лет назад, научил меня,-как пройти сквозь Врата Хуммера. Нисоред говорил мне, что у меня есть все шансы отыскать Семя Ветра в тех землях, где мне предстоит скитаться не один год. Я слышал о Семени Ветра и раньше…

– От кого на этот раз? – оживилась Хармана.

– На этот раз от моего учителя, Зикры Конгетла-ра. К сожалению, многого узнать мне не удалось, хотя все, что говорил по этому поводу Зикра, я помню наизусть. «Когда для тебя наступит двадцать первая весна, когда она уступит место другим временам и возрастам твоей жизни и первопричинный ветер овладеет всем твоим существом, тогда, но не ранее чем тогда, я расскажу тебе о Семени Ветра». Как видишь, не очень густо, моя девочка…

Хармана нетерпеливо кивнула. Она явно знала что-то интересное:

– Зикре Конгетлару были открыты тайны жизни и смерти. Я видела его имя в Скрижалях Вечности. Он был одним из немногих людей Алустрала, кто служил не своему Дому, но Ветру, – задумчиво сказала Хармана. – Я слишком молода, чтобы утверждать что-либо точно, но, насколько я знаю, он мог тягаться с любым из нас в магических искусствах.

– Это правда, Хармана, – подтвердил Герфегест, для которого Зикра Конгетлар был более чем отцом. Даже если бы сказанное Харманой не было правдой, он все равно сказал бы то, что сказал. В роду Конгет-ларов нельзя было поступать иначе, когда речь шла о твоем учителе. – Только не пойму, о каких искусствах ты говоришь. Насколько я помню, Зикра не хотел, чтобы его считали магом.

– Однако это не мешало ему совершенствоваться в искусстве та-лан, – Хармана сомкнула на переносице свои тонкие брови. – Мой учитель говорил мне об одном из отцов вашего Дома, теперь я уверена, что именно о Зикре… он говорил мне, что ему нет равных в искусстве перерождения… Мой учитель сам был мастером…

Сказанное Харманой оказалось откровением для Герфегеста. Откровением, подобным удару молнии. Он знал, что такое та-лан. Это слово пришло из древнего языка Народов Моря и, насколько можно было верить книгам, означало буквально «за чертой». За чертой смерти, разумеется. Тот, кто постиг искусство та-лан в совершенстве, мог приходить в бренный мир после смерти, по своему желанию выбирая новое тело для своей бессмертной души. В отличие от непосвященных, которым Судьба сама указывала, когда и куда идти, в каком теле рождаться и чем заниматься после. Святая Земля Грем не была для мастеров та-лан ни раем, ни узилищем, из которого нет выхода.

Когда ученик приходил к мастеру, чтобы учиться та-лан, он хотел одного – знать, что там, у последней черты, он сможет совладать с силами судьбы и сможет вновь прийти в этот мир победителем. Во второй, в третий, в сотый раз, пока жизнь в мире бренного праха не наскучит ему. Но, достигнув совершенства, мастера та-лан не слишком часто пользовались своим правом родиться в облике человека – воина, тирана, мага. Многие из них достигали Великого Освобождения и принимали решение остаться в Святой Земле Грем навеки.

Искусство та-лан было сакральным. О нем не судачили. Его не передавали недостойным и непосвященным. Великое братство мастеров существовало искони в Синем Алустрале, но почти никто не знал мастеров, кроме них самих и;гех людей, которых сами мастера хотели взять себе в ученики. Поразмыслив об этом, Герфегест пришел к выводу о том, что в его неведении о мастерстве Зикры нет ничего удивительного.

– Я ничего не знаю об этом, Хармана. Однако же не отрицаю, что это, возможно, так, – положа руку на медальон с Семенем Ветра, смущенно сказал Герфегест.

– Это так, – сказала Хармана, как будто за время их с Герфегестом разговора произошло нечто, что окончательно убедило ее в этом.

Что конкретно – Герфегест не знал. Но ведь не знал он еще тысячи разных вещей. Например, как сделать, чтобы пол под стопами вассалов, затеявших неповиновение, пополз вниз, навстречу сверкающим клинкам… В том-то и разница между ним и Харманой – она знает много такого, о чем понятия не имеет Герфегест.

– Я не знаю точно, захотел ли Зикра Конгетлар прийти в этот мир еще раз. Но если он пришел, то он наверняка знает, что делать с Семенем Ветра. Он обещал открыть тебе эту тайну в иное время, и он откроет ее тебе. Но как нам найти того человека, в теле которого теперь воплощена бессмертная душа твоего учителя? – Хармана сжала виски пальцами. Видимо, знание того, чем она поделилась с Герфегестом, далось ей нелегко.

– Трудно отыскать нужную раковину на морском дне, трудно отыскать песчинку среди дюн, но еще труднее отыскать человека в людском муравейнике. Как нам найти того мальчика или девочку, телом которого решил воспользоваться Зикра, если, конечно, он действительно мастер та-лан? Быть может, тот ребенок даже еще не умеет говорить?

Хармана сверкнула глазами и прянула вперед, оторвавшись от спинки кресла, на котором сидела. Гер-фегест был достаточно наблюдателен для того, чтобы, еще не услышав ни слова, догадаться, что ответ на этот вопрос она знает совершенно точно.

– Это ведомо двоим. Стагевду и Ганфале.

20

– Если так, то, быть может, они оба знали и о том, что делать с Семенем Ветра? – с некоей иронией спросил Герфегест. Ему надоело каждый день узнавать одну и ту же истину – всем, чем только можно ведать, ведает Ганфала, проклятый Рыбий Пастырь.

– Ганфала – да. Стагевд – нет. Стагевд знал, что Ганфале нужно Семя Ветра. Через своих соглядатаев ему удалось пронюхать-о той экспедиции, которую послал за тобой Надзирающий над Равновесием. Он понял одно: для полной и окончательной победы над Рыбьим Пастырем нужно прибрать к рукам Священный Остров и завладеть Семенем Ветра. Дагаат теперь в наших руках. Семя Ветра – тоже. Но, насколько мне известно, что делать с ним, Стагевд не представлял. Чтобы узнать это, он прилагал множество усилий. По-моему, в один из дней этой луны его люди разузнали о чем-то важном и, даю голову на отсечение, это важное как-то связано с Зикрой, а точнее, с тем человеком, который теперь Зикра…

– Но что толку нам-от осведомленности Стагевда, голова которого полеживает в «мертвой корзине», а тело сожжено два дня тому назад? – пожал плечами Герфегест.

Это и впрямь забавно. «Поймать за хвост улетевшую ворону», – говорили в подобных ситуациях Кон-гетлары.

– Быть может, нужно съездить и спросить у Ган-фалы? – Герфегест саркастически усмехнулся, представив себе сцену: он и Ганфала обсуждают тонкости Магии Стихий, прихлебывая белое вино Эльм-Оров.

– В мертвой голове моего брата больше проку, чем во всех объяснениях Ганфалы, – заметила Хармана.

– Ив чем же этот прок? – осторожно спросил Герфегест, которого насторожила серьезность Хар-маны.

Хармана ответила не сразу. Она степенно поднялась с кресла и поправила платье, скупо расшитое серебром. Затем она повесила свой черный веер на пояс, открыла нишу в стене и извлекла оттуда «мертвую корзину», внутренности которой были теперь заполнены не только головой Стагевда, но и маслом для. бальзамирования тленных остатков живших на земле. После этого она бросила на Герфегеста взгляд, исполненный тайны, и жестом пригласила его следовать за собой.

– Все, что знал Стагевд, нам поведает его голова. Герфегест сжал губы. Да, он снова в Синем Алу-страле. Ибо только.здесь маги, дабы узнать интересующие их вещи, не только не брезгуют отрубленными головами врагов и бывших союзников, но и знают, как заставить эти головы говорить.

21

Самая высокая башня Наг-Нараона звалась Игольчатой. Башня была настолько тонка и высока, что скорее напоминала иглу, чем строение. Для того чтобы добраться до ее вершины, скрытой хрустальной крышей, увенчанной литым из бронзы изображением пары лебедей, нужно было потратить не менее получаса на подъем по удивительно крутой и извилистой лестнице.

В руках Герфегеста была «мертвая корзина», в руках Харманы – масляный светильник, которым она освещала ступеньки лестницы, извивавшейся в утробе Игольчатой Башни. Казалось, им не будет конца.

Наконец они очутились в крохотной комнате на вершине Игольчатой Башни. Звездное небо виднелось сквозь хрустальный купол крыши. Ветер шумел в окошках, выполненных в форме лебедей. Герфегест уже успел привыкнуть к тому, что единственным узором в Наг-Нараоне, а также и единственным украшением являются вездесущие лебеди. Единственное, с чем еще не вполне свыкся Герфегест в своих мыслях, так это с тем, что теперь он – живое олицетворение одного из этих лебедей. Возможно, левого.

В центре комнатки стоял треножник. Его чугунные лапы сходились вверху, словно растопыренные пальцы двух рук. Только шестипалых рук. Герфегест догадался, что именно туда предстоит водрузить «мертвую корзину». Его догадки подтвердились весьма скоро – прошептав несколько заклинаний, смысла которых Герфегест не знал, да и не стремился знать, Хармана поставила сосуд с головой Стагевда на отведенное ему место.

Затем Хармана открыла крышку.

Потом Хармана запела.

Ее хрустальный голос разбивался о купол Игольчатой башни и, подхваченный ветром, уносился в море сквозь лебединые окошки. Мотив был тягуч и странен. Слова непонятны. Временами в ее голосе звенела сталь, иногда Герфегесту чудилось, что он слышит в нем крик младенца, вместе с колыбелью брошенного в морские воды. Герфегест закрыл глаза, и мир видений овладел им. Он вспомнил всю свою жизнь. Родовые схватки своей матери, чудовищную боль, испытанную им в подвалах аютского тирана, когда гранитная плита опускалась на его грудь медленно и неумолимо, как смыкается над утопленником толща океана. Минуты неземного наслаждения, подаренные им его первой возлюбленной на черной лестнице женской половины дома Теппурта Конгетлара, минуты ярости, отчаяния, озлобления, восхищения… Ему казалось, будто время, показав ему тысячу своих изменчивых ликов, остановилось, чтобы продлиться в новом витке бесконечного танца.

Хармана пела долго. Но и ее песня прекратилась, как и череда призрачных образов, проносящихся перед взором Герфегеста.

– Ты готов? – шепотом спросила Хармана.

– Я готов, – неожиданно для самого себя ответил Герфегест.

– Ты сможешь говорить со Стагевдом ровно столько, сколько будет гореть этот светильник, – сказала Хармана, указывая на хрустальный шар с тусклым огоньком внутри, стоящий у ее ног.

После этого она села у стены Игольчатой Башни, в самом углу комнаты, накрылась с головой плащом и… растворилась. Быть может, всего лишь в темноте, царствовавшей за пределами круга, очерчиваемого светом масляной лампы. Герфегест бросил неуверенный взгляд на «мертвую корзину». Тотчас же свет лампы стал из тускло-желтого голубым, и «мертвая корзина» повернулась на треножнике. Герфегест был готов поклясться в том, что ничья посторонняя рука не помогада ей в этом. «Надо полагать, мой собеседник повернулся ко мне лицом, как это принято у культурных народов», – пронеслось в мозгу у Герфегеста.

– Приветствую тебя, Новый Хозяин Дома, – сказал Стагевд.

Его голос был вполне человеческим и обычным. Вполне человеческим и обычным усталым голосом с чудовищной примесью жути. Но ведь Герфегест никогда не говорил со Стагевдом до этого. Сравнивать было не с чем.

– Приветствую и я тебя. Старый Хозяин Дома, – твердо сказал Герфегест. Чем необычнее разговор, тем проще следует его вести.

– Зачем ты тревожишь меня, человек Ветра? – спросил Стагевд.

– Я хочу спросить тебя, и я знаю за собой это право. Ты умер Гамелином. Но, как и служение всякого Гамелина, твоё служение не оканчивается вместе с жизнью, – Герфегест слово в слово повторил все, чему учила его Хармана, пока они совершали подъем к вершине Игольчатой Башни.

– Я помню об этом, – после тягостной и долгой паузы сказал Стагевд. – Если бы не это, тебе бы никогда не разверзнуть мои уста. Что ты хочешь знать, Человек Ветра? Я отвечу тебе.

Герфегест набрал в легкие воздуха. Запах тления, который распространялся из-под приподнятой крышки «мертвой корзины», пропитал его. Точно так же голос Стагевда пропитал собой все закоулки сознания Герфегеста. «Наваждение не должно овладеть тобой», – говорила ему Хармана. Герфегест встряхнулся.

– Скажи мне, Стагевд, ведомо ли тебе назначение Семени Ветра?

– Нет, – отвечала голова Стагевда.

– Так зачем ты добивался его?

– Его добивался Ганфала. То же делал и я. Когда мне стало известно, что ты, Конгетлар, везешь для Ганфалы Семя Ветра, я понял, что еще немного – и я буду побежден, а мир вывернут наизнанку. Я пробовал остановить ваш отряд еще в Поясе Усопших, использовав призрак Блуждающего Озера. Но тогда тебе и людям Ганфалы удалось выйти сухими из его черных вод. Я пробовал остановить вашу «морскую колесницу» еще раз – в старом порту Калладир. Мои Пастыри выпустили кашалотов. Ты помнишь, что случилось потом.

– Разумеется, помню. Твои животные сожрали наших каракатиц, и мы с трудом выбрались из Пояса Усопших.

– Они сожрали бы и тебя, Конгетлар, и твоих подручных, и проклятого карлика, сколь бы хитер и умен он ни был. Но Густая Вода помешала им. Пастыри не могли управлять кашалотами, охваченными ужасом. Густая Вода – это прошлое, вливающееся в будущее, это знак Дыхания Хуммера. Однако Густая Вода принесла больше пользы, чем вреда… По крайней мере, тот мир, что ты видишь, еще освещается Солнцем Предвечным, а не покоится на дне моря. А вот если бы не было Густой Воды, которая задержала вас, и вы прибыли бы к Ганфале вовремя, все было бы иначе.

– Я не вполне понял тебя, Стагевд, – совершенно честно отозвался Герфегест.

– Здесь нечего понимать вполне. С помощью магии безродного карлика Горхлы вам удалось отбиться от посланных мною кашалотов. Если бы не Густая Вода, которая, конечно, -облегчила Горхле задачу, насмерть перепугав животных, ты доставил бы Семя Ветра Ганфале вовремя. Я не знаю, что делать с Семенем Ветра тем, кто не хочет утопить Синий Алустрал в морской пучине. Тебе, Хармане или кому-то другому. Но что с ним собирался делать Ганфала, ясно как день. Если бы ты привез ему Семя Ветра без задержки, он бы опустил его в недра Озера Перевоплощений на Священном Острове Дагаат. И Хуммер вздохнул бы снова. И мир сущего изменился бы. Тогда все было бы иначе, и ни у кого из нас не хватило бы мужества назвать эти изменения благими. Когда Ганфала отправлял за тобой отряд, Дагаат был в его руках. Когда ты привез ему Семя, у Священного Острова уже стояли мои файеланты и негде было Ганфале свершить свое черное дело. – Стагевд тяжело вздохнул. Казалось, седая волна набежала на берег и откатилась назад в полном бессилии.

– Так, значит, это был ты, Стагевд, – Герфегест отвел взгляд от «мертвой корзины», вспоминая каменные следы, уводящие Киммерин, изменившую ему Киммерин куда-то, воина с двумя мечами в одежде кормчего, чье отражение было сражено им на крохотном островке…

– Это так же несомненно, как то, что ты – новый Хозяин Гамелинов, – бросил Стагевд.

Герфегест покосился на масляный светильник. Насколько он мог заметить, свет его стал мало-помалу тускнеть. Похоже, ему отведено не так уж много времени на разговоры с призраками.

– Тогда скажи мне, Стагевд, – нервно закусив губу, спросил Герфегест, так и не узнавший главного. – Кому ведомо назначение Семени Ветра? Знаешь ли ты этого человека…

Стагевд снова надолго замолчал. Ветер бился в оконца Игольчатой Башни, а звезды с прежней бесстрастностью взирали на Герфегеста, стоящего, скрестив руки на груди, перед «мертвой корзиной», поставленной на треножник.

– …Хармана, похоже, выдала тебе все тайны нашего Пути без остатка… И эту тоже, – с горечью сказал Стагевд. – Что же, земные дела перестали беспокоить меня и мне незачем скрывать от тебя все, что я скрывал при жизни, Конгетлар.

Стагевд выдержал торжественную паузу.

– Твой учитель Зикра, Герфегест. Как видишь, я знаю о нем куда больше, чем ты, – самодовольно сказала голова Стагевда. – Он великий мастер та-лан. Но падение Дома Конгетларов лишило его безмятежности Постигшего Границу. Он снова в вашем мире…

– Я знаю это, – прервал Стагевда Герфегест в крайнем нетерпении, ибо голубой свет масляного светильника стал едва различим. Его время вышло. – В чьем теле душа Зикры?

Стагевд молчал.

– Я заклинаю тебя, Стагевд. Заклинаю как Хозяин Дома Гамелинов. Ответь мне! – голос Герфегеста сорвался в яростном крике.

Голова Стагевда разразилась хохотом – жутким, порывистым, пронзительным. Масляный светильник испускал последние корпускулы голубого сияния.

– Кто бы мог подумать, что Конгетлар будет орать на меня? – тихо и совершенно беззлобно сказал Стагевд. – Хорошо. Я скажу. Зикра Конгетлар избрал себе тело регента Торвента. Ох и хитрая бестия твой учитель, человек Ветра… Он предусмотрел все…

Светильник погас, и на вершине Игольчатой Башни воцарилась кромешная тьма.

22

– Живее, одеваться! – прикрикнул он на слуг скорее для острастки, чем от недовольства.

В то утро Шет оке Лагин чувствовал такой прилив сил, какого не было у него давным-давно. Все шло как нельзя лучше. Он, Шет, провел не один день, собирая воедино кусочки гигантской головоломки. Теперь он знал все.

Герфегест, сердечный друг уединения, убрался наконец из Сармонтазары туда, куда ему положено было убраться давным-давно, взяв на себя нелегкий труд отнести Семя Ветра Ганфале. Убрался в Синий Алу-страл. Кто бы мог подумать раньше, Хуммер его раздери, что он нездешний! Да, Герфегест смог бы украсить любой итский театр своей замечательной игрой – столько лет изображать из себя безобидного, в общем-то, харренита или, скорее, грюта… Врата Хуммера распахнулись и больше нет препятствия для варанских кораблей на их пути в Синий Алустрал. Карлик, посланный Ганфалой, уже прошел через Врата – и всякий, хотя, конечно же, не всякий, а только он. Сиятельный князь Варана, может зреть это. Вот он, мерцающий светлячок его карликовой жизни на челе истинной карты Сармонтазары. А вот – значок Поющего Оружия. Элиен. Топчется в Орине. До поры до времени. Война, конечно же, с его точки зрения, неминуема. Но ведь она окончится, даже не успев толком начаться. И этого, конечно, любезному брату нашему знать не дано.

– Ты, парень, просто безрукий какой-то, – беззлобно бросил Шет оке Лагин молодому прислужнику, чьи дрожащие пальцы безуспешно пытались вдеть крохотный ремешок в костяную пряжку панциря на спине у Сиятельного князя. Безуспешно. Пальцы не слушаются, на лбу испарина, сердце колотится в груди, словно колокольчик в гриве у жеребца, несущегося на рысях.

Прислужник вскрикнул. Но не от боли. Нет, от изумления – две кроваво-красных полосы, словно браслеты, обхватили левую и правую руки. Когда рубят запястья, топор палача входит как раз там, промеж двух косточек. Когда ему будут рубить запястья… ему будут рубить запястья… безрукому.

– Ну что же ты? Поторапливайся! – со свойственной ему двусмысленной небрежностью сказал Шет оке Лагин, кося взглядом на мальчика.

Красные браслеты научили руки прислужника плавности, а самого его – расторопности. Словно по мановению магического посоха, все ремешки тут же нашли свои пряжки, а все застежки – свои петельки. Страх иногда перерастает самое себя и становится невозмутимостью. Белый, словно мел, прислужник, если посмотреть на него со стороны, казался совершенно невозмутимым. Словно смерть.

«Сила слова!» – ухмыльнулся про себя Шет оке Лагин, в общем-то ничуть не удивленный. Поправил две рыжих косы, плавно ниспадавших на плечи, и накинул плащ. Свой бордовый плащ с изумрудной каймой он всегда надевал сам. Некоторые вещи совершенно не терпят чужих рук. Даже таких предупредительных и бережных рук в кровавых браслетах.

23

– Милостивые гиазиры, я весь в вашем распоряжении, – Шет оке Лагин был подвижен, точно ртуть, строен, как торный кедр, и благоухал, словно клеверный луг. В тот день он был на редкость красноречив. Как, впрочем, и всякий раз, когда собирался Совет Шести.

– Приветствуем тебя, Сиятельный князь, – в один голос пробубнили члены Совета Шести.

Никто из них не отваживался смотреть в глаза Ше-ту оке Лагину, безжалостному диктатору, поставившему на колени свой собственный народ. Тирану, истребившему непокорных смегов. Мужу, отравившему собственную жену. Великому кормчему. Сиятельному князю. Пенному Гребню Счастливой Волны, Прозревающему Сквозь Туман…

– Готов ли флот, милостивые гиазиры? – с подчеркнутой вежливостью спросил Шет оке Лагин.

Вот в чем, в чем, а в хамстве и грубости никто из подданных не мог упрекнуть своего князя. Шет не был хамом. «Вежливость – единственное, что осталось от моего Брата по Слову», – говорил по этому поводу Элиен.

– Все готово, – сказал Мата оке Гадаста. – Сто тридцать кораблей. И «Молот Хуммера».

Шет оке Лагин ни на минуту не сомневался в том, что все готово. Но ему хотелось, чтобы это слышали все.

– Неужели война? – раздался смущенный вопрос Гаассы оке Тамая.

– Разумеется, война, – удовлетворенно кивнул Шет.

Совет Шести демонстративно зашептался всеми своими шестью ртами. Пусть Сиятельный князь видит, что они не раболепные холуи, что каждое его слово подвергается обсуждению и критически осмысливается. Князь любит зреть работу мысли среди своих подчиненных.

– Мы давно ждали таких слов. Сиятельный князь. Владетель Орина, твой Брат по Слову, уже давно стал помехой для нашей державы! Наши солдаты поставят его на место. А место ему – в темной утробе Шило-ла! – нарочито задиристо провозгласил градоуправи-тель Вергрина.

Главное – и это знал каждый, кому посчастливилось войти в состав Совета Шести, – это говорить то, что желает слышать Шет оке Лагин. Причем делать это так, чтобы у всех создавалась иллюзия свободомыслия. Или хотя бы подобие иллюзии.

– Элиен? – недоуменно бросил Шет оке Лагин. – А при чем тут Элиен? Он мне пока не досаждает…

– Но, Сиятельный князь, наши соглядатаи в Ори-не уже давно твердят нам о том, что он замышляет поход, – стал оправдываться градоуправитель Вергрина.

– Пусть замышляет. Это столь же важно для судеб мира, как размышления саламандры над бегом небесных светил, – отмахнулся Шет оке Лагин.

– Просвети же нас, Пенный Гребень Счастливой Волны, против кого ты намерен двинуть варанский флот? Есть ли еще в Сармонтазаре противники, достойные тебя?

– В Сармонтазаре? – Шет обвел присутствующих благосклонным взглядом. – В Сармонтазаре – нет.

На этот раз шептаться никто не стал. Когда Шету оке Лагину приходит на ум просвещать своих придворных, нужно слушать в оба уха.

– Проще простого, милостивые гиазиры. Наша цель – Синий Алустрал, и ничего, кроме Синего Алу-страла. Именно там сейчас сошлись все Пути Силы, и именно там следует искать ключ к Вечности. Ну а Элиен… Мы сможем уничтожить его после, – Шет оке Лагин встал и направился к двери. – Если, конечно, в этом еще будет необходимость, – бросил он на пороге не без некоторой сентиментальности.

ЧАСТЬ 3

РЕГЕНТ

Глава первая

ПАДЕНИЕ ДОМА ПЕЛНОВ

1

За высоким стрельчатым окном, обращенным в сторону неспокойного предосеннего моря, неистовствовали чайки. Ветер, врывающийся в башню с бескрайних водных просторов Севера, играл волосами двух Гамелинов, склонившихся над картой Синего Алустрала.

– Когда я покинул Наг-Киннист, я приказал Пастырям направить каракатиц на северо-восток, в земли Пелнов. Ты, быть может, слышал, Хозяин, как этой весной Стагевду удалось привести к повиновению этот благородный Дом.

– Слышал, – коротко бросил Герфегест, вспоминая рассказы о сокрушении цитаделей Пелнов на архипелаге Лорнуом. «Черное пламя», «кричащие девы»… – И я слышал, что укрощение Пелнов было проведено Стагевдом с чудовищной жестокостью.

– Да, – согласился Артагевд, – наш бывший Хозяин, к сожалению, боролся за правое дело более чем неправыми методами. Он вообще, насколько я могу понять, был ничем не лучше Ганфалы. С тем лишь, быть может, отличием, что Стагевд обладал способностью любить, а в сердце Ганфалы не осталось ничего, кроме завораживающего холода. – Артагевд замолчал на мгновение – чувствовалось, что воспоминания о прежнем Хозяине глубоко взволновали его – и продолжил: – Так или иначе, Пелны примкнули к нам, к «мятежникам», из страха за свои очаги, но отнюдь не по собственной воле. Когда я прибыл в Лорк, столицу Пелнов, я не нашел там ни спокойствия, ни единства. К счастью, мне удалось заклясть Пелнов прахом Со-рнаксов и сплотить их под знаменами Черных Лебедей во имя мести Орнумхониорам за оскорбление послов. Я имел четкие предписания от Стагевда, которые гласили, что в случае отказа Орнумхониоров от мира мне следует выступить против южан со всем наличным флотом. Но вы опередили меня. Стагевду стало известно о вашем походе на север, когда вы уже огибали Свен-Илиарм. Мои корабли были спешно отозваны сюда, в Наг-Нараон, чтобы в решающем сражении сокрушить флот Ганфалы. Сам Стагевд, как ты знаешь, ждал вас в проливе Олк. Я должен был ударить Ганфале в тыл. Но война на море – лишь жестокая игра случая, и никому из смертных не дано предвидеть результатов собственных замыслов. Я опоздал и застал в проливе Олк лишь обгоревшие обломки и страшный рукотворный остров из десятков остовов погубленных файелантов Ганантахониоров и Эльм-Оров. И вот я здесь, во главе семидесяти файелантов, лишь пять из которых принадлежат Гамели-нам, а остальные – Пелнам.

– Насколько я мог понять из рассказов очевидцев, – удовлетворенно заметил Герфегест, – флот Ганфалы сейчас очень мал, в нем едва ли насчитается три десятка кораблей, и ему некуда больше убраться, кроме как обратно в Наг-Киннист. У нас же только здесь, в Наг-Нараоне, сейчас стоит больше сотни готовых к сражению многоярусных кораблей. Значит, нам надлежит незамедлительно, пока еще далеки осенние штормы, выйти в море и устремиться на юг. С нами сейчас почти весь Синий Алустрал, в наших руках Рем и Дагаат, а у Ганфалы нет ничего, кроме сомнительных союзников в лице Орнумхониоров и жалкой кучки Ганантахониоров. Да и вообще неизвестно, жив ли еще Ганфала после схватки со Стагевдом. Войну можно считать оконченной, не так ли?

– Ганфала жив, и в том нет сомнений, ибо любому Гамелину известны верные приметы его смерти, но ни одна из них не была явлена ни в проливе Олк, ни в Наг-Нараоне.

Артагевд тяжело вздохнул и, помолчав, продолжил:

– Прости, Рожденный в Наг-Туоле, но тебе придется услышать от меня то, что заставит тебя возжаждать моей смерти. Ты – не Стагевд и никогда не будешь им. Бывший Хозяин был жесток, коварен и силен, как только может быть силен тот, кто в совершенстве познал Путь Стали. Его жестокость мне претила, его коварство заставляло пунцоветь гребни волн от крови беззащитных жертв, но его сила сдерживала Ганфалу долгие годы. И даже получив предательский удар в спину от тебя. Рожденный в Наг-Туоле, он был все еще достаточно силен, чтобы сразить Ганфалу в честном поединке. Теперь Хозяин ушел, а Ганфала остался. Об этом знаем не только мы с тобой, не только Гамелины, но и все наши союзники, ибо слово в Синем Алустрале подчас быстрее ветра.

Артагевд был прав. Герфегесту, который наконец обрел себя в союзе с прекраснейшей из женщин и в главенстве над могущественным Домом Гамелинов, который полагал себя спасителем всего того, что любил и перед чем преклонялся ему, – Герфегесту было непросто сдерживать себя перед лицом беспощадной правды. Но Артагевд был прав, и Герфегест, вытащив меч из ножен, подал его рукоятью вперед своему новому военному советнику.

– Возьми его, Артагевд, и знай, что ни один волос не упадет с твоей головы, пока твой ум и твое знание служат праведному делу. А теперь продолжай. Хозяин Дома Гамелинов должен знать все.

Артагевд с легкой улыбкой перехватил меч за основание лезвия близ рукояти и, обратив его острием к себе, протянул его обратно Герфегесту.

– Я видел тебя в бою. Хозяин. Я знаю, что ты, если пожелаешь, убьешь меня без посредства стали, яда или огня. Честному леннику не пристало прикасаться к рукояти меча своего повелителя.

Герфегест, невольно восхитившись дипломатическим даром Артагевда, вернул меч ножнам и кивнул головой. Дескать, говори и будь честен со мной до конца. Артагевд почувствовал себя раскованнее.

– Поэтому, коль скоро ты не Стагевд и не владеешь в должной мере таинствами заклинаний. Дому Гамелинов предстоят трудные времена. Не нужно быть ясновидящим, чтобы предвидеть поведение наших союзников. Пелны уже сейчас готовы покинуть Наг-Нараон и уйти в родной Лорк. Цвет Эльм-Оров погублен в недавнем сражении, и у них нет больше сил продолжать войну. Они предадут при первой возможности. Хевры никогда не решались выступить на нашей стороне открыто. Их войска не препятствовали нам в захвате Рема, но они едва ли помогут нам штурмовать Наг-Киннист. Только Лорчи, неистовые в сече Лорчи, будут с нами до конца, потому что для них нет иного мира, кроме войны. Лорчи крепки, как их ледяные цепи, но Лорчей очень мало.

– А Гамелины? – иронично спросил Герфегест.

– У нас, Гамелинов, нет выбора. Только Гамелины по-настоящему понимают, что такое Ганфала. Только Гамелины искренне верят в разрушительное могущество Дагаата. Либо Гамелины уничтожат Ганфалу, либо Ганфала уничтожит весь мир.

– Ну что же, – Герфегест с силой прихлопнул трепещущую на ветру карту обеими ладонями. – Тогда мы сделаем так. Мы взойдем на корабли Пелнов – благо они здесь, в наших руках– и силой приведем к повиновению их флотоводцев. Все несогласные будут уничтожены, оставшиеся в живых – убеждены. Эльм-Оры, пострадавшие сильнее всех, сильнее всех же ненавидят Ганфалу. Поэтому пять кораблей Эльм-Оров будут стоить в нашем флоте больше, чем двадцать– кораблей Пелнов. Мы высадимся на Свен-Илиарме и, убедив Хевров последовать за нами силою железа, слова или огня, выступим против Наг-Кинниста. А верные Лорчи и ты с ними, Артагевд, – вы будете оберегать Священный Остров Дагаат от посягательств Ганфалы.

– Слова Стагевда из Гамелинов, а не Герфегеста из Конгетларов, – заметил Артагевд без тени улыбки. – Но стоит ли за ними сила Стагевда? Знаешь ли ты, что может произойти здесь, в Наг-НараоНе, когда, как ты сказал, «мы взойдем на корабли Пелнов с оружием в руках»? Помнишь ли ты, силой какого убеждения воздействовал на них Стагевд? Знаешь ли ты, что все время от земель Пелнов до пролива Олк я ожидал стрелы в затылок и верил только в быстроту своей «морской колесницы»? Известно ли тебе, что нам не достанет ни огня, ни железа, чтобы убедить Хевров следовать за нами?

– Мне не известно ничего, – отчеканил Герфе-гест. – Ничего, кроме одного – войны не выигрываются бездействием. И теперь я хочу, чтобы наше совещание окончилось. Мои веления Дому Гамелинов таковы: утроить бдительность по отношению к флоту Пелнов и по возможности под благовидным предлогом сделать так, чтобы их люди не болтались безнадзорно по берегу. Далее, выплатить от моего имени удвоенное жалованье воинам Эльм-Оров, а благородным раздать побольше красивых побрякушек из местных сокровищниц. Мол, за заслуги перед Домом Гамелинов. Самим Гамелинам держаться поближе к крепости. Лорчам выделить якорную стоянку в Ледовой бухте. Они неприхотливы, и к тому же так мы сможем с их помощью в любой момент перекрыть выход из Наг-Нараона. Ты все понял?

– Да, Хозяин, – Артагевд вытянулся перед Гер-фегестом в полный рост.

– Иди, – бросил Конгетлар. Когда Артагевд уже был готов исчезнуть за дверями, Герфегест окликнул его и тихо сказал:

– Ты был прав во всем, Артагевд. И даже в том, что во мне сейчас нет силы Стагевда. Но дай мне срок – и Гамелины увидят своего Хозяина в блеске нового могущества. Даром, что ли, я, как последний старьевщик, семь лет перебирал Хуммерово барахло по всей Сармонтазаре?

2

В ту ночь над Наг-Нараоном не было луны. Глава Дома Пелнов, престарелый Шаль-Кевр, не погнушался лично пропеть ушастой совой с боевой башенки своего «Альбатроса». Час мщения Дому Гамелинов пробил.

С другого конца Веселой Бухты, в которой новый Хозяин Гамелинов милостиво соблаговолил, Хуммер его раздери, расположиться кораблям Пелнов, ушастой сове ответил филин. Это означало, что все готово и нет больше причин ждать.

Шаль-Кевр прокричал вторично.

Тотчас же по сходням мягко, едва слышно прошелестели обернутые шкурами сапоги воинов. За прошедшие дни славные лучники Пелнов блестяще изучили расположение дозорных постов в Наг-Нараоне. Им, вместе с заходом солнца засевшим на боевых площадках мачт, помогали факелы и светильники, на которые Гамелины не скупились. Ну а там, где стражи были сокрыты мраком, кустарником или переплетом легких тростниковых навесов, там лучникам помогала память.

Три сотни стрел разом рассекли черноту ночи. Послышались сдавленные крики, грохот выпадающего из слабеющих рук оружия, стоны умирающих. Лучники выстрелили вновь. И еще раз. И еще.

Шаль-Кевр прекрасно отдавал себе отчет в том, что полной внезапности ему достичь не удастся. Но она была ему и не нужна. По его расчетам, превосходство Пелнов над Гамелинами было более чем тройным, а Лорчи едва ли поспеют помочь своим союзникам. Ведь самонадеянный новый Хозяин Гамелинов, а в прошлом молодой шпион и убийца, скользкий Гер-фегест, перевел своих диких друзей поближе к выходу из гавани, в Ледяную Бухту. Глупец, не достойный жизни. Предатель, покинувший родственников ради спасения своей шкуры. Он умрет этой ночью, и вместе с его смертью завершится падение разом двух Домов – Конгетларов и Гамелинов. Сожженный Лорну-ом будет отмщен.

Штурмовая колонна Пелнов была уже на середине лестницы, ведущей к воротам крепости. Большая часть стражи была перебита, а немногие из уцелевших не могли сдержать напор опьяненных жаждой мщения Пелнов. Наг-Нараон был обречен.

3

Герфегест и Хармана проснулись разом. Внизу раздавался жидкий перезвон оружия и нарастающий рев Пелнов.

Первым, что сделали Хозяева Гамелинов, был долгий поцелуй, от которого у Герфегеста сладко заныла поясница. Потом Хозяева Гамелинов прыснули со смеху.

– Они все-таки начали первыми! – удовлетворенно заметил Герфегест, подымаясь с ложа и делая несколько разминочных выпадов мечом.

– Да, хотя лучше бы им было сидеть смирно, – задумчиво заметила Хармана, живописно взбивая волосы и укрепляя их двумя длинными заколками в прическу «пламя и страсть».

Набросив на себя только легкие халаты, расшитые, разумеется, лебедями, Хармана и Герфегест вышли в коридор. Кроме халатов, при каждом из них был один из мечей, принадлежавших раньше Стагев-ду. К хозяевам спешил Артагевд. Не дожидаясь вопросов, он еще из конца коридора прокричал:

– Все Сильнейшие на своих местах! Лорчи подымают якоря, чтобы идти нам на помощь! Все воины Гамелинов выстроены за Лебедиными воротами. И Эльм-Оры тоже с нами!

Раздался громкий удар, от которого затряслись стены – таран Пелнов врезался в Лебединые ворота.

– Ну что же… – Герфегест положил руку на плечо подбежавшему Артагевду и пристально посмотрел в его глаза, проницая молодого военачальника до самых глубин души. – Как видишь, Пелны в качестве союзников окончательно потеряны для нас. Мы можем только уничтожить их. По крайней мере, у нас теперь есть на это право. Иди вниз, к Лебединым воротам, и верь в то, что у нас с Хозяйкой все получится. Потому что в противном случае мы все – покойники.

4

Они спустились на подземный ярус Игольчатой Башни. Там не было ничего и никого. Только зыбкое колыхание теней, безразличные ко всему в мире каменные плиты узкого коридора и глухой тупик, затянутый старой, как само мироздание, паутиной.

О том, что дальше – не знали даже Гамелины. Только их хозяева. Хармана и Герфегест.

Меч Харманы очертил на глухой стене круг. Меч Герфегеста перечеркнул его.

– Откройся… – шепнула Хармана.

– …чтобы впустить, – выдохнул Герфегест. И камни вняли словам Хозяев Гамелинов, Хозяев Наг-Нараона. Потайная дверь ухнула в подполье. Взорам Харманы и Герфегеста открылась небольшая квадратная комната. Они вошли внутрь, пол под их ногами едва заметно просел, и дверь, влекомая то ли усилием хитрого механизма, то ли безвестной магией древних строителей Наг-Нараона, вернулась на место.

– Ничего страшного, – прошептала Хармана. – Если нам было позволено войти, значит мы сможем и выйти.

Пламя их факелов осветило потемневшие фрески на стенах. На всех четырех – очень похожие сюжеты. Сотрясающаяся скала над морем, с которой вниз рушатся огромные каменные глыбы. У подножия скал – яростно бурлящее море, корабли, разлетающиеся вдребезги, и люди с вытаращенными от ужаса глазами. Все было изображено в очень примитивной манере, но от этой мнимой наивности ужас перед неведомой мощью, которую предстояло высвободить, только усиливался. У Герфегеста похолодели кончики пальцев. Хармана сохраняла спокойствие и даже, как показалось Последнему из Конгетларов, еще больше повеселела.

– Так, – сказала она, озираясь. – Эти четыре стены символизируют разные отроги Наг-Нарао некой горы. Восточная – Веселую бухту, южная – центральную гавань, западная – неприступные террасы, которыми ты пришел ко мне в ту ночь. Это на случай, если бы какому-нибудь безумцу вздумалось штурмовать Наг-Нараон со стороны открытого моря.

– Ну а северная?

– Северная уже некогда сослужила свою службу, – сказала Хармана, виновато улыбаясь. – Впрочем, не будем медлить.

С этими словами она осторожно полоснула мечом по внутренней стороне своего изящного запястья.

– Постой, постой, – жестом остановил Харману Герфегест, не обращая внимания на кровь, которая быстрыми каплями поспешила вниз. – Вчера ты сказала мне, что остановить Пелнов будет несложно и что для этого достаточно…

– Почти достаточно, – жестко сказала Хармана, пуская кровь из второго запястья. – Теперь ты.

Герфегест уже успел привыкнуть к тому, что Хармана знает толк в магии. Похожее, он помнил, совершал Горхла над Киммерин, когда готовился разговор Герфегеста и Ганфалы. Похожее, но не совсем то.

Герфегест в точности повторил вслед за Харманой ее действия. На полу мешалась кровь Гамелинов и Конгетларов. Хармана тем временем безжалостно оторвала рукава от своего халата.

– Давай сюда руки, – приказала она властно. Вскоре их руки были связаны так, что соприкасались надрезами. Теперь кровь мешалась не только на полу, но и в их жилах.

– Семь лет назад, Конгетлар, – начала Хармана, пристально глядя в глаза Герфегесту, – Сильнейшие подняли мятеж против девочки Харманы, которая тогда лишь называлась Хозяйкой Дома. Стагевд, мой кровный брат, тогда был моим опекуном. Смерть грозила всем, находящимся в Наг-Нараоне. Люди Сильнейших пошли на приступ. Они взбирались по северным склонам горы, и ничто не могло остановить их. Тогда Стагевд привел меня сюда и растлил на этом самом месте.

Говоря это, Хармана медленно увлекала Герфегеста за собой, пока ее обнаженная спина не соприкоснулась с южной стеной комнаты.

– Ибо сказанЬ: «Лишь неистовство кровосмесительной связи в Лоне Игольчатой Башни потрясет стены Наг-Нараона и лишь соитие кровных родственников тронет с места безмолвные камни и недвижные утесы».

Слова Харманы возбудили в нем ревность, и Гер-фегест почувствовал бешеное желание, которое – он знал – могут утолить только лоно Харманы или смерть.

Ворота содрогнулись в последний раз и с грохотом рухнули. Механические лебеди с печальным звоном раскололись. «Черепаха» Пелнов, встретив падение ворот дружным ревом, в котором выделялись громкие выкрики «Смерть Гамелинам!» и «Помни Лорнуом!», ворвалась внутрь крепости. Там их ждал ощетинившийся копьями строй Гамелинов.

Шаль-Кевр был спокоен. Его люди с легкостью одолеют немногочисленных Гамелинов, разленившихся в пору могущества Стагевда, на которое они привыкли уповать при любом удобном случае. Что же касается Лорчей…

Как только лучники отстрелялись, корабли Пелнов начали сниматься с якорей и выстраиваться в три плотных ряда поперек Веселой Бухты. Теперь перестроение было закончено. Флот Пелнов являл сейчас собой зрелище неприступной стены, готовой встретить любого врага градом «скорпионовых» стрел.

Показались первые полуторные галеры Лорчей, выходящие из Ледовой Бухты.

Шаль-Кевр ухмыльнулся в пышные усы, представляя, как волны этих голых варваров в бессилии разобьются о гордые башни его четырехъярусных файе-лантов.

И в этот момент над Наг-Нараоном прокатился рокот, похожий на очень далекий гром. Шаль-Кевр обратил взор к небесам. Там не было ни малейших признаков ненастья. Безучастно мерцал Намарн, взирая на объятую кровопролитием землю.

Рокот повторился. На этот раз он был громче, и Шаль-Кевру показалось, что доносится он со стороны суши, где высятся утесы Наг-Нараона. Это был точно не гром. Маленький камешек с тихим плеском упал в воду близ берега. За ним – еще пара, поувесистей. «А утесы над бухтой очень высокие, – поежился Шаль-Кевр. – Как здесь только Гамелины живут? Одно небольшое землетрясение…» При этой мысли глаза повелителя Пелнов округлились от ужаса. Он наконец догадался, отчего их корабли не перемешали на равных с Лорчами, что было бы лучшей гарантией от мятежа. Потому что мятежа Пелнов Гамелины не боялись. Потому что его ожидали.

Гора пророкотала в третий раз. Звонкое эхо раскатилось над Веселой Бухтой, и вместе с ним утесы, такие устойчивые и несокрушимые на первый взгляд, расстались со своим вековечным покоем.

Первая скала высотой под двести локтей врезалась в воду за флотом Пелнов, и огромная волна бесповоротно разрушила строй.

Вслед за ней содрогнулась гряда острых утесов, которую Гамелины прозывали Кузнечным Пламенем, и камни обрушились на правое крыло Пелнов. Они разили файеланты насмерть. Отрывали носы кораблей, проламывали по нескольку ярусов весел, пробивали навылет палубу и днище.

Цепенея перед неотвратимой гибелью, Шаль-Кевр видел, как темная, едва различимая громада круглого обветренного валуна размером с хорошую галеру покачнулась и, завалившись вниз, устремилась к Веселой Бухте. Валун увлек за собой тысячи камней поменьше, и грохочущая лавина, врезавшись в воду, подняла такую волну, что на левом крыле не осталось ни одного целого корабля. Многие из них лишились мачт, многие изувечили друг друга веслами.

Сам валун-погубитель врезался в скалу, торчащую из воды у самого берега, и раскололся на сотни безжалостных осколков. И это стало последним, что увидел Шаль-Кевр в своей жизни, потому что спустя мгновение его тело было расплющено между дубовых стен боевой башенки, сокрушенной одним из каменных осколков.

Многие Пелны из числа штурмующих Наг-Нараон оборачивались на грохот и видели катастрофу своего флота. Видели ее и наблюдатели Гамелинов.

– Сила хозяев с нами! – проревел Артагевд и врубился в толпу завороженных ужасной вестью Пелнов.

Корабли Лорчей, окружив широким полукольцом Веселую Бухту, ждали, когда окончится последнее содрогание каменной стихии. Тогда, пожалуй, можно будет сразиться. Если только найдется с кем, потому что среди хаоса, в который погрузился флот Пелнов, невозможно было разглядеть ни одного человеческого существа. Все тонуло в реве разгневанных вод и грохоте сокрушающихся скал. б

Хозяева Гамелинов вышли из Игольчатой Башни. Хармана тяжело ступала, всем телом повиснув на плече Герфегеста. Последний из Конгетларов тоже чувствовал себя выжатым, как спелая виноградная гроздь под аютским давильным прессом. Они многое отдали друг другу, чтобы остановить Пелнов. Страсть, кровь и нежность.

Они стояли на площадке за разрушенными Лебедиными воротами среди сотен Гамелинов, и Герфе-гест впервые видел улыбки на суровых лицах северян. Теперь он ощущал себя истинным Хозяином Дома.

Над Наг-Нараоном занимался рассвет. Внизу, в гавани, больше не было флота Пелнов. От него остались лишь изуродованные тела и многочисленные обломки, среди которых неторопливо проходили низкие корабли Лорчей. Артагевд строго приказал не чинить зла уцелевшим – пусть все видят великодушие Дома Гамелинов. Лорчи выуживали из воды незадачливых бунтарей, и последним не оставалось ничего, кроме как с благодарностью принимать из рук «варваров» чаши, полные до краев горячащего сельха.

Герфегест видел, как по лицу Харманы разливается мертвенная бледность. «То же и со мной; все-таки очень много крови не вошло в наши жилы, оставшись на полу и стенах Игольчатой Башни», – подумал Хозяин Гамелинов.

На лицах людей его нового Дома было написано ожидание. Все ждали, что скажет Последний из Конгетларов. И он сказал.

– Два больших кувшина красного вина! Нет, два бочонка самого лучшего, самого кроветворительного вина! И чтобы, когда мы с Хозяйкой проснемся, наш взор не омрачался созерцанием этого мусора.

Длинный палец Герфегеста указал на обломки, которые, покачиваясь на мелкой зыби волн, расползались по всей гавани Наг-Нараона.

Когда брат идет войной на брата, никто не отваживается начинать историческую хронику. Ибо не надеется, что ей найдутся читатели.

Так было и в этот раз. Вяз пророс сквозь толщу священного бассейна в саду Элиена, свела народа пат-тов, правителя Орина, Белого Кузнеца Гаиллириса. Шет оке Лагин разорил земли смегов и попрал права союзников Элиена. Шет оке Лагин нарушил узы братства и втоптал в грязь все договоры и клятвы. Варан-ский князь Шет оке Лагин вызвал гнев народа паттов.

О да, у этой войны было предостаточно поводов к тому, чтобы быть начатой.

Но была и одна настоящая причина. Шет оке Ла-гин стал Новой Дланью, Новыми Устами и Новыми Чреслами Хуммера, чья суть зло и ничего, кроме зла.

И закрывать глаза на этот нелицеприятный факт у Элиена больше не бьию прав.

Когда его мощное и отлично обученное войско, спустившись по Орису на ста тридцати трехъярусных силассах, высадилось в дельте и сушей прошло до Ор-доса, Элиен еще надеялся на то, что узы братства, связывавшие его и Шета оке Лагина, узы, ради сохранения которых он не раз рисковал своей жизнью, окажутся сильнее, чем власть черной магии Октанга Урайна.

Да, Урайн не был уничтожен в страшной войне Знака Разрушения, принесшей неисчислимые жертвы Харрене, грютам и герверитам. Элиен знал, что Урайн остался жить. Но это была лишь часть правды. Теперь Элиен знал ее всю – Урайн не только выжил после того, как Шет оке Лагин снес ему голову мечом в его же собственной резиденции. Он не только выжил, но и продолжает жить – жить в теле Шета оке Лагина. Элиен надеялся на то, что раздвоенная личность Шета еще несет достаточно черт своего прежнего единоличного хозяина. Он еще надеялся уладить дело миром. Вернуть Шета Шету. Ведь все-таки сам он был величайшим магом Сармонтазары, унаследовав у Ле-ворго и «Диорх», и знания о нем. Неужели магия Лишенного Значений – пустой звук перед мертвенными лучами блуждающей души неупокоенного звездно-рожденного, чье имя Октанг Урайн?

И еще ему хотелось увидеть Шета. Быть может, все не так плохо, как о том глаголят знаки и знамения? Быть может, на глазах у своих солдат братья наконец достигнут согласия и черный морок Хуммера покинет Сармонтазару навсегда?

Но у стен Ордоса Элиена ждало нечто большее, чем разочарование.

– Они сдаются, милостивый гиазир, они сдаются! – не веря своим глазам возопил Торк, начальствовавший над лучниками. С крепостных стен полетели стяги – все сплошь голубые.

«Горе побежденным!» – взревели стальные полки Элиена.

– Они открыли ворота в город! Шет оке Лагин признал нашу победу! – ликовал Ашера Тощий, начальник над гвардией.

– Варанцы склонили перед нами головы. Посмотрите, вон тащатся знатнейшие горожане Ордоса! Я вижу двух белых голубей! Знаки мира! – ликовали солдаты, которым так и не случилось обагрить клинки.

Но Элиен, уперев ноги в стремена своего пегого жеребца, не спешил ликовать. Среди сутулых и тучных фигур, составлявших делегацию побежденного Ордоса, он не смог разглядеть стройного силуэта своего брата. Наверное оттого, что его там просто не было.

– Где ваш князь? – осведомился Элиен, когда перепуганные варанцы склонились перед ним в низких церемониальных поклонах, а старейший из них передал Элиену белого голубя в знак повиновения и покорности. Элиен знал кое-кого из варанцев более двадцати лет. Но сейчас это не имело никакого значения.

– Сиятельный Князь Шет оке Лагин, Прозревающий Сквозь Туман, Пенный Гребень Счастливой Волны, Молот Морей… – словно бы читая заклинание, забубнил старейшина делегации, – изволил отбыть во главе ста тридцати кораблей из Града Вергрин сегодня утром.

– Куда же он изволил отбыть? – Элиен пригвоздил старейшину взглядом, чтобы тому неповадно было врать. Да и бубнить заодно.

Глава вторая

РЕМ ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ

1

«Жемчужина Морей» вошла в канал и ошвартовалась у длиннейших причалов Восточного порта восемнадцатого числа месяца Гинса.

Хозяева Гамелинов сошли на берег первыми. За ними последовало четверо телохранителей во главе с Мелетом.

Рем Великолепный сохранил большую часть своего великолепия даже после недавнего кровопролитного штурма мятежников. Город грабили только один день, а потом Стагевд под страхом смертной казни (других наказаний бывший Хозяин Гамелинов не мог себе и помыслить) запретил самое малейшее насилие. Нескольких ослушников казнили принародно, потом охотники до грабежей перевелись как-то сами собой. Герфегест, который немало узнал о Стагевде после своего воцарения над Гамелинами, не мог не признать, что «пожиратель детей» и «растлитель дев» был наделен недюжинным политическим чутьем.

В лучах мягкого солнца, пробивавшихся сквозь утреннюю дымку, столица Империи манила и завлекала тысячами неведомых соблазнов. Над крепостными стенами высились белые башни и дворцы, ветер доносил из ремесленных кварталов перезвон молотов, корабелы в порту весело стучали топорами. Пока Благородные Дома разбираются между собой при помощи баснословно дорогих мечей, простой люд, тихонько напевая под нос старые мотивчики, зарабатывает себе на миску креветок с соевым соусом и кусок теплого ржаного хлеба. Так было, так есть и так будет. Если, конечно, он, Герфегест, сможет остановить темный морок, который сейчас сгущается волею Ганфалы где-то на неизвестном Юге.

Ни Герфегест, ни Хармана не знали, как найти регента в огромном человеческом муравейнике, имя которому – Рем. Они знали только, что регент бесследно исчез, и Стагевд не смог отыскать его среди тысяч и тысяч жителей величайшего города Синего Алустрала.

С рассвета, когда они еще только подходили к Рему, у Герфегеста зародилось смутное чувство, что они собираются идти ложным путем. И вот теперь, когда рядом с ним вышагивала осанистая и ослепительно красивая Хармана, когда позади тянулся шлейф из грозных меченосцев Мелета, Герфегест окончательно понял, что так дело не пойдет.

Не боясь уронить свое почти императорское достоинство, Хозяин Гамелинов сел, скрестив ноги, прямо посреди причала и на несколько мгновений задумался. Хармана с улыбкой вглядывалась в посуровевшие черты лица своего возлюбленного. Мелет и телохранители тактично переминались в десяти шагах от Хозяев.

Потом Герфегест поднялся на ноги и сказал:

– Я не знаю, что думают в Реме по поводу Гамелинов. Может быть, хорошее. Возможно, дурное. Так или иначе, если мы будем расхаживать по Рему такой расфуфыренной.толпой, с нами побоится говорить самая последняя портовая крыса. Я инкогнито пойду в Рем и разыщу следы регента. Мое решение таково: все останутся на борту «Жемчужины Морей».

Хармана уже привыкла к тому, что спорить с Последним из Конгетларов – все равно что ловить за хвост северный ветер.

Они вернулись на борт «Жемчужины Морей». Герфегест снял с левой руки церемониальный щиток Гамелинов и легкую залму, расшитую черными лебедями. С ним остались только увесистый кошель с деньгами, меч и перстень Хозяина Гамелинов, предусмотрительно снятый с пальца и припрятанный до луяших времен. Богатые ножны Герфегест тожеоставил – лучше пройти пять-шесть кварталов с обнаженным мечом на плече, чем выдать свое происхождение излишней роскошью акульей кожи.

– Если я не вернусь через неделю, можете сжечь Рем и искать среди пепла перстень Хозяина Гамелинов. Рядом с ним отыщутся и мои кости.

Мелет угрюмо кивнул. Он не понял шутки.

– Послушай, – сказала Хармана, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно естественнее. – Твои сапоги выдают в тебе не то мелкого сборщика налогов, не то сотника императорской гвардии. У меня есть отличные легкие сандалии. Они, конечно, немного женские, но все будут думать, что ты стащил их у знатной дамы, и это придаст твоей персоне должный вес среди местных проходимцев.

Герфегест поцеловал Харману в великомудрые уста.

2

Герфегест шел по грязным портовым улочкам, и дешевые шлюхи одобрительно злословили ему вслед. Мальчишки – прижитые сыновья не то пиратов, не то честных контрабандистов, – выбегая из самых сомнительных и зловонных дверей, норовили продать ему фальшивое магическое старье. Какие-то несусветные «песчаные часы Усопших», «мази императрицы Сеннин», «кольца верности»… Шавки с зубами волкодавов хотели полакомиться Герфегестовыми ляжками, но он не предоставлял им такой возможности. Заливистый лай, два-три хлестких удара плашмя, вовремя отпущенный пинок – и свора рассыпалась, скуля и подвывая от стыда и преклонения перед великолепным человеком-чужаком.

Герфегесту было известно, как в свое время искал регента бывший Хозяин Гамелинов. Ухватистые придворные живописцы, любившие писать тушью и акварелью все, что только движется, с радостью набросились на задание Стагевда. Вскоре весь город был обвешан весьма недурственными портретами регента. Столько-то денег сообщившему о данной персоне… Столько-то ступеней четвертования укрывателю данной персоны… Самому регенту предлагалось незамедлительно вернуться во дворец, где его ждут всеобщий почет, любовь страстных наложниц и опустевший императорский трон. Сотни воинов Стагевда прочесывали квартал за кварталом, носатые псы Лорчей путались в ложных следах, каких-то несчастных альбиносов гоняли по сточным канавам толпы алчных мясников. Все тщетно.

От расследования Стагевда Герфегесту досталась лишь одна полезная вещь – обтрепанный портрет регента и его описание. Пятнадцатилетний подросток, альбинос, росту пять с тремя четвертями локтей. Странное дитя могучего императора Лана Красного Панциря. Впрочем, какое там дитя, милостивые гиа-зиры…

Чтоб найти искомое, подчас надо отказаться от поиска. Идущий Путем Ветра должен слиться с миром, должен войти в него слаженно и гладко, как на Игрищах Альбатросов одна за другой вплетаются флейты в хор белокурых мальчиков.

Герфегест медленно менял обличье. Он начинал радоваться совсем простым вещам. Он улыбнулся очередной шлюхе и потрепал за ухом мелкого кобелька, клацающего зубами посреди роя докучливых мух. Герфегест обернулся и поманил пальцем настырного пацана, который давно уже плелся за ним, заученным речитативом нахваливая «самую свежую дым-глину из Калладира».

Пацан подошел к нему, осмотрительно остановившись в трех шагах.

– Самая свежая, говоришь? – спросил Герфегест.

Юный торговец настороженно кивнул.

– Покажи, – потребовал Герфегест. Пацан раскрыл торбу, висящую у него на груди, и извлек оттуда маленький серый шарик.

– Сколько хочешь? – спросил Герфегест и увидел растопыренную пятерню.

– Тумаков или затрещин? – уточнил Герфегест ухмыляясь и, увидев, что его немногословный собеседник готов дать деру, поспешно достал пять монет с гордым профилем покойного Лана.

Сделка состоялась.

– Слушай, – понизив голос, сказал Герфегест, – я попробую твой товар. Если он хорош, мы сможем договориться с твоим отцом, или братом, или кто там вообще заправляет у вас товаром. Если мн захочется иметь с вами дело, я буду здесь завтра в это же время. И запомни – меня зовут Ларт, сын Милианга. Ты понял?

Мальчишка угрюмо кивнул.

Герфегест постепенно забывал, кто он и зачем он здесь.

Он начинал жить и размышлять как искомый регент. Кажется, ему нужно не попасться на глаза людям Гамелинов. Кажется, он во что бы то ни стало должен убежать из столицы. Да, точно – бежать из столицы.

3

Герфегест выбрал самую занюханную лавку в квартале оружейников и вошел внутрь. Немолодой торговец – сразу видно, что перекупщик, отродясь не державший в руках кузнечного молота, – вылез из пыльных глубин дома, подозрительно оглядывая покупателя с ног до головы.

– Мне нужны самые богатые ножны для господина Меча, – прогнусил Герфегест. Торговец презрительно скривился.

– А деньги-то у тебя есть?

– Денег мне не надо, – пожал плечами Герфегест, изображая полное непонимание. – Мне нужны ножны.

– Ножны – это хорошо, – прошипел торговец, наливаясь желчью. – А что ты мне дашь за них?

– Товар покажи, а то ведь я могу уйти. Торговец нехотя вывалил перед ним на прилавок два десятка разномастных ножен. Плохих и очень плохих.

– Да, ножны у тебя все как на подбор, – кивнул Герфегест, окинув их взглядом полного недоумка. С этими словами он извлек свой тугой кошель и краем глаза заметил, как облагородилось алчностью лицо торговца.

– Сколько тебе дать за эти? – Герфегест ткнул пальцем в ободранное нечто, сработанное из двух потемневших от воды дощечек. Явно с утопленника.

– Двадцать монет, – нагло заявил торговец. Баснословно. Но Герфегест только молча проверил, как входит и выходит меч, и, несмотря на то что он держался в ножнах препогано, свободно болтаясь из стороны в сторону, быстро согласился:

– Хорошо. Выказав себя со всех сторон полным растяпой, Герфегест повернулся, чтобы уйти.

– Постой, господин, у меня есть для тебя кое-что хорошее, – пропел за его спиной масленый голос торговца.

Ага, кажется клюнул все-таки. Герфегест обернулся, недоуменно вскидывая брови. На прилавке, среди дряхлого барахла, появилась бронзовая чарка и бутыль сельха.

– Я вижу, ты солидный покупатель. Ты из тех, кто не пройдет мимо своего счастья. Ты – парень, который сладит с любой девкой, – все это наивный хитрюга сообщил Герфегесту, раскупоривая бутыль и наливая ему полную чарку. – Согда в городе начался… началось… ну, в общем, ты понимаешь, заваруха, один благородный был убит в нашем в квартале, и от него остались отменные вещи. Они припрятаны у меня в доме. Ты пока побудь здесь, попей сельха, а я мигом сбегаю за ними и вернусь. Такому человеку, как ты, мне будет не жалко отдать их за бесценок.

– Ну что же, пошевеливайся, – благосклонно кивнул Герфегест, залихватски опорожняя чарку в горло. Конечно, он заметил недобрые огоньки, блеснувшие в глазах торговца. Но они были сейчас Герфегесту приятнее, чем свет фонариков в императорских садах.

Как только торговец исчез за ширмой в глубине лавки, Герфегест немедленно исторг отвратительный сельх обратно в чарку. Хорошо бы, если просто сельх – его чуткий язык УЛОВИЛ среди хмельной горечи легчайший привкус дурмана.

По замыслу лавочника Герфегесту полагалось сейчас быть не то мертвым, не то спящим беспробудным сном. Поэтому Герфегест, опрокинув бутылку на пол и раскинув руки, уронил голову на прилавок и затаился не дыша.

Торговец вернулся не один. Судя по звукам шагов, их было трое»

– Готов, – послышался шепот, и шаги приблизились вплотную.

Ждать было больше нельзя. Если одному из них вздумается сейчас огреть его для верности дубиной, то на встречу с регентом можно точно не рассчитывать.

Герфегест легко опрокинулся назад вместе с табуреткой и, перекувыркнувшись через спину, встал на ноги уже с мечом в руках. Он успел вовремя. В прилавке, в том самом месте, где только что была его голова, торчал топор.

Лавочник пришел, похоже, вместе с сыновьями. Двое здоровенных оболтусов с топорами. Сам лавочник сжимал в руках неплохой меч. Похоже, действительно стащил с тела какого-то благородного. Так везде и всегда – люди, приуготовляя витражи лжи, любят вставить в них побольше кусочков правды.

– Убивать не буду, – спокойно сказал Герфегест. – И закладывать железноголовым тоже. Это не в правилах Ларта, сына Милианга. Деньги на прилавок – и разойдемся по-доброму.

Слова Герфегеста были восприняты ими не вполне адекватно. Перекупщик с неожиданной легкостью перемахнул через прилавок, воздымая меч над головой в плохо поставленной «стойке скорпиона», а его отпрыски нехотя полезли вслед за ним.

В Сармонтазаре ему несколько раз приходилось драться с разным отребьем, но здесь, в Алустрале, такого еще не случалось. Все его противники были либо рубаками-профессионалами, либо людьми из Семи Домов. Он даже почувствовал легкий укол спеси – вот еще, рассыпайся тут в фехтовальных красотах перед неблагодарными зрителями.

Дождавшись первого выпада лавочника, Герфе-гест беспощадно отбил его меч отметающим влево ударом ноги. Сразу вслед за этим последовало приближение вплотную к незадачливому вояке, которое завершилось оглушительным ударом кулака в челюсть.

Добрый человек повалился навзничь, роняя меч, а его сыновья остановились в нерешительности.

В этот момент за спиной Герфегеста раздался скрип двери. Краем глаза следя за оболтусами, он отскочил в сторону и поглядел на вошедших.

Ну конечно, железноголовые его родных Гамели-нов! Но сейчас он, Герфегест, – отнюдь не Хозяин Дома и глупо вспоминать о перстне Стагевда, который с легкостью опустит на колени трех мужиков с алебардами. Сейчас Герфегест более или менее успешно играет роль Ларта, сына знаменитого южного пирата Милианга, и ему нужно валить отсюда да поскорее.

Железноголовые молниеносно оценили обстановку.

– Стоять! – проревел начальник городского дозора.

Сыновья лавочника разом вздрогнули и бросили на пол топоры. Дескать, мы здесь ни при чем, не надо нас бить.

Как же, как же… Будет сейчас стоять тебе. Слева от Герфегеста находился высокий шкаф с выставленной обозрению захожих покупателей нехитрой утварью. Он завалил его вниз и, радуясь грохоту за своей спиной, бросился в глубь лавки.

Ругаясь последними словами, железноголовые устремились за ним, неловко продираясь через развалы деревянных обломков и глиняных черепков.

Герфегест проскочил под ширмой и оказался в темном коридоре. Еще три шага – и его обозрению открылась чадная кухня, служащая семье лавочника заодно и столовой, и, похоже, отчасти спальней. На кухне оказалась неприглядная старуха с бельмом в левом глазу. Судя по всему, ее насторожил шум в лавке, и она с нетерпением ожидала появления здесь какого-нибудь непрошеного гостя. Быстрее, чем Герфегест успел что-либо сообразить, она с душераздирающим завывом ударила его в глаз тяжеленным чугунным черпаком.

Вскрикнув от боли, Герфегест чуть не проткнул старую дуру насквозь, но установления Благородных Домов удержали его от убийства почти безоружной женщины. Он метнулся в сторону и, перекатившись через длинный стол из засаленных досок, оказался далеко от своей противницы.

Герфегест видел, как на кухне появились железногодовые. Но спустя мгновение он уже выскользнул рыбкой в распахнутое оконце и очутился во внутреннем дворе среди прилепившихся друг к другу дряхлых лачуг. Окруженный облаком перьев – он упал прямо посреди сборища кур – Герфегест поднялся на ноги и быстро огляделся. Ушибленный старухой глаз стремительно заволакивался розовыми слезами, но это не помешало ему заметить рассохшуюся бочку, прислоненную к стене глинобитного амбара.

Вскоре он был уже наверху и, прогрохотав с полквартала по крышам подошвами своих изящных сандалий, ловко соскочил вниз на внушительную и мягкую кучу отбросов…

Его сошествие с небес не вызвало ни у кого ни малейшего удивления. Он с достоинством отряхнулся, проверил, на месте ли деньги и «дым-глина», поправил ножны, затем огляделся.

В предыдущих кварталах шлюх было в общем-то немного, и они скорее всего являлись вполне добропорядочными дочерьми нищих родителей, которые подрабатывают телом от скуки. Здесь на Герфегеста навалилось просто-таки буйство развратной, обманчиво-щедрой, профессиональной продажной плоти.

Квартал публичных домов. Обнаженные груди столь внушительных размеров, что на всеобщее обозрение их можно выставлять не иначе как на особых деревянных подставках, размалеванных соответствующими сюжетами. Он и она, они и он, она и они… Свое употребление находили также ослики, псы и мальчики. Миражи сомнительных наслаждений и особый терпкий дух вился над горячей улицей. Герфегест пошел вразвалочку, насвистывая и зыркая по сторонам. Сын пирата должен вести себя в подобающем духе.

– Эй, красавчик, какие у тебя обновки! Иди сюда, окропи мой огонь! В первый раз половинная скидка, а потом ты и уходить не захочешь!

С другой стороны улицы живо отозвались:

– Да ты посмотри, что он на ноги нацепил! Ему не к тебе надо, а в Проулок Петухов, к Партилу!

Пол-улицы взорвалось визгливым хохотом.

За ним гонятся. Служба уличного порядка, по слухам, поставлена Хурром, наместником Гамелинов в Реме, на недосягаемую высоту. Дозоры железноголо-вых будут искать его весь день и всю ночь. Значит, придется дружить со шлюхами.

Не долго думая, Герфегест направился к той самой девице, которая предлагала отправить его к Партилу.

– В Переулок Петухов, говоришь? – спросил он вкрадчиво. – А почему бы мне прежде не размяться с тобой, красавица? Или с другими креветочками из твоей корзинки?

«Красавица» залилась радостным румянцем. Знакомство состоялось.

6

Поутру, проснувшись в потайной комнате на третьем и последнем этаже веселого дома, Герфегест первым делом заливисто зевнул во всю свою пиратскую глотку. Голова разламывалась на куски, щеки заросли неопрятной щетиной, которую он и не подумал сбрить, чресла печально зудели.

Теперь он окончательно стал Лартом, сыном Мй-лианга, и, вспоминая веселую но ку с двумя безуспешно молодящимися «девственницами», почти не испытывал отвращения. Ну а что поделаешь, в самом деле? Ему нужна репутация. И истекшие сутки он потратил отнюдь не зря.

Вчера он, во-первых, купил дым-глины, которую, кстати сказать, употребил сегодня ночью по прямому назначению вместе с двумя потаскухами. Кстати сказать, не будь дым-глины, ему пришлось бы с ними куда как тяжелее. В постели его мимолетные подружки отдавались страсти с таким безыскусным, но ненасытным вдохновением, что он, пожалуй, на свежую голову послал бы их куда подальше. Но среди ароматных клубов, источаемых дым-глиной, он чувствовал себя воплощенным Туром Эльм-Оров, и это послужило его репутации самым лучшим образом.

Товар был первосортным, и в этом мальчишка не обманул. Это уже очень хорошо. Это означает, что он связан с настоящими контрабандистами. Ну а эти знают о мире куда больше, чем смогла бы узнать вся свора шпионов Стагевда за десять лет.

Во-вторых, он, Герфегест, вчера отлично выступил в оружейной лавке и слухи об этом наверняка наводнили трущобы Рема. И всякий теперь знает, что он не ищейка железноголовых, а Ларт, сын Милианга. Вор, грабитель и вообще вполне добропорядочный негодяй.

И, наконец, в-третьих, его левый глаз украшен огромным синяком. И это тоже служит его репутации.

Идя непринужденной легкой походкой и в то же время напряженно высматривая, нет ли на его пути железноголовых, Герфегест пришел на ту улицу, где вчера купил у мальчишки «дым-глину».

Разумеется, того на месте не было. Это в порядке вещей. Это даже очень неплохо. Значит, за ним сейчас наблюдают его хозяева, в последний раз удостоверяясь в том, что он не привел с собой кого не надо. Герфегест выбрал местечко почище и уселся в тени под стеной, положив меч поперек колен.

Ждать пришлось долго. Наконец мимо него пару раз прогулялся взад-вперед какой-то хлыщ с неболъшой шипастой дубинкой. Потом, мельком взглянув на Герфегеста, пробежал вчерашний мальчишка.

Мальчишка и человек с дубинкой были, конечно, связаны. И действительно – проходя мимо него в третий раз, хлыщ остановился и, безразлично глядя вдоль улицы, сказал:

– Иди за мной. Шагов десять – не ближе.

Потом он неспешно, словно бы праздношатающийся зевака, пошел по направлению к порту. Чуть подождав, Герфегест поднялся на ноги и последовал за ним.

Пройдя два квартала, его проводник постучал в дверь, на которой красовалась вывеска «Цирульня братьев Зо», а под ней была менее привлекательная табличка с корявой надписью: «Пиявок нет. Закрыто до конца месяца». Дверь открылась, и хлыщ исчез за ней.

Герфегест выждал немного и толкнул дверь. Она была не заперта. Герфегест прошел внутрь. В следующий момент его лодыжку пронзила обжигающая боль. Он успел выхватить меч, но по всему телу с неимоверной быстротой разлилась обессиливающая истома и он, привалившись к двери, сполз на пол…

8

Его руки были связаны за спиной. Он сидел на табуретке, ощущая за спиной какой-то столб, за который, собственно, и были заведены связанные руки. Голова соображала плохо. Правая лодыжка нестерпимо чесалась как от укуса двух сотен озверевших от голода комаров.

Перед ним был стол. На столе горели два больших масляных светильника. Рядом с ними лежали: его меч, женские сандалии, перстень Хозяина Гамелинов, потертый портрет Торвента и бронзовая миндалина с Семенем Ветра. Кошеля, набитого монетами, не было и» в помине.

Напротив сидели трое – давешний хлыщ, плечистый мужик с огромным кольцом в ухе и смуглая девица. Обвившись вокруг шеи девицы, а голову положив на ее пышные груди, дремала тонкая располосованная черным и красным змея.

– Как тебе понравилась наша южная подружка, хренов сын Милианга? – спросил тот, что с кольцом.

Герфегест уже успел сообразить, что произошло. Змея недвусмысленнб свидетельствовала об этом. Именно ее укус надолго сковал его волю и его мышцы. Удивительно, как он вообще еще жив. Впрочем, подобных змей – способных, в зависимости от желания их хозяев, либо убить, либо просто временно парализовать человека – в Сармонтазаре, кажется, умеют выращивать грюты. Значит, не только грюты.

Герфегест с трудом разлепил сухие губы и еле слышно ответил:

– Она прекрасна как тысяча подруг императрицы Сеннин.

– Хорошие слова! – удало мотнув головой, развеселился главарь. – Что ты хочешь за них?

– Жизнь и правду, – сказал Герфегест. В это же время он осторожно ощупывал кончиками цальцев веревки на своих противоестественно вывороченных кистях. Связан он был отменно.

– Правду за правду, а около твоей жизни мы еще походим кругами, – подмигнул главарь смуглой девице. – Расскажи нам свою историю.

– Хорошо, – согласно кивнул Герфегест. – Я не стану повторять, что я незаконный сын Милианга. Хотя, впрочем, у него едва ли были вообще законные. Когда Ваарнарк разгромил пристанище моего отца, он взял меня в плен. Тогда мне еще не исполнилось двенадцати и по обычаям Орнумхониоров мне даровали жизнь. «Волчонок слишком мал, – сказал тогда Ваарнарк, – чтобы его нельзя было воспитать добрым Тунцом». Так я попал на службу в Дом Орнумхониоров. Разумеется, Ваарнарк не ошибся. Я получил образование благородного и стал личным телохранителем Ваарнарка. Долгое время мой меч служил верой и правдой Дому Орнумхониоров. Еще месяц назад я сражался под знаменами Синего Тунца в проливе Олк против Гамелинов, что извращают самую суть бытия. На захваченном файеланте Гамелинов я нашел предметы, которые лежат перед вами. Там же я узнал от пленных, что Гамелины озабочены розыском Торвен-та, наследника погибшего императора: Мое положение рядом с Ваарнарком становилось все более шатким, ибо другие телохранители плели вокруг меня сети интриг. И тогда мое происхождение напомнило о себе. Когда наш флот пошел обратно на юг, две недели назад, посреди разбушевавшегося шторма, я спустил лодку и направился к Свен-Илиарму. Я проложил себе дорогу в Рем деньгами, мечом, хитростью и перстнем Гамелинов. И теперь я ищу регента. Насколько мне известно, сейчас Гамелины готовы заплатить за его голову вдесятеро от прежнего.

У Милианга действительно был сын по имени Ларт. Он действительно был пленен Ваарнарком и стал истинным Орнумхониором. Все остальное в истории Герфегеста было, разумеется, чистейшей ложью. Потому что Ларт был тем самым Орнумхониором, которого умертвил посох Ганфалы в Арсенале. Герфегест узнал об этом позже, уже по пути в пролив Олк, когда однажды осведомился у Ганфалы, почему Ор-нумхониоры с таким, в общем-то, показным безразличием перенесли смерть своего сородича.

Впрочем, собеседников Герфегеста интересовали отнюдь не подробности его фальшивого жизнеописания.

Главарь обнажил крепкие ровные зубы в недоброй ухмылке.

– Зачем искать то, что далеко? – спросил он, заговорщически оглядывая своих подельников. – Думается, Гамелины и без того неплохо заплатят нам за твою говорливость, за свой перстень и за подозрительную штуковину, которая болталась у тебя на шее. От нее разит магией на десять лиг. Не так ли, Мио?

Девица молча кивнула и, приблизив губы к затылку змеи, тихонько зашипела.

Истома, вызванная укусом ползучей гадины, постепенно отступала. Пристально глядя в глаза главаря, Герфегест окрепшим голосом возразил:

– Хурр, наместник Гамелинов, примет их у вас с благодарностью. Хозяева Гамелинов щедро наградят его за добрую службу. Ну а вас Хурр незамедлительно четвертует в три ступени, и вопли ваши будут слышны диким каракатицам у берегов Пояса Усопших три бесконечно долгих дня.

Змея на груди заклинательницы завороженно подняла голову и широко раскрыла свою пасть. Девица, выпростав руку из-под стола, достала маленькую склянку и окропила зубы змеи мутной красноватой жидкостью. Без сомнений, это был смертельный яд.

– Я долго живу в этом мире, – самодовольно сказал главарь, хлопнув ладонью по столу. – Долго живу, потому что я в девять лет положил на все писаные и неписаные законы Синего Алустрала. В тринадцать я создалсобственные законы. Они очень просты. И я следую им неотступно. Первый закон гласит: бойся сложного. Я могу поверить тебе, Ларт, сын Мидианга, и, быть может, могу помочь тебе разыскать регента. Возможно, это сулит хороший барыш. Но это очень опасно, потому что очень сложно. Я могу не поверить тебе, Никто, сын Никого, и тогда все станет еще сложнее. Ты приносишь только сложность, а я привык к простоте. Ты, пожалуй, прав в одном – мне нет смысла выдавать тебя Гамелинам. Мне есть смысл убить тебя и забыть о тебе навеки.

Змея покинула грудь заклинательницы и медленными извивами поползла к Герфегесту.

«О, сыть Хуммерова, уж лучше бы он выдал меня Хурру! – в отчаянии подумал Герфегест. – Так бы я, по крайней мере, остался жив!»

– Постой! – крикнул Герфегест. Ему не нужно было прикладывать усилий к тому, чтобы выглядеть испуганным. Он был действительно перепуган до смерти. – Постой! Ты не знаешь правды!

– Мои законы выше любой правды, – покачал головой главарь.

«Чересчур рассудительная бестия», – пронеслось в голове Герфегеста.

Змея неумолимо приближалась.

– Меня нельзя убивать! Я новый Хозяин Дома Гамелинов! Если вы меня сейчас убьете. Хозяйка доста» нет вас хоть из пасти Хуммера, и тогда.вы…

– А я – император Лан Красный Панцирь, – без тени иронии пожал плечами главарь. Конечно, чего ради ему верить какому-то оборванному проходимцу?

Ноги Герфегеста не были связаны. Тело Идущего Путем Ветра гибко, как сам Ветер. И, главное – в данном случае это, было даже хорошо – за его спиной был этот подлый столб, придающий ему отличную точку опоры. Нег видя другого выхода Герфегест извернулся ужом и, едва не вывихнув бедренные, суставы, быстро вынес обе ноги из-под стола. Венчая это со стороны несуразное движение своим логическим завершением, он пятками разбил обамасляных светильника.;

Удары вышли настолько быстрыми, что он не успел обжечься. Горящее масло хлынуло на стол – на сандалии Харманы, на портрет Торвента, на змею. Контрабандисты вскочили на ноги. Хлыщ схватил со стола меч Герфегеста, в руках у главаря оказался широкий тесак, девица достала два тонких стилета.

По крайней мере, он немного оттянул роковую развязку. Герфегест не знал, какую высоту имеет столб за его спиной, но он, еще раз испытав гибкость своих суставов, уперся ногами в край табуретки под собой и, обдирая хребет до крови, вскочил в полный рост.

Стилет девицы вонзился в столб между ногами Герфегеста ровно на три пальца ниже его чресел. «Успел!» – мелькнула радостная мысль, которая незамедлительно сменилась ужасом – с двух сторон на него надвигались главарь и его верткий приспешник. Два клинка против двух обнаженных пяток – слишком неравныесилы. Но теперь его руки, хоть и оставались связанными, оказались выше верхнего среза столба. Герфегест смог выиграть еще несколько мгновений, прыгнув через стол и ударом ноги повалив девицу на пол.

Все было совершенно напрасно. Он еще поскачет немного, подрыгает туда-сюда ногами, а потом расчетливый главарь сможет насладиться зрелищем его перерезанной глотки.

Когда Герфегест уже собирался прекратить бессмысленную игру, на высоком потолке открылся светлый прямоугольник. Как и подозревал Герфегест, они находились в глубоком тайном подвале. В прямоугольнике возникла детская голова.

– Железноголовые! – успел взвизгнуть мальчишка и беззвучно провалился вниз, прямо на горящий стол. Между его лопаток торчала стрела.

Главарь еще не успел сообразить, что же происходит, как в проеме появились сразу несколько лучников.

– Стоять, не шевелясь! – прогремел столь знакомый Герфегесту голос. Едва ли кто-то мог себе помыслить, что он принадлежит обольстительнейшей женщине Синего Алустрала.

Хлыщ пренебрег этим требованием и дернулся по направлению к Герфегесту. Он не успел сделать и полушата. Две стрелы навеки успокоили его. Главарь оказался умнее. Отшвырнув меч, он отвесил лучникам глубокий поклон и сказал:

– Извольте видеть, благородные господа, – мы заняты усмирением особо опасного преступника, который, вне всяких сомнений, будет интересен Дому Гамелинов.

– О да, вне всяких сомнений! – ответил ему звонкий голос Харманы. И Хозяйка Дома Гамелинов рассмеялась высоким-чистым смехом.

9

Главаря контрабандистов звали Хом Заумный, его подружку – Мио. Герфегест и Хармана были полны решимости завершить допрос весьма скоро.

Хармана приблизилась к Хому вплотную. Он не видел ее – его глаза были плотно завязаны – но чувствовал дыхание Харманы на своей щеке. Хом был полностью обнажен и подвешен на дыбе в пыточной каюте. На всех кораблях Синего Алустрала были такие – без них гребцы давно разучились бы уважать своих благородных хозяев.

– Хом, – прошептала она вкрадчиво, и ее коготки слегка царапнули волосатую грудь главаря. – Ты должен сказать все, что знаешь о регенте. Все.

– Я никогда не видел регента, – процедил Хом сквозь плотно сжатые зубы.

– Ты не понимаешь, – промурлыкала Хармана, и ее рука опустилась ниже, поглаживая живот Хома. Одновременно с этим Хом почувствовал, как чей-то проворный язык прошелся по его чреслам.

– Ты не понимаешь, – голос Харманы прозвучал откуда-то снизу. – Что означают слова Хозяйки Гамелинов.

В это время в другой каюте, отнюдь не пыточной, а, напротив, обитой превосходными гобеленами и наполненной воскурениями благовоний. Хозяин Гамелинов на мгновение остановился и, приблизив горячие губы к уху Мио, едва слышно сказал:

– Вспомни, вспомни Торвента.

– Я не знаю его, – прошептала Мио. Герфегест поцеловал ее в мочку уха и нарочито покинул ее лоно.

– Я не могу без тебя, – простонала Мио, призывно покачивая бедрами. – Вернись.

– Вспомни Торвента, – повторил Герфегест шепотом, возвращаясь в Мио разъяренным зверем.

10

Хом тяжело дышал. Наслаждение, подымаясь вверх горячими волнами, кружило ему голову.

– Ты не понимаешь, – совершенно неожиданно раздался голос Харманы у его уха. Неожиданно, ведь ласковый язык продолжал свою любовную работу. – Ты не понимаешь, что в руках Хозяйки Гамелинов работают языком даже мертвые.

Чьи-то пальцй сорвали повязку с глаз Хома, и каюта наполнилась леденящим душу воплем ужаса.

У его чресел покачивалась голова мертвого человека, которую сжимала рука Харманы, и именно эта голова владела сейчас его членом. Пренебрегая воплем ужаса главаря шайки, Хармана холодно заметила:

– Ты не очень дергайся – мой покойный брат может сделать тебя скопцом.

– Вспомни регента, вспомни этого человека, – добавила Хармана вкрадчивым шепотом, поднося к лицу Хома портрет Торвента.

Вопль Хома неожиданно затих, и контрабандист обессиленно уронил голову набок.

На пороге пыточной каюты появился Герфегест. Он окинул удивительную и мрачную сцену понимающим взглядом и, удостоверившись, что Хом без сознания, сказал Хармане:

– Хуммер меня раздери! Она изошлась в сладострастных хрипах, не так ничего и не сказала. Сейчас дура лежит без чувств, ибо я не додал ей того, чего она так хотела. Дознаватель из меня никудышный.

– Одной страсти мало, чтобы сломить Затворы Памяти, наложенные на человека умелой рукой, – Хармана тонко улыбнулась. – К страсти следует прибавить ужас.

С этими словами Хозяйка Дома Гамелинов ущипнула Хома за бледный сосок своими отточенными ногтями. Герфегест против своей воли поморщился.

Хом вскинул голову, окидывая пустым взором Харману и Герфегеста.

– Расскажи нам о пятнадцатилетнем альбиносе из благородных, или мы услышим эту же историю из уст твоей мертвой головы.

Хом опустил взгляд вниз, и глаза его осмыслились ужасом. Он вспомнил не только то, что происходило с ним только что, но и события, запертые прежде в его памяти Затворами Торвента.

– Да… Это было… В день, когда в столице полилась кровь…

Хармана нетерпеливо закусила нижнюю губу.

– Короче, болван! Где вы расстались с ним?

– В Поясе Усопших, – выдохнул Хом и вновь потерял сознание. С Затворами Торвент, пожалуй, перестарался.

11

– Вообще-то я верю тебе, – лениво сказала Хармана Хому на прощание. – Но на всякий случай я хочу, чтобы ты знал: сейчас – последнее мгновение, когда ты можешь припомнить еще что-нибудь. До нашего возвращения в Рем вы с Мио будете жить. Потом вас осудят за контрабанду и покушение на жизнь свободного гражданина. Смерть ваша будет легкой. Но если выяснится, что ты все-таки нашел в себе силы и почему-то соврал мне – смерть ваша будет столь страшна, что небеса побелеют от ужаса.

– Нет-нет, госпожа. Уверяю вас, я сказал всю правду, и только правду.

– Хорошо, – кивнула Хармана. – Прощай.

– Простите, госпожа… – робко бросил Хом уже в спину Харманы. Та резко обернулась. Неужели этот кабан припомнил что-то новое?

– Да?

– Раз уж меня все равно казнят, не могли бы вы объяснить мне, как вам удалось нас найти? Хармана улыбнулась.

– Ценю твою наглость. И хотя тебе следовало бы вырвать язык, будем считать, что таково твое предсмертное желание. Слушай: вас нашел мой супруг, которого носит Ветер, и мне к этому нечего прибавить. Ну а я просто нашла своего супруга. По запаху своих сандалий.

– О-о, понимаю, магия…

Хармана скривилась как от чарки уксуса.

– И много магии в собачьих носах?

12

– Проси, Элиен, что зашло в голову! – Правитель грютов Аганна говорил по-харренски весьма посредственно, если не сказать смехотворно, но делал это с великим тщанием и стбль же великим удовольствием, судя по той многозубой улыбке, которой украсилось его раздобревшее за пять лет безмятежного царствования лицо. – Зашло в голову бабу – подарю любую бабу. Жалко – нет. Что хочется, то и говори-проси.

Недолго думая, Элиен выложил правителю свою просьбу, содержание которой несколько опечалило Аганну. Много лет назад Элиен и Аганна, бывший тогда придворным рабом по имени Алаш, следовали на юг через Степи. У реки Ан-Эгер их стал преследовать гигантский нетопырь, которому, после множества ухищрений и злоключений, повезло быть пойманным. Алаш вымолил Хегуру жизнь, склонив Элиена, который был полон решимости покончить с омерзительной тварью после того, как ее сородичи размером поменьше едва не заели до смерти и Элиена, и самого Алаша, к милосердию. А потом, когда их пути разошлись, увез связанного нетопыря в столицу грютов. «На потеху царю», – так объяснил Аганна свое малодушие, показавшееся тогда Элиену странным.

И оказался прав – прежний грютский царь, трон которого вот уже пять лет попирал своим седалищем сам Алаш-Аганна, был в восторге от диковины. В битве, решившей судьбу Лон-Меара да и всей Сармонта-зары, Элиену посчастливилось снова увидеть Нетопыря Хегуру: взнузданный и оседланный верной рукой бывшего раба, а после военачальника грютского войска, Нетопырь был Алашу-Аганне чем-то вроде боевого скакуна. Летающего боевого скакуна. Восседая на Хегуру, смелом и легком на подъем в те далекие времена, Аганне удалось даже поразить Кутаха над Кутах, чудовищное исчадие Октанга Урайна…

Тогда Элиен лишь подивился настойчивости Аган-ны, его дару подчинять себе -тварей, его смекалке, его ловкости. Но Хегуру по-прежнему не внушал ему ни доверия, ни симпатии. Отвратительное крылатое существо со свинообразным рылом и длинными когтями, Нетопырь Хегуру был похож на обычного нетопыря так же, как морской конек похож на необъезженного иноходца. Тогда Элиен относился к разъезжающему верхом на Нетопыре Хегуру Аганне немного снисходительно, считая его слишком ребячливым и несерьезным. Зачем нужен летающий скакун, если для любого важного дела достаточно либо обычного каурого либо двух своих ног? Сам Элиен исходил пол-Сармонтазары пешком и ничего… Но теперь он думал иначе.

На обычном скакуне можно добраться до Хелтан-ских гор за несколько недель. На Нетопыре Хегуру – задва дня. Горные тропы Хелтан не одолеть без проводника. К Воротам Хуммера не добраться на кауром. А уж что делать в Синем Алустрале на лошадке Элиен и вовсе не мог взять в толк. Нетопырь Хегуру – вот, кто нужен ему теперь.

Но Аганне,: похоже, было так же нелегко ссудить Нетопыря,как иному грюту– свою единственную кобылу. Таковы грютьг – женщин они дарят и отдают друг другу безо всякого смущения и ревности. Вот лошади – совсем другое дело.

– Ты, Элиен, не подводить честный муж. Ты мне ой хорош! – вслух рассуждал Аганна, в то время как чудовищно усталый с дороги Элиен разминал уставшие от трехсуточного бдения в седле икры и стопы.

– Эх ты, Элиен, сын Тремгора! Не иначе, говорю, ты собираться к самому Хуммеру в дом, если тебе надо мой нетопырь, – сокрушенно сказал Аганна, производя тот самый вздох, на который горазды люди, чья совесть не позволяет им быть самими собой.

– Ты прав, Аганна. Я собрался в Синий Алустрал, – Элиен бросил на старого товарища взгляд, исполненный непреклонной решимости побеждать и действовать, не взирая ни на усталость, ни на трудности. – И если ты откажешь мне, я все равно направлюсь туда, ибо иного пути у меня нет.

– Откажешь – нет. Такого не бывать. Бери этот проклятый нетопырь, – Аганна вскочил с подушек и, увлекая Элиена за собой в глубь дворцовых покоев, добавил: – Я тебе расскажу все тайны, как делать так, чтобы он все делал правильно. Хегуру будет слушать тебя, как меня. Долетишь в свой Алустрал, Хуммер его раздери, не успеешь глаза закрыть!

13

– Это и есть твоя хваленая «морская колесница», карлик? – поинтересовался Шет оке Лагин, вступая на борт скромной, но удивительно быстроходной одномачтовой посудины, влекомой натасканными каракатицами Орнумхониоров.

– Горхла, мой господин. Меня зовут Горхла, – бесстрастно, но с достоинством отозвался тот, отвешивая поклон Сиятельному князю и будущему союзнику его господина. Надзирающего над Равновесием.

– Скажи-ка, а почему Ганфала побрезговал приехать вместо тебя? Или с тобой? – в некоторой рассеянности спросил Шет оке Лагин. Казалось, он не намерен был слушать ответ. Сиятельного князя явно больше занимало устройство «морской колесницы». Он с любопытством-посматривал по сторонам, стучал по медному уху, выведенному над палубой, и пробовал на прочность «воротило». «Ну и странные эти люди Алустрала! К чему, в самом деле, такие сложности с этими морскими гадами?» – вот о чем думал в тот момент Шет.

– Ганфала Рыбий Пастырь, мой хозяин, не мог выказать вам свое почтение таким образом, – начал Горхла. – И тому есть ровно две причины. Во-первых, положение наше нельзя.назвать хорошим. Хранящие Верность теснимы врагами со всех сторон. Когда я покинул своего хозяина, он как раз готовился к выступлению против Гамелинов. Если бы Ганфала покинул войска Хранящих Верность хотя бы на день, это было бы равнозначно поражению. Потому что только воля Рыбьего Пастыря в состоянии удержать в повиновении Дома Юга.

– А что, разве Рыбий Пастырь не умеет вершить дела, находясь на некотором отдалении? – искренне удивился Шет оке Лагин. До сего момента он был о магических способностях Ганфалы более лестного мнения.

– Он может, разумеется… – смешался Горхла. Ему не хотелось врать, но и отзываться неуважительно о своем хозяине было не в его правилах. – Но ведь это не некоторое отдаление. Синий Алустрал – это весьма далеко отсюда.

– Пускай, – согласился Шет. Не ближний свет, конечно. – Ну а во-вторых?

– А во-вторых, нам предстоит пройти через Морские Врата Хуммера, и никто кроме меня не проведет твой флот через них. Смею утверждать. Рыбьему Пастырю никогда не доводилось открывать Врата. Я же, Великий Князь, дважды отпирал Врата Хуммера в Хелтанских горах и единожды – Морские. Лучшее подтверждение моих умений – это то, что я в Сар-монтазаре стою сейчас перед вами. Великий князь.

– Сиятельный… Сиятельный князь, – небрежно поправил его Шет оке Лагин, разглядывая флейту пастыря. – Скажи еще вот что… С Семенем Ветра все в порядке?

– Разумеется, – Горхла улыбнулся одними краешками губ. – Когда я отбывал навстречу тебе. Вел… Сиятельный князь, оно было еще в руках у Герфегес-та. Последнего из Конгетларов, который и доставил Семя Ветра в Синий Алустрал. Герфегест честен и предан нашему делу. Но Рыбий Пастырь, по всей видимости, скоро изготовит искуснейшую копию Семени. И тогда – Конгетлар сможет поцеловать свой Ветер под хвост. Впрочем, обманывать честных людей не в обычае у моего господина. – Горхла притворно нахмурился.

Шет оке Лагин решил, что Горхла говорит совершенно серьезно,и расхохотался.

– Обманывать! – Шет оке Лагин закатил глаза, словно придворный шут, довольный своей выходкой. – Честных людей! О, Герфегест Конгетлар! Теперь ты среди честных людей, кто бы мог подумать! И уж, конечно, как и всякого честного человека, тебя обманули!

Горхла нахмурился еще больше и на этот раз непритворно – он пытался скрыть свое смущение. Сиятельный Князь знаком с Герфегестом!

– Ну хорошо, а Дагаат? – спросил Шет оке Лагин, отсмеявшись всласть.

– А вот Дагаат в руках у Гамелинов, – отчеканил Горхла.

Шет оке Лагин нарочито вздохнул. Похоже, эта новость оставила его равнодушным. Тоже странно, ведь его, Горхлу, именно Дагаат волновал сильнее некуда. Так, глядишь, и эти проклятые Гамелины, исчадия Хуммеровы, вывернут синие воды Алустрала наизнанку. Если, конечно, Ганфала и спешащий на помощь правому делу Хранящих Верность Шет оке Лагин не предотвратят катастрофу…

– Похоже, в Синем Алустрале мне снова придется выгребать много человеческого мусора, – мрачно сказал Шет оке Лагин, окидывая Горхлу придирчивым взглядом, под которым тот почувствовал себя неуютно. Очень неуютно.

– Эт-то уж точно, – согласился Горхла, залихватски цокнув языком. Карлик не вполне понимал, к чему Шет клонит, но ему уже стало ясно главное – нужно сделать все для того, чтобы не быть причисленным к категории «человеческого мусора».

– Да пусть его, этот Дагаат. Ты лучше скажи, как ты с девками при таком росте…

Горхла не знал, что в то утро Шет оке Лагин был в прекрасном расположении духа. В таком прекрасном, что даже позволял себе некоторые бестактности. Чего с ним обычно не случалось. Любым колкостям и хамству Шет оке Лагин предпочитал короткий проблеск Когтя Хуммера под кадыком своего собеседника.

Глава третья

НАГ-ТУОЛЬ

1

«Жемчужина Морей» встала на якорь в виду Наг-Туоля. Вернее, той местности, где раньше возвышался замок Конгетларов. Еще на подходах, к гавани, сквозь толщу предрассветных сумерек Герфегест всматривался в даль, силясь различить очертания места, которое некогда было его домом. Тщетно. Нельзя различить в темноте темноту.

Но когда рассвело, Герфегесту повезло не больше. Потому, что замка не было. Наг-Туолем теперь звался гористый мыс, выдающийся далеко в море.

Главная бухта Наг-Туоля звалась Спящей лаской, другая поменьше – Танцующей лаской. Насколько помнил Герфегест, Нисореда следовало искать поблизости от второй.

Еще свежи были в памяти нового Хозяина Дома Гамелинов те времена, когда сотни торговых и военных файелантов со всего Синего Алустрала теснились у пристани, словно опоросные свиньи у кормушки. Герфегесту посчастливилось видеть величие Дома Конгетларов. Ему посчастливилось зреть его падение. Теперь, когда и падение, и величие были безвозвратно увлечены в сети прошлого, Герфегест не мог поверить в то, что перед ним вход в Танцующую ласку. Бухта обмелела, и «Жемчужина Морей» не могла войти в нее и стать поблизости от берега – риск пропороть корабельное днище был слишком велик.

– Если вы желаете сойти на берег. Хозяин, – смутился капитан, к слову сказать, совершенно непричастный к обмелению бухты, – то любая из десяти наших лодок в вашем распоряжении.

Хармана бросила на Герфегеста вопросительный взгляд. Кого следует взять с собой, о чем следует позаботиться в первую очередь? Сколько лодок нужно приготовить? Но Герфегест быстро положил конец всем ее сомнениям и суете.

– Я сойду на берег один, – спокойно сказал он, обращаясь к Хармане, но вся челядь и матросы, обращенные в слух и зрение и гадающие о каждом следующем велении своих господ, тоже слышали это. – Это мои владения, моя вотчина. Я желаю побыть наедине с тенями предков.

«Конгетлар желает побыть наедине с тенями предков», – волной шепота отозвались люди Гамелинов.

– Спустить лодку! – скомандовал капитан, и шестеро дюжих матросов отправились выполнять приказание.

Герфегест, облокотившись о носовую балюстраду, глянул в толщу од. Морские волны близ Наг-Туоля всегда были выше и яростнее своих подруг в любой из гаваней Синего Алустрала. Но сейчас море было спокойно, словно чаша с топленым молоком. Казалось, Ветер уснул близ Наг-Туоля мертвым сном. «Раньше здесь все было иначе», – заметил -Герфегест и решительно направился к сходням.

2

Герфегест вытащил лодку на берег и зашагал по каменистой осыпи, оканчивающейся возле остатка каменной кладки, в которой Герфегест без труда узнал фундамент Торгового Места. Нет, это был всего лишь обман зрения – никаким фундаментом там и не пахло. Просто нагромождение камней.

Танцующая ласка. Если смотреть на бухту с самой высокой башни Наг-Туоля, то увидишь очертание зверька, изогнутого в причудливом движении. Но не было теперь башни, как не было Наг-Туоля. Сожранный пустотой город пропал, не оставив после себя ничего, достойного мародера или праздного созерцателя руин.

Нисоред. Где искать тебя? Отчего Нисоред покинул Калладир? Отчего поселился именно здесь? Почему не южнее? Отчего не севернее? Чем питается этот странный отшельник в землях, где ни пахать, ни сеять нельзя, поскольку все равно ничего не вырастет? Где рыбы не ловятся, птицы не вьют себе гнезд? Почему Пояс Усопших, проклятое место, стал тебе родным домом? Вот какими вопросами увеселял свой праздный ум Герфегест, взбираясь по отрогам скалы, которой, насколько он мог помнить, раньше здесь не было и в помине. Скоро, очень скоро, он взойдет на вершину и осмотрит весь мыс.

От Наг-Туоля не осталось ничего. Ни величественных руин, ни жалких развалин. Герфегест знал, что человеку не под силу совершить такую титаническую и в высшей степени бессмысленную работу, как разрушение замка, выстроенного на совесть из огромных глыб серого греоверда, сколь бы много ненависти ни было в его сердце. Герфегест знал, что превратить город в ничто могут только разъярившиеся стихии Пояса Усопших. Он видел много съеденных Поясом городов. Они все были разными. Они все были одинаковыми. Когда-нибудь, через сто лет, а может, и через год, руины Наг-Туоля тоже станут видимы глазу, как руины Денницы Мертвых или, к примеру, Калладира. Но пока…

Мыс казался чужим и: совершенно безжизненным. Герфегест провел на вершине скалы не менее получаса, силясь разглядеть хотя бы какие-нибудь приметы человеческого жилья. Дымок ли, постройку. Лодку или хижину. Или Слепца в наморднике, на худой конец. Лишь очертания «Жемчужины Морей», чьи паруса были приспущены, а команда наслаждалась заслуженным отдыхом.

Когда Герфегест уже собрался спускаться вниз, его слух различил некий странный звук, доносимый ветром откуда-то снизу, из-под скального карниза, на котором сейчас стояли его ноги, обутые в кожаные сандалии.

Герфегест осторожно лег на камень и приложил к нему ухо, прислушался. Что это? Очередной морок Пояса Усопших, к появлению которых он успел привыкнуть еще по пути в Калладир? Или нечто иное?

Звук, похожий на приглушенный стук молота о наковальню, повторился еще раз. Герфегест подполз к краю скалы заглянул вниз. То, чтоон увидел, обнадежило его. Ступени, грубые ступени, выдолбленные в скале чьей-то ленивой рукой. Не рукой ли Нисо-реда?

Герфегест спрыгнул вниз, и ему открылась узенькая лесенка, уводящая вниз, в пещерную темноту. Герфегест обнажил меч – на всякий случай – и зашагал вниз по ступеням.

3

Он успел начертить мечом семь первых букв хар-ренского алфавита быстрее-, чем сообразить, кто же прянул ему навстречу из черноты пещерного провала, хрустя камушками. Единственное, что стало ясно сразу, так это то, что это отнюдь не человек. И только когда меч отступающего Герфегеста полоснул врага по шершавому бичеобразному отростку, Герфегест понял, кто перед ним.

Слепец. Он встретил его снова. В третий раз. На сей раз пощады ему не будет – Герфегест теперь не тот, что раньше.

Герфегест отскочил на два шага назад, что в точности соответствовало шести ступеням лестницы. Как назло, видимость была далека от идеальной. Значит, придется сражаться, полагаясь на слух и слабое бледно-зеленое сияние, источаемое конечностями Паука.

Но не успел алчный до человеческой крови Слепец броситься вперед, а Герфегест предпринять еще одну попытку покончить с нежитью раз и навсегда, как стена за его спиной рухнула и нестерпимо яркий свет брызнул ему-в-лицо. Заклинание, повисшее в накаленном предощущением поединка воздухе, остановило Паука так же быстро, как умелый оборонительный выпад останавливает лет смертоносного клинка. Спустя еще минуту Слепец ужесидел обмякший, на цепи и в наморднике. Насколько мог разглядеть Герфегест, глаза которого еще не свыклись с дневным светом, невесть откуда ворвавшимся в пещеру, и цепь, и намордник были теми же самыми, которые он видел на Слепце, укрощенном в Деннице Мертвых.

– Здравствуй, Герфегест, Хозяин Дома Конгетла-ров, – начал обрадованный Нисоред, оглядывая Гер-фегеста с головы до ног. – И, как я вижу, теперь еще и Хозяин Гамелинов. Рад видеть столь высокого гостя в своей скромной обители.

– Рад и я, Нисоред, – нервно выдохнул Герфегест, вверяя меч ножнам и окидывая Слепца взглядом, исполненным омерзения и гнева. – Быть гостем не такая уж легкая роль.

4

– Ты ищешь регента Торвента. Это ясно как день, – Нисоред говорил с сильным южным акцентом, так говорили все, кто рожден в Суверенной Земле Сикк.

– Ты проницателен, как тысяча императорских соглядатаев, – усмехнулся Герфегест, устраиваясь поудобнее на грубом топчане, укрытом шкурами. Нисоред недурно устроился – они сидели на некоем подобии балкона, образованном скальным выступом, и пили недурное красное вино.

– И ты пришел за советом, – продолжал ухмыляться Нисоред.

– И это верно!. Скажи мне, где искать регента, и Дом Гамелинов вместе с Домом Конгетларов станут твоими должниками.

– Мне плевать на все семь Домов Синего Алу-страла, – Нисоред, как обычно, начал издалека, – но ты, последний Конгетлар, человек, которому я обязан жизнью. Потому, но не только потому, я помогу тебе. Мне будет легко это сделать.

Герфегест не смог удержаться и щелкнул пальцами – он знал за собой этот жест как выражение крайнего удовлетворения происходящим. К сожалению, не так уж часто ему приходилось украшать им свою речь.

– Легко, потому, что я знаю, где Торвент, – несколько напыщенно продолжал Нисоред. – Он ждет тебя в Обители Ветра. Не сомневаюсь в том, что ты, Конгетлар, прекрасно знаешь, где это.

– Разве ее не постигла та же участь, что и Наг-Туоль? – при упоминании об Обители Ветра с уст Герфегеста сошла улыбка.

– Представь себе, из всех земель Конгетларов уцелели, если так можно выразиться, лишь два острова – тот, на котором стоит Обитель Ветра, и соседний с ним. Кажется, Плачущие Скалы.

Герфегест утвердительно покачал головой.

– Стихии Пояса Усопших до сих пор не добрались до них – оставили в покое. Правда, насколько мне дано о том ведать, ненадолго. Думаю, к весне от Обители Ветра останется только скала, укрытая кучей птичьего помета. Но регента Торвента это, похоже, не испугало. Он поселился там в полном одиночестве. Несколько раз я видел его, совершающего прогулки на небольшой парусной лодке. Видел с этого самого балкона. Он весьма смелый и самостоятельный юнец. Правил уверенно и нагло.

– Ты говорил с ним, Нисоред? – сказал Герфегест, и вид у него был очень и очень озабоченный.

– Ну что ты. Хозяин Гамелинов. Маги первой ступени говорят только с теми, с кем желают.

Герфегест бросил на Нисореда взгляд, полный недоумения. С каких это пор Нисоред, забыв о скромности, ставит себя на одну ступень с Харманой, Ган-фалой и Стагевдом. Не так уж много в Синем Алустрале магов первой ступени. Но спустя минуту все стало на свои места. Конечно же, говоря о маге первой ступени Нисоред имел в виду не себя. А регента Торвёнта.

Разговор о регенте Торвенте заглох так же спонтанно, как и начался. Герфегест узнал все, зачем ехал, и даже быстрее, чем рассчитывал. Но уйти сразу было бы невежливо. Такую невежливость мог позволить себе Герфегест Конгетлар. Но уж никак не мог Хозяин Дома Гамелинов. Поэтому Герфегест счел своим долгом рассказать отшельнику о том, что же происходило в Синем Алустрале в последнее время. Когда он добрался до мятежа Пелнов, глаза Нисореда, до этого лучившиеся лишь праздным любопытством, заблестели несколько иначе.

– Ты говоришь. Северная бухта Наг-Нараона разбухла от трупов?

– Так и было, Нисоред. Думаю, еще год в рыбацкие сети Гамелинов будут попадаться одни утопленники. Утопленники из Дома Пелнов.

– А что сталось с Шаль-Кевром? – спросил Нисоред, неожиданно оживившись.

– Его тело нашли расплющенным под одной из каменных глыб, обрушившихся на головы изменникам волею госпожи Харманы, Хозяйки моего Дома.

– Ас его сыном?

Память Герфегеста, возвращенная ему силою Семени Ветра, больше никогда не изменяла ему. Герфегест отлично помнил, что за кровавая дрязга связывала Дом Пелнов с Нисоредом. Он помнил, как пятнадцать лет назад Нисоред, оклеветанный вассалами Пелнов, едва не лишился жизни в застенках Лорка. И как после головокружительной интриги ему удалось бежать в родные земли, устлав себе дорогу трупами людей Пелнов. И сколько благ было обещано Дому Конгет-ларов за Нисореда, посаженного в стальную клеть, вероломными и гордыми людьми Дома Пелнов.

– Он остался жив и вместе с другими мятежниками, которым судьба подарила жизнь, отправился на свой остров.

– У меня давние счеты с этим выкормышем гадюки, – отвечал Нисоред. – Вот уже шестнадцать лет, как я удалился от земных дел, чтобы совершенствоваться в искусствах, не терпящих суеты. Но мысли о мести сыну Шаль-Кевра гложут меня, словно поганые черви. Они – главное препятствие на пути к Великому Освобождению.

– Так мсти же, Нисоред, и путь снова станет открыт! – слова Герфегеста не были пустым сотрясением воздуха. Он сам пр ошел по пути мести и отведал крови своих врагов.

– Оставаться с Пелнами один на один – значит обрекать себя на верную гибель.

– Ты можешь рассчитывать на мою помощь, Нисоред, – сказал Герфегест. – В твоем распоряжении мои люди и моя власть. Едем со мной, ия обещаю.те-бе – ты поквитаешься с Пелнами.

– Пусть будет по твоим словам, – ответил наконец Нисоред после долгой паузы, которая сказала Герфегесту больше, чем любые уверения Нисореда.

6

Обитель Ветра. «Жемчужина Морей» долетела до Гнездовья Конгетларов за полдня. Нисоред присоединился к Герфегесту, не тратя времени на долгие сборы, и теперьирохлаждался на балюстраде, расточая комплименты госпоже Хармане. Настроение было приподнятым, головы Гамелинов полнились замыслами, а гребцы не жалели сил.

Вопреки опасениям Герфегеста, башня сохранилась в той же первозданной и седой красоте, какой она славилась во дни иные. Когда матросы «Жемчужины Морей» становились на якорь в виду пристани, Герфегест приметил вдалеке у малой пристани две лодки со спущенными парусами. «Если верить Нисо-реду, на одной из них совершает морские прогулки регент. Кто же пользуется другой?» – спросил себя Герфегест.

На этот раз Герфегест также пожелал обойтись без спутников. Недовольство Харманы, мечтавшей удовлетворить свое давнее любопытство осмотром легендарной башни, где возмужало не одно поколение Конгетларов, Герфегест погасил долгим страстным поцелуем, подкрепленным обещанием вернуться и сопроводить ее на остров несколько позже. Солнце стояло высоко над головой. Но насердце у Герфегеста было неспокойно.

Он вышел из лодки в том месте, где выходил тысячу раз. Его братья, дядья, его кровники – все они становились воинами здесь. Путь Ветра, последним человеком которого теперь является он, Герфегест, раскрывался здесь взором алчущих знания. Здесь Герфегест впервые взял в руки меч. Его первый дротик достиг мишени именно здесь, в тени Обители Ветра, здесь был повержен его первый противник. Когда Зикра Конгетлар благословил его на выполнение первого задания, Герфегест клялся себе в том, что его дети, его наследники, будут воспитаны здесь, только здесь… Но судьба распорядилась иначе. Ни детей, ни наследников не случилось нажить Герфегесту. Да и сама Обитель перестала быть сердцем Пути.

Герфегест подошел к первым воротам и уже решил было пустить в дело колотушку, призвав регента отпереть Хозяину Дома Гамелинов, как вдруг заметил зазор между дверьми; Ворота были лишь притворены. Ворота были не заперты.

7

Лишь простолюдин, зайдя без спросу на чужое подворье, станет орать во весь голос: «Эй, есть кто там? Гости идут!» Орать, чтобы обнаружить чистоту своих намерений. Чтобы сообщить хозяину, если тот наблюдает за ним исподтишка – я здесь и, представь себе, все еще ничего не украл.

Мужчины из благородных никогда не поступают так. Если ворота не заперты – значит пеняйте на себя. Понятное дело, что воровать никому из людей Семи Домов не придет в голову. По крайней мере, воровать с целью нажиться. Но в остальном вошедший в чужой дом без предупреждения, но и без препятствия, оставлял за собой полную свободу действий. Как и Герфегест. Он был Конгетларом. А Конгетлары, по бытовавшей в Синем Алустрале поговорке, «чаще входят в дом через окно, чем через дверь», не испытывая при этом ничего похожего на смущение.

Герфегест знал башню лучше, чем рисунок линий на своей ладони. Он провел здесь десять полных лет ученичества. Он мог пройти весь остров с закрытыми глазами и ни разу не оступиться. Поэтому он шел уверенно и быстро. Разумеется, он не знал, где ему стоит искать регента Торвента. Но определенные соображения по этому поводу у него были – в конце концов, в Обители Ветра было не так то много помещений, пригодных для жилья, и еще меньше таких, какие пришлись бы по вкусу изнеженному отпрыску Лана Красного Панциря. Все они располагались в южном крыле.

На излете длинного и мрачного коридора, соединявшего собственно Белую Башню с южным крылом, Герфегест заметил нечто сильно насторожившее его – кусок льняной тряпицы, валявшийся прямо посредине лестницы, ведущей вверх.

Герфегест поднес тряпицу к носу и принюхался. Этот запах знал любой, кто не чужд интригам и стрельбе отравленными стрелами. И Герфегест тоже. Яд. Лазоревый аконит. Именно этим ядом была отравлена его первая возлюбленная. Именно им он сам пропитывал наконечники стрел, когда готовился покорять уступы Наг-Нараона, чтобы отправить в Святую Землю Грем семя души своей нынешней возлюбленной, госпожи Харманы.

Тряпица. Лорчи зовут их «пеленками». В похожую тряпицу сам Герфегест некогда, будучи не вполне опытным, но очень осторожным лучником, пеленал отравленные стрелы перед тем, как вставить их в колчан. Чтобы ненароком яд не выдохся – такова была легенда. А на самом деле из боязни в случае какой-нибудь неприятной неожиданности оцарапать по наконечник руку. Глупо, но многим кажется надежным.

С тряпицей все было ясно. Оставалось неясным одно – зачем уединенно живущему регенту пропитывать стрелы лазоревым аконитом и разбрасывать «пеленки» по всем коридорам. Герфегест вынул из ножен меч и побежал вверх, к жилым комнатам южного крыла башни. Что-то подсказывало ему, что вторая лодка, виденная им у пристани, вовсе не служит Тор-венту для прогулок в виду Пояса Усопших. А если служит, то вовсе не ему.

8

Отбив в левую сторону удавался Торвенту превосходно. Неплохи были и отводы ударов. Острием меча Торвент описывал полукруг над клинком противника сверху, а затем сильным ударом отбивал Клинок противника книзу. Где-то Герфегест это уже видел.

Уколы удавались Торвенту еще лучше. Его противник был ранен, и весь пол Трехдверного зала – о, как много раз бывал в нем юный Герфегест Конгетлар! – был залит кровью.

Торвент фехтовал безукоризненно. Предупредительные удары его были легки, обманы достигали цели. Герфегест никогда не видел, чтобы юноша, не достигший даже шестнадцатилетнего возраста, управлялся с мечом столь мастерски. Левый бок его противника был разодран, левая рука болталась безжизненной плетью, в то время как сам Торвент, казалось, не получил еще ни одной раны.

Предчувствия не обманули Герфегеста. Торвент не пользовался отравленными стрелами, зато тот, кто ими пользовался, о чем свидетельствовал колчан, висящий на боку, лежал сейчас на полу, а рядом с ним лежал лук. На нем была маска. Другой, тот, с которым сейчас рубился Торвент, тоже был в маске. Что-то в его движениях и фехтовальных фигурах показалось Герфегесту знакомым, но что, он не мог понять.

Герфегест застыл на пороге Трехдверного зала в нерешительности. Торвент фехтовал настолько хорошо, что помощь была ему явно ни к чему; помогать такому воину – значит отнимать у него победу. Поэтому Герфегест предпочел ждать, пока участь нападавшего – а в том, что первыми,напали незнакомцы в масках, Герфегест не сомневался, – не решится сама собой. В том, что она решится скоро, Герфегест был уверен.

– Их всего двое. Ваше Величество? – осведомился Герфегест, когда Торвент дал противнику милосердную передышку, проведя удачный нижний выпад. «Итским мостом» называли его в Сармонтазаре.

– В этом зале – да, – сдержанно отвечал Торвент, конечно же удивленный столь внезапным появлением Герфегеста, разумеется, поначалу принятого им за пособника нападавших, но затем как будто бы узнанного. Торвёнт отвечал Герфегесту как старому знакомцу. Это было бы странно, если бы не одно «но» – Герфегест знал, что регент лишь наполовину Торвёнт. В остальном он Зикра Конгетлар.

Но тут в разговор вмешался незадачливый фехтовальщик. Он опустил меч и отступил, оставляя регента недоумении. Казалось, после того, как прозвучал вопрос Герфегеста, весь азарт поединка улетучился словно утренний туман с первыми лучами солнца.

Нападавший отступил на безопасное расстояние и, показав спину Торвенту, повернулся лицом к Герфегесту. Он сорвал маску.

– Двалара? – после секундного замешательства воскликнул Герфегест. – Приветствую тебя в Обители Ветра.

– Приветствую и я тебя, Герфегест, презревший вассальный долг, предавший моего Господина. Здравствуй Конгетлар, на руке которого сияет перстень Хозяина Дома Гамелинов, – тяжело дыша сказал Двалара угрюмо, тихо. Затаенная ярость клокотала в его груди.

Герфегест склонил голову набок и окинул Двалару холодным, как сталь клинка, взглядом. Начинать разговор с оскорблений не было у него правилом, и он терпеть не мог, когда этим грешили другие. Поединок – другое дело. Будь на месте Двалары кто-нибудь другой, он, пожалуй, не стал бы церемониться с ним, а свел счеты мечом. Но здесь объяснения были явно более уместными – Герфегест отдавал себе отчет в том, что уложит обессиленного Торвентом Двалару быстрее, чем поправит перевязь на поясе. Ему не хотелось смерти Двалары. В конце концов, он уже однажды отказался взять его жизнь – тогда, у постели Киммерин. Уж если он побрезговал ей тогда, то глупо покушаться на нее теперь.

– Ты напрасно оскорбляешь меня, Двалара. Во-первых, я никогда не был вассалом Ганфалы. Он был мне союзником. Он обманул меня, причем обманул не один раз. И кому как ни тебе об этом знать – не ты ли перерезал оставшихся в живых «Гамелинов» близ святилища, что по ту сторону Врат Хуммера? Не ты ли врал вместе с остальными, что отряд, приведший Слепца, послан Домом Гамелинов? Ты понимаешь, о чем я?

– Теперь это не играет никакой роли и не оправдывает твоего предательства. Если ты хотел покинуть моего господина, ты мог сделать это в любой момент, но ты выбрал наихудший из всех, – огрызнулся Двалара.

– Я еще не закончил. Ты с ослиным упорством называешь меня предателем. Но скажи, кто как не я сокрушил Стагевда? Благодаря чьему вмешательству флот Ганфалы смог, по крайней мере частично, уйти от врагов? Кто выиграл для Ганфалы время, необходимое ему для того, чтобы выжить? Все, что я сделал в тот день в Наг-Нараоне, пошло на пользу твоему сюзерену. Сколь бы горькотеперь мне «не было признавать это. Покажи мне вассала, который сделал для Ганфалы больше, чем я, не обязанный служить ему?

– И все равно ты предал его, – настаивал Двалара, правда без прежнего воодушевления.

Герфегест бросил взгляд на Торвента. Он преспокойно уселся на лавку, притулившуюся у стены Трехдверного зала, вынул из поясного мешочка четки и стал перебирать их – отрешенно, спокойно, естественно. Похоже, происходящее мало беспокоило его.

– Не предал, но разорвал союз. Союз, который стал для меня унизителен, поскольку зиждился на обмане. Я знаю, ты с радостью перерезал бы мне горло, Двалара. Тебе выгодно называть меня предателем, чтобы оправдать свою ненависть. Но я, разумеется, не дам тебе ни единого шанса на победу. Точно так же, как его Величество, – Герфегест уважительно кивнул в сторону регента.

– Ты напрасно считаешь меня простаком, Кон-гетлар, – угрюмо бросил Двалара. – Я понял, что мне не одолеть Торвента в честном поединке сразу после того, как Киммерин была парализована одним толчком его указательного пальца. Но мне не оставалось ничего другого, как сложить голову. Таков мой вассальный долг перед Надзирающим над Равновесием. Он послал меня за головой Торвента, и у меня было лишь два пути – выполнить его или погибнуть.

– А теперь?

– Теперь не знаю, – растерянно сказал Двалара и, скрестив ноги, уселся на пол Трехдверного зала. – Коль ты не убил меня у ложа Киммерин, когда судьба сама дарила тебе мою жизнь, то, думаю, не убьешь и теперь. Киммерин тоже осталась жива – думаю, через некоторое время ты сможешь насладиться ее слезами и мольбами, когда она придет в себя…

– Женские слезы не доставляют мне удовольствия, – совершенно искренне парировал Герфегест.

– Не важно. Главное, что Торвент остался жив, остались живы и мы. Мы проиграли наихудшим из возможных способов. Нам нет пути назад. Рыбий Пастырь не примет нас. Нам остается лишь поцелуй лазоревого аконита…

– Не глупи, Двалара, – голос Герфегеста был жесток.. – Ваше самоубийство будет еще одной бессмысленной жертвой, положенной на алтарь черного могущества Рыбьего Пастыря. Да ты хоть понимаешь, кому служишь?! – негодовал Герфегест. – Неужели вассальный долг лишил тебя разума и понимания?

– Я понимаю, кому служу… Герфегест, – обреченно сказал Двалара. – Два дня тому назад я видел в Наг-Киннисте такое… – голос Двалары был изменен рокочущим в нем ужасом до такой степени, что Гер-фегесту показалось, что волосы вот-вот зашевелятся у него на голове, – я видел столь много странного, что все слышанное мной до этого о черном могуществе моего сюзерена кажется мне в сравнении с этим детским лепетом.

9

– Скажи нам, что ты видел в Наг-Киннисте, – к величайшему изумлению Герфегеста, Торвент, до этого выказывавший полное безразличие к разговору, встал со своего места и присоединился к беседе.

– И каким это образом два дня назад ты был еще в Наг-Киннисте, тоже расскажи, – добавил Герфегест.

Либо Двалара оговорился, когда сказал «два дня назад» вместо «двадцать два дня назад», что как раз соответствовало скорости средней быстроходности судна, либо…

– Я видел флот, – начал Двалара. – Таких файе-лантов нет ни у одного из Семи Домов. Его привел Горхла -он привел его из Земель, лежащих по ту сторону гор. Морские Врата Хуммера больше не препятствуют кораблям…

Брови Герфегеста взлетели на лоб. Флот? Неужто на сей раз Сармонтазара пришла в Синий Алустрал? И чей же это флот?

– Я видел человека, чей взор изменчив, а речь текуча и странна. Магия Воды подвластна ему. Магия Льда – тоже. Великий Ганфала, Рыбий Пастырь преклонил перед ним колени, словно бы безродный раб. В его правом ухе горел изумрудно-зеленый самоцвет, и сердца всех, кто зрел этот нездешний свет, исполнялись страхом и покорностью.

Серьга в правом ухе… «Как давно это было, Хум-мер их всех раздери!» – в сердцах вскричал Герфегест. Октанг Урайн, Длань и Чресла Хуммера, звезднорож-денный сын Великой Матери Тайа-Ароан носил такую вот… Значит, он жив и здравствует! Значит, он не был убит, значит, он оставил с носом всех – Элиена, союзников, Герфегеста…

– Как называл Ганфала этого флотоводца? – спросил Торвент, опередив своим вопросом в точности такой же вопрос Герфегеста. Его полудетское лицо украсилось каким-то почти старческим прищуром. Прищуром Зикры Конгетлара?

– Он называл его Сиятельным Баранским князем, Прозревающим Сквозь Туман.

– Имя, как его имя! – в нетерпении вскричал Герфегест, встретив своим взглядом спокойный и мудрый взгляд регента Торвента.

Двалара потер затылок ладонью. Герфегест затаил дыхание. Он бы мог ответить вместо него, ибо догадывался, что за горькую правду состряпала судьба на небесной кухне. Но ему не хотелось слышать ее.

– Это нездешнее имя, таких у нас не дают… Шет… Сиятельный Шет…

– Шет ок Лагин, – грустно усмехнулся Герфегест.

– Точно! – подтвердил Двалара. – Еще Ганфала называл его звезднорожденным.

10

Регент Торвент выказал себя милосердным победителем. Не причинив вреда Киммерин, он смог вывести ее из строя на долгих два часа. Когда она пришла в сознание и, приподнявшись, уселась на полу Трехдверного зала, Двалара, Герфегест и Торвент все еще были заняты беседой.

– Ты забыл поведать нам о том, каким образом ты очутился в Обители Ветра столь быстро. Ни одна «морская колесница» из тех, что имеются в распоряжении Семи Домов, не покроет расстояние между Наг-Киннистом и этими землями за два дня, – напомнил Дваларе Торвент.

– Это была отнюдь не «морская колесница», – задумчиво сказал Двалара. – Это была птица величиной вполовину «морской колесницы». Человек с изумрудом дал ее нам. Она во всем покорна ему… На ее спине я и Киммерин прибыли сюда. Если бы вы могли видеть ее, вы бы поняли, отчего описать это крылатое чудовище столь сложно…

– Я видел ее, много лет назад… – взор Герфегеста затуманился воспоминаниями о тех днях, когда он считал благодатные земли Сармонтазары своим вторым домом. Когда он странствовал и боролся. О тех днях, когда он побратался с Элиеном Тремгором. Его тоже звали звезднорожденным, как, собственно, и Шета оке Лагина. Тогда Элиен пошел войной против темного владычества Октанга Урайна, чтобы освободить Шета оке Лагина. А серебряные птицы в те времена не признавали другого хозяина, кроме Октанга Урайна… Теперь они слушают Шета. Теперь они в Синем Алустрале.

– Где же эта хваленая серебряная птица теперь? – спросил регент как ни в чем не бывало.

– Она не смогла приземлиться здесь, возле башни. Она слишком велика, – раздался слабый голос Киммерин. – Мы покинули ее серебряную спину на островке близ Пояса Усопших. Там нас ждала лодка.

– Стало быть, она ждет вас там?

– Я могу позвать ее. Меня научил Шет оке Ла-гин, – сказала Киммерин. Чувствовалось, что каждая фраза дается ей с огромным трудом. – Но я не стану делать этого, потому что нам незачем возвращаться к Ганфале. Нам не с чем возвращаться к Ганфале.

– Что же вы намерены делать? – спросил Герфегест, окидывая свою прежнюю возлюбленную взглядом, в котором можно было бы отыскать намек на утраченную нежность.

– Если бы мы знали ответ на этот вопрос, мы бы уже делали, – отрезала Киммерин, немногословная и прекрасная, как в прежние времена.

11

Разговоры не пошли Дваларе на пользу. Его бил озноб, а раны, которые так и не случилось перевязать в пылу дискуссий, снова стали кровоточить. Киммерин, обездвиженная Торвентом, тоже была не в лучшей форме. По лбу ее струился липкий пот, а руки дрожали.

Регент Торвент снова присел на лавку, а Герфе-гест, погруженный в глубокие раздумья, стоял у окна, рассматривая «Жемчужину Морей», которая на якоре дожидалась его возвращения.

Он думал о Шете оке Лагине. Как случилось, что из пылкого юноши, чистого помыслами мужа и названого брата Элиена он переродился в исчадие Хумме-ра? Выходит, Октанг Урайн, державший Шета в Вар-наге, столице темного народа герверитов, все-таки добился своего? Шет не только стал Дланью Хумме-ровой, не только подчинил себе Варан, но и вошел в союз с Ганфалой. Теперь Шет стал для Синего Алу-страла тем же, чем Октанг Урайн был некогда для Сармонтазары… Думал Герфегест и об Элиене. Знает ли его Брат по Крови о том, что творит Шет оке Лагин, или же по-прежнему совершенствуется в магических искусствах в построенном собственноручно городе, не желая ни во что вмешиваться, не желая кровопролития? Но ответы на все эти вопросы были скрыты от Герфегеста пеленой неведения.

Смеркалось. Киммерин перевязывала раны Дваларе, Торвент по-прежнему перебирал четки. Трехдверный зал медленно погружался в темноту. И не было никого, кто чувствовал бы себя бодро. Бессилие. Уныние. Печаль.

– Я думаю, всем нам будет спокойней на «Жемчужине Морей», – сказал наконец Герфегест. – Там нас по крайней мере ждет ужин и постель.

Как ни странно, ни со стороны Двалары и Киммерин, ни со стороны регента Торвента возражений не последовало.

Глава четвертая

КРИЧАЩАЯ ДЕВА

1

Хозяева Гамелинов, Нисоред со Слепцом, Торвент и его незадачливые убийцы составили на палубе «Жемчужины Морей» самую, пожалуй, пеструю и немыслимую компанию за всю историю Синего Алу-страла. До заката оставалось не более часа.

Едва заметно улыбнувшись своим мыслям, Герфегест предложил поднять якорь.

– Может, все обсудим здесь и сейчас? – спросил Двалара. – В бухте безопасно, а выходить в открытое море на ночь глядя – не самая лучшая затея.

– Ты просто хочешь сказать, что тебе не терпится поскорее, распрощаться с нами, с обреченными, сесть -на серебряную птицу и спустя считанные часы предстать пред ясны очи твоего хозяина? – хитро прищурившись, спросил Торвент.

Дальнейшего продолжения разговор не получил. Потому что из-за скалистого мыса, приблизительно в лиге от «Жемчужины Морей», показался нос большого четырехъярусного файелап та.

Ничего подобного Герфегест раньше не видел. Носовой фигуры на файеланте не было. Точнее, не было привычной деревянной статуи – крылатого тура, альбатроса, изогнутой лебединой шеи. Вместо этого на носовой площадке файеланта возвышалась металлическое нечто в обрамлении огромных металлических же лепестков.

Герфегест опрометью бросился на смотровую башенку, на ходу крикнув: «Немедленно вытравить якоря; воинам – к бою».

– Штандарт Пелнов, – пробормотал наблюдатель, растерянно воззрившись на Хозяина Гамелинов. Не говоря ни слова, Герфегест выхватил у него дальноглядную трубу и навел ее на загадочное сооружение на носу корабля. Он не поверил своим глазам. Там была статуя огромной обнаженной женщины, отлитая из серебра. Женщина стояла на коленях, опираясь на длинные изящные руки. Она экстатически выгибала спину, а ее огромный, нечеловеческий рот был ши-роко раскрыт в немом крике. Не может этого быть…

«Кричащая дева» – он краем уха слышал о таких. Да. Точно. Лорнуом. Ганфала, беспощадно глядящий в глаза. Ваарнарку.

…«Черного пламени» у Гамелинов больше не было. После этого Стагевду не оставалось ничего, кроме как швырнуть на чашу весов «кричащих дев»…

Да, Стагевду. Но не Пелнам.

– Это «кричащая дева», – раздался над ухом Гер-фегеста голос Харманы. Кажется, Хозяйка Гамелинов перепугалась не на шутку.

– Это я уже понял, – раздраженно бросил Герфе-гест. – Но, может быть, ты в состоянии объяснить, откуда она у Пелнов?

– Это очень важно сейчас, когда мы в ловушке? – спросила Кармана ледяным тоном.

Она была как всегда права. По-настоящему важным сейчас было только одно – сделать хоть что-нибудь во имя своего спасения. О том, на что способна одна «кричащая дева», Герфегест знал из кратких комментариев Ганфалы. В их свете участь жертв «кричащей девы» представлялась более чем безотрадной.

2

Все, находившиеся на палубе, почувствовали неладное. Нисоред скосил глаза на забеспокоившегося Слепца. Двалара что-то шепнул на ухо Киммерин. Та согласно кивнула и извлекла из своей сумы небольшой шарообразный предмет с разновеликими отверстиями и несколькими расширяющимися трубками, каждая длиной приблизительно в ладонь.

– Флейта Пастыря Птиц? – спросил сообразительный Торвент. Он уже понял, что Киммерин собирается вызвать серебряную птицу.

Киммерин кивнула и, зажав несколько отверстий пальцами, подула в самую короткую трубку. Уродливая «флейта» издала низкий ревущий звук. Киммерин отпускала отверстия одно за другим, и каждый раз звук менялся, то возносясь до еле слышного писка, то нисходя к глухому гулу.

– Вы уйдете, оставив нас погибать, – безмятежно заметил Нисоред, пристально следя за кораблем Пелнов.

Тот не торопился приближаться. Нос корабля сейчас был направлен в точности на «Жемчужину Морей», и было тяжело определить скорость его движения. Нисореду показалось, что Пелны медленно выгребают подальше от «Жемчужины», которая только начала разворачиваться для выхода из бухты. Одновременно с этим на носу корабля началось какое-то медленное движение, но в сумерках невооруженный глаз отказывался определить, что же там происходит.

Герфегест видел это в дальноглядную трубу. Близ тарана, почти у самой воды, суетились десятки людей. Ловко цепляясь за плетенные из толстых канатов маты, они укрепляли на носу корабля наклонные брусья, концы которых уходили под воду. В это же время под носовой площадкой корабля разошлись в сторону щиты деревянной обшивки.

Герфегест невольно цокнул языком. Ишь, наворотили…

Он на мгновение оторвался от созерцания зловещих превращений на корабле Пелнов и ударил в гонг трижды. Во всех Домах Алустрала это означало только одно – гребцам предстояло выложиться сейчас до предела. И если надо – умереть от боли в разорванных сухожилиях и вывороченных суставах. Потому что в противном случае умрут все.

Герфегест не терял надежды на то, что они успеют протаранить корабль Пелнов быстрее, чем те приведут в действие «кричащую деву». Но когда он вновь поднес к глазам дальноглядную трубу, то понял, что они обречены на смерть дважды. Потому что из-за мыса выходил второй файелант Пелнов. Правда, на нем не было «кричащей девы». Но зато вместо привычных мачт, убранных великохитрыми Пелнами, на нем стояло полтора десятка мощных метательных машин. Не поленились…

3

Сумерки сгущались.

«Жемчужина Морей» неслась навстречу своей гибели, срывая с гребней волн фонтаны брызг и хлопья соленой пены.

На первом файеланте Пелнов носовая площадка пришла в неторопливое движение. «Кричащая дева» и огромная медная лилия за ее спиной медленно ползли вниз под скрип воротов и удары бичей распорядительных начальников. Файелант шел задним ходом, стремясь оттянуть миг столкновения с «Жемчужиной Морей». Второй файелант, развернувшись кормой к Гамелинам, спешил уйти за корму своего собрата, чтобы не пасть случайной жертвой «кричащей девы».

Несмотря на все старания гребцов, «Жемчужину Морей» отделяло от корабля Пелнов по меньшей мере Шестьсот локтей. Герфегест напряженно следил, как ладони и колени «кричащей девы» уходят под вору. Она явно ускоряла свое движение. Через несколько минут «дева» должна была погрузиться полностью.

На палубе «Жемчужины Морей» в напряженном ожидании замерли воины. Всего семьдесят. Еще Ни-соред со своим неразлучным Слепцом. Еще Торвент.

Двалара и Киммерин. И они с Харманой. Даже если они успеют, шансов в рукопашном бою у них будет очень и очень мало. А с учетом второго файеланта их, вообще нет…

4

Они не успели. Когда между кораблями оставалось около двухсот шагов, широко распахнутый рот «кричащей девы» исчез под водой. Над поверхностью остались только три верхних лепестка огромного медного цветка-колокола.

Спустя несколько мгновений «дева» закричала. Ее крик не был доступен ушам смертных. Ее крик улавливался магией металлических лепестков цветка-колокола и отшвыривался вперед с удесятеренной силой. Ее крик не был доступен ушам смертных, но «Жемчужина Морей» внимала ему, и в этом была ее гибель.

Мелкая, чувствуемая разве только становым хребтом дрожь разлилась по всему кораблю. Герфегест крепко обнял Харману. «Я люблю тебя», – шепнул он, прекрасно понимая, что больше им не помогут никакие слова.

Первыми не выдержали деревянные шипы, на которыхбыла собрана обшивка «Жемчужины Морей». Угрожающий протяжный скрип раздался из корабельных трюмов. Потом корабль бьш потрясен от носа до кормы и начал резко терять скорость. Герфегест понял – доски обшивки сейчас одна за другой срываются со шпангоутов и замедляют движение «Жемчужины Морей».

Из-под палубы донесся многоголосый вопль ужаса – вода хлынула на нижние гребные ярусы.

– Беги вниз! – крикнул Герфегест застывшему рядом с ним в ужасе наблюдателю. – Скажи надсмотрщикам, пусть снимут замки с цепей.

– Может, хоть кто-то спасется, – пояснил Герфе-гест удивленной Хармане.

– В Алустрале так не делают, – сказала она, веем телом прижимаясь к Хозяину Гамёлинов.

– Отныне – делают, – прошептал Герфегест.

Несмотря на потерю скорости, «Жемчужина Морей» из последних сил продолжала бороться за звание самого быстрого корабля Алустрала. Она упорно ползла вперед, локоть за локтем пожирая расстояние, которое отделяло ее от корабля Пелнов.

Крик «девы» усиливался. С обоих бортов «Жемчужины Морей» можно было видеть деревянную труху, в которую неуклонно превращалась подводная часть корпуса корабля. Разрушительная дрожь становилась нестерпимой и для человеческих тел. Многие воины на палубе падали на колени, зажимали уши руками, хватались за горло, к которому подкатывал мучительный спазм. Герфегест понял, что в воде они не проживут и минуты – крик «девы» сокрушит их тела, как древесину, бронзу, камень.

На палубе один за другим стали появляться перепуганные насмерть гребцы. «Сильные люди, – восхищенно подумал Герфегест. – Многие воины не выдерживают, а они находят в себе силы противостоять крику „девы“ и выбираются из своих полузатопленных ярусов, чтобы в последний раз увидеть небо».

Было уже совсем темно. До корабля Пелнов оставалось каких-то жалких двадцать локтей. Полны пока не стреляли. Зачем?

Из черных небес донесся пронзительный крик, который Герфегест узнал сразу. Серебряная птица. Что ему до нее и что ей до них? Она подберет Двалару и Киммерин, и все.

Зову птицы откликнулась «флейта» Киммерин. Герфегест не знал языка Птичьих Пастырей, да и не хотел знать. Теперь уже все равно.

«Жемчужина Морей» ушла под воду, одновремен– но разваливаясь на мельчайшие обломки, в одно мгновение ока. Но прежде, чем оказаться в охваченной всеразрушающей дрожью воде, Герфегест успел заметить, как с носовой фигуры «Жемчужины Морей» метнулась в сторону корабля Пелнов бледная фиолетовая молния.

Вода приняла их в свое смертоносное лоно. Безумный крик «девы» вошел в тела сотен людей по-настоящему. Сердце отказывалось биться, легкие – дышать, руки мгновенно свело леденящей судорогой; Герфегест шел ко дну, как беспомощный младенец, и барабанные перепонки пели последнюю погребальную песнь.

Собрав все, что оставалось в нем от воли, в единый кулак, Герфегест смог все-таки перебороть судорогу и, неистово разгребая ставшую неимоверно вязкой воду, вырвался на поверхность. Захрипев, он глотнул напоенный смертью воздух – и сразу же словно бы десятки тупых ножей вонзились в беззащитные легкие.

Корабль Пелнов возвышался в недосягаемых тридцати локтях, которые – заволакивающийся кровавым туманом рассудок Герфегеста не лгал своему хозяину – ему не суждено преодолеть. Ибо судорога вновь охватила все его тело.

Герфегест вновь тонул и не мог видеть, как из бархата небес, на котором разгоралась бледным пламенем звездная пыль, прямо на волны обрушилось крылатое серебряное чудовище. Выбив своими когтистыми лапами два фонтана брызг, взлетевших выше боевых башенок файеланта Пелнов, серебряная птица выхватила из-под воды свою добычу.

Сегодня она поохотилась славно. В ее когтях оказалось большое тело. Огромное тело. Тело «кричащей девы» в обрамлении цветка-колокола. Ее нельзя было есть. Ее нужно было выбросить.

6

Чьи-то заботливые, ласковые и вместе с тем очень сильные руки поддерживали его голову на поверхности воды. Соленые губы поцеловали его в закрытые глаза. Потом прозвенело несколько пощечин. Тщетно. Тогда Хармана, не долго думая, укусила Герфегес-та за нос. Хозяин Гамелинов закашлялся и наконец-то открыл глаза.

Привычный к принятию молниеносных решений рассудок Идущего Путем Ветра сразу все расставил по местам. Крик «девы» прекратился. Хармана – жива, и она рядом с ним. Меч по-прежнему с ним. На корабле Пелнов слышны вопли ужаса. Это радостно, хотя и непонятно. Судя по крикам, стонам и отборной ругани, разносящимся над поверхностью воды, несколько десятков гребцов и воинов все еще живы. Сражение проиграно, но его еще надлежит проиграть с честью.

– Спасибо, – печально сказал Герфегест Харма-не. – Это была бы самая бесславная смерть в роду Конгетларов. Теперь мы можем погибнуть с достоинством.

– Даже и не думай об этом, – гневно свела брови Хармана. – Судьба подарила нам лучший шанс. Серебряная птица с нами.

В подтверждение ее слов в нескольких сотнях локтей за кормой файеланта Пелнов раздался нарастающий свист. И спустя несколько мгновений – оглушительный треск сокрушаемых палуб, ярусов и днища.

– Что это? – недоуменно спросил Герфегест.

– Полагаю, «кричащая дева». Использованная, впрочем, отнюдь не по прямому назначению. Умница все-таки твоя Киммерин.

Герфегест улыбнулся – полоса его ослепительно белых зубов сверкнула в темноте зловещим предзнаменованием для Пелнов.

– Слушайте все, кто меня слышит! – разнесся над водой крик воспрянувшего духом Хозяина Гамелинов. – Пелны объяты смятением! Мы должны доплыть до их корабля во что бы то ни стало! И тогда мы спасемся!

Впрочем, всем все было ясно и без его слов. Только теперь Герфегест заметил, что у распахнутых настежь носовых щитов файеланта сверкают мечи. Кто-то из его людей уже был там. Прекрасно. Значит, теперь остается только не отстать в доблести от собственных подданных.

Герфегест и Хармана – мокрые, замерзшие и оттого яростнее втрое – выкарабкались на носовую площадку файеланта, когда там осталось лишь несколько трупов среди липкой лужи крови.

На просторной палубе корабля было на удивление малб воинов и на удивление много мертвецов. Только ближе к корме – там, где возвышалась балюстрада с каютами для благородных – еще шел бой. Герфегест не понимал, как удалось немногочисленным уцелевшим Гамелинам столь быстро разогнать не менее двух сотен Пелнов.

Но когда они с Харманой спешили по палубе в направлении кормы, трупы Пелнов сказали все сами за себя. Здесь прошел Слепец. Прошел, побуждаемый к бою магией Нисореда. «Вот и получились первые два имени в списке уцелевших, – подумал Герфегест. – Слепец и Нисоред. Если они, конечно, уцелели после всего этого».

Еще пятнадцать шагов – и Герфегест увидел, что его опасения имели под собой вполне определенную почву. К кормовой мачте был пришпилен стрелой «скорпиона» Слепец. Вернее – то, что от него осталось. Потому что топоры Пелнов славно потрудились над своей добычей. Последний раз Герфегест видел Слепца в таком состоянии полгода назад в черный день близ святилища, когда погибла Тайен.

У кормовой балюстрады толпилось с десяток Га-мелинов. Там же Герфегест с радостным удивлением обнаружил Нисореда. Наверху, над балюстрадой, на возвышенной кормовой площадке возле разряженного «скорпиона», теснились пятеро Пелнов. Среди них выделялся ростом, молодостью, пурпурным гребнем на шлеме один. Даже в сумеречном и неярком свете факелов Герфегест узнал его сразу. Это был сын Шаль-Кевра, Глорамт. Герфегест помнил его по Наг-Нарао-ну. Тогда сын Шаль-Кевра был в числе немногих спасшихся.

Появление Хозяев Гамелинов прошло незамеченным – все были поглощены странным разговором, который шел между Нисоредом и Глорамтом.

– Нет, – покачал головой Нисоред. – Нет, Глорамт, сын Шаль-Кевра. Ты не прав везде, и, если ты не хочешь сойти вниз, ко мне, – значит, я подымусь к тебе сам.

– Нам нечего делить друг с другом, Нисоред, – рассудительно заметил Глорамт. – Я пришел сюда не за твоей жизнью, а за жизнью низкого Конгетлара, которого вижу сейчас за твоей спиной. Он коварством и магией погубил моего отца и цвет моего Дома. Я думал, он уже пошел в пищу рыбам. Но коль нет – я хочу вырвать его сердце. Его, не твое, Нисоред.

Герфегест уже сообразил, что здесь идет обычный для Благородных Домов Алустрала торг вокруг застарелых обид и взаимных оскорблений. И он привычно включился в него – быстрее, чем успел задаться десятками вопросов, которыми бы следовало задаться.

– Я готов, Глорамт! – с готовностью вызвался Герфегест.

– Но я не готов, – спокойно заметил Нисоред. – Я не затем покинул пустоту Наг-Туоля, чтобы сейчас вверить свою кровную месть рукам Конгетлара.

Герфегест припомнил, как призывал Нисореда плыть вместе с ним во имя мести Пелнам. Ну что же, это его право.

– Прости, Глорамт, – искренне извинился Герфегест. – Не судьба нам скрестить клинки в честном поединке. Потому что сейчас ты встретишь смерть из рук Нисореда.

Глорамт недобро усмехнулся.

– Если Нисоред захочет подняться – убейте его. Если захочет Конгетлар – пропустите. – Таково было приказание Глорамта своим воинам.

8

Глорамт самым оскорбительным образом отказался от честного поединка. Герфегест был уже готов приказать своим Гамелинам убить Пелнов вместе с Глорамтом.

В этот момент Нисоред, изменившись в лице, прокричал:

– Хорошо, мальчишка! Я иду к тебе!

Герфегест не успел остановить его.

Чтобы подняться на кормовую площадку, нужно было преодолеть восемнадцать ступеней деревянной лестницы. В один прыжок Нисоред, словно легкая лань, запрыгнул на седьмую ступень. В его правой руке был меч, в левой – цепь с ошейником Слепца.

В его грудь сразу же устремилось метательное копье, пущенное одним из Пелнов. Нисоред мгновенно упал лицом на ступени. Герфегест только успел подивиться, как он не разбил в кровь лицо, а Нисоред уже снова был на ногах. За пять ступеней до кормовой площадки он отпрянул в сторону, и второе метательное копье снова не нашло свою цель.

Наверху его ждали трое Пелнов. Выпад первого Нисоред отвел ударом меча, и тотчас же в его левой руке блеснула длинная цепь, распрямляясь в убийственном выпаде. Нисоред выкрикнул чтсито на Наречии Хуммера. Поэтому удар тяжелым ошейником Слепца произвел страшное действие: лицо воина озарилось фиолетовой вспышкой – и он упал замертво. Двое Пелнов отскочили в испуге назад.

– Что, Глорамт, твои воины могут остановить меня?! – прорычал Нисоред так, что волосы на голове Герфегеста шевельнулись от ужаса.

– Хорошо, оставьте его! – прогремел на удивление уверенный голос Глорамта. – Если безумец не хочет мира, он получит свою смерть! Ты добился своего, Нисоред, – я буду сражаться с тобой.

В руках Глорамта блеснули два хищно изогнутых стальных лезвия. Широких у основания, не очень длинных, но сильно заостренных на конце. Не мечи и не кинжалы и даже не боевые серпы.

– «Крылья альбатроса», – тихо сказала Хармана.

– Что? – не понял Герфегест.

– Смотри и увидишь, – сказала она.

Противники мягкими, неслышными, неторопливыми шагами кружили на месте, оценивающе оглядывая друг друга. После того как они описали полукруг, за спиной у Нисореда оказался воин Пелнов. Герфегест только успел подумать, что Нисоред слишком доверяет благородству Пелнов, как меч воина сверкнул в смертоносном замахе. Но Нисоред был начеку, и его меч, совершив из стойки «первая над головой» быстрое движение «вправо за спину», поверг вероломного воина на колени – блевать кровью.

Этого-то Глорамт только и ждал. Действительно похожий со своими лезвиями крыльями на альбатроса, он прыгнул вперед. Правое «крыло» он предусмотрительно подставил под удар цепи, а левое погрузил в глубоком выпаде в раскрытую грудь Нисореда. Старик покачнулся, захрипел, и в этот момент произошло нечто ужасное.

Нисоред был уже за гранью смерти, и все-таки его уста разомкнулись, а левая рука послала цепь Слепца навстречу «крылу альбатроса» Глорамта. Сын Шаль-Кевра быстро отпрянул назад, но было уже поздно – цепь с угрожающим звоном обмоталась вокруг его руки. Глорамт закричал от невыносимой боли – железные звенья, подвластные предсмертному заклинанию Нисореда, впились в его плоть, прожигая ее до костей.

Нисоред упал, но его пальцы продолжали крепко сжимать цепь. Глорамт, увлекаемый телом Нисореда, повалился на него сверху, нанося старику повторный удар в горло.

В это время из трюмов файеланта с боевым кличем Пелнов появилось множество вооруженных людей. Они возникли в районе носовой башенки и теперь стремились как можно быстрее достичь кормовой балюстрады, чтобы разделаться с Гамелинами. Герфегест понял, что эти воины спрятались на гребных галереях, спасаясь от слепой ярости многоногой твари Нисореда, и теперь они жаждут только одного – его крови и его смерти.

Прежде чем Пелны достигли мачты с пришпиленными к ней останками Слепца, Герфегест уже был на верху кормовой площадки. Двое телохранителей Глорамта пали от его меча быстрее, чем успели осознать происходящее. Сам Глорамт – живой, но мучимый цепью Слепца – едва слышно постанывая сквозь плотно сцепленные зубы, безуспешно пытался избавиться от рокового плена. Спустя мгновение меч Герфегеста освободил его от мучений. Рука Глорамта, обрубленная у самого леча, упала вместе с цепью на грудь мертвого Нисореда. Ударом ноги Герфегест выбил «крыло альбатроса» из уцелевшей руки Глорамта и, схватив главу Дома Пелнов за волосы, рывком поднял его на ноги. Теперь каждый мог видеть две вещи: Глорамт изувечен, но жив; Глорамт пленен Хозяином Гамелинов.

– Еще один шаг – и ваш хозяин умрет! – крикнул Герфегест Пелнам.

Те услышали и поняли его сразу. Они замерли, не добежав нескольких шагов до кормовой балюстрады. Гамелины – и в их числе Хармана – молча ожидали развития событий, на всякий случай изготовившись к схватке с Пелнами.

Герфегест от груди и до пят был залит кровью Гло-рамта. Он был страшен.

– Прикажи своим людям сложить оружие, и ты будешь жить, – прошипел Герфегест, сомневаясь, слышит ли его бледный как смерть Глорамт.

Глорамт слышал. И, собрав остаток своих сил, исполненный непреклонной решимости, он прокричал Пелнам:

– Убейте их всех! Смерть Гамелинам! В следующее мгновение он упал замертво к ногам Герфегеста, а его разъяренные люди со всех ног понеслись к Герфегесту, чтобы отомстить за смерть главы своего дома. И за смерть Шаль-Кевра. И за ослепительно прекрасный архипелаг Лорнуом, где люди не живут больше.

9

Трое – двое мужчин и одна женщина – вместе с тихим плеском воды возникли у скользкого борта корабля Пелнов среди густого многоярусного частокола весел. Под ними в воде тремя грациозными сгустками темноты терпеливо замерли тайноулыбчивые дельфины.

В ста локтях от них, на корме файеланта звенели клинки. Судя по крикам, Пелны брали верх.

Юноша со странными, немного отталкивающими чертами лица нежно погладил своего дельфина по матовому боку. Потом его ладонь замерла, а пальцы выбили на коже дельфина неслышную прерывистую барабанную дробь. Над поверхностью моря показалась ощеренная морда дельфина. Хозяин вод понял Тор-вента.

– Хорошо, – сказал тот своим спутникам. – Сейчас дельфины подбросят нас к веслам второго яруса. Наше дело – пробраться через весельные порты на гребную палубу и освободить гребцов.

– А если они не захотят поддержать нас и сохранят верность Пелнам? – осведомился мужской голос. Он принадлежал Дваларе.

– Тогда мы погибнем, – спокойно ответил юноша. – И вместе с нами погибнет мир.

– Гребцы верны Пелнам, пока крепки цепи на их запястьях, – заметила Киммерин. – Повелевай дельфинами, Торвент!

– Хорошо, – кивнул тот. – Приготовьтесь…

10

Три тени высоко вознеслись над поверхностью воды и, на мгновение зависнув в наивысшей точке, рухнули обратно в родную стихию. Три пары рук вцепились в весла.

Но вот чьи-то пальцы разжались, раздался тупой удар, сдавленный вскрик – похоже, падающий ударился о весла нижнего яруса – и вслед за ним негромкий всплеск воды.

– Двалара? Торвент? – неуверенно спросила Киммерин, перехватывая свое весло ногами для верности.

– Похоже, Двалара, – пробормотал Торвент.

– Мы не можем оставить его в воде. Он, кажется, ранен, – сказала Киммерин, и быстрее, чем регент успел что-либо возразить, внизу едва слышно ухнула вода. Киммерин вошла в нее как опытная ныряльщи-ца – без брызг и лишнего шума.

– Сыть Хуммерова, – пробормотал Торвент. Он не мог последовать за ней – Гамелины на корме и так будут вот-вот перебиты.

Перебирая руками по просоленному водами Синего Алустрала дереву, Торвент быстро добрался до одного из многочисленных темных проемов в борту. Как он и ожидал, весельный порт был затянут влажной воловьей кожей. Так положено перед боем. «Чтобы не простудить наших неженок огненным ветром брани», – как шутили надсмотрщики. В этой мрачной шутке была своя доля правды – шкуры защищали от зажигательных стрел и легких метательных снарядов.

Торвент выхватил из ножен, укрепленных над щиколоткой, короткий волнистый клинок левой руки. Отличная сталь императорских оружейников, которую в бытность свою щедро заговаривал по-своему недальновидный Ганфала, пронзила кожу, как хрупкую бумагу исторических хроник.

Вскоре Торвент оказался в обществе гребцов.

11

Прежде чем Торвент успел сказать что-либо, две пары крепких рук, гремя кандалами, вцепились в него мертвой хваткой. Спертый чесночный дух ударил в ноздри. Было темно, как в склепе. Прорезанное им в коже отверстие оказалось самым ярким источником света здесь – в него, по крайней мере, сочился слабый звездный свет.

– Смотри-ка, братья, к нам, похоже, благородного занесло! – просипел кто-то.

– Да, воняет от него не по-нашему, – согласился более солидный голос.

– Вкусный, наверное, – гоготнули за спиной.

– А то как же! Еще какой вкусный!

Под такие, в общем-то безобидные, разговоры руки нащупали горло Торвента и начали деловито душить его. Этого только ему сейчас не хватало – погибнуть в обществе трюмных крыс!

– Я не Пелн! – прохрипел регент. – Я, клянусь Яростью Вод Алустрала, сын Лана Красного…

– Да хоть зеленого! – одобрительно просипел один из его душителей, сводя пальцы так сильно, что гортань Торвента уже не могла породить ни одного осмысленного звука.

Регенту очень не хотелось пускать в ход оружие, но, похоже, судьба не оставляла ему другого выбора. Два-три слепых удара в темноту – и пальцы душителей разомкнутся и его легкие вновь изопьют сладкого воздуха. Торвент уже решился, уже привычно дрогнули мускулы в сладком предощущении убийства…

– А ну-ка ша, братишки!

Голос донесся снизу, с третьего гребного яруса. Он был еле слышен, но в нем таились отзвуки былой власти. И обладатель этого голоса здесь, похоже, обладал каким-то своим особым статусом. По крайней мере, пальцы на горле Торвента чуть ослабли. Регент смог глотнуть спертого трюмного воздуха, который, как он и ожидал, показался ему слаще поцелуя императрицы Сеннин. Вместе с тем затих и говорок балагурящих гребцов. Все ждали слов человека с третьего яруса. И они прозвучали:

– Пусть этот сын Красного споет еще что-нибудь.

– Я действительно сын императора. И я пришел сюда вместе с Герфегестом из павшего Дома Конгет-ларов.

– Докажи, – голос невидимого собеседника показался Торвенту взволнованным. И еще было в нем что-то неуловимо знакомое.

– Лучшее доказательство – сам Герфегест, который в любое мгновение может пасть от руки Пелнов. Чтобы увидеть его, достаточно подняться на палубу с оружием в руках. Там вас ждет свобода, клянусь Яростью Вод Алустрала!

– Свобода – это кровь Пелнов на наших устах. Не так ли, братья?

Темная утроба файеланта ответила одобрительным гулом.

12

Гамелины сражались с отчаянием обреченных, заботясь лишь об одном: чтобы их хозяева встретили смерть последними. Заняв кормовую балюстраду, они из последних сил сдерживали натиск Пелнов. Точно так же, как полчаса назад Глорамт и его телохранители сдерживали здесь Гамелинов. На войне судьба особенно склонна к иронии.

Герфегест и Хармана сражались бок о бок, и два меча-близнеца разили без устали.

Хозяин Гамелинов первый раз видел свою возлюбленную в настоящем кровавом деле. И эн не мог не признать, что Хармана весьма искушена не только в любовных схватках и магических практиках. Ее меч уверенно следовал Путем Стали, равно как и его клинок – Путем Ветра.

Но Пелнов было много. Очень много для двенадцати бойцов, утомленных водной стихией и яростной сечей.

Коренастый Гамелин в кожаном панцире метнул-ся вбок и принял грудью копье, предназначенное Хозяину Дома. Их осталось одиннадцать. Еще несколько тягучих мгновений времени, отмеренных звонкой разноголосицей мечей – и двое воинов разом стали жертвой ловкача с секирой. Девять.

Пелны с победным кличем ворвались на балюстраду, разливаясь разъяренной волной по телам павших. Гамелины откатились к самому кормовому срезу.

И вдруг Пелнов нагнал другой клич – хриплый, нестройный, разноголосый. С каждым мгновением он рос и ширился. В нем таилась особая ярость – ярость людей, месяцами не видевших дневного света.

В толпе выделялись трое. Старик «;о слепыми бельмами вместо глаз и двое молодых гребцов, почтительно поддерживающие его с обеих сторон. Он сделал всего лишь шесть шагов. На седьмом его босые ступни нащупали чье-то тело. Он остановился, и его чуткие пальцы прошлись по груди убитого. Чеканка на панцире. Что-то, похожее на крылья. Герб Пелнов. Крылатый Корабль. Старик отпустил своих провожатых и опустился на корточки рядом со своей находкой. Он погрузил пальцы в рану, которую он разыскал без труда на шее Пелна. Затем прикоснулся к своим губам. Свобода.

Торвент успел освободить гребцов вовремя – потому что в это время в корму файеланта впились гнутые «кошки». Три лодки, полные Пелнами, спасшимися со второго корабля, тоже хотели внести свой скромный вклад в кровопролитие.

13

Все было кончено. Растерзанные разъяренными гребцами тела Пелнов устилали палубу щедрым красным ковром. Пелны, возникшие из ночи на лодках, сообразив, что их предводитель мертв, а четырехъярусный файелант полон вооруженных врагов, почли за лучшее сложить оружие. Герфегесту и Торвенту стоило большого труда уговорить гребцов пощадить пленных. Гребцы загнали Пелнов в трюмы и с радостью наградили их еще теплыми кандалами.

Но этот бесконечно долгий день, давно вошедший в ночь, еще не исчерпал всего бега событий. Когда Герфегест и Хармана уже готовились пройти внутрь кормовой балюстрады, где располагалась каюта для благородных, к ним подбежал один из немногих уцелевших Гамелинов и сообщил, что внизу, на развороченном носу файеланта. Хозяина ожидает регент Торвент. Герфегест чуть виновато улыбнулся Хармане и двинулся вслед за посыльным.

14

– Я ждал этого разговора около года, – сказал регент, наполняя свой кубок вишневой водой. – Хотя и сделал все для того, чтобы он не состоялся.

Герфегест опустился на палубу, удобно расположился на куче какого-то парусного тряпья и воззрился на Торвента в удивлении. Он-то думал, что пятнадцатилетний регент год назад только и делал, что играл в нарк с дворцовой челядью и забавлялся соколиной охотой.

– Вы сами противоречите себе. Ваше Величество. Но Торвент, похоже, не спешил с объяснениями. Зикра Конгетлар был большим любителем говорить загадками, сыпать парадоксами и называть черное белым. Торвент, и это не удивительно, отличался такой же страстью к изысканным речевым политикам, и Герфегест устало вздохнул. Разговор обещал быть необычным, трудным и странным. Но, с другой стороны, ведь только ради этого разговора «Жемчужина Морей» и прибыла в мертвые земли Конгетла-ров. Только ради того, чтобы уста Торвента разверзлись.

– Долой церемониальную ерунду, – отмахнулся регент. – Не думаю, Герфегест, что тебе понравится, если я буду называть тебя Рожденным в Наг-Туоле, Хозяином павшего Дома Конгетларов и Новым Хозяином Дома Гамелинов вместо того, чтобы называть тебя просто Герфегестом.

Герфегест кивнул. Долой так долой. И в самом деле, как-то неловко называть безусого юнца на «вы», рассыпаясь в титулатурах. Даже если этот юнец – сам Зикра Конгетлар.

– Семя Ветра – игрушка для сильных духом, – Торвент смотрел на Герфегеста своим ясным взором, и голос его был столь же светел, как его взгляд. – Ты нашел его. Ты показал себя достойным хранителем Семени Ветра. И я не вмешивался. Но пришли другие времена. Всего лишь год тому назад то, о чем было известно только мне и тебе, стало известно Ганфале. И тогда я решил поговорить с тобой в первый раз.

Торвент умолк, и на лице его блуждала таинственная улыбка. Казалось, он экзаменует Герфегеста на сообразительность.

– Так отчего же ты не поговорил? – спросил Герфегест. – Да и как ты, собственно, мог поговорить со мной, когда я находился в Сармонтазаре, а ты, насколько мне известно, во дворце своего папаши Лана Красного Панциря, под охраной стен Рема Великолепного.

– Мы оба знаем, что расстояния препятствуют лишь простым смертным. Разумеется, я не собирался ломиться сквозь Врата Хуммера и подвергать себя опасностям пути через Пояс Усопших. Но уже тогда я был достаточно сведущ в плетениях нитей мироздания, чтобы сделать попытку предупредить тебя о том, что Семя Ветра не стоит отдавать первому встречному.

– Что же это была за попытка? -спросил Герфегест, который не мог взять в толк, на что намекает Торвент.

– Это была Тайен, – улыбнулся Торвент. Герфегест почувствовал, как его сердце сжалось до размеров дикого яблока. Тайен. Первая жертва Ган-фалы. Охотница, любимая им столь сильно, что лишь неземная любовь Харманы смогла вытеснить ее образ из его души. Вытеснить в прошлое, Герфегест ничего не сказал, дожидаясь пояснения.

– Тайен была «сделанным» человеком, – невозмутимо сказал Торвент. – Ее сделал я.

Фраза прозвучала эффектно. Даже слишком эффектно. Прошло несколько минут, пока Герфегест решился вымолвить хоть слово.

– Я догадался, что она не человек. Но было слишком поздно, – сказал Герфегест, перед мысленным взором которого пронеслось то одинокое утро близ святилища, омытого кровью его прежней возлюбленной. Лиса, богомол, дрозд… Горхла,за его спиной поедающий бражника. Похоже, Горхла тоже не был простаком.

– Я сделал ее, вложив в нее всю свою пробудившуюся силу. Она была хороша. Очень хороша. Но случайности погубили мой замысел. И имя этой случайности тебе, должно быть, известно.

– Любовь, – прошептал Герфегест, до крови сжимая кулаки.

– Любовь Герфегест, – согласился Торвент. – Сармонтазара изменила тебя. Ты был уже не тот коварный и холодный мальчишка, которого Зикра Кон-гетлар учил орудовать волчьей метелкой, ломать двумя пальцами железные прутья и сверять свой путь со звездной пылью на небе. Ты, конечно, не перестал быть Конгетларом, но в тебе осталось от человека Алустрала не больше, чем во мне сейчас Зикры Кон-гетлара, – улыбнулся Торвент. – Тогда я не знал этого. И Тайен не знала. Вы полюбили друг друга, и твоя любовь позволила ей обрести собственную волю и собственную жизнь. Она перестала быть «сделанным» человеком. И она забыла обо всем, что должна была тебе сказать. Забыла о Семени Ветра. Забыла обо мне. Когда ты подобрал ее, покалеченную снежным барсом, она еще помнила. Но вот три дня спустя было уже бесполезно взывать к ее послушанию. Глупая девочка уже не слышала моего голоса…

– Ты несправедлив к ней, Торвент, – сказал Герфегест, уронив голову на руки. – Когда люди Ганфа-лы окружили наше жилище, она, и именно Тайен, удержала меня от того, чтобы сменять наши жизни на Семя Ветра. Только благодаря ее сакральному знанию, вложенному в нее твоей силой, мы смогли одолеть Слепца. Самую омерзительную из виденных мною тварей. Она, но не я, знала заклинание, способное воззвать к жизни Семя Ветра.

– Все это так. Но она сделала это слишком поздно. Теперь тебе, Герфегест, надеюсь, ясен смысл моей первой фразы. Я действительно сделал все, чтобы этот наш разговор не состоялся.

– Я понимаю, Торвент. Вначале ты сделал Тайен, чтобы она говорила со мной твоими устами, избавив тебя от этой необходимости. Затем ты путал следы, сбежав из Рема на судне контрабандистов…

– Насчет Тайен верно. Насчет контрабандистов – нет. Если бы я хотел сделать так, чтобы ты не нашел меня, все твои попытки отыскать меня были бы тщетными.

Герфегест погрузился в глубокие раздумья. Осмыслить все сказанное регентом за те секунды, которые были у него, было явно невозможно. С другой стороны, ветры судьбы столь переменчивы, если он не выяснит сейчас, вот именно сейчас, все, что хочет, быть может, судьба и не предоставит ему второго шанса.

– Ты сделал Тайен оттого, что тебя заботил путь Семени Ветра, не так ли? Ты хотел сделать так, чтобы Семя Ветра никогда не попало в Синий Алустрал.

– Все верно, Герфегест, – утвердительно кивнул Торвент.

– Но она не смогла отвратить меня от возвращения в Сармонтазару. Я вернулся и принес Семя Ветра в мир воды. Так отчего же ты брезговал мной все это время? Отчего ты не послал ко мне слугу, почтовую чайку, говорящую раковину? Отчего ты заставил меня искать тебя, слоняясь по веселым кварталам Рема?

– Из-за Ганфалы, Герфегест. Ты принес Семя Ветра Ганфале, а не мне. Ты стал его вассалом. Ты верил ему. Что бы я ни предпринимал, Ганфала не позволил бы тебе пойти наперекор своей воле. И я почувствовал, что проиграл. Вместе со мной проиграл и Зикра Конгетлар, мой настоящий отец.

Спокойствие неожиданно покинуло Герфегеста.

– Ну и что с того, что я нес его для Ганфалы? Что с того, что вел себя словно вассал? Все мы временами заблуждаемся. Жизнь – это чехарда удач и неудач. Правильного и неправильного. Откровений и глубочайших заблуждений. Правда открылась мне благодаря Хармане Гамелин, и я больше не слуга Ганфале. Времена изменились, и все, что я хочу знать теперь – как поступить с Семенем Ветра. Ты знаешь правду, но твоя игра мне не ясна.

Герфегест высвободил из-под одежды медальон, в котором лежала драгоценная ноша.

– Что делать с Семенем Ветра? – небрежно бросил Торвент. – Это очень глупый вопрос.

– В чем же глупость моего вопроса? – Герфегест скроил самую саркастическую мину, на которую был способен.

– Потому что Семя Ветра у Ганфалы. Тот кусочек овечьего кала, который ты столь бережно хранишь внутри своего медальона – не более чем обманка, заговоренная магией Надзирающего над Равновесием. Он давно обыграл тебя, Герфегест.

15

Герфегест и Торвент не глядели друг на друга. Вишневая вода в кувшине иссякла. Масло в светильнике кончилось. Волны играли файелантом Пелнов, словно ребенок кожаным мячом. Бледно-желтый диск луны издевательски поглядывал на них сквозь окно каюты.

Наконец Торвент взял на себя труд прервать тягостное молчание,

– Твое уныние, Герфегест, мне понятно. Но, надеюсь, теперь и тебе стало понятно мое. Мне незачем было искать встречи с тобой, ибо у меня в запасе не было слов, которые можно было бы швырнуть на лживые весы мироздания.

– Отчего же» ты не остался в Обители Ветра, а плывешь сейчас со мной? Ты ведь знал, что вся наша суета – это суета вокруг гиблого дела.

– Оно не было гиблым – оно было проигранным. Но теперь речь для меня идет не о простом поражении. Ганфала натянул нос Зикре Конгетлару. Если бы только это. Больное самолюбие унять так же просто, как плачущего ребенка. Ты, наверное, слышал о том, что Рыбий Пастырь хотел вывернуть Синий Алустрал наизнанку. Хотел. Но всего лишь хотел. У него не было для этого сил. Дагаат не по зубам Рыбьему Пастырю, ибо Благоразумие и Долг еще живы в Синем Алустрале. Гамелины, Эльм-Оры, Лорчи и Хевры. Они смогли поставить на место Ганфалу, и о Семени Ветра можно было бы забыть, как забывают о собственных несбывшихся мечтах. Пока Ганфале и его горстке Хранящих Верность противостояли люди Стагевда, причин для волнений не было. Тем более волноваться о судьбах Алустрала не было причин после того, как Хозяином Дома Гамелинов стал ты, Герфегест, укротив Путь Стали и слившись в танце Чистого Удвоения с госпожой Харманой. Сколь бы ни был хитер и могущественен Ганфала, ему не разбудить Хуммера в одиночку. Есть вещи, которые не под силу даже магам первой ступени. Но…

– …но теперь в лагере Ганфалы Шет оке Лагин, – подхватил Герфегест. – Длань, Уста и Чресла Хуммера. Выкормыш Октанга Урайна. А если быть вполне честным, то сам Октанг Урайн, одетый в тело Шета точно так же, как я одет в черный камзол, расшитый лебедями. Теперь, под водительством Шета, Сиятельного варанского князя, Ганфала возьмет Священный Остров, ибо силы, проведенные Шетом сквозь Морские Врата Хуммера, открытые благодаря наивности и неразумности вашего покорного слуги, сослужившего службу своим врагам в Молочной Котловине…

– …воистину несметны… – закончил за Герфе-геста Торвент.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

СИЯТЕЛЬНЫЙ КНЯЗЬ

Глава первая

СВЯЩЕННЫЙ ОСТРОВ ДАГААТ

1

Священный Остров Дагаат восстал из морских глубин семь лет назад. Семь лет назад для Синего Алустрала началась новая эра. Это поняли все, кому было до этого дело.

Это понял Ганфала. Он был одним из первых, ступивших на бесплодные земли острова. И Глас Хуммера, услышанный им в Синей Комнате, был ему одобрением.

Понял это Стагевд. Но намного позже. Священный Остров был отнят у Ганфалы силой. Однако в Синюю Комнату Стагевд так и не решился войти. Некоторые называли это малодушием. Некоторые – благоразумием.

Это хорошо поняла Хармана, когда склонила Ста-гевда к тому, чтобы постигнуть тайную механику Священного Острова. Когда настояла на том, чтобы воздвигнуть вокруг острова стену Густой Воды. Она не пожалела своих сил на то, чтобы создать вокруг Дагаа-та несокрушимую преграду, преодолеть которую без посредства магии не представлялось возможным. Наконец понимание пришло и к Герфегесту. На борту крылатого корабля Пелнов. Когда стена Густой Воды, скрывавшая от посторонних взоров средоточие Синего Алустрала, выросла перед его глазами безмолвной громадой.

2

– Теперь мне ясно, отчего гарнизон, охраняющий остров до прихода Артагевда, был столь мал, – сказал Герфегест, впечатленный видением водяного кольца, образовывавшего некое подобие крепостной стены. – Если сотня бойцов, укрывшихся за крепостной стеной, стоят тысячи нападающих, то» десяток отважных воинов, защищенных Густой Водой, стоит целой армии.

Но Хармана, похоже, была далека от безмятежности.

– Так-то оно так… Но ведь один опытный маг стоит двух армий, – сказала она в задумчивости.

Герфегест вспомнил о Шете оке Лагине. Он, разумеется, стал столь же силен и могущественен, как был некогда Октанг Урайн. Быть может, даже сильнее. Но под силу ли Урайну было сокрушить такую преграду? Конгетлар не стал делиться своими опасениями с Харманой. Ей, пожалуй, с избытком хватало своих собственных.

– Ну, хорошо, а как мы сами войдем в гавань. Разве в Густой Воде можно проделать ворота? – поинтересовался Герфегест.

– Ворота? В Густой Воде можно проделать тысячу ворот, если ты умеешь заклинать ее, – сказала Хармана и подала знак бывшему наготове матросу.

В руках у матроса Герфегест заметил клетку, накрытую грубым сукном. Почтовая чайка. Только зачем она?

– Не забывай, что мы на крылатом корабле Пелнов. Если бы эти паруса принадлежали «Жемчужине Морей», это было бы излишним, – пояснила Хармана.

Затем она вынула из клетки птицу. На ее верткой шее был медальон с гербом дома Гамелинов. Разумеется, не совсем обыкновенный медальон. Она бросила птицу в воздух, и та, обрадованная неожиданной свободой, понеслась вперед. Похоже, Густая Вода ничуть не испугала чайку – развернув свои сильные крылья, она понеслась туда, где ее ждали руки Артагевда.

– Полагаю, очень скоро нам отопрут? – Герфегест проводил чайку печальным взглядом.

– Отпереть я могу и сама, – усмехнулась Хармана. – Да вот только боюсь, нас встретят совсем не так, как нам бы того хотелось, а как того заслуживали бы изменники Пелны.

3

Хармана была красива и величественна всегда. В особенности в те минуты, когда тайны бытия падали к ее ногам, а стихии были ей послушны.

Стоя на носу корабля, она произносила длинную череду заклинаний, делавших Густую Воду покорной. Герфегест невольно залюбовался ей. Смертная женщина, повелевающая стихиями. Ее длинные черные одежды струились по совершенному телу, подчеркивая ее стройность. Да, она была привлекательна. Она была привлекательнее любой женщины, виденной Герфегестом когда-либо. И Герфегест благодарил судьбу за великое откровение, данное ему той странной ночью в Нат-Туоле, вечным напоминанием которой сиял на пальце Харманы теперь Перстень Конгет-ларов.

Хармана не смотрела ни на него, ни на Торвента, ни на моряков, покинувших свои дела ради того, чтобы насладиться зрелищем, о котором каждый из них потом будет рассказывать замершим на коленях внукам. Хозяйка Дома открывает ворота в Дагаат.

Они стояли почти у самой водной преграды. Волнения не было. Ветра – тоже. Лишь тишина, нарушаемая хрустальным голосом Харманы.

И вот Густая Вода расступилась, образовав сводчатую арку. Путь в Дагаат был открыт – Герфегест увидел сквозь просвет цитадель, на вершине которой реял стяг с двумя черными лебедями. Хармана опустила руки – от них, казалось, все еще исходит неземное свечение – и повернулась к зачарованным зрителям.

– Править к острову, – скомандовала она капитану буднично и деловито, как бы извиняясь за то, что волшебство исчезло.

4

Почтовая чайка оповестила Гамелинов и Лорчей о прибытии желанных гостей. А потому, когда крылатый корабль Пелнов вошел в гавань, у пристани, где покачивались на волнах кургузые и приземистые лодчонки Лорчей и несколько файелантов Гамелинов, Харману и Герфегеста уже ждал Артагевд. Его лицо осунулось и приобрело тревожное выражение. От прежнего беззаботного любезника, с каким пришлось сражаться Герфегесту в Наг-Киннисте, теперь не осталось и следа. Видимо, держать в руках Дом Гамелинов, в то время как Хозяин и Хозяйка отсутствуют, было весьма сложной задачей. Способной сделать из храброго юноши по-настоящему мужественного воина.

Рядом с Артагевдом Герфегест, разглядывавший пристань, смог заметить коренастого, наголо выбритого человека с булавой у пояса. Он стоял подбоче-нясь, и вся его поза свидетельствовала о том, что этот человек не боится никого и ничего. Даже если небо упадет на землю, он будет стоять так. И простоит до скончания вечности. Герфегест узнал в нем Хозяина Дома Лорчей. Его звали Перрин.

Лорчи. Грубияны, задиры и тугодумы. Конгетлары всегда относились к этому Дому снисходительно. «Лед греет душу Лорчей, у Лорчей пламя его». Ледяные цепи на их гербах. Странный символ. Достойный странного дома. «Не садись за нарк с человеком из дома Лорчей, не то уснешь раньше, чем узнаешь, каков будет первый ход твоего противника», – шутил его дядя Теппурт Конгетлар. Сколь далек был народ Лорчей от радостей просвещенного досуга! Сколь чужд учению и наукам! Конгетларам, Эльм-Орам и Гамелинам всегда было над чем позабавиться, обсуждая своих соседей. Но теперь никакой просвещенный досуг не мог заменить стойкости духа и мужества, которым отличались люди этого Дома.

Теперь Герфегест смотрел на свои давние предрассудки совсем иначе. Что ему до извращенной изысканности Хевров, празднующих труса на Свен-Или-арме? Что ему до искусств и магических знаний Эльм-Оров, перебитых близ пролива Олк? Лорчи были единственными, кто выстоял. Единственными, кто не предал. Только Лорчи были теперь могучими и верными союзниками Дома Гамелинов.

Перрин не умел играть в нарк. Не доводилось ему испить и Меда Поэзии. Но когда Герфегест рука об руку с Харманой ступил на пристань Дагаата, он сложил руки в знаке почтения, спеша опередить слова жестом, который был красноречивее всяких слов.

– Да воспоет земля Священного Острова под вашими ногами, Гамелины, – сказал Перрин.

– Я верил, что увижу вас в здравии, – сказал Тор-вент, и его бескровные губы тронула усталая улыбка.

Когда Дагаат восстал из вод морских, на нем не росло ничего. Ни кораллов, ни водорослей, ни раковин. Столь же пустынны были его скалы, когда Ган-фала преклонил колени в сердце Синего Алустрала перед Хуммером. Ни одного дерева и ни одной травинки не оживляло унылую серость его камней, когда Гамелины овладели им. Похоже, Дагаат подходил для жизни так же мало, как и наковальня, на которую опускается в безумном падении молот судьбы.

Герфегесту случалось бывать в местах, подобных этому. Давным-давно в Сармонтазаре он видел город Лишенного Значений. Он видел Лон-Меар. Он видел подземелья Тайа-Ароан в Варнаге. И все-таки он был впечатлен тем, что увидел.

Священный Остров представлял собой огромное сооружение со множеством башен, бойниц, лестниц. И, разумеется, комнат. Кто и когда строил его? Отчего он ушел под воду и отчего столь стремительно появился вновь? Герфегест предпочитал не занимать свой ум столь наглыми вопросами.

– Некоторых вещей лучше не знать, – сказала ему Хармана, когда они, остановившись у края лестницы, ведущей к палаткам лагеря Лорчей, заметили, как в одном из окон Четвертой башни цитадели вспыхнуло и погасло голубоватое пламя.

Хармана была совершенно права в некоем холодном высшем смысле. Но Герфегест хорошо понимал, что коль скоро нити судеб привели их в место, противное естеству смертных, значит, многие из «некоторых вещей» им неминуемо придется узнать. В тот момент Герфегест впервые в жизни пожалел, что его чело – не чело звезднорожденного.

6

– Дагаат можно исследовать днем и ночью, но ты никогда не узнаешь его полностью, – сказал Арта-гевд, с куртуазнейшим поклоном помогая Хозяйке Га-мелинов спуститься с высокого парапета на светло-зеленую дорожку, мощенную шершавыми скользкими плитами.

Герфегест, разумеется, мог и сам помочь Хармане, но он уступил это необременительное право Артагев-ду. Во-первых, оттого, что все больше и больше проникался к нему дружеской симпатией, а во-вторых, оттого, что беглый взгляд, брошенный на зеленоватые плиты дорожки, неожиданно всколыхнул что-то в самой глубине его естества. Пробудил что-то важное. Обнажил краешек воспоминания, которое, разумеется, сохранилось где-то в глубинах его памяти, но все еще не обнаружило себя полностью. Где он видел такие плиты? Во сне, что ли?

– И хотя я здесь всего вторую неделю, но уже успел выучить дорогу к Озеру Перевоплощений, – продолжал Артавевд.

Перрин, Хозяин Лорчей, казалось, совершенно не интересовался разговором.

– Я слышала о нем, – в оживлении отозвалась Хармана. – Но ни мне, ни Стагевду не удалось отыскать его, когда мы были здесь вместе.

– Отыскать в таких местах именно то, что хочешь, – это почти то же самое, что пытаться определить, где север, очутившись в чреве у кашалота, рассекающего воды океана, – философически заметил Артагевд, неспешно шествовавший в арьергарде.

– Я не искал его, – печально сказал Артагевд. – И, может быть, поэтому нашел.

Сознание Герфегеста заволоклось флером смутного воспоминания. Озеро Перевоплощений. Не так давно он что-то слышал о нем от Ганфалы. Когда?

Следуя по зеленой дорожке, они стали подниматься куда-то вверх, лагерь оставался позади, зато отлично был виден северный уступ крепости. «Озеро. На таком маленьком острове… да это не озеро, должно быть, а скорее лужа какая-то!» – недоумевал Герфегест.

Дорожка круто взяла вниз и, неожиданно для всех, исключая, быть может, Торвента, прошла через миниатюрное ущелье и вынырнула вновь в объятиях у серых скал. И, о чудо, их взорам открылась волшебная картина.

Хармана не смогла сдержать возгласа удивления, Торвент хмыкнул. И лишь один Перрин оставался невозмутимым и безучастным.

Крохотное озеро. Чудовищно изрезанный берег. Острова. На них – трава и деревья. По берегам цветут крокусы, азалии и даже карликовые деревья. Волшебная картина. Но Герфегест уже видел ее однажды. Теперь, когда он следовал за Торвентом по берегу Озера Перевоплощений, по шершавым плитам зеленого гре-оверда, он наконец вспомнил, что уже гулял однажды здесь. В обществе Надзирающего над Равновесием.

Когда его тело слилось с телом Киммерин, когда воскурения и камлание карлика Горхлы заставили его сознание покинуть тело, оставленное близ капища. Когда не стало Тайен, умертвленной стрелами убийц. Вот тогда Ганфала, Рыбий Пастырь, явившийся ему в странном видении, которое и было в тот миг самой реальностью, говорил с ним на берегу Озера Перевоплощений. Он лгал ему. Он водил его за нос. Он бросал фигурки от нарка на эти крохотные острова. Он давил на него, как мастер на недоумка ученика. И он не побрезговал ничем для того, чтобы склонить Гер-фегеста на свою сторону и приобщить его к черным замыслам. Даже заклятием Конгетларов.

Вместе с воспоминанием о заклятии Конгетларов в виски Герфегесту хлынула чудовищная боль. Она исчезла так же быстро, как появилась. Но воспоминание о том разговоре с Ганфалой стало еще более ярким и перестало быть воспоминанием. Он не слышал, как Торвент объясняет Хармане, сколь много сходства между островами, которыми, словно пятнами бок оленя, было усеяно Озеро Перевоплощений. Он не слышал, как Торвент цитирует заковыристый пассаж из магического канона искусства та-лан, где говорилось о Дагаате, Озере и месте их в круговороте мироздания. В тот момент с ним было лишь заклятие Конгетларов. В тот момент боль ушедшего рода восстала в его сердце.

И тогда Герфегест понял, что никогда не станет Гамелином. И он поднял глаза к небу в надежде, что искренность солнечного света развеет наваждение теней, овладевшее его рассудком. Но он неувидел солнца. Не было неба. Не бьию и солнца. Озеро Перевоплощений было накрыто стеклянным куполом. Будто бы оранжерея императрицы Сеннин.

7

Они остановились. Хармана достала гребень и стала расчесывать свои серебристо-пепельные косы. Торвент, присев на корточки у берега, попробовал пальцем воду. Перрин вынул из ножен клинок и, придирчиво осмотрев его, вложил его обратно. Зачем? Скорее по привычке.

– Так я и думал, – заключил Торвент, рассматривая ноготь своего указательного пальца, на котором блестела жирная серая капля. – Вода в Озере в несколько раз тяжелее Густой Воды. Да это и не вода, собственно говоря, а квинтэссенция материи, чьи свойства – текучесть и изменчивость – известны каждому.

Хармана положила руку на плечо Торвенту, побуждая его говорить, – Торвент, отражение Зикры Конгетлара, судя по всему, знал об Озере Перевоплощений больше других.

– Озеро Перевоплощений не имеет любимчиков. Оно не знает ни дурного, ни доброго. Воды его не могут сопротивляться злой воле, не могут, однако, и потворствовать ей. Озеро Перевоплощений – это всего лишь замок. Ключом же является Семя Ветра, – Торвент подмигнул Герфегесту, справедливо полагая, что именно ему больше других будет интересно продолжение разговора, начатого еще на борту крылатого корабля Пелнов и все еще не законченного. – Семя Ветра, брошенное рукой Ганфалы, извратит мир Синего Алустрала, и Озеро Перевоплощений примет его, не воспротивившись. Если же оно будет брошено твоей рукой, госпожа Хармана, в Синем Алустрале воцарится великое благо. Ненадолго, разумеется. Ибо нет ничего в этом мире, что имеет власть продолжаться долго.

– А Сиятельный князь Шет оке Лагин, – вмешался Артагевд, – для чего ему нужно Семя Ветра?

– Семя Ветра? Да ему плевать на Семя Ветра. Ему плевать на Синий Алустрал. Ему, как и тому герверит-скому царьку до него, нужно только одно: чтобы Хум-мер пробудился, – неожиданно для всех рявкнул Перрин, Хозяин Дома Лорчей.

«Быть может, среди Лорчей не сыщется и трех грамотеев, способных дочесть до середины трактат о тонкостях игры в нарк, – подумал Герфегест. – Но это ничуть не мешает им быть самым просвещенным Домом Синего Алустрала».

8

– Скажи мне, Торвент, – спросила Хармана, заглядывая в глаза регента. – А что будет с Сармонтаза-рой, если Ганфале или Шету оке Лагину удастся-таки бросить Семя Ветра в воды Озера Перевоплощений?

Торвент довольно долго не отвечал – он вслушивался в жужжание невидимого шмеля, внезапно зазвеневшее где-то неподалеку. Самого шмеля, однако, и в помине не бьшо. «Шуточки из Пояса Усопших», – заметил про себя Герфегест, который тоже не торопился с высказываниями – Сармонтазара, сколь бы далекой она теперь ни была, все-таки виделась ему вторым домом, приютившим его на долгие годы. Вершить ее судьбу, пусть даже в сослагательном ключе, ему не хватало храбрости.

– С Сармонтазарой? – голос Торвента дрожал. – Земли, бывшие вотчиной Лишенного Значений, земли Сармонтазары канут в Синеву Вод, дабы Равновесие не нарушалось. Семя Ветра, слившись с водами Озера Перевоплощений, заставит Синий Алустрал, который и есть исконная земля Хуммера, восстать из вод, как это было с Дагаатом.

– Значит, Сармонтазара станет отражением Синего Алустрала?

– В некотором смысле да, – твердо сказал Торвент.

«В некотором смысле да!» – в сердцах вскричал Герфегест. Еще чего не хватало. Он-то по наивности думал, что Семя Ветра и вся эта возня вокруг Дагаата – это дело Синего Алустрала.

Элиен Тремгор. Его сын, Ифтер. Аганна, грют-ский царь. Гаэт, «олененок». Тень Октанга Урайна. Леворго, владетель Диорха. Диофериды. Люди, которые были ему дороги, канут в ничто? И только из-за того, что у него, Герфегеста, не хватило проницательности остаться с ними и сохранить Семя Ветра от нечистых рук? Только из-за его странной наивности, толкнувшей его на путь доверия Рыбьему Пастырю? Да знают ли они вообще, что происходит там, за Хел-танским хребтом? Знает ли Элиен о том, куда направился его Брат по Слову Шет оке Лагин? Да и жив ли вообще Элиен?

– Когда я сделал Тайен и велел ей быть с тобой неотлучно, – шепнул ему на ухо Торвент, – я думал и о Сармонтазаре тоже.

От упоминания запретного для него имени Герфегест вздрогнул. Словно бы ощутив вкус пыльцы с крыла неповоротливого и трогательного бражника. Хармана сделала вид, что не услышала сказанного регентом. Тайен, «сделанная женщина». Воительница Киммерин. Сколь многим дарил свою любовь Герфе-гест Конгетлар за тридцать с лишним лет своей жизни.

Хармана вздохнула. Она не была ревнива, нет. И все же, и все же…

9

– Закрой глаза, – прошептала Хармана перед дверью, густо исписанной магическими заклинаниями и пояснительными реляциями, выполненными на Истинном наречии Хуммера. Рисунки. Животные, люди, косматые звезды. В иное время в ином месте Герфе-гест рассмотрел бы их получше. Но сейчас – сейчас Герфегест послушно смежил веки. Обычно Хармана позволяла ему видеть все, что она делала. Но на этот раз, видимо, дело было не только серьезным, но и опасным. Сколь долго ему придется стоять вот так?

Хармана встала перед дверью на колени и поцеловала перстень, одетый на лапу страховидной саламандры, фигура которой украшала дверь. Произнесла несколько заклинаний из числа действенных, а потому затертых, и дверь отворилась.

Герфегест стоял неподвижно. За спиной его покоились в ножнах теперь целых три меча. Один – свой собственный. А два других принадлежали раньше Стагевду. Хармане и Стагевду, разумеется.

– Можешь открывать, – сказала Хармана. Герфегест, весьма удивленный скоротечностью магического действа, вошел внутрь Овальной комнаты, на поиски которой они с Харманой потратили долгих два часа. «Когда я была здесь в прошлый раз, она была в правом крыле», – смущенно сказала Хармана, когда они нашли-таки искомый коридор.

Овальная комната была похожа на яйцо изнутри. Скорлупа этого яйца была бордового цвета. «Цвет Великой Матери Тайа-Ароан, Хуммер ее раздери», – отметил про себя Герфегест. В центре комнаты возвышался круглый дырчатый шар, вырезанный неким искусным каменотесом из цельного куска благородной яшмы. Рядом с шаром Герфегест приметил что-то вроде жертвенного алтаря. Оставалось только гадать о предназначении дыр, которыми был изрешечен бордовый шар. Как и о предназначении самого шара. Впрочем, на своем веку Герфегест повидал столько предметов, чье назначение так и осталось туманным, что удивление его уже давно перестало быть побудительным мотивом к тому, чтобы задавать глупые вопросы.

Войдя в комнату, Хармана отвесила земной поклон, побудив Герфегеста последовать своему примеру. Затем, грациозно поводя бедрами, она подошла к шару и возложила на жертвенник венок, сплетенный из черных лебединых перьев – она сплела его незадолго до того, как они отправились на поиски Овальной комнаты. Не пожалев своего веера, чью силу не раз приходилось видеть Герфегесту и остальным Га-мелинам. Когда венок из перьев коснулся жертвенника, в его центре вспыхнуло бордовое пламя, тут же сожравшее принесенное.

– Жертва принята, – удовлетворенно сказала Хармана. – Теперь давай сюда мечи.

Ступая по изумрудно-зеленому ворсу богатого ковра, Герфегест подошел к ней и передал ей оружие. Мечи Стагевда.

– Мы должны вложить в них всю свою силу без остатка. Всю силу стали, звенящей в глубинах нашей страсти. Всепроникающую, словно Первопричинный Ветер, нежность. Помыслы друг о друге. И даже больше. Все воспоминания о том, что было, и надежды на то, что будет. И тогда эти мечи будут вновь освящены нашим сакральным союзом, – сказала Хармана.

Герфегест поцеловал ее бледные, но от этого еще более зовущие уста. Он знал, что сейчас будет любить ее. Сейчас.

Хармана мягко отстранила его руку, обвившую ее талию. Таинственно улыбнулась – как будто извиняясь – и подошла к бордовому шару. Вдруг резким выверенным движением она извлекла из ножен один из мечей. Осмотрела лезвие. Поцеловала лезвие. И вложила его в одно из отверстий, проделанных в шаре. Меч вошел на удивление легко и складно. Словно бы в ножны работы опытного оружейника. То же она сделала и со вторым мечом.

– Если судить по количеству отверстий в шаре, в Овальной комнате можно освятить целый арсенал, – иронично заметил Герфегест, наблюдавший за приготовлениями своей возлюбленной.

– Можно. Но где они, те нелюди, способные пожертвовать на это столько своей жизни? – печально улыбнулась Хармана.

Когда мечи были водружены в отверстия в бордовом шаре, все остальные отверстия закрылись в одно мгновение. Словно бы глаза рыбы миог. Герфегест не удивлялся. Удивляться в таких местах – это значит попусту тратить свое время.

Хармана подошла к нему и обвила шею Герфегеста руками. Не тратя времени, верткие пальцы Герфегеста расстегнули сначала одну бирюзовую застежку, затем другую, третью. Кисейные рукава ее одежд упали на пол, обнажив белые, словно мрамор, плечи. Четвертую и пятую… юбка из тяжелого черного бархата осела на пол, и стройные ноги Харманы, обутые в столь любимые Герфегестом сандалии, выпростались из-под кисейного белья. Герфегест разомкнул застежки на лифе, и высокая упругая грудь Харманы выпорхнула ему навстречу, словно белая лебедь из заводи.

Ароматы редчайших благовоний, которыми были пропитаны одежды Хозяйки Гамелинов, наполнили Овальную комнату. Герфегест поцеловал ее волосы и вынул все пять заколок, удерживавших ее пепельно-серебристые кудри в затейливой прическе. Заколки попадали на ковер бесшумно, словно желтые листья в осенней роще. Теперь на Хармане не оставалось ничего, что отличало бы ее от простой крестьянской девушки. Девушки, чья красота свела бы с ума любую завистливую благородную даму. И все-таки на крестьянскую девушку она не походила ни взглядом, ни телом, ни повадкой. «Даже изгиб ключиц выдает в ней Хозяйку Благородного Дома», – заметил Герфегест и покрыл поцелуями ее нежные длинные пальцы. Перстень Конгетларов – вот единственное, о чем забыл Герфегест, наслаждаясь первозданной наготой своей возлюбленной.

Дыхание Харманы участилось. Ее пальцы искали тела Герфегеста с такой настойчивостью, а губы были столь бесстьвдны и нежны, что Герфегесту показалось, будто кровь вот-вот закипит в его жилах. Когда Хармана присела на корточки, обхватив правой рукой его колени, а левой ласкала его чресла, Герфегест понял, что не в состоянии продолжать любовную игру в прежней отстраненной манере. Всякие игры должны в конце концов уступать место для воистину правдивой страсти.

– Я больше не могу, – прошептал Герфегест и поднял Харману на руки.

Она была легка ровно настолько, чтобы казаться лебедем. Она была тяжела ровно настолько, чтобы эта тяжесть отдавалась в руках сладкой дрожью, предвещающей блаженство.

– Сейчас я хочу тебя даже сильнее, чем в тот момент, когда ты появился на пороге моего спального покоя с мечом наголо. И с шелковой «змеей» вокруг запястья, в тот день, ставший для Наг-Нараона днем новой эры, – мягкий и в то же время проворный язычок Харманы проник сквозь сомкнутые губы Герфегеста, лишив его возможности высказаться. Впрочем, говорить во время любовной схватки – все равно что петь песни, сочиняя письмо своему врагу. Неуместно.

У северной стены Овальной комнаты Герфегест опустил свою ношу на ковер. Но Хармана, не уступавшая мужчинам ни в чем, не желала быть ведомой и в морях любовных наслаждений. Уперев обе руки в пол, она легонько толкнула Герфегеста своей крохотной ножкой; Герфегест, никогда не жаловавшийся на непонимание женских прихотей и намеков, покорно лег. В тот момент он был готов сделать что угодно, только бы скорее слиться с Харманой в биении предвечного танца. Хармана села ему на живот, одарила Герфегеста еще одним поцелуем и повела бедрами.

– Ниже, – простонал Герфегест.

– Я знаю, милый, – улыбнулась раскрасневшаяся Хармана.

И Черная Лебедь Хармана Гамелин приняла Герфегеста. И он познал ее еще раз. В десятый, в тысячный ли раз. Сейчас Герфегест не мог сказать даже, сколь долго он знаком с этой женщиной. Сейчас он не мог сказать ничего. Он отдавал и получал взамен. Он несся в бешеной скачке и переводил дух. Все времена и все события слились для него теперь в изгибе нагого тела Харманы. Все стихии воплощались для него теперь в дыхании Харманы. В капельках пота на ее боках. В ее горящих, словно угли, глазах. И слезы исполненной страсти ползли по щекам Харманы, распаляя Герфегеста еще больше.

И Герфегест не видел, да и не мог видеть, как мечи Стагевда, воткнутые в бок бордового шара, осветились призрачным зеленоватым сиянием. Таким же странным и всепроницающим, как сияние косматой звезды, проносящейся по усыпанному звездной пылью горизонту.

Глава вторая

ПАЛЕНИЕ ДОМА ЛОРЧЕЙ

1

Они появились ночью. Они пришли с востока, а не с юга, как того можно было ожидать. И не было в Синем Алустрале силы, которая могла бы противостоять их чудовищной мощи.

Сто тридцать низких варанских галер. Восемнадцать файелантов Ваарнарка. Крохотная рядом с многопалубными исполинами «морская колесница» под началом Горхлы. И огромный «Голубой Полумесяц» Ганфалы. И еще один корабль, которому в Синем Алустрале не знали имени.

«Молот Хуммера» – так называлось чудовище, на котором находилась ставка Шета оке Лагина. Триста локтей в длину и девяносто в ширину. Шесть гребных ярусов. Медь от днища до стрелковых галерей. И огромные трюмы, заполненные невиданным грузом.

«Молот Хуммера» был построен за три месяца. По личной просьбе Шета оке Лагина. Личные просьбы Сиятельного князя в Варане привыкли исполнять с особой расторопностью. Потому что не выполнить просьбу значило быть невежливым. Шет исповедовал вежливость и требовал того же от своих подданных. Для ослушников была только одна кара – смерть.

«Молот Хуммера» был единственным кораблем мира, способным служить местообитанием серебряной птицы. «Молот Хуммера» был единственным кораблем мира, способным хранить в своем чреве Золотую Цепь. Он служил, и он хранил. Шет оке Лагин ничего не строил зря.

2

На душе у Герфегеста лежал свинцовый свиток тревоги. Ему не спалось. Он покинул жилые покои крепости и поднялся на одну из многочисленных башен, оберегавших покой Озера Перевоплощений.

В последние недели произошло слишком много событий, чтобы можно было как-то осмыслить и понять их причинность, тайны глубинных связей между ними, значение происходящего. И тем более темным мороком тайны было окутано будущее. Что делать им теперь? На что надеяться?

За недолгие полгода, которые провел Герфегест в Синем Алустрале, он видел здесь только смерть, ненависть и кровь. Мир был поколеблен до самых своих устоев. Один за другим пали в прах Дома Ганантахо-ниоров, Эльм-Оров и Пелнов. Изменился его, Герфе-геста, волею Дом Гамелинов. И все это было лишь бессмысленной братоубийственной возней. Потому что теперь с другого конца мира пришел человек, чье могущество грозит затмить свет солнца на небесах. Рыбий Пастырь рядом с ним – мальчишка. Горхла – никто. Торвент – кто знает…

Торвент сейчас не имеет смысла, как не имеет его и клинок, лишенный рукояти. Торвент, ради которого Стагевд в свое время не погнушался посягнуть на суверенные права Империи и завалил столицу грудами трупов, ради которого он, Герфегест, прошел через грязь столичных кварталов и через ночную сумятицу боя с кораблями Пелнов, – Торвент тоже ничем не может помочь ему. Потому что Семя Ветра – в руках Ганфалы. А уж этот-то очень хорошо знает, что делать с Семенем Ветра.

Герфегест улыбнулся, невольно восхищенный непостижимым плетением нитей судьбы. Нитей Лаги.

Когда Ганфала призвал его, Герфегеста, прийти в Синий Алустрал и принести Семя Ветра, Священный Остров Дагаат надежно охранялся войсками Империи и, по сути, безраздельно принадлежал Ганфале. Ему оставалось только заполучить Семя Ветра, чтобы ввергнуть мир во власть Хуммеровой тьмы. Стагевд в последний момент разрушил планы Ганфалы, захватив Рем, а заодно и Дагаат. В тот момент Стагевд был спасителем мира, но он, Герфегест, не знал этого.

Потом он, Герфегест, пройдя через смерч кровопролития и усобиц, повстречал Харману. И они вдвоем в пламени страсти сожгли могущество Дома Гамелинов вкупе с жизнью Стагевда. И Семени Ветра уже не было с ним, но он не знал этого, одураченный ловкой подменой Ганфалы.

Герфегест нервно цокнул языком, уязвленный мыслью, что Рыбий Пастырь переиграл его благодаря своему коварству, медоточивым устам и поразительной дальновидности. Ведь понятно же теперь любому недоумку, что Ганфала не зря уходил на три дня в Молочную Котловину и не зря потом Горхла вышел в море на «морской колеснице» Ваарнарка. Потому что у них уже были ключи от Морской Завесы Хуммера. Потому что Ганфала уже тогда, видя, что силы его ничтожны перед Домом Гамелинов, решил призвать Шета в Синий Алустрал. Дерьмо, сплошь и рядом одно дерьмо, милостивые гиазиры.

На что же надеяться им? На стену Густой Воды, поставленную Стагевдом вокруг Дагаата? Хорошо, пусть. Но они не могут, они просто не в состоянии находиться здесь долго. Ни воды, ни пищи на Дагаате нет. Есть только то, чем снабжал в свое время гарнизон запасливый Стагевд. И кое-какие запасы, привезенные Артагевдом. А в дагаатской крепости сейчас – цвет Дома Лорчей, Гамелины и малочисленные, но прожорливые Эльм-Оры. Не менее полутора тысяч человек. Через неделю займемся ловлей рыбы, удостоверимся, что ее здесь нет, и примемся жрать друг друга. Начнем с самых жирных.

Герфегесту было не смешно. Кто такие варанцы, он знал не понаслышке. Кто такой Шет оке Лагин – тоже. Герфегест некогда видел, как звезднорожден-ные в одиночку останавливают целые армии и как рвется в их пальцах ткань мироздания. Горе миру!

На востоке, над стеной Густой Воды, занимался серый рассвет. Всмотревшись повнимательнее в туманное море, Герфегест разглядел приземистые силуэты кораблей. Сомнений быть не могло – варанцы.

3

По мере того как рассеивалась ночная мгла, дозорные на башнях приносили все новые и новые известия.

Большая часть варанских кораблей с совершенно неопределенными намерениями окружила Священный Остров Дагаат редким кольцом вдоль стены Густой Воды. На юго-западе, напротив входа в гавань, расположились файеланты Орнумхониоров, «Голубой Полумесяц», «морская колесница» и чудовище, о котором Герфегест был наслышан от Киммерин, – «Молот Хуммера».

Что они намерены делать и, главное, зачем их корабли окружили Дагаат таким подозрительным кольцом? Не собираются же они вести блокаду подобным наивным образом? Любой незначительный шторм швырнет их корабли прямо в пасть Густой Воды, и на этом история половины варанского флота бесславно окончится.

Хозяева Гамелинов, Артагевд, Торвент и Киммерин занимали высшую точку крепости. Они собрались на вершине уродливой полуоплавленной грибо-образной башни, которую изысканные Гамелины называли Алмазным Гвоздем, а простые воины, народ простой и грубый, – Гнутым Хреном. Вообще говоря, башня походила больше на второе. От Алмазного Гвоздя в ней был, пожалуй, только материал. Не то какое-то древнее магическое стекло, не то слюда. Впрочем, ни слюды, ни стекла в таком неимоверном количестве Герфегесту никогда до этого видеть не приходилось. «Ну да Хуммер и не такое строил», – заключил для себя Герфегест.

– Что же это Шет задумал… – покусывая нижнюю губу, процедила Хармана.

– Возможно, он хочет ворваться сюда на серебряной птице самолично и, проникнув внутрь цитадели, сокрушить Хрусталь Стагевда? – предположил Артагевд, с неприязнью всматриваясь в темную громаду «Молота Хуммера».

– Это было бы славно, – задумчиво протянула Хармана. – Потому что с нами клинки Стагевда, которые он специально ковал на таких, как Ганфала и Шет. И именно поэтому Шет оке Лагин никогда не сунулся бы сюда без армии. Без Ганфалы и Горхлы.

В этот момент огромный белый рог, установленный на носу «Молота Хуммера» и видимый с вершины Алмазного Гвоздя невооруженным глазом, издал протяжный томительный вой. Ему отозвались горны варанского галерного кольца. Шет оке Лагин явно начинал сражение. Но как?

4

Шет оке Лагин начинал сражение. Легонько барабаня указательным и средним пальцами правой руки по рукояти своего меча, Сиятельный князь Варана прохаживался по длинному мостику, перекинувшемуся от борта до борта над палубой «Молота Хуммера». Сегодня был его день. Он чувствовал это, и волна радостной ярости подымалась из темных глубин его двуединой души.

Самое интересное происходило сейчас прямо под его ногами. Две створки, каждая размером с основание хорошего купеческого дома, пришли в движение. На створках были начертаны красные змеистые линии, которые Сиятельный князь наносил на них собственноручно неделю назад, не доверяя никому такой ответственной и важной работы. Это было вполне оправданно. В противном случае «Молот Хуммера» не прошел бы со своим страшным грузом и десяти лиг.

В палубе открылся кажущийся бездонным провал, из которого исходило едва заметное в свете нарождающегося дня золотистое свечение.

Шет оке Лагин перегнулся через перила мостика и вперил взгляд в трюмные пустоты. Так он простоял не менее минуты, а потом серьга в его левом ухе затопила трюм ослепительным мертвенно-изумрудным светом. Вместе с этим резкий порыв сверхъестественного неземного ветра разъял надвое его плащ. От каймы до самой шеи.

К этому моменту на всей бескрайней палубе «Мо-» лота Хуммера» не оставалось ни одного воина, ни одного матроса, которые бы не пали ниц, зажмурив глаза и плотно зажав уши ладонями. Это не было самоуправством. Таково было строжайшее приказание Сиятельного князя. Ослушника ждала бы смерть и без его вмешательства.

Навстречу свету серьги из трюма поднялось ослепительное золотое сияние. В глазах Шета отразились первые звенья. Их сейчас мог видеть только звездно-рожденный. Любой другой человек, окажись он на месте Шета, увидел бы просто золотистый свет. Увидел – и спустя мгновение умер.

– Ацнарен-на мм-ха, рахха, ацнарен-ун мм-рах-ха, – прогремел голос Сиятельного князя, в котором сейчас оставалось не больше человеческого, чем в ночном зраке Намарна или дневном пламени солнца.

Цепь вняла велениям Наречия Хуммера. Цепь поползла к человеку, назвавшемуся ее хозяином. Над палубой появились два звенящих золотистых вихря.

Полотнища раздвоившегося плаща Шета вились и трепетали за его спиной, как два крыла невиданной птицы. Шет раскинул руки и поймал края плаща. Некоторое время они продолжали трепетать, издавая громкий гул, но вот их колебания стали замедляться. В беспорядочном доселе трепете наметилось плавное и размеренное движение. Плащ Шета теперь струился над мостиком двумя совершеннейшими в подлунном мире волнами.

И этот строй, этот порядок передался Цепи. Золотистые вихри, готовые сорваться с бортов «Молота Хуммера», заколыхались в такт полотнищам плаща. Заколыхались – и поползли вниз, к воде. А за ними из трюма подымались все новые и новые звенья, и им не было конца…

5

Все это видели на вершине Алмазного Гвоздя. Расстояние глушило звуки, утренняя дымка притупляла нестерпимый золотой свет и разлитое над мостиком «Молота Хуммера» изумрудное сияние, но главное они видели.

Две золотые змеи ползли в стороны от «Молота Хуммера». Они достигли соседних варанских галер, зачинающих кольцо вокруг острова, проструились по их носам и поползли дальше.

– Цепь Золотая положена здесь: Калладир – есть, остального – нет, – неожиданно сказала Киммерин, и Герфегест наконец понял все.

Хуммеров пасынок знал, что делал. Он знал еще до того, как Горхла прибыл к нему с приглашением в Алустрал. Он знал, что ему придется брать Дагаат, и он не собирался устраивать многодневной осады. Шет хотел решить все одним молниеносным ударом. Решить раз и навсегда.

«Молот Хуммера» – это ни с чем не сообразное чудовище, неповоротливое, как гора, которому не было никакого оправдания, строилось лишь затем, чтобы навестить старый порт Калладир. Шет приплыл в Калладир, снял Золотую Цепь (как? – не все ли равно?), и теперь в его руках – ключ к неприступным стенам Стагевда. Потому что они сделаны из Густой Воды. Потому что шесть веков назад Лишенный Значений положил старому порту Калладир Золотую Цепь именно для того, чтобы она жрала алчную Густую Воду. И вот почему варанский флот появился с востока, а не с юга, как он, Герфегест, ожидал!

Золотая Цепь уже покрыла около четверти окружности. Судя по дикой скорости ее перемещения, она сомкнется вокруг Дагаата быстрее, чем он успеет не торопясь сосчитать до десяти.

– Командуй всем к бою, – как можно спокойней бросил Герфегест ничего не понимающему Артагевду.

– Но стена Стагевда… – начал он.

– Нету больше стены твоего Стагевда! – проорал ему в лицо Хозяин Гамелинов. – Нет ни Стагевда, ни стены!!!

– Не надо кричать, – Торвент уморительно скривился, зажимая правое ухо ладонью. – Стена Стагевда все-таки еще стоит, и, значит, не все потеряно. Ведь в наших руках – великая сила, господа Гамели-ны. В наших руках – Хрусталь Стагевда.

6

Золотая Цепь замкнулась. Теперь стена Стагевда была окольцована полностью. И теперь цепь не была больше призрачным золотым сиянием. Каждое звено приобрело вес, форму и свой неповторимый тусклый блеск.

Цепь прошла через массивные кольца на носах семидесяти варанских галер. Эти кольца тоже были плодом великой и гениальной прозорливости Сиятельного князя.

Плащ на спине Шета оке Лагина вновь сошелся в неразрывное целое. Теперь предстояло главное.

Шет с легкостью перемахнул через перила мостика и оказался на палубе «Молота Хуммера» у самого края трюмного провала. Он заглянул вниз. Локтей двести Золотой Цепи оставалось лишних. «Ай-ай, господин Стагевд, как вы оказались недальновидны. Нужно было увеличить поперечник Стены локтей на семьдесят и мои труды возросли бы многократно», – промурлыкал Шет, прекрасно осознавая, что в любом случае ему удалось бы сокрушить Стену. Возможно, менее эффектно.

Шет оке Лагин обнажил «коготь Хуммера» и подошел к Цепи, пересекающей палубу из края в край. Он поднял меч над головой и, исторгая вместе с хриплым выдохом короткое слово, венчающее заклятие, пал на колени. «Коготь Хуммера» с легкостью прошел сквозь звенья Цепи, намертво пригвоздив ее к палубе.

Раздался еле слышный звон, и началось.

С сухим треском Золотая Цепь исторгла в одночасье тысячи тонких молний, вонзившихся в Густую Воду сокрушительными щупальцами. Тусклые глуби-ньг Стены с омерзительным шипением исторгли мириады крохотных осколков, ударивших во все стороны с силой стальных стрел. Но они испарялись быстрее, чем успевали вонзиться в выгнутые носы галер и изумленные лица варанских воинов, изготовившихся к бою.

Стена истончалась на глазах. Но когда она должна была вот-вот рухнуть, что-то переменилось. Пенная волна, медленно взбухая и наполняясь силой, отошла от берегов Дагаата и, набирая скорость, расплескалась о Стену Стагевда. И вместе с ней Стена вновь уплотнилась, наливаясь невесть откуда взявшейся Густой Водой.

Шет остервенело выругался. Он вскочил на ноги и крикнул своим людям:

…

– Вызвать сюда Ганфалу! И Горхлу! Живо!

7

Хрусталь Стагевда, еще несколько мгновений назад сверкавший невыносимо яркой белой звездой, медленно угасал. На треножнике лежал обычный граненый кусок хрусталя размером с человеческую голову, в глубине которого светился слабый уголек.

– По-моему, можно открыть глаза, – возвестил Торвент.

– Неужели получилось? – спросил Герфегест, все еще не осмеливаясь поступить по словам Торвента. Сверху донеслись радостные возгласы дозорных.

– Получилось! – воскликнула Хармана. – Стена Стагевда стоит, и она по-прежнему недоступна для варанца.

Герфегест открыл глаза. Хозяйка Дома Гамелинов и Его Высочество Торвент смотрелись двумя мокрыми курицами. Они вспотели от макушки до пят. В пепельных волосах Харманы что-то потрескивало. В глазах Торвента блуждали шалые огоньки.

Хармана озорно глянула на Герфегеста и расхохоталась.

– Да сними ты наконец руки с Хрусталя! Такое впечатление, что ты – самый жадный пещерный житель в мире, а эта стеклянная глыба – самый большой кусок золота, какой только порождали земные недра!

Герфегест перевел ошалелый взгляд на Хрусталь. Его потемневшие руки, казалось, неразрывно срослись с граненой поверхностью Держателя Стены. Да, это была жестокая схватка, схватка в абсолютном безмолвии, без стонов раненых и треска копий. Только Хармана, насколько он мог припомнить, тихо постанывала от сверхчеловеческого напряжения. Но с тем же успехом это могло быть воспоминание из далекого прошлого. Хотя какое там «далекое» – они ведь знакомы с Харманой неполных три месяца.

– Да, ты права, – усмехнулся Герфегест и снял руки с Хрусталя. – Пойдем наверх – посмотрим, что творит варанец.

Хрусталь Стагевда находился в неприметном каземате у подножия Алмазного Гвоздя. Чтобы подняться на вершину башни, требовалось пройти двести полу-оплавленных ступеней. Через каждые двадцать имелись площадки с небольшими смотровыми отворами. Они успели подняться до шестой. Это было уже достаточно высоко, чтобы сквозь отворы видеть «Молот Хуммера», но еще слишком низко, чтобы видеть его во всем великолепии.

Они остановились, чтобы перевести дух – борьба за Стену Стагевда отняла у них немало сил. Герфегест бросил беглый взгляд в сторону неприятельского флагмана – и с проклятием отпрянул от смотрового отвора. Над «Молотом Хуммера» блистали зеленые зарницы.

– Варанец снова взялся за свое!

Они стремглав бросились вниз. Вниз – туда, где вновь разгорался белым светом Хрусталь Стагевда.

Им очень повезло. Они не успели.

Когда Торвента, стремглав летевшего впереди всех головокружительными извивами лестницы, отделяло от входа в каземат ровно восемь ступеней. Хрусталь Стагевда исчез в огненном смерче. Оглушающий удар загустевшего от неимоверной скорости воздуха швырнул Торвента под ноги Харманы.

Прежде чем они успели подняться на ноги, снаружи донесся чудовищный грохот – будто бы вся Ярость Вод Алустрала обрушилась на бесплодные берега Дагаата.

8

Стены Стагевда теперь не существовало. Густая Вода претерпела повторное изменение и обратилась тем, чем была раньше – сухой пылью, светом, пеной и морской горечью. Две кольцевые волны разошлись в стороны от сокрушенной Стены Стагевда – одна вернулась к скалам Дагаата, вторая затопила палубы приземистых варанских кораблей. Некоторых из них отшвырнуло назад на десятки локтей, но все они уцелели. Варанцы знают толк в корабельном деле, а Шет оке Лагин знал, что им предстоит встретить у Дагаата. Поэтому морские воды, алчно облизав наглухо задраенные палубные люки, наградив жестокими ласками привязавшихся к бортам варанских воинов, забрав с собой совсем немногое, ушли сквозь приуготовленные проломы в фальшбортах и транцевых досках.

Золотой Цепи тоже не было больше. Она рассыпалась мелким прахом и ушла в пучину вод. Она сделала свое дело. В опустевшем трюме «Молота Хуммера» осталась только невзрачная рыжая крошка, да и той было совсем немного.

– Что же, милостивые гиазиры, благодарю за помощь! – радостно прорычал Шет оке Лагин, обращаясь к своим союзникам. – Теперь слово за сталью.

Ганфала, чье лицо со времен битвы в проливе Олк сменило цвет на землисто-серый, промолчал.

– Сегодня сталь наговорится всласть, – сказал Горхла напрочь лишенным каких-либо интонаций тоном.

9

Берега Дагаата – сплошь неприступные скалы, возносящиеся ввысь на десятки локтей. Они отвесно обрываются в море, и под ними нет даже крохотной полоски земли, за которую могли бы зацепиться нападающие. Гавань – единственное место, где можно сойти на берег с кораблей.

Гавань Дагаата была сплошь забита кораблями Лорчей и Гамелинов. Их было бессмысленно выводить в море, чтобы попытаться сразиться с огромным флотом Шета оке Лагина. Это Герфегест прекрасно понял еще вчера, поэтому судьбы мира было решено вершить в сухопутном сражении. Здесь обороняющиеся имели некоторое преимущество, потому что высадиться на берег, занятый неприятелем, – дело нелегкое. Особенно когда твои неприятели – Лорчи. Но варанцев было приблизительно впятеро больше. И с ними – Шет оке Лагин. Еще были Орнумхонио-ры. И с ними – Ганфала, Ваарнарк, Горхла. Это означало, что сражение будет проиграно. И это Герфегест тоже прекрасно понимал.

Они будут сражаться, и они будут погибать. Они будут сражаться за каждую пядь бесплодной, безжизненной и, увы, осмысленной ужасом земли Дагаата. Они погибнут все. Вопрос лишь в том, как они погибнут.

– Останусь здесь, – неожиданно сказал Торвент, когда они все немного пришли в себя после того, как Стена Стагевда рухнула.

Герфегест и Хармана воззрились на него с недоумением..

– Сейчас Герфегест скажет: «Скорее вниз, в гавань. Быть может, нам удастся остановить Шета». Так вот я и отвечаю: «Останусь здесь».

– Да, – озадаченно пробормотал Герфегест. – Я действительно собирался сказать так.

– И для того, чтобы знать это, не нужно быть ясновидящим. Достаточно знать тебя, – улыбнулся Торвент. – Я не стану отговаривать тебя, потому что ты упрям и все равно пойдешь туда, чтобы поспеть к высадке варанцев.

– Да, я пойду, – твердо сказал Герфегест. – Потому что так велит мой долг Хозяина Дома Гамелинов и это же велят мне устои Дома Конгетларов. А ты поступай как знаешь.

– Идем, – тронула Герфегеста за локоть Хармана, окидывая Торвента презрительным взором. – Сын Лана надеется, что его шкура будет сохраннее в стенах цитадели.

– Определенно сохраннее, – кивнул Торвент, и в его голосе не бьцю и тени обиды.

10

Корабли варанцев один за другим втягивались в гавань. Они входили почти беспрепятственно – у Лорчей не было метательных машин вовсе, а немногочисленные стрелометы Гамелинов были сосредоточены для обороны цитадели.

Лагерь Лорчей на плато Поющих Песков выглядел заброшенным. Покинутыми казались и их корабли, ошвартованные вдоль всего полукружия гавани.

«Молот Хуммера», «Голубой Полумесяц» и файе-ланты Орнумхониоров оставались на траверзе гавани, пропуская в нее все новые и новые варанские галеры.

Шет оке Лагин, пристально вглядываясь в палатки и шатры лагеря, в корабли и угловатые рукотворные скалы над плато Поющих Песков, задумчиво покусывал губу. Сражение началось час назад вместе с ревом трубы на «Молоте Хуммера», а пока еще не пролилось ни капли крови. Непорядок.

Варанские галеры тем временем, развернувшись широкой подковой, почти одновременно ткнулись о борта кораблей Лорчей. Воины Шета с победным кличем устремились на абордаж.

На кораблях Лорчей не было никого. Варанцы беспрепятственно захватили все, что можно было захватить. Пустые неприятельские корабли послужили им не более чем причалами. Вскоре первые сотни варанцев ступили на плато Поющих Песков.

Когда в гавани набралось около пятидесяти галер, воины с которых по большей части сошли на берег, Шет тряхнул головой. Что-то не так.

На «Молоте Хуммера» пропели сигнальные трубы. Их песнь остановила другие варанские галеры, которые с северо-запада и юго-востока стекались вдоль берегов Дагаата к гавани. Пятидесяти пока было достаточно.

Напряженное предощущение схватки с жестокими Лорчами отступало. Варанцы разбрелись по лагерю, вспарывая палатки, обшаривая шатры, недоуменно вперяясь в теплый пепел костров. Совершенно нечем поживиться.

11

Древние строители Дагаата были хитры как лисы, и их хитрости сослужили добрую службу магические искусства Хуммера. Угловатые скалы, которые высились на восточной оконечности плато, вовсе не были сплошными монолитами. В них имелось три прохода. Не зная, что возвышающийся перед тобой каменный утес может отъехать в сторону, ни за что нельзя было догадаться, что за ним находится широкая лестница, уводящая вверх.

Киммерин, Герфегест, Хармана, Артагевд и Пер-рин наблюдали все происходящее в гавани и на плато сквозь неприметную скошенную трещину в скале на высоте сорока локтей над плато. Эта наблюдательная площадка находилась рядом с центральным проходом и соединялась с ним высеченной в скале галереей.

– На большее мы, к сожалению, рассчитывать не можем. Совсем скоро варанцы пошарят как следует по трюмам ваших кораблей, и мы лишимся даже того шанса, который сейчас имеем, – сказал Герфегест, обращаясь к Перрину.

– Ты прав. Пора, – согласился тот.

Они прошли по галерее. Они спустились вниз, к воротам центрального прохода. Там их ждали пятьсот Лорчей. Стройные, поджарые, мускулистые тела, разрисованные охряной, зеленой и черной красками. Короткие широкие мечи, топоры, боевые цепы и молоты. Круглые щиты с длинными кожаными отвесами вниз – от стрел, кинжалов, выпадов клинка. Таким отвесом умелый воин может лишить своего противника даже меча. Если ему повезет, разумеется.

У каждого воина в руках сейчас была глиняная фляга с Медом Поэзии.

– Время! – сказал Перрин своим воинам.

– Время! – подхватили они.

Сотни фляг в одном слаженном движении коснулись обветренных губ, и сотни глоток приняли дурманящий напиток. Сотни фляг спустя несколько мгновений грянули оземь, разлетаясь в глиняную пыль.

Перрин протянул две фляги Герфегесту.

– Это на вас четверых.

Герфегест сделал отстраняющий жест рукой.

– Идущий Путем Ветра вступает в битву с чистым рассудком. Ему нет смысла затуманивать голову зельями.

Перрин пожал плечами и собирался было вышвырнуть фляги прочь, но Хармана остановила его.

– Хозяин Гамелинов может поступать как ему заблагорассудится, но мне лично пара глотков придется очень кстати.

– Я тоже не откажусь, – Киммерин протянула руку к фляге.

– Давай сюда свое пойло, глава Дома Лорчей, – за показной простотой в обращении Артагевд пытался скрыть беспокойство, охватившее перед битвой все его естество.

– Это другое дело, – довольно осклабился Перрин.

Герфегест с изумлением смотрел, как Хармана жадно приникла к фляге, крупными солдатскими глотками вбирая Мед Поэзии.

– Ну ладно, ладно, – наконец не выдержал он. – Хозяин Дома Гамелинов не должен идти против всех.

– Смерть или победа! – воскликнул Герфегест, принимая флягу из рук Харманы.

«Победа», – неожиданно откликнулось тихое эхо. Лорчи, ободренные добрым предзнаменованием и

Медом Поэзии, разом ударили оружием в щиты. Они рвались в бой, и теперь ничто уже не могло сдержать бешеный натиск идущих Путем Льда.

Артагевд подошел к каменным воротам и ударил в них костяным молотком. Каменный монолит беззвучно разошелся в стороны. Лорчи и их предводители вырвались на Плато Поющих Песков.

12

Варанцы, расслабленные бесцельным блужданием по заброшенному лагерю, с ужасом видели, как в скалах образовалось три огромных прохода, и через них на Плато вырвались страшные полуголые люди, покрытые загадочными узорами. Расстояние было слишком малым, чтобы воины Шета успели хоть сколько-нибудь изготовиться к схватке. Спустя мгновение первая залма пришельца из Сармонтазары обагрилась кровью.

Смертельный удар принадлежал Герфегесту. Против него вышел тучный черноглазый воин с алебардой. Толстяк самоуверенно рубанул по пустому месту, где мгновение назад появился высокий человек с черными лебедями на стальном нагруднике, и не успел он сообразить, куда же подевался его противник, как меч Герфегеста выпустил из него лишний жир пополам с кровью.

Мед Поэзии дарил телу Хозяина Гамелинов восхитительное тепло отваги. Герфегест слышал каждое движение врагов, он чувствовал их страх и их ненависть. Неожиданно для самого себя Герфегест припал на одно колено рядом с трупом зарубленного варанца и, окунув палец в его горячую кровь, нанес на левую щеку четыре косых черты. Он посвятил себя танцу стали и отныне был слит с ним в одно неразрывное целое.

Хармана, появившись рядом с Герфегестом, метнула два «крылатых ножа», и двое варанцев, выронив мечи с позолоченными рукоятями, перестали представлять опасность для ее опрометчивого возлюбленного.

Герфегест, Хармана, Артагевд и Киммерин решили твердо держаться в бою друг друга. Каждый из них по отдельности, кроме, пожалуй, Артагевда, не Столь искушенного в рукопашной, стоил десятка бойцов, но вместе их сила умножалась десятикратно.

Варанцев в сухопутном бою отличают образцовое искусство перестроений, стойкость и дисциплина. Особенно если они чувствуют за спиной спасительные палубы своих кораблей.

Отступив к гавани, варанцы перестроились в плотный боевой порядок, и теперь Лорчам, чьим преимуществом до сей поры была внезапность, предстояло вести правильное сухопутное сражение, до которого они были не такие уж и большие охотники.

Но Перрин, Артагевд и Герфегест знали и предвидели это. С ночи корабли Лорчей, которые сейчас были использованы варанцами как причалы, приготовили надлежащим образом. Все, что может гореть, было заботливо припрятано в глухих закутах трюмов. Добровольцы из Лорчей, затаив дькание, ждали своего часа, подвесившись пауками под палубами своих кораблей. С ними были факелы и «быстрые искры» – скромный дар изобретательности Торвента.

Косясь на плотную стену варанских щитов, Герфегест подошел к Перрину и пробормотал заплетающимся языком:

– По-моему, теперь точно пора.

– Теперь-то уж точно, – согласно кивнул Перрин и передал приказ по строю.

Варанцы с недоумением глядели на неподвижных Лорчей, которые не спешили нападать. Варанцы радовались передышке. Мата оке Гадаста, член Совета Шести, возглавлявший передовой отряд, поднял руку, готовясь устремить своих воинов против Лорчей.

И в этот момент строй Лорчей сотрясся тысяче-гласым заунывным речитативом:

– Пламя, восстань над водой! Пламя, следуй за мной!

И под леденящий душу хохот, исторгаемый хмельными глотками Лорчей, за спиной оцепеневших ва-ранцев начала подыматься стена огня. Все корабли Лорчей запылали разом, подожженные добровольцами, внявшими голосу своих сородичей. Флот Перрина был обречен, но вместе с ним были обречены и варан-ские корабли – на них сейчас не было в достатке гребцов, чтобы уйти в море, прочь от Огромного пожара, который стремительно разрастался над гаванью. Не было, ибо во всем варанском флоте гребцы-невольники использовались только на «Молоте Хумме-ра». На галерах гребцами были сами воины. И они сейчас рисковали быть отрезанными от своих кораблей стеной огня.

Варанцы поняли это. Сила духа, стойкость и дисциплина покинули их быстрее, чем крысы – корабль, обреченный на гибель. Часть варанцев, не дожидаясь приказов Маты оке Гадасты и сотников, бросилась назад, чтобы прорваться сквозь пламя на палубах кораблей Лорчей к своим галерам. Плотный строй начал колебаться, и в него, довершая разрушение боевых порядков и удваивая панику, врубились разгоряченные Медом Поэзии Лорчи. Битва окончилась. Началось истребление.

13

Шет оке Лагин, звезднорожденный, единый в Двух Душах, презирал врагов и ненавидел своих. Судьбы пяти тысяч варанских воинов и гордого Маты оке Гадасты волновали его не больше, чем вопрос о смысле жизни. Если бы Шет в другое время и в другом месте услышал, что Хозяева Гамелинов вершат убийство собственного флота во имя того, чтобы вырезать передовой отряд его армии, он бы лишь недоуменно пожал плечами. Но сейчас было его время, и Дагаат был его местом. Шет понимал, что ему еще предстоит нелегкая битва за саму крепость. Тысячи других ва-ранцев сейчас наблюдают за гибелью своих соотечественников с галер, бросивших якоря у входа в гавань. Страх войдет в их сердца, если они заметят, что на каждого Лорча пришлось четверо убитых варанцев. И тогда пробиться к Озеру Перевоплощений будет очень и очень непросто.

Шет оке Лагин не мог послать на помощь своим подкрепление, потому что вся гавань была объята пламенем. Прежде чем корабли превратятся в теплые уголья, его люди будут истреблены все до единого. Единственным, кто мог им сейчас помочь, был он сам – Шет оке Лагин, звезднорожденный. Ах, как трогательно! Сиятельный князь лично приходит на выручку своим воинам! Хороший сюжет для памятного барельефа. Для новых зодчих нового мира.

Когда Шет оке Лагин обратился к Ганфале, на его губах блуждала рассеянная улыбка.

– Останетесь здесь за главного, почтенный. Я должен вытащить своих из передряги.

Иногда это доставляло ему удовольствие: «своих…», «из передряги…» Вот она – простота, которая была при первых трех Династиях!

14

На южной кромке плато песок уже не был певучим. Он стал густым, бордово-черным, вязким. Тяжелые топоры и палицы Лорчей крушили щиты, панцири, шлемы варанцев.

Герфегест, изведавший пленительное упоение многих битв, никогда еще не видел такого ожесточения и не испытывал ничего подобного сам. Хармана была похожа на деву-кровопийцу с древних барельефов Северной Лезы. Меч Стагевда в ее руке был запятнан плотью врагов по самое яблоко на рукояти, а сама она, охваченная всеобщим танцем убийства, стала совершенным воплощением Пути Стали. Киммерин казалась ее младшей сестрой – такая же неистовая, такая же «прекрасная. Даже Артагевд преобразился, исполненный извращенной духовности кровопролития.

Мата оке Гадаста первым из варанцев понял, что его отряд обречен. И теперь Мата оке Гадаста искал лишь одного – смерти от руки равного себе. Он не хотел, чтобы его сразил разрисованный с головы до пят рядовой Лорч – такая гибель позорит честь человека из Совета Мести, и никогда уже его потомки не смогут уповать на близость к Князю. Стремление к достойной гибели придавало Мате сил, и он был по-прежнему цел, а его меч уже изведал крови трех Лорчей.

Артагевд давно приметил знатного простоволосого варанца, сражавшегося без щита и шлема. На его голове был только массивный золотой обруч, а в руках – полный двуручный меч отличной ковки, который давал ему безусловное преимущество перед короткими клинками Лорчей. Мата оке Гадаста – а это был именно он – получил несколько легких копейных ранений, но продолжал сражаться с упорством обреченного. Артагевд всегда мечтал о победе над таким. После знакомства с Герфегестом Артагевда все меньше и меньше прельщали почести военного советника. Ему хотелось проявить себя опытным и закаленным бойцом. Особенно в глазах Киммерин.

Мата оке Гадаста заметил ищущий взор молодого Гамелина. Судя по богатому плащу с серебряными лебедями, тот был человеком высокого достоинства. Тем, с которым не зазорно обменяться смертями.

Ищущие находят. Артагевд и Мата оке Гадаста сошлись на мечах посреди всеобщей кровавой свалки, и никто не посмел вмешаться в дело двух мужчин. Первый же удар Маты разбил в щепу легкий щит Артагев-да, и Гамелин, слегка побледнев, отпрянул назад, потрясенный всесокрушающей мощью варанского двуручного меча. Но Гамелины недаром провели шесть лет под началом Хозяйки Харманы – повелительницы легкости и коварства. Прежде чем неповоротливый меч Маты оке Гадасты обратился ослепительным кругом, навстречу варанцу устремился «крылатый нож». Рука Артагевда была еще недостаточно опытна, и серпообразное лезвие не разыскало щели между пластинами варанского нагрудника. «Крылатый нож» нелепо отскочил вверх и, разодрав подоородок Маты, канул в водовороте битвы. Мата окй Гадаста покачнулся, досадливо мотнув головой. Артагевд, посчитав, что Мата сбит с толку случайным ранением, подскочил к варанцу ближе, занося клинок для смертельного удара. И тогда меч расчетливого Маты вспорол Арта-гевду левый бок. У Маты почти не было замаха, и удар вышел слишком слабым, чтобы умертвить Артагевда на месте. Но его оказалось вполне достаточно, чтобы Гамелин выронил меч и обеими руками схватился за кровоточащую рану, заходясь в испуганном крике. Мата понял, что Артагевд совсем молод – еще моложе, чем ему показалось вначале. Мальчишку никогда не поддевали сталью как следует. Иначе не сунулся бы против сорокалетнего варанского убийцы, который еще при прошлом князе валил смегов, как перезревшие колосья.

Артагевд еще держался на ногах, и это означало, что поединок не окончен. Но Мата все медлил с последним ударом, не решаясь добить безоружного противника.

– Сдавайся, мальчик, – сказал он. Отчего-то на языке смегов – будто бы в Синем Алустрале его понимают лучше, чем варанский.

Артагевд молчал. За него ответил «крылатый нож» Киммерин, – Киммерин, которая все время, пока Гамелин и варанец искали встречи друг с другом, неотступно следовала по пятам за своим новым и, как она сегодня поняла, единственным избранником. Люди Алустрала не смеют отходить от кодекса честных поединков, и третьему не место в битве двоих. Но сегодня Киммерин перестала быть человеком Алустрала.

Мата оке Гадаста, изумленно вытаращив глаза, медленно оседал на землю. В его горле торчал «крылатый нож». Ему очень не повезло сегодня. Он не смог прикончить своего знатного противника, и он принял смерть от руки низкородной женщины.

15

И Дорчи, и варанцы были всецело поглощены битвой. Никто не заметил, как из гудящего пламени, которое только сейчас вошло в полную силу, появился человек в бордовом плаще с изумрудной каймой. Огонь блистал в его глазах, и отблески огня блуждали по его обнаженному клинку.

Несколько мгновений Шет простоял на границе пламени и суши, склонив голову набок и с легким прищуром глядя на людей, гибнущих среди смертоносной стали. Потом над плато Поющих Песков разнесся его громовой голос:

– Сиятельный князь с вами! И с вами Пенные Гребни Счастливой Волны!

Все, кто обернулся на голос Шета оке Лагина, могли видеть, как искры гаснут в его волосах, а языки огня послушными псами лижут его сапоги, не причиняя Сиятельному князю ни малейшего вреда.

Это видел Герфегест, и это видела Хармана.

– Возможно, это наша единственная возможность убить его! – крикнул Герфегест Хозяйке Гамелинов, уходя от удара варанской секиры, направленного ему точно в голову.

– Да! – согласно выдохнула Хармана, снося голову варанцу с секирой.

– Хозяева Гамелинов с вами! Черные Лебеди сейчас сильнее Пенных Гребней Счастливой Волны! – Это тоже сказала Хармана, и среди Лорчей не было никого, кто усомнился бы в ее словах.

Лорчи не убоялись Шета оке Лагина, ибо не знали его истинной цены. Ну а то, что он целым и невредимым прошел через огонь, – что здесь, в сущности, особенного? Мед Поэзии дарит и более диковинные видения.

Но варанцы были потрясены появлением своего князя, и в их сердцах возродилась надежда на победу. Варанцы взревели в две тысячи глоток и стали медленно теснить Лорчей.

16

Киммерин отступала, унося раненого Артагевда, который повис на ее плече. Артагевд был в сознании, и его меч служил определенным подспорьем Киммерин. Оба, впрочем, прекрасно понимали, что если бы не четверо Лорчей, прикрывавших их от наседающих варанцев, они уже были бы мертвы.

Неожиданно за спинами варанцев разгорелось слабое зеленоватое свечение. На плечи двух воинов, которые сейчас как раз наседали на Лорча с боевым молотом, легли тяжелые руки. Варанцы отлетели в стороны, как будто были двумя никчемными щенками, и перед Лорчем вырос воин в бордовом плаще.

Шет оке Лагин подставил ладонь под удар молота, и, когда вместо хруста раздробленных костей Лорч услышал тихий смешок, он понял, что мгновения его жизни сочтены. Это понимание не дало ему ничего доброго. Коготь Хуммера распорол щит Лорча сверху донизу, и отрубленная рука упала ему под ноги. Следующим ударом Шет прикончил Лорча.

– Ну что, поганая девка? – с издевкой осведомился Шет, глядя прямо в глаза Киммерин. – Это называется у вас в Алустрале верностью? Вместо того, чтобы убить Торвента или погибнуть, как поется в ваших песнях, ты предала своего провонявшего рыбой пастыря, ты предала меня, свела здесь знакомство с этим бледным кривоносым мальчишкой, – Шет кивнул в сторону Артагевда, – и служишь Гамелинам? Но! – Шет оке Лагин возвысил голос, лениво отмахнувшись от меча Киммерин, который разлетелся вдребезги при первой же встрече с Когтем Хуммера. – Главное, ты предала правила честного поединка и убила моего человека, благородного Мату оке Гадас-ту. Что ответишь на это?

– Рядом с тобой я непорочна как вечные льды Края Мира, – ответила Киммерин, не отводя глаз, хотя взгляд Шета, казалось, прожигал ее до самых глубин души.

– В таком случае, повстречайся с ними! – воскликнул Шет, пресыщенный общением.

Но Коготь Хуммера не повстречался с ее плотью. Потому что Артагевд, обескровленный и теряющий сознание Артагевд, рванулся вперед и подставил грудь под мертвящий выпад Шета. Так нашел свою смерть самый молодой Сильнейший из Дома Гамелинов.

Шет в остервенении вырвал Коготь Хуммера из его полыхнувшего голубоватым огнем тела и собирался уже прикончить Киммерин, когда почувствовал недоброе. Он немедленно отскочил вбок, одновременно с этим разворачиваясь влево. Краем глаза он успел увидеть, как Киммерин падает наземь рядом с Арта-гевдом, уязвленная взглядом звезднорожденного.

Вовремя. Клинки Хозяев Гамелинов, клинки, некогда принадлежавшие Стагевду и назначенные к убийству Ганфалы, а отныне заклятые против Сиятельного князя. Длани, Стопы и Чресел Хуммера, вспыхнули и погасли в пустоте.

17

Серьга в ухе Шета билась и пульсировала, словно обнаженное изумрудное сердце. Но ее леденящий свет не мог сломить волю Хозяев Гамелинов, Породненных Кровью, соединивших Путь Стали с Путем Ветра. Это была ловушка. Лорчи окружили своих Хозяев плотным кольцом, и ни один варанец не мог прийти на выручку своему Сиятельному князю. Два клинка против одного. Две смертных души против одного звезднорожденного, пусть и единого в Двух Душах.

Благородный Шет оке Лагин в отличие от Октанга Урайна, безродного герверита, был весьма искусен в рукопашном бою. Ни Хармана, ни Герфегест пока еще не смогли пробить его плащ и вонзиться в его нечеловеческую плоть. Не удавалось это и Шету. Три магических клинка грохотали над полем битвы, и фонтаны ярких искр возносились к небесам над заклятыми врагами.

Наконец Шет, защищаясь от очередного удара Харманы, поскользнулся на клинке Артагевда, втоптанном в кровавый песок, и неловко выбросил руку, удерживая равновесие. Плащ Шета всколыхнулся крылом встревоженной птицы. Этого только Герфегест и ожидал. Его меч описал в воздухе блестящую дугу и врубился в руку Сиятельного князя. Плоть Звезднорожденного оказалась крепка как мореный дуб. Клинок Герфегеста смог отсечь лишь указательный палец на левой руке Шета. Хозяин Гамелинов почувствовал, как от меча вверх до самого локтя поднялась волна колючей мертвящей силы Сиятельного князя.

Хорошие клинки выковал Стагевд. Много своей любовной силы отдали клинкам Хозяева Гамелинов. Но этого было недостаточно рядом с Хуммеровой одержимостью звезднорожденного.

Шет оке Лагин тоже понял это. Его-лицо перекосилось от боли, но эта боль была ничем по сравнению с новым знанием, которое только что открылось ему. Мечи Стагевда могли умертвить его, да. Но для этого Хозяевам Гамелинов пришлось бы истратить все свои силы. Это значит, что он, звезднорожденный, может позволить себе небольшую роскошь.

Шет оке Лагин упал на спину, быстрым речитативом на Наречии Хуммера призывая песок следовать за ним. Хармана и Герфегест приблизились к нему, намереваясь добить Сиятельного князя во что бы то ни стало. Но их клинки не достигли цели. Выпад Герфегеста, направленный Сиятельному князю в живот, ушел в землю – Шет был изворотлив как уж. Удар Харманы звезднорожденный отбил Когтем Хуммера.

Хозяева Гамелинов не видели, что происходит у них за спиной. Они не видели, как отсеченный указательный палец Шета, омерзительно извиваясь, быстро собирал вокруг себя длинный жгут песка. Они не видели, как этот жгут, молниеносно утолщившись, превратился в скрипящую змею, которая отжимала из своего тела густые капли крови…

18

Киммерин лежала, уткнувшись лицом в жесткие кольца невесть чьей кольчуги. Сверху до нее доносился шум и рокот битвы. Она вспомнила все, и вспомнила все сразу. Гибель Артагевда, защитившего своим телом ее жизнь. Змеиные глаза Сиятельного князя, никогда не повторяющие один и тот же оттенок дважды – сменяясь один за другим, в них проносились все цвета вечности.

Киммерин подняла голову. Ее взор был затянут багровой пеленой, но главное она смогла разглядеть. Тела Хозяев Гамелинов были притянуты друг к другу невообразимой черной змеей. Их рты были перекошены криками боли. Шет оке Лагин подымался на ноги, и в его руках сверкал Коготь Хуммера…

Этот человек отнял у нее Артагевда. Теперь он собирается забрать жизни последних достойных людей Синего Алустрала. А потом он сожрет и сам Синий Алустрал…

У Киммерин не было стали. Ее «крылатые ножи» были истрачены все до единого. Ее меч рассыпался в прах при встрече с Когтем Хуммера.

В ухе Сиятельного князя вспыхнула изумрудная звезда, и это подсказало Киммерин выход.

Впитав в себя, как ей казалось, всю Ярость Вод Алустрала, Киммерин вскочила на ноги и, обратившись быстрой стрелой из плоти и крови, устремилась к изумрудной звезде, выбросив вперед руки.

Ее крепкие пальцы сомкнулись на колдовском серебре Шета. Плоть Киммерин в одно мгновение вспыхнула внутренним холодным пламенем от кончиков ногтей до пят. Киммерин была мертва, но силы судорожно сведенных пальцев и тяжести ее бездыханного тела хватило, чтобы разодрать ухо Шета и вырвать из него серьгу Хуммера. Киммерин упала, и Шет оке Лагин упал вместе с ней.

Шурша и поскрипывая, песчаная змея, сковывавшая доселе члены Хозяев Гамелинов, начала рассыпаться…

19

Гаасса оке Тамай, самый младший и низкородный в Совете Шести, всегда мечтал выслужиться перед Сиятельным князем. С утра до ночи Гаасса штудировал «Ретарскую войну» Хаулатона, «Отчет кормчего» и «Наставления флотоводцу». В скоротечной войне со смегами он умело водил вверенные ему шестнадцать галер и не потерял ни одной из них. Увы, почести и награды достались другим, а Гаасса оке Тамай мог лишь утешиться упованиями на будущее.

И эти упования оправдались. Сегодня наступил его день.

Когда рухнула Стена Стагевда и галеры Маты оке Гадасты втянулись в гавань Дагаата, чтобы спустя полчаса обратиться огромными кострами, Гаасса оке Тамай приготовился к решительным действиям. Он ожидал, что Сиятельный князь прикажет его галерам немедленно растащить хотя бы несколько горящих кораблей, чтобы направить в образовавшуюся брешь подкрепления попавшему в беду Мате оке Гадаете. Вместо этого Сиятельный князь изволил покинуть «Молот Хуммера» на восьмивесельной лодке и направился к пылающим кораблям. Он исчез в огне, и Гаас-се оке Тамаю стало ясно, что отныне он – старший в варанском флоте. Под его началом разом оказались восемьдесят галер.

«Плох тот, кто уповает на разумение старших начальников, не заботясь о своем волеизъявлении в битве ли, в походе ли» – так было написано в «Наставлениях флотоводцу». Впрочем, и без всяких наставлений Гаасса понимал, что нет никакого смысла держать целых восемьдесят галер без дела. Достанет и шестидесяти.

Гаасса во главе двадцати кораблей вошел в гавань и направился к юго-западной оконечности пьииющей дуги. Вскоре «кошки» на длинных цепях впились в горящие галеры. Гребцы на варанских кораблях дали задний ход.

Это было непросто. Прогоревшие борта отнюдь не всегда держали «кошки», проламываясь и препятствуя буксировке. Снопы искр летели прямо в лицо варан-ским воинам, грозя поджечь легкие галеры. Вслед за внешним рядом, из которого удалось вытащить лишь четыре галеры, открылись догорающие посудины

Лорчей, и это значило, что им предстоит еще немало потрудиться.

Но Гаасса видел, что варанские воины падают один за другим. Даже появление Сиятельного князя, чья изумрудная серьга поблескивала где-то на линии соприкосновения с Лорчами, едва ли могло спасти воинов Маты. Последнего, кстати, нигде не было видно.

Медлить было нельзя. И Гаасса принял решение.

Три его головных галеры вошли в открывшийся проход и ткнулись носами в дымящиеся корабли Лорчей. Остальные получили приказ забыть обо всех предосторожностях и пристать к головным галерам.

Решение Гаассы означало гибель еще двадцати кораблей варанского флота – огонь с горящих неподалеку галер, растаскивать которые не было времени, неминуемо должен был наброситься на новую просмоленную пищу. Но зато тысяча двести свежих ва-ранских бойцов теперь могли обрушиться на правый -фланг неприятелей.

На каждой варанской галере были припасены по две сорокалоктевых лестницы, предназначенные для штурма дагаатской цитадели. Гаасса приказал швырнуть их на прогоревшие палубы кораблей Лорчей. Только так воины могли надеяться преодолеть их – обугленные, зияющие темными провалами, дымящиеся.

Гаасса оке Тамай первым обнажил меч и ступил на покачнувшуюся под его весом лестницу. Лестницу, которая теперь стала мостом между его серым прошлым и блистательным будущим, в котором Гаасса оке Тамай не сомневался.

20

Лорчи с трудом сдерживали натиск варанцёв. Рядом с Герфегестом воткнулся в песок обломок чьей-то секиры. Где-то на правом фланге разрастался варанский боевой клич. В Герфегесте шевельнулось легкое недоумение. Чему это они так радуются? Смерти своего сучьего Шета?

Колдовская змея, свитая из песка заклинаниями Шета, оставила на их плечах глубокие кровавые борозды. Все члены Хозяев Гамелинов были скованы страшной тяжестью. Герфегест с огромным трудом шевельнул языком и выдавил:

– Шет, кажется…

– Нет, – еле слышно ответила Хармана.

Шет оке Лагин лежал, придавленный к земле тяжестью бездыханного тела Киммерин. Из раны на месте отсеченного указательного пальца на его левой руке медленно вытекала кровь; Обычная красная кровь.

Оба клинка Стагевда, оброненные своими новыми хозяевами, лежали рядом с ними. Достаточно было их поднять и вонзить в грудь неподвижного князя, чтобы положить конец всему. Всему.

Герфегест подался вперед и встал на четвереньки. В голове перекатился свинцовый шар боли. Герфегест протянул руку и взялся за рукоять своего меча. Свел деревянные пальцы. Каждому суставу пришлось приказывать в отдельности. Какие все-таки чудовища эти звезднорожденные!

Герфегест занес меч и ударил. Рука совершенно отказывалась слушаться его – вместо того, чтобы распороть пах Сиятельного князя, меч лишь слегка чиркнул по внутренней поверхности его бедра.

Хармане было еще труднее. Она только сейчас завладела своим мечом, и ее бессмысленный взгляд блуждал по его потускневшей от крови поверхности. .Словно бы Хармана не могла взять в толк, зачем ее рука нащупала эту тяжелую и холодную вещь.

В этот момент двое ближайших к ним Лорчей почти одновременно пали замертво, открывая дорогу варанским секирам. Шум, приближающийся к ним с правого фланга, стал нестерпимо громким.

Герфегесту сейчас было совершенно безразлично все, кроме собственной жизни. Удар прорвавшегося внутрь круга варанца грозил раскроить ему череп, и Герфегесту пришлось подставить под него назначенный для Шета клинок. Кисть Хозяина Гамелинов была все еще недостаточно крепка, и его собственный меч обратился против него. Из левого плеча брызнула кровь.

В следующее мгновение варанец отскочил, спасаясь от прогудевшего над головой Герфегеста топора, и Хозяин Гамелинов почувствовал, как чья-то сильная рука, схватив за ворот, одним рывком поднимает его на ноги.

– Все, Гамелин! – проорал у него над ухом Пер-рин. – Варанцы получили помощь и прорвали наш правый фланг! Надо уходить!

– Один удар! – прохрипел Герфегест, неловко тыча клинком в сторону лежащего Шета, над которым уже возвышались двое варанских воинов.

– Нет! Погибнем все! – с этими словами Перрин перешвырнул себе за спину вялого Герфегеста, и его топор на длинной рукояти раздробил пальцы наседающего варанца.

– Сссыть Хуммерова! – прошипела в бессильной ярости Хармана, которой помог подняться на ноги личный телохранитель Перрина.

– Уходите к скальным проходам! Немедленно!!! – это было последнее, что услышал Герфегест от Перрина.

Глава Дома Лорчей погиб несколько минут спустя. Варанская секира раскрыла его грудную клетку «орлом», и огромное бычье сердце Лорча содрогнулось в последний раз.

Перрин не боялся умирать – волна последнего тепла прокатилась через все его члены и Мед Поэзии, радужным туманом обволакивая рассудок, усыпал ледяными лепестками последнюю дорогу главы Дома Лорчей. Дорогу к Намарну…

21

Сиятельный князь Варана, Шет оке Лагин, звезд-норожденный, Единый в Двух Душах, сидел на липком песке, плотно обхватив руками подобранные к груди колени. Неохотно капала кровь из обрубка указательного пальца. Болела мочка разорванного уха.

Битва ушла далеко. Самые отважные и отчаянные Лорчи из последних сил сдерживали натиск варанцев. Они должны были погибнуть все. Потому что когда Хозяева Гамелинов и большая часть их соотечественников втянется в центральный проход, скалы вновь сойдутся в неприступный утес. Иначе нельзя. Иначе варанцы ворвутся на плечах у отступающих внутрь да-гаатской цитадели.

Окружающий мир был сейчас недоступен для звезднорожденного. Истинная борьба происходила внутри тела Шета оке Лагина.

– Убирайся прочь! – вопила душа Шета, впервые пробудившаяся за семь с лишним лет совершенного безмолвия.

– Нет, никогда! Не ранее, чем над миром восстанет тень моего повелителя! – хохотала и глумилась зловещая воля Октанга Урайна.

– Прочь! – падающей звездой вспыхнула душа Шета.

– Ни-ког-да, – чеканил слог за слогом Октанг Урайн, закутывая звезду в тысячу полотнищ тьмы.

Но звезда разгоралась ярче. Урайн, немало растерявший за сегодняшний день и, главное, лишенный Хуммеровой серьги, средоточия своего-колдовского могущества, цеплялся за тело Шета оке Лагина изо всех сил. Но это были последние силы.

– Я сокрушу тебя! – острые клинки вспарывали тьму, и она опадала бесплотными лоскутами. Один за другим, один за другим – десятками и сотнями угольно-черных листьев…

– Ты слышишь меня. Пенный Гребень Счастливой Волны? – повторил в десятый раз Гаасса оке Тамай, не ленясь всякий раз раскатывать на языке полную титулатуру Сиятельного князя.

Шет оке Лагин был по-прежнему неподвижен и по-прежнему молчал. Его лицо стало белым, как снег на вершинах Гэдо-Адто, его глаза не переливались больше.

Гаасса оке Тамай с сомнением покосился на серебряную серьгу с погасшим изумрудом. Чтобы отобрать ее у мертвой Киммерин, ему пришлось отрубить судорожно сведенные пальцы девушки. Гаасса оке Тамай не привык чувствовать себя мясником. У него под языком стояла странная горечь, которую не могла заглушить даже радость одержанной победы. Сегодня он, Гаасса оке Тамай, спас варанское воинство и самого Сиятельного князя от гибели. Вот только теперь не вполне ясно, что произошло с Пенным Гребнем Счастливой Волны.

– Ты потерял свою вещь. Сиятельный князь, – наконец решился Гаасса, поднося серьгу к самым глазам Шета.

Октанг Урайн был уже очень слаб. Его воля истекала в пустоту, а истинный Шет оке Лагин восходил к свету, чтобы вернуть власть над своим украденным телом. И когда полное небытие уже казалось Урайну неминуемым, его воля воспрянула вновь. Перед глазами его тела появилось то, что он полагал безвозвратно утраченным.

Сознание Шета оке Лагина сейчас было слишком поглощено своим новым бытием, чтобы следить за такими мелочами, как поведение правой руки…

Гаасса оке Тамай в испуге отпрянул назад. Рука окаменевшего Сиятельного князя с быстротой молнии метнулась к нему и схватила серьгу.

Затем Сиятельный князь вновь замер на несколько мгновений. Его выброшенная вперед рука дрожала крупной дрожью, словно бы не желая совершать обратный ход. Потом над плато Поющих Песков разнесся нечеловеческий крик. Это был крик истинного Шета оке Лагина, который в решительный момент осознал, что упустил столь близкую победу.

Гаасса оке Тамай расширившимися от ужаса глазами наблюдал, как рука Сиятельного князя устремилась назад и изо всех сил вонзила серьгу в целую мочку уха. Тотчас же безжизненный изумруд налился торжествующим светом, и в глазах Шета оке Лагина вновь заплясали все оттенки вечности.

– Гаасса?! – воскликнул Сиятельный князь, стремительно подымаясь на ноги.

– Да, Пенный Гребень Счастливой Волны, – с достоинством кивнул Гаасса, вставая вслед за Ше-том. – Я погубил еще двадцать галер твоего флота, Сиятельный князь. Но я сделал это во имя спасения твоей жизни.

Дерзко. Это было очень дерзко – уверять, что он спас жизнь ему – Длани, Стопе и Чреслам Хуммера! Сиятельный князь обошел последние слова Гаассы своим вниманием.

– Хозяева Гамелинов мертвы? – осведомился он вполне небрежно, как будто речь шла о сущей безделице.

– Им удалось уйти, – Гаасса потупился.

– Зря.

22

Сражение было окончено.

Лорчи оставили на плато Поющих Песков девятьсот с лишним своих людей. Триста из них погибли, прикрывая отступление Хозяев Гамелинов через каменные ворота центрального прохода.

Трех с лишним тысяч воинов не досчитались сыновья Варана. Дорого заплатили они за то, чтобы воткнуть колья своих шатров в бесплодные пески Дагаата.

Глава третья

НОЧЬ

1

Герфегест сделал три шага к краю смотровой площадки на Алмазном Гвозде. Три шага вправо. Еще три шага вправо. Лагерь, разбитый варанцами по указанию Шета оке Лагина, лежал внизу, на плато Поющих Песков. Смотри сколько хочешь. И слушай песню песка.

Опустошенная и безмолвная Хармана сидела у его ног, подобрав колени и уперев руки в полупрозрачную поверхность площадки. Она не смущалась своей неподобающей позы. Она смотрела на лагерь. И то, что она видела, не сулило ничего, кроме скорой смерти.

Варанцы готовили к бою оружие, вынесенное Шетом и Ганфалой из Молочной Котловины. Они сооружали метательные машины. Чинили и наращивали осадные лестницы. Чистили оружие. Грохотали кандалами для пленных. Если, конечно, кто-нибудь собирается брать пленных в сражении, которое произойдет завтра утром. В сражении, которое неминуемо, словно само утро.

С другого края – противоположного тому, на котором топтался Герфегест – можно было видеть, что Лорчи и Гамелины тоже не теряют даром времени. Дагаат – не самое идеальное место для того, чтобы на нем обороняться. Это не город, где даже на бочку кипящей смолы можно возлагать надежды. В Дагаате не живут люди. В Дагаате не разыщешь резервов оружия или продовольствия. И все же Дагаат – это крепость, и, как всякую крепость, ее нужно готовить к обороне.

Лорчи, в отличие от Гамелинов, не были поклонниками градостроительства. Их города, как правило, имели весьма низкие стены – у Лорчей не было в обычае прятаться в крепостях. «Если война дошла до стен столицы – значит, это проигранная война», – говорили Лорчи, прозревая валы, укрепления, подъемные мосты и прочие хитрости, до которых так охочи были мудрецы, сушащие головы над трактатами по фортификации. Как будут вести себя эти воины в несвойственной для них роли – в роли защитников крепости? Для Лорча ведь быть защитником – все равно что быть побежденным?

Озабоченный этими мыслями, Герфегест присел рядом с Харманой и положил руку ей на плечо. Кожа Харманы была холодна и суха. Ее взгляд был усталым и грустным. Последний раз столь обессиленной Герфегест видел ее в тот день, когда она усмиряла Совет Сильнейших. О чем думала она? О Лорчах? О Торвен-те, который словно бы под землю провалился с самого утра? О судьбах Дома Гамелинов? Герфегест не стал доискиваться до правды чередой бестактных и бессмысленных вопросов. Он лишь поцеловал ее руку – ту самую, на которой горел алмаз Перстня Конгетларов.

И вдруг откуда-то снизу, с той стороны, где Лорчи готовились к бою, послышалась песня. Пятьсот луженых мужских глоток затянули ее, и она, неказистая и странная, понеслась над погруженным в ночь островом, словно пыльный, жесткий ветер пустыни Легередан.

Сам-один я город победил! Сам-один я город загубил! Йоги-йоу! Йрги-йоу! Сам-один всех девок полонил! Сам-один добычу разделил! Йоги-йоу! Йоги-йоу!

Герфегест и Хармана переглянулись.

– Странные слова, моя госпожа, не правда ли? Тягучий напев Лорчей становился все слышне й. Все новые воины присоединялись к своим, умножая единение голосов. Теперь Герфегест уже не сомневался в том, что пение Лорчей отлично слышно и в лагере Шета оке Лагина.

– Не страннее всего остального, – с некоторым запозданием ответила Хармана.

2

Рядом с ними бесшумно, словно бы из-под земли, возникла фигура Торвента. Альбиноса. Урода. И все-таки отражения мастера Зикры Конгетлара. И все-таки регента, сына императора Лана Красного Панциря.

– Приветствую Гамелинов, – в своей обычной манере, нараспев, сказал Торвент.

– Где вы изволили праздновать труса. Ваше Величество? – беззлобно поинтересовался Герфегест.

– Я сохранял свою шкуру в подземельях Священного Острова, – спокойно ответил Торвент, кланяясь госпоже Хармане.

– И знаете ли вы. Ваше Величество, что произошло за то время, пока вы, пестуя свое любопытство, осматривали утробы Хуммерова Логова? – не переставал язвить Герфегест, чья сдержанность была без остатка истрачена в сражении.

– Во-первых, знаю. Хозяин Гамелинов, – пропуская все нападки Герфегеста мимо ушей, отвечал Торвент. – Я знал это еще до того, как ты принял в нем участие. Во-вторых, я просил тебя забыть о вежливом жеманстве еще на корабле Педнов, и ты дал мне свое слово. То самое слово, которое сейчас нарушил. А в-третьих, я не зря провел там время. Мой меч, быть может, и отправил бы души десятка-другого варанцев в Святую Землю Грем, но это бы все равне-не решило исхода сражения, которое было заведомо проигранным.

Почувствовав неловкость, Герфегест замолчал. Что-то от Зикры Конгетлара проступило в лице регента. Что-то очень сходное с интонациями Зикры Конгетлара послышалось в голосе регента. Герфегест опустил голову в смущении. Никогда не знаешь, как себя вести с та-лан – отражениями. В особенности с та-лан – отражением своего учителя.

Но на помощь Герфегесту пришла Хармана, чей хрустальный голос рассеял неуют тревожной ночи.

– Что же интересного ты обнаружил в подземельях, Торвент? – спросила она, и на ее губах засияла бесконечно усталая улыбка любознательной девочки, чья любознательность пресыщена сверх всякой меры.

3

– Всяк может видеть – Дагаат походит на монолитную скалу, – начал Торвент. – Но это лишь видимость. Внутри он изъеден древними строителями, словно кусок старого сыра прожорливыми червями. Несметное множество комнат, подземных ходов, капищу тайных лазов, зловещих залов, переходов, тупиков, ложных коридоров. Вот что такое Дагаат на самом деле.

Герфегест и Хармана утвердительно закивали. Дескать, верим на слово. Кое-что видели и сами. Перебивать Торвента у них не было желания.

– Весь сегодняшний день я истратил на то, чтобы осмотреть это пугающее разнообразие. За свое любопытство я едва не поплатился жизнью дважды. В первый раз, когда попался в ловушку – безобидная на первый взгляд комната оказалась комнатой с падающим потолком – и я едва избег печальной участи, которую уготовил.мне древний архитектор Хуммера. А во второй раз я по неосторожности задел конский волос, протянутый поперек неосвещенного коридора, который был связан с механизмом, приводящим в действие гильотину. Она упала с потолка прямо на меня, и всей моей ловкости едва хватило на то, чтобы отдать ей заднее полотнище своего плаща, отвоевав себе все остальное. К счастью, я остался жив.

– Мы видим, Торвент, – мрачно сказал Герфегест. – Но к счастью ли это – не знаю. По крайней мере, проживешь до завтра.

Торвент и Хармана усмехнулись – абсурдное чувство юмора, присущее Конгетлару, не покидало его даже в самые тягостные минуты. Торвент продолжал:

– Но мне не стоило бы утомлять вас рассказами об этом, если бы не одна интересная находка.

– Надеюсь, это не мешок с золотыми императорами Первой Династии? – поинтересовался Герфегест.

– Отнюдь. Я обнаружил подземный ход, ведущий из крепости. Я прошел по нему от начала и до конца. Когда-то он, возможно, выводил на поверхность в районе гавани. Сейчас он обрывается там, где заканчивается каменное основание крепости, и его конец завален певучим песком. И все-таки кое-кто мог бы цройти по нему и вылезти в самом сердце лагеря Шета оке Лагина. Вон там!

Торвент указал туда, где раскинулся лагерь варан-цев. Туда, где рвалось к небесам неистовое пламя костра, потворствовавшее магическим священнодействиям. Кто там сейчас – Шет, Ганфала, Горхла?

– Неужели ты всерьез предлагаешь нам пробраться по нему, вылезти там, в лагере врагов, ввязаться в схватку… Такие штуки, как известно, получаются только на страницах древних хроник… Да еще в пьяных бреднях наемников твоего императорского величества, – безо всякого оживления отозвался Герфегест.

Он прекрасно знал, чем оборачиваются пресловутые военные хитрости, воспеваемые во всех трактатах по стратегии и тактике, которые только существовали по обе стороны Хелтанских гор. Все эти подземные ходы, из которых выныривает вдруг целое войско. Выныривает, чтобы нанести сокрушительнейшее поражение. Герфегест любил авантюры. Но только не авантюры в военном деле. В конце концов, хватит на сегодня…

– Нет, Герфегест, нам пробираться через него нет никакого смысла. Да это и не получилось бы – песок бы все сыпался и сыпался без остановки. Пришлось бы целый месяц строить.подземный ход с основательными стенами. Но ты забыл о том, что у нас есть кое-кто получше.

– И кто же этот самоубийца?

– Слепец! – воскликнула Хармана, наконец-то сообразившая, куда клонит Торвент.

4

«Дорога Пятидесяти Осторожных Шажков». Такая надпись была отчеканена на бронзовой двери, перед которой остановились Хармана, Торвент, Герфегест и четверо дюжих Лорчей – они несли клеть со Слепцом.

Ни Герфегесту, ни остальным не хотелось заглядывать под воловью кожу, которой была накрыта клеть. И без того было ясно, что Слепец чувствует себя по меньшей мере превосходно. Он давным-давно восстановил свою целостность и теперь почесывал слуховые бугры своим омерзительным ложноязыком.

– Вот уж не думал, когда впервые увидел эту гадину расчлененной на мелкие куски, что мне предстоит встречаться с ней еще столько раз, – шепнул Герфегест Торвенту.

Тот участливо кивнул – в тот момент он был точь-в-точь как Зикра Конгетлар. Зикра, помолодевший на шестьдесят с лишним лет.

Хармана отворила дверь. Из хода потянуло затхлой сыростью и крысиным пометом. Хотя какие в Дагаате крысы-то?

– Поставьте короб сюда и откройте задвижку, – приказал Торвент Лорчам, и те повиновались.

Как только клетка со Слепцом, еще не успевшим понять, что ему подарили ни много ни мало, а свободу передвижения, стала на пол подземного хода, Торвент сдернул с клетки кожу и тут же захлопнул дверь.

– Ас чего ты взял, что он предпочтет долгий путь в лагерь Шета оке Лагина, вместо того чтобы сейчас снести эту хлипкую бронзовую препону между ним и пищей? – поинтересовалась Хармана, указывая на дверь, за которой послышался металлический гул – это перевернулась клетка, из которой вылез сориентировавшийся Слепец.

– Слепец – это очень простое животное. Он убивает и ест. Но страсть к убийству и пище – ничто в сравнении с той, что положена в основание его естества. В сравнении со страстью к Семени Ветра. Да, сейчас он чует нас. Но он чует и близость Семени Ветра. Слепец умен ровно настолько, чтобы чувствовать – он сделает еще пятьдесят осторожных шажков по подземному ходу и зароется в певучие пески, чтобы выползти рядом с Семенем Ветра. А я ни на минуту не сомневаюсь, что Семя у Ганфалы, если, конечно, его еще не прибрал к рукам Сиятельный князь Варана.

– И Слепец принесет нам Семя Ветра, как ласковый пес – обувку своему хозяину? Не верю, – заключил Герфегест.

Торвент безучастно пожал плечами.

– Надо пробовать. Ничего лучшего нам не дано.

Ветер играл шелковыми полотнищами походного шатра Ганфалы, а полумесяц на небе с недоумением взирал на своего голубого собрата, которым был увенчан все тот же шатер. Сам Ганфала, испытывая крайнее бессилие и опустошенность, прохаживался вокруг лагеря. Присаживался к кострам варанцев. Отпивал сельха из фляг людей Орнумхониоров. Беседовал с военачальниками.

– Шет оке Лагин сейчас очень занят, он не может поговорить с тобой. Надзирающий над Равновесием, – именно такой ответ получил Ганфала полчаса назад возле шатра Сиятельного князя.

Рыбий Пастырь чувствовал себя отвратительно. Или даже хуже, чем отвратительно. Если бывает хуже. Предательское головокружение. Слабость в чреслах. Язык покрыт толстым слоем зловонного золотистого налета. Пальцы дрожат. Перед глазами то и дело встает почти непроницаемая бордовая пелена. Да, дорого заплатил он за сокрушение Густой Воды. И втрое от того – за схватку со Стагевдом в проливе Олк. Но Ганфала не хотел признаваться себе в том, что его сила почти иссякла. Он делал все возможное, чтобы показать другим, а на самом деле в первую очередь самому себе, что он бодр, собран и силен.

– Эй вы! Чего развалились в карауле? – рявкнул Ганфала на тешащих глотки спиртным варанцев, прикорнувших у одного из ближайших к его шатру костров.

Вояки неохотно встали и отвесили Ганфале более чем умеренные поклоны. Неохотно, лениво и даже пренебрежительно. «Ни одна собака не посмела бы вести себя так еще два месяца назад», – грустно заметил Ганфала, поднимая полог своего шатра. Одинокое ложе. Холодное ложе. Холодное, словно Ветер Вечности.

Но сон не шел к нему. Шет оке Лагин занят. Он, видите ли, занят. Это оскорбление. Явное, наглое и недвусмысленное. Шет оке Лагин – важная птица. Настолько важная, что может себе позволить плевать в лицо своим союзникам накануне решительного сражения. Ганфала открыл глаза. Странный шорох – как будто кто-то роет землю. Песок. Глупости.

Шет оке Лагин. Он недооценил его. Он совершил ошибку, полагая, что Шет послужит его целям, а затем уберется восвояси. Похоже, это он, Ганфала, послужит целям Шета, а потом уберется. Куда? Какие это будут «восвояси»?

Что там за возня снаружи? Ганфала плотнее завернулся в одеяло, сшитое из шкурок морского калана. Зябко. Впереди только осень, и ничего, кроме осени. Шет оке Лагин пренебрегает им. Он, видите ли, занят! – негодовал Ганфала, ворочаясь с боку на бок.

Впрочем, все не так уж и плохо, как может показаться. Шет оке Лагин имеет многое, но не Семя Ветра. Он, Ганфала, – истинный хранитель Семени, и в его руках, а не в руках Шета, судьба вод, суши, людишек. Ганфала улыбнулся и сел на ложе. Его правая рука стала искать под одеждой медальон, висящий на серебряной цепи. Медальон с Семенем Ветра. С его последней отрадой. Герфегест не знал, что он принес из Сармонтазары. Наивный и простодушный Конгетлар. Кто бы мог подумать, что Конгетлары могут быть простодушными? Значит, могут. А Ганфала – нет. Он знает.

Рыбий Пастырь вынул медальон из-под одежд и поднес к глазам, чтобы насладиться зрелищем. Медальон был у самого сердца, но металл ничуть не нагрелся. Все жизненное тепло ушло, все жизненное тепло растрачено…

Ганфала осторожно открыл медальон. Вот оно. Вот. Глаза его засияли. Дыхание участилось. Теперь он не видел ничего вокруг. Кроме Семени Ветра. Он не слышал ничего вокруг, кроме Первопричинного Ветра, разглаживающего морщины Мироздания. И, разумеется, он не заметил Слепца, чей ложноязык, алкающий Семени, вспорол шелковый полог шатра с голубым полумесяцем на боку. А когда Ганфала все-таки заметил его, было уже поздно.

6

– Назойливость – худшая из добродетелей, – сказал Шет оке Лагин слуге, только что отказавшему Ганфале в аудиенции.

Слуга покорно склонил голову, как бы соглашаясь с господином, и принялся убирать со стола. Сиятельный князь даже не притронулся к пище.

Сиятельный князь любит парадоксы. Он любит говорить загадочные вещи – вот о чем думал слуга в тот момент, когда Шет оке Лагин разворачивал ветхий свиток, заваливаясь на ложе. Ужинать он не будет. Это ясно. Он будет наслаждаться поэзией.

Но читать Шету оке Лагину так же не хотелось, как и трапезничать. Все-таки накануне решительной битвы не до стихов, – решил он, усмехнувшись, представив себе кислую мину Ганфалы в тот момент, когда слуга сообщил ему, что «Сиятельный князь занят не-отложнейшими делами и не может принять его». Шет оке Лагин был известен своей вежливостью. Но разве, милостивые гиазиры, он поступил невежливо? Он мог бы просто послать Ганфалу подальше, без всяких расшаркивании. Сказать ему «пшел!», словно конюху или, к примеру, матросу. И никто не возразил бы ему. Ганфала сделал свое дело. Он сослужил свою службу. Он надоел ему своими патетическими всхлипываниями. Он зануда. Он дурак. Он мелочен, словно торговец поддельными любовными снадобьями. Он маг первой ступени. Ну и что? Он растратил всю свою силу на пустяки. На Стагевда. На Герфегеста. На Густую Воду. Он больше не представляет из себя человека, способного тягаться со звезднорожденными.

Вот только Семя Ветра. Шет оке Лагин отбросил свиток и встал…0н подошел к зеркалу. В такие минуты, когда он делал что-то уж очень стремительно, его жена, покойница-жена, говорила ему, что он похож на неупокоенный призрак. Глупая шутка. Глупая жена. Шет оке Лагин убрал волосы с плеч и собрал их в «конский хвост». Для призрака он как-то очень хорош собой… Шет оке Лагин улыбнулся и вышел из палатки. Не по нужде, нет. Прогуляться.

Шет быстро достиг окраины лагеря. То ли ночной воздух был этому причиной, то ли что-то иное, но на душе у него было тревожно. Его нечеловеческий слух улавливал какой-то странный шорох, как будто под землей копошится огромная крыса. Крыса. Если и крыса, то мертвая. Но о происхождении шороха Шет пока не мог сказать ничего – кроме того, что этот шорох производит существо, которое не живет. Скальные громады Дагаата возвышались перед ним. Башни, бастионы, бойницы. Пока недосягаемые. Ничего, он погуляет по ним завтра.

7

Шет гулял долго – он осмотрел все, что хотел. Укрепления. Войска. Корабли. Звездное небо. Полумесяц. Еще один полумесяц – вышитый на боку шатра Ганфалы. Что-то там в этом шатре, Хуммер его раздери?

Шет подошел ближе. Трое растерзанных варан-ских солдат лежали у входа в палатку. Над ними стоял сильный запах крови. Шет бросил быстрый взгляд на их раны. Не стрелы, не меч, не дротик. Что-то совсем другое.

Шет не стал тратить ни одного лишнего драгоценного мгновения. Он бросился к шатру и откинул полог.

Слепец был спокоен и умиротворен. Он сидел на ложе Ганфалы, и его челюсти были сомкнуты на груди бездыханного тела. Они были сомкнуты на медальоне. Можно было бы назвать его счастливым, если бы Слепцу было дано знать разницу между счастьем и несчастьем. Можно было сказать, что он счастлив по-своему.

Когда в шатер вошел Шет, он не обратил на него никакого внимания. Слепец, слившись с Семенем Ветра, попросту проигнорировал Сиятельного князя.

Сам Шет оке Лагин сразу понял, что произошло. Так вот он каков, тот хваленый урод, которым Ганфа-ла испытывал на прочность Герфегеста Конгетлара! Вышло так, что Слепец испытал на прочность Ганфа-лу. Надзирающий над Равновесием оказался подделкой. Шет улыбнулся – явленная ему ирония судьбы никогда не оставляла его безучастным. И этому уроду тоже нужно Семя Ветра.

Шет подошел ближе. Слуховые бугры Слепца встре-воженно вздрогнули. Человек был слишком близко. Угрожающе близко. Слепец разжал челюсти и выпустил медальон с Семенем Ветра. Сейчас он снова сольется с ним, но сначала убьет человека. Еще одного человека.

Шет бросил взгляд на искалеченного лапами Слепца Ганфалу. Его язык вывалился наружу, а в глазах застыл ужас. Грудь была разворочена, и кишки вывалились на одеяло, сшитое из шкурок морского калана. Похоже, он слишком крепко спал под этим теплым одеялом, когда этот замечательный, невесть откуда взявшийся слепой паук зашел к нему в гости.

Ложноязык Слепца метнулся в сторону Шета – он был отрезан Когтем Хуммера, в мгновение ока покинувшим ножны Сиятельного князя, никогда не жаловавшегося на недостаток реакции. Слепец неохотно поднялся – но Шет не дал ему соскочить с ложа. Он отсек ему две передние ноги – они упали на ковер, застилающий пол шатра, и зазвенели, обратившись двумя голубыми ледышками. Коготь Хуммера может делать и не такое.

Теперь Слепец понял, если, конечно, был способен понимать, что имеет дело с человеком не совсем обычным. Но раньше, чем он сумел сделать что-нибудь – прыгнуть, прижаться к полу, вытянуться всеми своими лапами к опасности, Шет оке Лагин разрубил пополам его омерзительное пупырчатое тело. И еще одним взвешенным и точным ударом отсек ему голову. Слепец, отданный во власть Когтя Хуммера, застыл в неподвижности и упал на пол шатра. Серьга в ухе Сиятельного Князя вспыхнула маленьким изумрудным солнцем. Так было всякий раз, когда Шет был чем-нибудь особенно доволен.

– Надзирающий над Равновесием не смог справиться с такой простой и наивной нежитью, – сенти ментально буркнул себе под нос Шет, попирая ногой ледяные останки Слепца. Они уже никогда не соберутся вместе. А зачем?

Затем он подошел к ложу, залитому кровью и забрызганному остатками мозга. Шет прикоснулся к медальону, который по-прежнему висел на шее у Ган-фалы. Странно, но Слепец не смог сорвать его. «Небось, две недели заговаривал от посторонних рук», – вздохнул Шет и одним неуловимым движением разорвал цепь.

Он открыл медальон на пороге шатра. Семя Ветра. Еще одной магической вещицей больше. Шет оке Лагин обернулся. В темноте шатра можно было различить тело Ганфалы, от которого исходило неприметное голубое сияние. Все-таки маг. И тело Слепца.

– Что здесь происходит? – спросил встревоженный Горхла, выныривая из темноты.

– Слепой паук убил твоего хозяина, – лениво бросил Шет, одевая медальон с Семенем Ветра себе на шею.

Горхла провел ладонью по лицу. Слепец. Откуда он здесь? Хозяин мертв. Что теперь? Рыбий Пастырь мертв. Надежда и опора Алустрала мертв. Но не успел Горхла сказать хоть слово, как Шет оке Лагин, положив руку ему на плечо, прошептал:

– Выбрось из головы лишнее. Если бы не этот урод, мне пришлось бы сделать это самому.

Глава чертвертая

ОЗЕРО ПЕРЕВОПЛОЩЕНИЙ

1

– Сиятельный князь, – Ваарнарк отвесил Шету оке Лагину легкий поклон, – позвольте переговорить с вами в столь ранний час.

Серело. Свинцовые тучи медленно ползли по небу. Ветер крепчал. Слегка штормило. Рассвет будет скоро. Но не настолько скоро, чтобы имело смысл трубить построение. Баранский лагерь еще спал – солдаты полночи трудились, собирая метательные машины, приготовляя снаряжение, и их командиры, с позволения Шета, решили дать им хорошенько отдохнуть перед последним кровопролитием. В этом не было ничего опасного – и Шет, и остальные прекрасно понимали, что защитники Дагаата не станут атаковать во второй раз. «Может быть, они и самоубийцы, но уж наверняка не глупцы» – так думал каждый. Инициатива в руках Шета, а значит, можно спать спокойно.

Его лагерь спал. Но сам Шет оке Лагин не сомкнул глаз. Всю минувшую ночь он посвятил куда более захватывающим вещам. Медальон с Семенем Ветра висел теперь на шее Шета, наполняя его легкие силой морского бриза, а его тело – стремительностью самой переменчивой и неутомимой из стихий. Шет не смыкал глаз, а потому приход главы Дома Орнумхониоров в общем-то не был для него неожиданностью. Разве что он ожидал Ваарнарка несколько позже. И когда только он успел пронюхать о смерти Ганфалы?

– Говори же, – Шет оке Лагин пригласил гостя в глубь своего шелкового шатра.

Ваарнарк решительно вошел. Чувствовалось, что его переполняют слова, намерения и предчувствия. Что он мучительно размышляет о том, с чего разговор начать, чем закончить и как сделать так, чтобы он не затянулся. Лицо Ваарнарка было землисто-серым, глаза усталыми, а речь, несмотря на все старания сделать ее уверенной, казалась вязкой и несколько медленной.

– Мой первый союзник. Рыбий Пастырь, Надзирающий над Равновесием, мертв.

– Я знаю, Ваарнарк. Его убил слепой паук, подосланный врагами. – Шет оке Лагин был спокоен и умиротворен.

Ему было в общем-то плевать на то, что думает Ва-арнарк по поводу причастности его, Шета, к смерти своего союзника. Пусть думает что хочет.

– Эта война оказалась более кровопролитной, чем может себе позволить мой Дом, – продолжал Ваар-нарк. – Силы Дома Орнумхониоров на исходе. Мой союзник мертв. Я не давал тебе. Сиятельный князь, клятвы верности. И я не могу продолжать эту войну на твоей стороне. Все идет к тому, что все мои люди до последнего лучника лягут под стенами Дагаата. И когда случится так, ше будет уже все равно, что нас ждет – победа или поражение.

Шет испытующе посмотрел на Ваарнарка. Хорошего союзничка присоветовал покойный Ганфала. Как только доходит до серьезного дела – сразу в кусты.

– Так, значит, измена? – легко, словно бы речь шла о некоем заморском кушанье, поинтересовался Шет оке Лагин.

– Мой уход не будет изменой, если ты отпустишь меня, – с нажимом сказал Ваарнарк. – Если же ты не позволишь моим кораблям уйти, мы уйдем сами. И никто в моих родных землях не посмеет назвать это изменой.

Ваарнарк не стал продолжать. Смысл его слов был уже давно ясен Шету. Допустим, он не отпустит трусливых Орнумхониоров, которых раньше удерживал от этого шага лишь авторитет Ганфалы, которого теперь нет, как нет и самого Ганфалы. Если Шет откажет Ваарнарку, варанцам придется ввязаться в сражение с Домом Орнумхониоров. Конечно же, варанцы покончат с Орнумхониорами быстрее, чем наступит полдень. Но какой в этом смысл? Какой смысл в том, чтобы затевать резню в своем собственном лагере перед стенами крепости, где затаился ликующий от радости противник? Шет покачал головой. Ваарнарк вел себя вполне естественно. На его месте сам Шет поступил бы в точности так же.

– Мои корабли уже почти готовы к отплытию. Если ты не возражаешь. Сиятельный князь, я отдам приказ к последним приготовлениям, – гнул свое Ваарнарк.

«Так вот почему у тебя такая невыспавшаяся рожа! – отметил про себя Шет. – Как узнали про смерть Ганфалы, так всю ночь, небось, втихую готовились к отплытию!»

Шет не стал унижать титул Сиятельного князя и свою персону унижением Ваарнарка. Не стал вспарывать его трусливый живот Когтем Хуммера, хотя рука его и лежала на черене меча с первых же слов разговора. Он не стал спорить. Увещевать, заклинать своей властью, угрожать. Шет оке Лагин терпеть не мог бессмысленных действий.

Все то же самое за вычетом восемнадцати файе-лантов. Ну что ж, пускай вычтутся восемнадцать. Герфегесту с его дивной девой хватит за глаза и того, что останется.

Поэтому Шет оке Лагин лишь плотнее закутался в свой бордовый плащ и голосом, бесстрастным, словно чеканка на рукояти меча, сказал:

– Ну что ж, попутного вам ветра, Орнумхониоры. В этот момент морская стихия словно эхо или птица-пересмешник откликнулась Шету оке Лагину. Порыв шквального ветра едва не сорвал походный шатер Сиятельного князя с места. Начинался шторм – в этом никто теперь уже не мог усомниться.

– Прощай, Сиятельный князь.

Ваарнарк поклонился и быстро вышел наружу. Надо было поторапливаться. Выйти из гавани при сильном встречном ветре – нелегкое испытание даже для опытного кормчего.

2

В этот раз Герфегест и его войско на нападение не отважатся. Это знал Герфегест. Это, разумеется, знал Шет оке Лагин, который подготовился к штурму крепости основательно.

Три прохода, позволившие во вчерашнем сражении получить преимущество Гамелинам и Лорчам, теперь должны были послужить на славу их врагам. Это тоже предусмотрел Шет оке Лагин.

Трюмы «Молота Хуммера» были глубоки и вместительны. Там среди прочего покоились стеклянные сосуды, каждый величиной со свиную голову, наполненные тяжелой оливково-черной жидкостью. Той самой, которой был наполнен шестигранный бассейн, виденный Герфегестом в Арсенале Молочной Котловины. Сам Ганфала не мог совладать с ней и не знал, зачем она и что с ней делать. Не знал и Герфегест. Зато Шет оке Лагин был гораздо сообразительней. Силой своей магии он укротил «воду косматой звезды» и наполнил ею сосуды. Теперь, под стенами Да-гаата, он найдет ей применение.

Штурм Дагаата начался вместе с первыми лучами солнца, но гораздо позже рассвета. Виною этому были тучи, скрывавшие дневное светило от глаз варанцев. Шторм, занимавшийся в открытом море с ночи, теперь, похоже, вступал в свои законные права.

Шет оке Лагин со злорадной ухмылкой наблюдал, как трусливые файеланты Ваарнарка тщетно пытаются совладать со встречной волной и выйти из гавани. «И поделом тебе, Ваарнарк», – отметил Шет, наблюдая, как флагман Орнумхониоров «Синий Тунец», меняя галсы, лихорадочно пытается уйти прочь от мрачного Дагаата. Волны с силой обрушивались о берег, и за их безумствующей песнью было не просто расслышать хоть что-нибудь. И все-таки сигналы боевых труб расслышали все.

Шет подошел к одной из трех метательных машин, каждая из которых стояла напротив одного из трех проходов, ведущих к цитадели. Рядом с ними были -выстроены аккуратными рядами стеклянные сосуды с «водой косматой звезды». От них исходило зловещее бледно-желтое сияние. Когда варанцы, раболепно глядящие на своего князя, уже отчаялись услышать что-нибудь конкретное, Шет отдал свой первый за этот день приказ.

– Ваше спасение – в меткости, милостивые гиа-зиры, – вот что прокричал Шет оке Лагин, и первый сосуд с оливково-черной жидкостью был пущен в цель. Очень и очень метко.

3

Если дверь не открывается, ее нужно высадить силой. Золотое правило любой военной кампании.

Стеклянный сосуд разлетелся вдребезги, ударившись о скалу, скрывавшую проход. «Вода косматой звезды» расплескалась по отвесной скале. Ее едкие капли вгрызлись в камень, и в мгновение ока в скале образовалась дыра величиной с тыкву. Края дыры были оплавлены и блестели.

Затем еще один – и тоже в цель. Солдаты, которых подбадривает сам Сиятельный князь, не могут позволить себе недостаток меткости. Иначе вскоре им придется считаться с недостатком головы. Да и метательные машины были сработаны и собраны на совесть. Горхла – единственный из людей Алустрала, кто мог видеть все это механическое великолепие, находясь по правую руку от Шета оке Лагина, – был поражен до глубины души. В Алустрале таких огромных машин никогда не строили.

Варанцы с оружием в руках замерли позади, наблюдая за тем, как магия древних торжествует над стихией камня. Да, они навидались на своем веку разных вещей. Но это отнюдь не служило помехой тому, чтобы поглазеть на еще одну диковину. И командиры, и рядовые знали приказ Сиятельного князя. Как только скалы будут уничтожены полностью и проходы откроются хотя бы вполовину своей первоначальной ширины, они устремятся вверх.

А дальше будет штурм крепости. Именно для него приготовлены лестницы, крюки и прочая ерунда. Затем будет рукопашная. Хрипы раненых, кровавая возня. Быть может, даже богатая добыча, которая останется нетронутой до поры до времени. А затем победа – в этом не сомневался никто. Ибо сомневаться в таких вещах глупо.

Под натиском оливково-черной жидкости открылись все три утробы, столь вожделенные солдатами Шета. Все три метательные машины работали слаженно. И хотя оставалось еще порядочно сосудов с «водой косматой звезды», они уже были не нужны.

– Вперед! – взревел Шет оке Лагин, и войска откликнулись ему громким боевым кличем.

– Держись от меня поблизости, единственный достойный доверия человек Алустрала, – вполголоса сказал Шет оке Лагин, обращаясь к карлику.

Горхла поцеловал свой клинок в знак преданности. Но когда Шет оке Лагин уже не мог видеть его, он обратил свой взор в гавань – туда, где боролись с волнами файеланты Ваарнарка.

Горхла смотрел вслед Орнумхониорам и никак не мог взять в толк, почему, собственно, он все еще здесь. В то время как все уважающие себя люди предпочли погибнуть, уйти или встать по другую сторону стен крепости Священного Острова Дагаат.

4

Вдохновленные быстрым успехом варанцы ринулись вперед. Как и ожидал Шет оке Лагин, на лестницах не было никого, способного оказать сопротивление.

Лестницы вели вверх, к крепости. К башне со странным названием Алмазный Гвоздь. Туда, где скрыта таинственными сводами Синяя Комната – не там ли набрался ума Рыбий Пастырь? Туда, где в своей манящей неподвижности раскинулось Озеро Перевоплощений. Самое позднее, сегодняшним вечером он, Шет оке Лагин, увидит его. Самое позднее, сегодня вечером он бросит Семя Ветра в символический прообраз Дагаата посреди спокойных стылых вод. Он не будет спешить. Здесь не нужна спешка. Когда вершатся судьбы мира, спешка неуместна. Он вырежет их всех. Медленно, задумчиво, беспощадно. Гер-фегеста – последним.

Солдаты побежали вверх по лестницам. Шет и Горхла последовали за ними.

На первой промежуточной площадке их встретили свирепые Лорчи с длинными копьями. Их было всего десятеро. Варанцам пришлось потрудиться, но вскоре они взяли защитников в двойное кольцо, оставляя проход открытым. Десятерым храбрецам не помешать наступлению армии Сиятельного князя. Даже если бы их была там сотня.

На второй промежуточной площадке на варанцев бросились четверо Гамелинов и столько же Лорчей. Они не были застигнуты врасплох и не дали окружить себя – почти два часа прошло, пока варанцам удалось сломить их силы и поток солдат, закупоренный на время, смог снова хлынуть вверх.

Когда Шет и Горхла поднялись вслед за воинами на залитую кровью площадку и уже были готовы проследовать дальше вверх, Горхла бросил взгляд на дагаат-скую бухту. Как там, Хуммер их раздери, эти Орнум-хониоры? – вот какая мысль не давала покоя Горхле.

Когда он вновь присоединился к Шету оке Лаги-ну, в глазах его застыл страх.

– Что там? – на сей раз Шет был краток.

Горхла молча указал ему вниз. Пусть он сам увидит.

Бухта. Шторм. Файеланты Дома Орнумхониоров. Восемнадцать кораблей. Но нет! Не восемнадцать! Никак не меньше тридцати. Нет, никак не меньше сорока! Причем половина из них развернута носом к суше.

– Чьи это корабли? – спросил Шет оке Лагин. Он бьш озадачен не на шутку.

Удар в спину. Чей? Чьи это файеланты пытаются войти в гавань, вопреки разгулявшемуся шторму, и берут на абордаж корабли Орнумхониоров? Кто спешит на помощь защитникам Дагаата? Горхла ответил не сразу – разглядеть гербы на парусах было делом не из простых в отсутствие дальноглядной трубы.

– Это файеланты Хевров, Сиятельный князь. Хевры показали себя никчемными и позорными крысами. Пока шла война, они лишь наблюдали. Их не было в нашем лагере. Однако же их не было и в лагере Гамелинов. Видимо, времена изменились, и они, смирив свою трусость, решились наконец…

– Решились на что? – рассеянно спросил Шет оке Лагин, наблюдая за тем, как из-за мыса выныривают еще десять кораблей.

– На то, чтобы метнуть нож в твою незащищенную спину. Сиятельный князь.

«Время. Еще сегодня утром его было так много. Теперь – иначе», – с грустью подумал Шет оке Лагин.

Хевры. Пятьдесят файелантов, предательски вынырнувших из небытия и теперь ставящих под сомнение успех уже выигранной в мыслях кампании. Пятьдесят файелантов со свежими и свирепыми бойцами. Влекомый самоуверенностью, а также и нетерпением, Шет оке Лагин оставил свои тылы открытыми. А свои корабли – почти незащищенными. Тех людей, что были оставлены караулить корабли, с лихвой хватило бы на то, чтобы отбиться от Гамелинов и Лорчей, буде таковым вздумалось бы пойти на дутую военную хитрость и постараться захватить корабли варанцев, пока те штурмуют крепость, вынырнув из неведомых ходов. Но вот уже отбиться от пятидесяти файелантов…

Шет и Горхла остановились на второй смотровой площадке. За их спинами проносились вверх к крепости варанцы, исполненные жажды убивать и решимости быть убитыми. Никто из них, похоже, еще не понимал, что происходит за их спинами, в гавани.

Время. Разумеется, Хеврам будет довольно трудно пришвартоваться. Стихии, как обычно, на стороне Сиятельного князя. Пенные Гребни Счастливой Волны-в его лагере. Они помогут выиграть время. Они, разумеется, выиграют сражение. Но затем им придется вступить в новое. Встряхнуться, набраться мужества и сил и после Гамелинов и Лорчей сразиться еще и с Хеврами… Это значит, что Озеро Перевоплощений откладывается… Семя Ветра – тоже. Все это очень и очень не нравилось Шету оке Лагину.

– У вас, кажется, в гневе поминают Ярость Вод Алустрала? – осведомился Сиятельный князь у Горхлы.

– Да, – кивнул тот.

– Ну так вот… – Шет помедлил…

– Клянусь Яростью Вод Алустрала, через час я вырву сердце проклятому острову! – заорал Шет, в бешенстве ударяя кулаком о каменный парапет.

Горхла смотрел на него, ожидая решения. Приказания. Последнего слова. И оно прозвучало.

– Все на штурм крепости, немедля! – сказал Шет оке Лагин, и гонцы, бывшие наготове, тут же разнесли его приказы всем командирам. Всем сотникам. Всем пращникам. Гаассе оке Тамаю.

– А мы с тобой направимся прямиком к Озеру Перевоплощений, – сказал Шет Горхле, заключая в ладонь медальон с Семенем Ветра. – Ты ведь знаешь, как туда идти?

– Разумеется, – сказал Горхла. – Мы пойдем туда кратчайшим путем.

6

Ни один смертный не мог похвастаться тем, что знает Дагаат как свои пять пальцев. Горхла – тоже.

Кратчайший путь к Озеру Перевоплощений. Он уже однажды Ходил по нему. С Ганфалой. Он знал его. Но это было сравнительно давно. За это время многое могло измениться. Ибо такие места, как Священный Остров, тем и знамениты, что изменения – это единственное постоянство, на которое ты там можешь рассчитывать.

И все-таки на деле нужную тропу удалось отыскать быстрее, чем опасался Горхла.

Они не взяли с собой никого. Быть может, это было глупо. Но взбираясь по почти отвесному уступу на площадку, подле которой начиналась тропа, вымощенная шершавыми зелеными плитами, они не думали об этом. Горхла лишь исполнял свой вассальный долг и данное Сиятельному князю обещание сопровождать его. А Шет оке Лагин думал только о том, как успеть вогнать Семя Ветра в Озеро Перевоплощений быстрее, чем Хевры высадятся на берег.

Шет оке Лагин знал, что подле Озера, представляющего собой не что иное, как миниатюру мироздания со всеми землями, островами и лесами, его будет ждать Герфегест. Скорее всего там будет и Хармана – женщина, которую он и сам с радостью взял бы себе в жены. Женщина, чьи волосы и фигура, чьи глаза и губы вызывали у Шета оке Лагина такое волнение в крови, которое в иное время и в ином месте непременно вылилось бы в любовное соитие. Но не теперь. Теперь ему придется убить ее. Как и Герфегеста.

Шет оке Лагин не видел, как его войска, успешно преодолев сопротивление передовых отрядов Лорчей и Гамелинов, подошли к крепости с трех сторон, как осадные лестницы взметнулись ввысь.

Два штандарта нес флагман Ваарнарка. Первый – синий тунец. Второй – символ гибнущей Империи и погибшего Ганфалы – полумесяц. По-прежнему полумесяц.

От Хранящих Верность оставалось только шестнадцать файелантов – два уже нашли свою гибель среди отвесных скал на южном фасе гавани.

Корабли Хевров тоже шли под двумя знаменами. На первом, родовом, были изображены три головы – Мудрость, Сдержанность, Воля. Второе знамя несло черных лебедей Гамелинов.

Хевры не тратили время зря. Полумесяц на файе-лантах Ваарнарка означал только одно – Орнумхо-ниоры по-прежнему служат Ганфале. Орнумхониоров следует уничтожить.

Воины на кораблях Орнумхониоров что-то кричали, но все звуки тонули в штормовом грохоте. Хевры даже не пытались понять, что происходит. А когда тараны их кораблей вломились в борта файелантов Ваарнарка, заговорило оружие. И лязг стали был убедительнее любых слов.

8

Они возникли на тропе, опоясывающей Озеро Перевоплощений, и его воды, почувствовав близость Семени Ветра, тяжело вздохнули.

Как и думал Шет, их уже ожидали.

В десяти шагах от них стояли Герфегест, Хармана, Торвент. В руках Хозяева Гамелинов сжимали мечи Стагевда, Торвент был вооружен двуручным топором. Почти таким же, как и Горхла. Шет улыбнулся.

– Давно не виделись, милостивые гиазиры. Хозяева Гамелинов промолчали. Шет отметил про себя, что Хармана сегодня особенно прекрасна. Сиятельный князь давно подметил за смелыми людьми эту странную особенность – быть прекрасными в минуты смертельной опасности.

– А вы что здесь делаете, молодой человек? – издевательски вздернул брови Шет, обращаясь к Тор-венту. – А-а, понимаю… Вы – тот регент, который якобы знает, что делать с Семенем Ветра, да?

Разговор продолжения не получил.

Потому что в этот момент разделявшее их пространство исчезло. Шету показалось, что тропа с немыслимой быстротой втянулась ему под ноги, и вместе с этим Хозяева Гамелинов возникли совсем близко. В их руках разом сверкнули мечи Стагевда.

Шет оке Лагин, как никто другой, знал, на какие удивительные и ужасные превращения способны Измененные Места, одним из которых, безусловно, являлись окрестности Озера Перевоплощений. Он очень чутко ощущал жизнь ткани мироздания в Измененных Местах. Он был готов ко всему.

Когда клинки Хозяев Гамелинов были готовы вонзиться в его горло, огромный замшелый валун по правую руку от Сиятельного князя взвился мельчайшим песчаным бураном.

Когда Хармана и Герфегест пришли в себя, ни Шета, ни Горхлы перед ними не было.

9

– Я здесь! – крикнул Сиятельный князь, смеясь. Шет оке Лагин стоял на вершине расщепленного словно бы молнией ствола приземистой северной сикоморы, локтях в десяти над землей. Его вид был дик и противоестественен. Так не может стоять человек – лишь оболочка человека, наполненная Хуммеровой мощью. И в его руках Герфегест увидел обломок посоха Ганфалы со стальным полумесяцем.

Взор Хозяина Гамелинов заволокла багровая пелена. Было это здесь или не здесь, полгода ли назад или в прошлой вечности… Тропа, Озеро Перевоплощений, гневный взгляд Рыбьего Пастыря, Заклятие Конгетларов…

Тогда посох Ганфалы вспорол его горло. Герфегест принял смерть в наваждении, чтобы вспомнить все и решиться на возвращение в Алустрал.

– Ты помнишь это! – торжествующе воскликнул Шет оке Лагин, и стальной полумесяц, раскрутившись в смертельном танце, устремился к горлу Герфе-геста. Здесь и сейчас.

Идущий Путем Ветра успел пустить меч «бражником». Полумесяц был обречен встретиться с гудящим клинком его меча и исчезнуть в небытии.

Но все произошло иначе. Полумесяц Ганфалова посоха прошел сквозь его клинок, как стрела проходит сквозь туман, и блеснул в последний раз в наполненных страхом глазах Хозяина Гамелинов.

Герфегест продержался на ногах еще несколько коротких мгновений, с ужасом осознавая, что из его раскрытого, как устрица, горла стремительным потоком вытекает алая горячая кровь. И вместе с нею уходит жизнь. Ему стало страшно и холодно. Он осторожно завалился набок и лег, подобрав ноги к груди. Тело Хозяина Гамелинов пыталось из последних сил удержать малые крупицы тепла, которые еще оставались в нем. Тщетно.

10

Торвент ничем не мог помочь Хозяину Гамелинов. Потому что топор Горхлы, временами подрагивая и слегка размазываясь в гудящем воздухе Измененного Места, в любое мгновение мог раскроить ему череп.

Небольшая, выложенная по кругу цветными камешками поляна, на которую зашвырнула Торвента и Горхлу странная прихоть искажающегося пространства, стала ареной последнего боя молодого регента.

Все в этом мире текло, все изменялось. И изменения эти приходили в него столь быстро, что Торвент не успевал осознавать их. Он успевал лишь уходить от смертоносной секиры Горхлы и порою подставлял под нее свой двуручный топор.

– Ты еще не понял?! – крикнул ему карлик, вонзая секиру в то место, где еще мгновение назад находился Торвент.

– Что?! – хрипло выдохнул Торвент, пытаясь достать Горхлу в глубоком выпаде.

– Ты можешь убить меня, я могу убить тебя – и это ничего не решает! Сейчас все – в руках Шета!

– Скажи мне, Горхла… – топор Торвента, который наконец-то приноровился к странной рукопашной манере карлика, вырвал клок мяса из плеча Горхлы, – почему ты идешь вместе с Шетом? Почему ты с ним?

– Я иду не вместе с ним, а рядом с ним. Здесь есть разница.

11

Хармана убрала руку со лба неподвижно лежащего Герфегеста и поднялась на ноги, подбирая второй меч Стагевда, оброненный Хозяином Гамелинов.

На расщепленном стволе Шета уже не было. Да и самой сикоморы тоже не было. Вместо нее в воздухе зияла мерцающая угольно-черная пасть. Измененное место обнажало свои непостижимые клыки.

Хармана была бела как полотно. На ее правой щеке горела одинокая злая слеза. Только что ее возлюбленный пал бездыханным. Исчез, словно под землю провалился, Торвент. Гибло все, что было привычным, любимым, ненавидимым. Вместо этого из самых недр Дагаата, клокоча, подымалась неведомая мгла. Хармана не видела, но чувствовала неумолимое приближение страшных изменений.

– Госпожа Хармана из Дома Гамелинов? Вы что-то обронили…

Голос был тих, нежен и предупредителен. И принадлежал он Сиятельному князю Варана Шету оке Лагину. Хармана обернулась.

Шет стоял в трех шагах за ее спиной.

Хармана непроизвольно бросила взгляд под ноги. (Обронила? Что?)

Там лежали два меча. Два меча Стагевда. Две точных копии меча Стагевда. Такие же точно, то есть именно они, истинные мечи Стагевда, были сейчас у нее в руках.

Шет был очень близко. Он завел руки за спину. Коготь Хуммера покоился в его ножнах. Сиятельный князь бьш, таким образом, безоружен, уязвим, обречен.

Хармана лихорадочно решала загадку Шета. Мечи. Четыре меча. Два из них – подлинные, два – наваждение. Подлинные у нее в руках. Нет, не обязательно. В Измененных Местах вещи могут быть неуловимо текучими. Мечи могли подмениться. Она могла подобрать у тела Герфегеста подделку. Она быстра. Она может успеть вышвырнуть меч-наваждение прочь, подобрать в прыжке другой и вонзить его Шету под сердце. Она может успеть многое. И она не может ничего, Потому что Шет не даст ей ни малейшего шанса убить себя. Сейчас Хармана поняла это окончательно.

Хозяйка Гамелинов вышвырнула мечи себе под ноги. Теперь их было четыре – похожие между собой, как-четыре капли воды.

Шет одобрительно ухмыльнулся. Он сделал три шага. Он подошел к Хармане вплотную, и его ледяное дыхание высушило слезу на ее щеке.

Хармана застыла как каменное изваяние. Она знала, что грань, отделяющая ее от смерти, сейчас тоньше волоса. Она приготовилась умереть.

Шет оке Лагин медленно провел ладонью по ее волосам. Его рука остановилась у Харманы на затылке. Сиятельный князь властно привлек Харману к себе. Их губы на мгновение слились в поцелуе.

Хармана была слишком прекрасна, чтобы убивать ее. Шетокс Лагин знал, что даже в Мире Хуммера, который должен бь1л восстать по его воле из вод Алу-страла, найдется место для такой восхитительной наложницы, как Хармана.

Шет оке Лагин бережно опустил обмякшее бесчувственное тело Хозяйки Гамелинов на тропу, сочащуюся в этом месте непривычным белесым соком, и пошел к Озеру Перевоплощений. Он был один здесь. Он победил.

12

Среди магов всех времен и всех народов не нашлось бы такого глупца, кто бы не позавидовал Шету оке Лагину. Кто не восхитился бы. Потому что Семя Ветра попадает в мир Перевоплощений лишь однажды. И лишь однажды может оно слиться с водами Озера Перевоплощений.

Шет оке Лагин снял бронзовую миндалину с Семенем Ветра со своей шеи. Ганфала. Этот старик тоже мечтал оказаться на его месте. Но не оказался. Так всегда случается с неудачниками.

Шет оке Лагин сделал шаг к кромке озера. Он может бросить Семя прямо сейчас. Но Шет не торопился. Когда вершатся судьбы мира, спешить не следует. Тем более что в запасе у него теперь было довольно много времени. В запасе у него была теперь целая вечность.

И потому Шет неспешно вложил Коготь Хуммера в ножны. Здесь не с кем более драться. Здесь некого более страшиться. Если какому-нибудь полоумному Гамелину придет в голову помешать Сиятельному князю, он попросту испепелит его взглядом. На каком бы берегу Озера он ни находился. Здесь нет для него достойных противников.

И обутая в кожаную сандалию правая нога Шета оке Лагина ступила на дно озера. Он должен войти в воду по пояс. Она жжется. Она ядовита. Она тяжела – но это уже не имеет никакого значения. Тело Сиятельного князя, защищенное силой Семени Ветра, не претерпит никакого ущерба.

Шет сделал шаг. И еще один. Теперь вода доставала ему до колен. Он открыл медальон и извлек Семя. Сколько жадных рук стремилось к нему. Сколько жизней.унесло оно. Но Шету не было дела до сентиментальных размышлений о сути Путей и Судеб.

А потому он бросил Семя Ветра в воды озера Перевоплощений, и уста его отверзлись для предвечного Наречия Хуммера.

Вода доставала ему до пояса, но Шет не чувствовал ее жгучих прикосновений к своему телу. Он не видел ничего вокруг – ибо закрыл глаза. Внешний мир больше не донимал его своей суетностью. Весь мир теперь сосредоточился внутри Сиятельного князя. Его разум заволокло бордовой пеленой – словно бы Великая Мать Тайа-Ароан накрыла его своим покрывалом. Да и внутри самого Шета оке Лагина теперь не осталось почти ничего, кроме пронзительных, словно биение раскаленной стали, и холодных, словно предвечный лед, слов, пробуждающих необоримую силу Семени Ветра.

13

Он стоял неподвижно, раскинув руки. Слова текли из его уст потоком, складываясь в стихи заклинаний. Его веки были полузакрыты. Серьга в его ухе сияла, словно утренняя звезда в чистом небе. Его пальцы слегка подрагивали.

В трех локтях от него вился крохотный водяной смерч. С каждым новым заклинанием он рос. Становился все больше и больше. Семя Ветра было принято водами Озера Перевоплощений, и это не сулило ровным счетом ничего хорошего.

– …И да воскреснет забытая мощь, неизреченная предками, отвергнутая потомками, – шептал Шет оке Лагин.

Губы его едва двигались, но Семя Ветра слышало его. Вот уже на месте воронки возник водяной столб, и Священный Остров Дагаат задрожал от самого основания до вершины Алмазного Гвоздя, словно бы сотрясаемый землетрясением. Но Шет лишь улыбнулся. Это значило лишь одно: все идет так, как должно идти.

– …и да исполнятся пророчества, явные и неявные, я да услышит меня, попирающего ныне обе половины Круга Земель, все и вся…

Но на сей раз Шету не случилось завершить заклинание – мощная и уродливая когтистая лапа вонзилась ему в плечо. Но Шет не сразу открыл глаза. Он все еще был полностью поглощен Наречием Хуммера.

И только когда огромный нетопырь потащил его на берег Озера Перевоплощений, словно коршун цыпленка, с губ Шета оке Лагина перестали слетать слова на Истинном Наречии Хуммера, чтобы уступить место одному-единственному имени, сказанному на языке людей. На языке Харрены.

– Элиен? – в полнейшем недоумении проговорил Шет оке Лагин.

14

– Остановись, любезный брат мой! – прогремел голос Белого Кузнеца Гаиллириса, владетеля Орина, Элиена Тремгора, когда он спрыгнул со спины Нетопыря Хегуру и направился к сидящему на траве Шет оке Лагину.

– Не лезь не в свое дело, харренский выскочка, – бессильно прохрипел Шет оке Лагин, предпринимая отчаянную попытку подняться на ноги и выхватить из ножен Коготь Хуммера.

Элиен был мощен, словно молодой кедр. В его руках был обнаженный меч. В его глазах – решимость и несгибаемая воля. Его скулы были гладко выбриты. «Где это он успел? – промелькнуло в голове у Шета оке Лагина, – на спине у нетопыря, что ли, брился?»

– Если ты отказываешься величать меня братом, назову тебя твоим истинным именем. Длань, Чресла и Уста Хуммера. И повторю. Останови Семя Ветра, Ок-танг Урайн! – сказал Элиен, и в его глазах блеснули искры ненависти.

Неожиданно для самого себя Шет оке Лагин расхохотался. Этот человек прилетел сюда верхом на нетопыре. Словно старый ведьмак или грютский военачальник Аганна. И он, этот комедиант, предлагает ему. Сиятельному князю, остановить Семя Ветра! Зачем? Если ему нужно остановить его, пусть попробует сделать это сам. Это не так сложно, как может показаться.

Хохоча, словно буйнопомешанный, Шет оке Лагин указал Элиену в сторону скромного, но все набирающего и набирающего силу водяного смерча, который уже захватил своими крыльями треть Озера Перевоплощений. Остановить Семя Ветра – что может быть глупее? И изумруд в правом ухе Шета оке Лагина засиял еще ярче. Пусть попробует. Он не будет мешать ему, пускай…

Шет оке Лагин снова сел на траву. Похоже, Коготь Хуммера ему не понадобится. Все разрешится само собой.

– Тогда я сделаю это сам, – бесстрастно сказал Элиен.

Земля под его ногами вновь задрожала. Откуда-то сверху посыпались остатки хрустального купола. Скалы пошли трещинами. Жуткий, утробный гул стал прорываться изо всех отверстий и провалов, которыми вдруг разверзлись берега озера. Похоже, тот чудовищный шторм, что разбушевался на море, теперь грозил захватить и саму сушу. Дагаат уходил под воду. Наречие Хуммера вошло в уста Элиена. Шет оке Лагин не знал, как остановить разрушение мира. Не знал, как остановить яростное совокупление стихий. Не знал этого и Октанг Урайн, овладевший телом Шета. Но то, что туманно для одних, ясно другим. Так всегда. Элиен, сын Тремгора из Ласара, преемник Леворго, Элиен, новый хранитель Шара, знал нужные слова, и он произнес их.

15

Казалось бы, не произошло ничего примечательного. Водоворот, в котором вращалось Семя Ветра, не исчез. Земля по-прежнему стонала и тряслась. Трещины ползли по ней. Ветер завывал, бросая в лицо Шета, который по-прежнему сидел на траве у берега, соленые брызги. Внешний мир остался таким же.

Но Шет оке Лагин, Единый в Двух Душах, понял, что слова Элиена достигли цели и биение стихий прекратилось.

Это означало, что нечеловеческим усилием воли Элиену удалось то, в саму возможность чего Шет оке Лагин не верил.

Это означало, что Семя Ветра сгинуло в пучине Озера Перевоплощений. Утонуло. Пропало. Как если бы оно было простым гранитным камешком.

Это означало, что он, Шет оке Лагин, посрамлен и как маг, и как человек – Элиену удалось пустить вспять время и…

– Да ты стал силен, братишка, – с недоброй усмешкой сказал Шет оке Латин, вскочив на ноги. – Ишь ты, видать, Леворго тебя не калачи печь учил.

Коготь Хуммера вновь покинул ножны. Теперь ему снова нашлась работа.

Элиен промолчал. Дальнейшее развитие событий он предвидел еще в тот момент, когда его взгляд встретился со взглядом брата. Теперь Шет оке Лагин, разумеется, захочет произнести все требуемые заклятия вновь и постараться вновь оживить Семя Ветра, отменив все, сказанное Элиеном.

– Ну что ж, сразимся как брат с братом? – с этими словами Шет оке Лагин поцеловал лезвие своего клинка.

– Я бы согласился с тобой, Единый в Двух Душах, если бы прежде ты согласился извлечь из своего уха серьгу. Покуда ты с ней, мой поединок останется поединком с герверитским царьком и Хуммеровым прихвостнем Октангом Урайном.

– Что ж, можешь оставаться при своем мнении, звезднорожденный, – бросил Шет оке Лагин. Его клинок взлетел вверх и, описав в воздухе стремительную дугу, встретился с клинком Элиена, высекая снопы изумрудно-зеленых искр.

16

Когда брат сходится в смертельном поединке с братом, зевакам всегда хватит пищи для пересудов. Но наблюдать этот поединок не случилось никому.

Сколь ни сильны были удары Шета оке Лагина, Элиену удавалось оставаться целым и невредимым. Но нанести по-настоящему сокрушительный удар самому Элиену не удавалось.

В искусстве меча они оба были мастерами равной величины. Так было двадцать лет назад. Так было десять лет назад. Так было всегда. Безбородый Элиен отрабатывал рубящие удары рука об руку с Шетом.

Неопытный и несколько тщедушный Шет учился закрываться и разить из-за плеча и наотмашь рука об руку с Элиеном. В смысле техники владения мечом Шет оке Лагин и Элиен были братьями-близнецами. Но на стороне Шета было одно существенное преимущество. Все его существо желало скорейшей смерти Элиена, преграждающего его путь к совершенству. Все его существо ощущало Элиена как помеху. Досадное препятствие. Почти все его «я» было поглощено волей Октанга Урайна, который желал одного – смерти противника.

Иное дело Элиен. Ему не хотелось смерти Шета. Ради него он некогда прошел пешком пол-Сармонта-зары. Ради него осилил кровопролитную войну, свершил немало ратных подвигов и не раз обнажал меч. Сколь бы ни был коварен Октанг Урайн, сколь бы ни был подл его замысел, Шет оке Лагин все равно оставался для него Шетом оке Лагином. Порабощенным. Загнанным в угол. Искалеченным до неузнаваемости. Но все-таки узнаваемым Шетом. Его Братом по Слову. Человеком, с которым его жизнь была скреплена узами, превосходившими саму смерть.

– Ты же не станешь убивать меня, Элиен?! Какого же рожна ты ломишь столь настойчиво? – ехидно спросил Элиена Шет, отирая пот со лба.

Шет был абсолютно прав. Настолько прав, что Элиен счел за лучшее крепко выругаться по-харрен-ски. Если бы у него было время достать из Шета оке Лагина Октанга Урайна, разговор был бы совсем иным…

17

Элиену удалось то, что не удалось бы никому, кроме него. Остановить Семя Ветра. Мир не перевернется вверх тормашками – это знали теперь и Шет, и Элиен. Но Дагаат уйдет под воду. Неминуемо – под ногами сражающихся дрожала земля, и одна из стен, скрывавшая от взглядов посторонних Озеро Перевоплощений, рухнула наружу. Нетопырь Хегуру, верный своему новому хозяину, тревожно летал над озером, оглашая окрестности протяжной и грустной песней.

Усталость. Она была теперь в каждом движении Элиена, который не знал сна долгие трое суток пути. Усталость. Она сделала все движения Элиена размеренными, а выпады скупыми. Поединок продолжался долго. Слишком долго для того, чтобы можно было позволить себе лишние движения.

– Если ты уйдешь отсюда, как пришел, это будет хорошо, – выдохнул Шет, дождавшись крохотной передышки. – Садись на своего певуна и отправляйся обратно.

– Я пришел сюда не ради тебя, Шет, – парировал Элиен.

– Быть может, ради Герфегеста? – язвительней-ше бросил Шет, делая попытку обойти Элиена справа.

– Да, ради Герфегеста, – спокойно ответил Элиен, отступая на два шага назад. – Но не только ради него.

– Но Герфегест, извольте видеть, милостивые ги-азиры, мертв. Как мертвы и все остальные, – меч Шета едва не пропорол Элиену плечо.

Уязвленный словами Шета, Элиен бросил взгляд туда, где лежал раньше Герфегест. Но Герфегеста не было там, на змеящейся тропе. Лишь прекрасная женщина с серебристыми волосами все еще лежала там, раскинув руки. Шет, довольный своей хитростью, не стал тратить время впустую. Той секунды внимания, что была отнята им у Элиена, хватило ему на то, чтобы выпустить на волю обманное движение. Еще одно. Обман. Заход сбоку. Как же он нерасторопен, этот харренит…

Но обманное движение, задуманное Шетом оке Лагином, так и не было доведено до конца. Его меч так и не вонзился в печень брата. Его лицо так и не просияло, озаренное улыбкой торжества. Оттого, что тень, быстрая и стремительная тень Ветра, обманула его несколько раньше. Два указательных пальца вонзились в его шею чуть повыше ключиц. И Шет сполз на содрогающуюся в родовых муках землю, парализованный, обессиленный, обездвиженный.

– Ты слишком поторопился, записывая Герфегес-та в Скрижали Мертвых, – сказал Хозяин Дома Гаме-линов.

– Здравствуй, Брат по Крови, – тихо сказал Эли-ен, и в его голубых глазах, глазах северянина, засветилась теплота былых дней.

18

Поляна, окруженная многоцветными камешками, на которой рубились Торвент и Горхла, медленно, но неуклонно прорастала невиданной иссиня-черной травой. Сейчас ее жесткие покрытые мельчайшими зазубринами, точно гарпуны, стебли поднялись над землей на две ладони. Над поляной дрожало марево тяжелого раскаленного воздуха.

Торвент и Горхла нещадно резали свои ноги об эту проклятую траву, жилы на их лбах вздулись от нечеловеческого напряжения, но они не прекращали схватки.

Наконец Торвенту повезло. Его топор плашмя обрушился на голову карлика. Тот захрипел, упал на землю и почти полностью скрылся в траве. Торвент видел, как хищные стебли травы впились в плоть Гор-хлы, раздирая ее на мельчайшие клочки. Торвент отвернулся, чтобы уйти.

– Глупец, – хрип карлика за спиной был слишком слаб, чтобы заставить его обернуться.

– Жалкий глупец… Хозяйка Гамелинов испита до дна Сиятельным князем, и лишь я знаю, как вернуть ее к жизни.

Торвент все-таки обернулся. Трава… Откуда здесь эта проклятая невиданная трава? Есть ведь где-то и корни…

Он подошел к тому месту, откуда доносились стоны Горхлы, и, приноровившись, нанес глубокий косой удар топором под основание шевелящихся алчных стеблей.

19

Вихрь, зародившийся в толще вод Озера Перевоплощений, вышел на сушу. Трава, кустарники, цветущие деревья – все, что росло на берегах, пошло в пищу смерчу. С неимоверным грохотом обрушилась еще одна скала, ограждавшая Озеро с севера, открывая вид на бухту, также охваченную буйством стихий. Но Элиен и Герфегест, казалось, не видели этого. Они смотрели друг на друга. Узнавая и не узнавая друг друга.

– Я впервые вижу в тебе человека Алустрала, – усмехнулся Элиен, рассматривая черный камзол Гер-фегеста, расшитый лебедями и порядком перепачканный глиной и пылью Священного Острова.

– А я впервые вижу тебя в Алустрале, Элиен. Добро пожаловать.

Едва начавшийся разговор был прерван испуганным воплем нетопыря – все это время он вился неподалеку, ища себе место побезопасней. Теперь, похоже, опасность возбудила в нем такую жажду жизни, которая даже превышала верность новому хозяину. Нетопырь взмахнул крыльями и понесся к провалу в стене, чтобы поскорее выбраться на воздух. Выбраться прежде, чем стены, опоясывающие Озеро Перевоплощений, станут для всех, кто находится на их берегах, братской могилой.

– Даже невозмутимый нетопырь понимает, что самое лучшее – уносить отсюда ноги, – заметил Элиен, наклоняясь к Шет оке Лагину. – Идем, Герфегест. Мы должны успеть вступить на палубу того огромного корабля, что стоит в гавани Дагаата. Вступить раньше, чем Священный Остров погрузится в морскую пучину.

– Все это верно, Элиен. Все это верно… – Герфегест посмотрел в бледное лицо Шета оке Лагина. Без сомнения, он еще долго пролежит вот так без сознания. Пролежал бы, если бы… – Одолжи мне свой меч, Элиен.

Элиен молча вынул меч из ножен и передал его Герфегесту.

Герфегест, не говоря ни слова, занес его над беззащитным теперь горлом Шета, и… и лезвие клинка уперлось в стальную наручь Элиена, не успев приблизиться к горлу Шета даже на три пальца. Герфегест почувствовал прилив небывалой и необъяснимой ярости.

– Не мешай мне, брат! – вскричал Герфегест, отталкивая руку Элиена. – Этот человек убил мою женщину. Он свершил немало злодеяний, о которых ты, верно, осведомлен не хуже, чем я, коль скоро ты примчался сюда верхом на нетопыре. Он овладел Семенем Ветра для того, чтобы сделать реальностью тысячелетнее царствие Хуммера. И ты, справедливый брат мой, собираешься пощадить его.

– Шет оке Лагин – брат мне. Наши жизни связаны клятвой. Узы Братства по Слову столь же крепки, сколь и узы Братства по Крови. Сколь бы ни был подл и жесток он в последние годы, он все равно был и остается моим братом. Мой меч бессилен против него. Как бессилен и против тебя.

– Но ведь он сам только что едва не убил тебя – не подоспей я вовремя… – возмущению и отчаянию Герфегеста не было предела.

– Тот человек, от предательского удара которого ты избавил меня несколько мгновений назад, не был моим братом. Я дрался не с Шетом. И не Шет дрался со мной. Мой брат Един в Двух Душах, – Элиен опустил глаза и положил ладонь на холодный лоб своего брата. На лоб Шета оке Лагина, полностью порабощенного коварством Октанга Урайна.

– Сейчас ты сам признаешь мою правоту! – воскликнул Герфегест. – Зачем нам сохранять жизнь этому омерзительному варанскому магу? К чему эта сентиментальная чушь по поводу клятв и прочего? Мы уже сделали одну глупость однажды. К чему пятнать свое честное имя новым повторением старой ошибки? – Герфегест оживленно жестикулировал, и глаза его горели ненавистью и обидой.

– Тогда я был слаб, Герфегест, – веско и спокойно сказал Элиен тоном, не допускающим никаких дальнейших препирательств. – Теперь я силен достаточно для того, чтобы навеки разъединить Шета и Урайна. Я сделаю это сегодня же…

Но Элиен не закончил – ствол огромного кедра, расколотый пополам одним из скальных обломков, в изобилии посыпавшихся откуда-то сверху, с треском повалился на землю на расстоянии вытянутой руки от того места, где покоилось тело Шета оке Лагина.

– Достаточно, Элиен. Делай как знаешь. Но только делай быстрее, – проворчал Герфегест.

Он только что в полной мере осознал грозящую им опасность. Его гнев остыл так же быстро, как и вспыхнул. Теперь ему стало не до судьбы Сиятельного князя. Найти тело Харманы или саму Харману и вынести ее прочь с гибнущего острова – вот что казалось ему теперь по-настоящему важным.

20

Они ушли от мятущихся в последних спазмах вод Озера Перевоплощений.

Они избегли теней и чудовищных образов, которые стремительно заполняли все пространство Измененного Места.

Они смогли найти единственно верную тропу среди тысяч троп, которые синими змеями расползлись по берегам Озера Перевоплощений.

Элиен нес Шета оке Лагина на своем мощном плече. Герфегест шел за ним, испытывая чудовищное искушение оторвать покачивающуюся в такт шагам Элие-на голову звезднорожденного голыми руками. Оторвать и забросить в алчную воду Озера Перевоплощений навеки.

Они поднялись по крошащемуся гребню рукотворной скалы, и гибнущий Дагаат распростерся под их ногами.

Отсюда было видно все, и более чем все.

Плато Поющих Песков больше не существовало. На его месте бурлили воды взбесившейся Синевы Алустрала. Три исполинские метательные машины Шета, использованные им в утреннем штурме, были сокрушены стихией. Равно как и корабли Хеврон. Равно как и все, что только могло быть сокрушено. И лишь огромная туша «Молота Хуммера» была сравнительно цела. Обломки скал, столкновения с другими кораблями и пенные валы лишили его большей части весел. Медь на бортах была смята и местами разорвана. Но величайший корабль мира все еще жил.

Цитадель, которую с утра штурмовали варанцы под началом Гаассы оке Тамая, пока еще возвышалась над водой неприступным утесом. Но и остаткам Гаме-линов, и варанцам было ясно, что продолжать кровопролитие во имя крепости, которая вот-вот навсегда исчезнет среди бурлящей стихии – безумие. Сражения не было. И Гамелины, и чужеземцы, плечом к плечу, в молчаливом трепете взирали со стен на близкую погибель. «Молот Хуммера» медленно проворачивался под ударами волн в сотне шагов от них. Несколько отчаянных варанцев прыгнули в водоворот, наполненный обломками и трупами, в надежде достичь спасительных бортов своего флагмана-монстра. Тщетно.

А надо всем этим дрожал и едва заметно покачивался Алмазный Гвоздь. Он был все еще цел и невредим, но в его надсадном треске Герфегесту уже слышалась песнь его погибели.

– Где твой нетопырь?! – проорал Хозяин Дома Гамелинов в ухо Элиену.

– А что нам нетопырь? – с мрачным спокойствием заметил Элиен, слегка поворачивая голову. – Он смертельно напуган. И смертельно голоден. Ему сейчас хочется дурных людей есть, а не нас с тобой спасать.

Словно бы в подтверждение его слов, над застывшими на стенах цитадели варанцами пронеслась серая тень и спустя мгновение вновь взмыла ввысь. В когтях Нетопыря Хегуру можно было различить человеческую фигуру.

– А его нельзя попросить перенести трапезу на полчаса? – спросил Герфегест, скрывая за деланной вежливостью истерический порыв разразиться самой скверной и отборной хулой, какую он только слышал от шлюх в Реме Великолепном.

– Нет, – покачал головой Элиен. – Пусть уж ест себе. У меня есть идея получше.

21

Им повезло. Когда они оказались у подножия Алмазного Гвоздя, тот все еще стоял, хотя и ходил ходуном из стороны в сторону, как перезревший стебель мака на осеннем ветру.

Герфегест отказывался понимать происходящее. Его уже ничего не удивляло. Ничего – кроме того, почему он еще жив.

– Это отличный строительный материал, – Элиен пнул основание Алмазного Гвоздя сапогом. – Он легок, как дерево, и крепок, как сталь. У него есть лишь один недостаток, который важнее сейчас всех его достоинств. Им очень легко повелевать любому негодяю. Любому звезднорожценному. Идем.

Они поднялись наверх по длинной винтовой лестнице. Герфегесту казалось, что их восхождение не закончится никогда. Но оно закончилось.

Стоять в полный рост на вершине было невозможно. Так, по крайней мере, счел Герфегест. Он опустился на колени.

Элиен положил перед Герфегестом тело Шета.

– Держи его как брата, – сказал Элиен, не обращая внимания на выражение лица Герфегеста, которое не сулило Шету ничего хорошего.

Сам Элиен остался стоять. Герфегеста на мгновение потряс удивительный знак сходства. Точно так же – в совершенно противоестественной позе – стоял на вершине расщепленного ствола Шет перед тем, как пробудить в нем вспоминание о его смерти-наваждении от Ганфалова посоха.

Элиен стоял, и, казалось, нет в мире силы, которая способна свалить его с ног. Герфегест был уверен, что сейчас звезднорожденный заговорит, но этого не произошло. Элиен молча вонзил Поющее Оружие в золотистый материал Алмазного Гвоздя под своими ногами. Глаза Элиена были закрыты. Его пальцы слегка постукивали по рукояти меча.

Алмазный Гвоздь услышал зов звезднорожденно-го. Он ожил. Он склонился перед его волей, как некогда возносился вверх по воле древних строителей Дагаата.

– Ложись ничком! – приказал Элиен Герфегесту и упал рядом с Шетом, крепко обхватив его тело за плечи.

Потрясенные воины на стенах цитадели, у самых ног которых теперь разбивалась на мириады брызг вся ярость вод Алустрала, видели, как Гвоздь стал неторопливо клониться набок, и наконец его «шляпка» – смотровая площадка в двадцать локтей в поперечнике-с мягким стуком коснулась палубы «Молота Хуммера».

– Хороший корабль мой брат построил, ай, хороший! – сказал Элиен по-грютски, подмигнув Герфегесту.

Хозяин Гамелинов тяжело вздохнул. Нет ни Семени Ветра, ни Дома Гамелинов, ничего. Канула в неизвестность Хармана. И он опять в обществе двух, точнее, трех звезднорожденных. Ибо Шет – Един в Двух Душах, и об этом не следует забывать.

22

«Молот Хуммера» был действительно хорош. Он смог выстоять среди страшного буйства стихии, он смог сдержать и натиск последней огромной волны, которая разошлась в стороны при последнем содрогании Дагаата.

По Алмазному Гвоздю на корабль успело перебраться несколько десятков человек. Гамелины. Ва-ранцы. Один Лорч. И молодой флотоводец Гаасса оке Тамай.

Герфегест метался по палубе, ожидая увидеть Хар-ману. Среди спасшихся ее не было. Не было Горхлы. Не было Торвента. Он не видел никого из них с того самого момента, как был повержен посохом Ганфалы.

Алмазный Гвоздь больше не имел опоры своему основанию.

– Мы все погибнем, если немедленно не уберем вот это. – На плечо Герфегеста легла ладонь Элиена. Звезднорожденный имел в виду огромную «шляпку» Гвоздя, которая покоилась на палубе.

– Гвоздь легок, – добавил Элиен. – Но он столь велик, что сможет утащить под воду все это чудо ва-ранеких корабелов.

– Пусть утащит все и вся! – бросил в лицо Элиену Хозяин Гамелинов. – Мир, в котором нет Харманы, не нужен ни мне, ни Синему Алустралу! Да и самого Синего Алустрала нет больше!

Элиен молча покачал головой. Сегодня он спас свой Дом. Спас Сармонтазару от той участи, которая у него на глазах постигла Дагаат. В Вольном Городе Орин его ожидали жена и сын. Он должен был вернуться.

Элиен приблизился к Алмазному Гвоздю, и вновь Поющее Оружие вошло в его податливую плоть по самую рукоять.

Спустя несколько мгновений Алмазный Гвоздь, словно издохшая исполинская змея, бессильно сполз за борт и исчез среди грязной пены, обломков и мертвых тел лучших людей из четырех Благородных Домов Алустрала.

Все. Герфегест зажмурился, словно бы ему в глаза ударил нестерпимо яркий свет. Он не хотел поднимать веки. Не хотел снова видеть этот проклятый мир. В нем всегда гибнут лучшие. Из него всегда уходят любимые женщины и преданные друзья. В нем остаются только подонки и звезднорожденные.

– Если бы вы только знали, как мне опротивела вода! – это был юный, но по-старчески сварливый голос. И донесся он из-за спины Герфегеста.

Хозяин Гамелинов обернулся, боясь даже на мгновение довериться своей догадке, чтобы не терзаться потом болью разочарования.

Трое. Горхла, весь словно бы иссеченный железными розгами. Торвент, чьи уста только что прокляли синеву и Ярость Вод Алустрала. И Хармана. Больше похожая на свое восковое изваяние, но все-таки живая.

Он поцелует ее. Позже. Он обнимет Торвента. Позже. Сейчас – Горхла.

Сегодня, в День Судеб Дагаата, Герфегест не убил ни одного человека. Так получилось. Он был на стенах цитадели, когда варанцы начали решительный штурм. Он слишком быстро понял замысел Шета и оказался на берегах Озера Перевоплощений. Там, в своей вотчине, в Измененном Месте, Шет оке Ла-гин с чрезмерной легкостью одержал над ним победу. А потом рука Элиена преградила путь его клинка к горлу Шета оке Лагина.

Герфегест пристально посмотрел на Горхлу.

– Ну а ты что скажешь, варанская крыса? Что тебе посулил Сиятельный князь за добрую службу? Жезл Властелина Морей? Или просто пару теплых слов? Или что?

В Герфегесте закипала ярость, которая еще не имела сегодня своего выхода. Он сделал несколько мягких шагов по направлению к Горхле: Он убьет безоружного? Да. Ведь он сам безоружен.

– Ничего, – твердо ответил Горхла. – Не думай, что лишь ты имеешь свой путь и свою тайну, Последний из Конгетларов. Думай о том, что я всегда был верен Ганфале. А после его смерти – Шету, ближайшему союзнику Ганфалы. Думай о том, что ты предал Ганфалу во имя Хозяйки Гамелинов. Думай о том, что я полчаса назад спас Хозяйку Гамелинов от вечного сна.

– Это правда? – спросил Герфегест у Торвента.

– Это правда.

Герфегест видел, что Торвент не лжет. Значит, не лжет и Горхла. Значит, ему не суждено убить человека в День Судеб Дагаата.

23

Неповоротливая и мощная туша флагмана варан-ского флота, носившего странное для корабля имя – «Молот Хуммера» – удалялась прочь от гигантской воронки, в жерле которой исчезал Священный Остров Дагаат.

Все, кому было до этого дело, – Элиен, обнявшиеся Герфегест и Хармана, Торвент, карлик Горхла и Га-асса оке Тамай – молча следили за удаляющейся катастрофой, собравшись на корме. Нетопырь Хегуру, прибывший на корабль позже других, бескрылых и двуногих, теперь сидел на месте, где некогда сиживала серебряная птица. Похоже, происходящее заботило и интересовало его не менее, чем остальных.

Поодаль лежал Шет оке Лагин – на берегу Озера Перевоплощений Герфегест нанес ему один из самых страшных ударов, каким только учат наставники Следующих Путем Ветра. От таких ударов не сразу приходят в себя, ибо в большинстве своем обездвиженность, которая нисходит на жертву, чьи нервные центры парализованы вторжением указательных пальцев противника, у большинства очень скоро перерастает в вечную обездвиженность. В обездвиженность смерти.

Но Шет не умер. Он был жив. Его дыхание было слабым, а пульс едва теплился. Элиен то и дело посматривал на Шета, лежащего на палубе, с тревогой и интересом. Герфегест не обращал на Сиятельного князя никакого внимания. Как, впрочем, и Хармана. Ледяной поцелуй Шета оке Лагина запомнился ей-слишком хорошо для того, чтобы породить желание еще когда-нибудь встретиться с этим человеком хотя бы взглядом.

Куда плывет «Молот Хуммера», не мог бы сказать никто. Но одно было очевидно – он удаляется от Да-гаата.

– Надеюсь видеть тебя своим гостем, Элиен, любезный брат мой, – сказал Герфегест.

– Нашим гостем. Гостем Наг-Нараона, столицы нашего Дома, -вторил голосу Герфегеста хрустальный голосок Хозяйки Дома Гамелинов.

– И всех остальных тоже, – Герфегест развел ру-ками, как бы извиняясь за допущенную бестактность.

Торвент, Горхла и Гаасса оке Тамай согласно кивнули. Дескать, бестактность осталась незамеченной, непонятой и прощенной.

– Я приму приглашение, – отвечал Элиен, окидывая дружелюбным взглядом присутствующих. – Но сначала мне нужно сделать то, о чем мне случилось позабыть в минуты опасности и суматохи.

Провожаемый вопрошающими взглядами, Элиен подошел к Шет оке Лагину. Склонился над ним. Долго смотрел в лицо брата. Затем спокойно и деловито протянул руку к его уху, в котором тусклым, едва уловимым светом сиял изумруд. Элиен рассматривал серьгу несколько мгновений. Несколько мгновений, показавшихся Герфегесту четвертью вечности. А затем одним резким и жестоким движением опытного знахаря и врачевателя выдернул серьгу из уха Шета. Выдернул вместе с мочкой уха.

Элиен обернулся к остальным – никто не отваживался советовать, вопрошать, комментировать.

И тогда Элиен вышвырнул изумруд Октанга Урайна в пасть бушующих и рвущихся к небу волн, чьи пенные гребни были столь же невесомы, изменчивы и полны звезд, как и будущее земель, лежащих по обе стороны Хелтанских гор.

1997 г.

Александр Зорич

Пути Звезднорожденных

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПРОБУЖДЕНИЕ ВЛАСТЕЛИНА

"Я, Элиен, сын Тремгора из Ласара, уроженец Харрены, начинаю эту повесть с единственным и благим намерением – дать историю Круга Земель так, как ее можно видеть сквозь толщу веков сейчас, в безвестном году после Исхода Времен.

Если ты, мой невозможный и немыслимый чтец, сейчас видишь и читаешь это, значит ты – это я, Элиен, сын Тремгора из Ласара, уроженец Харрены. Вспомни себя! Ты, навеки заключенный в безвременье и пустоте Шара, впал в безумие и возомнил себя кем-то, кем ты в действительности не был и не можешь быть. Ибо эта книга, эти проклятые бесконечные Скрижали, обречены на вечное пребывание здесь вместе со мной и никому из живущих под Солнцем Предвечным не дано увидеть их никогда. Значит ты, открывший начало Скрижалей, либо не существуешь (что невозможно), либо являешься мною. Вспомни себя и довольно об этом!

Я, Элиен, Звезднорожденный, сын Великой Матери Тайа-Ароан, познавший и добро, и зло, и грань между ними, клянусь сообщать одну лишь правду и ничего кроме правды. Пусть порукой этим словам послужит моя совесть Звезднорожденного – единственное, что осталось в этом проклятом омуте мироздания."

Элиен, сын Тремгора. «Исход Времен»

ГЛАВА 1

ИЗМЕНЕННАЯ И ОБРАЩЕННАЯ

1

Неказистые парусники торговцев креветками и морскими грибами неторопливо расползались из гавани, залитой расплавом закатного золота. Конец торговле, самое время пропить вырученный барыш. Навстречу суетливым торговым козявкам в гавань входил исполненный пафоса черный файелант Гамелинов.

Никаких сомнений – послы.

Из Пояса Усопших, невидимого и неустранимого, словно сама смерть, оседлав пыльный ветер, несся безмолвный зов гибели. Никто не слышал его, суета запечатывает уши не хуже воска. День уходил, еще один день уходил в небытие.

Тай-Кевр Неистовый, глава Дома Пелнов, рассеянно провожал взглядом верткие купеческие посудины.

Он не любил креветок, крабов, грибы. «Сплошное несварение, пища для луженых желудков черни», – ворчал Тай-Кевр. Он не любил море. Тай-Кевр любил женщин и власть над ними. Тай-Кевр ненавидел надменный Наг-Нараон и владетельных Гамелинов. «Распутное отродье, управы на них нет», – скрежетал Тай-Кевр.

Десять лет назад Гамелины растоптали и обезглавили другие Благородные Дома Алустрала. То есть, конечно, обезглавила их война. Но кто затеял эту войну? Гамелины. Многие помогали нечестивцам в истреблении цвета Благородных Домов… Даже бешеные чужеземцы из Сармонтазары – и те явились не запылились! Медоточивые уста поэтов вознесли подвиги Гамелинов к самому Намарну. Продажные составители исторических хроник уложили деяния Гамелинов – предателя Герфегеста и распутницы Харманы – в тесные саркофаги лжи.

Помнит ли кто сейчас в Реме Великолепном, как все клоаки столицы волею Гамелинов были красны от человеческих внутренностей? Как по окончании войны городская чернь собирала ополчение для охоты на бродячих псов-людоедов, которые за время лихолетья так привыкли к человечине, что ничего больше и жрать-то не желали?

Судачат ли морячки да солдаты императора Торвента Мудрого о том, что десять лет назад Рем Двувратный обратился Ремом Безвратным, ибо обе его гавани обмелели от тысяч трупов, закованных в тяжелые доспехи?

Разумно ли вспоминать сейчас, что его отец, Шаль-Кевр, нашел свою смерть от руки Гамелинов?

Что его брат, Глорамт Смелый, пал от руки Герфегеста – плененный и безоружный?

«Нет. Нет, – вздохнул, сжимая кулаки, Тай-Кевр, – ибо сейчас Гамелины сильны как никогда.»

2

Это было вчера – гавань, расплав закатного золота, опасные, несвоевременные мысли – резвые и прямые, как клинок.

Сегодня были угрюмые камни Судного Плаца под ногами и безмолвные изваяния великих воинов, долженствующие символизировать неподкупность и беспощадность суда. Толпа зевак, студнем колышущаяся за спинами оцепления, отчаяние обреченных на смерть.

– Хозяин, ты должен… – над ухом Тай-Кевра прошелестел шепот распорядителя. – Да, – кивнул Тай-Кевр. – Пора вершить правосудие.

Пятеро – четверо мужчин и одна женщина – ожидали своей участи.

Их руки были скручены за спиной воловьими жилами, проваренными в шипучей соли, их шеи – прикованы к медным столбам. Палач лениво ковырял в разинутой пасти серебряной зубочисткой. Палачам хорошо платили. Зубочистка могла бы быть и золотой.

Неплохой улов случился вчера у морской стражи вотчины Пелнов. Под хрустящими креветками и осклизлыми морскими грибами в одной из лодок сыскалось кое-что интересное. Дым-глина – это как обычно. За добычу, укрывательство и продажу этого ядреного дурмана секут плетьми, рвут ноздри и благословляют рудниками. Там можно жить (не долго), оттуда можно сбежать (не часто).

Но кроме дым-глины душегубского вида контрабандисты привезли с собой женщину. Мертвую женщину.

Это была чересчур весомая улика.

«Где тело – там убийство», – гласит Кодекс Правосудия.

«Убийца подлежит смерти. Двое убийц подлежат двум смертям через трехступенчатый излом. Четверо убийц подлежат четырем смертям через пятиступенчатый излом», – уточняет Кодекс Правосудия.

Но было и нечто худшее, чем труп.

Тай-Кевр переспрашивал лекаря трижды. Женщина была бездыханна? Да. Хладная сталь не туманилась ее неслышным дыханием? Нет. Сердце молчало? Да.

Тай-Кевр снова посмотрел на женщину. Узкое большеротое лицо, обрамленное змеистыми прядями – черными, как земля. Твердый, какой-то мужской подбородок, сильная шея хищницы. Чистая, ухоженная кожа. Грудь преуспевающей содержанки, плоский, сильный живот. Ноги, совершенство которых можно оценить даже сквозь кружево хвороста, наваленного до самых бедер. Аккуратный треугольник курчавых волос над непознанной мглой жемчужницы. Выходит, благородная?

Что бы там ни было вчера, сегодня и сейчас женщина была жива.

Жива, как и четверо ее мнимых убийц, в один голос утверждавших, что подобрали тело в Поясе Усопших.

Тем хуже для них и для нее.

Потому что есть лишь одно преступление, которое всезнающий Кодекс Правосудия Пелнов считает преступлением тяжелее убийства – это Изменение и Обращение. Изменение естества вещей и Обращение порядка вспять, к хаосу.

Мертвому не обратиться живым. Так было, так есть и так будет. Тех, кому это не очевидно, а в особенности тех, кому нравится делать мертвое живым – ждет смерть. Через испепеление.

– Повелеваю…

С первыми звуками его голоса время остановилось. Толпа любознательно онемела. Яблоко в руках худощавого судовладельца в щегольском желтом плаще, расшитом стразами, осталось ненадкушенным. Помощники палача напряглись, изготовившись окунуть пять факелов в чадное пламя запальной чаши.

– …Именем Синевы Алустрала привести к смерти через испепеление…

Факела дрогнули, но не посмели опередить слова главы Дома Пелнов.

– …Четырех преступников мужеского рода…

Тай-Кевр замолчал, ибо его холодные глаза невольно встретились с цепким взором женщины. В нем не было ни мольбы, ни раскаяния.

Всеобщее замешательство. Мужиков, ясное дело, сейчас поджарят. А что с женщиной? Как же Обратившаяся? Может, колесуют для разнообразия?

– …Преступницу женского рода направить на дальнейшее дознание. Приговору – быть!

Тай-Кевр замолчал и перевел требовательный взгляд на распорядителя. Недоумение в глазах последнего незамедлительно сменилось преданностью и служебным рвением.

Распорядитель махнул рукой.

Палач вытер зубочистку о край рукава и заткнул ее в пышный пук волос, венчавший его макушку. Он выбросил на пальцах четверку, потом кивнул пятому прислужнику и сделал отгребающий жест ладонью – отваливай, мол, ты тут лишний. Четыре факела окунулись в запальную чашу, пятый полетел в хворост незажженным.

Судовладелец в сердцах швырнул яблоко себе под ноги. В кои то веки могли сжечь суку, да пожалели…

3

Истошный вопль самого живучего из обреченных, слышный даже в опочивальне, наконец затих.

Тай-Кевр вытер губы тыльной стороной ладони и отставил в сторону изящный сосуд с тягучим хмельным вином.

«Надо будет заказать обычный кубок, без всех этих художеств. Гамелинами от него так и прет», – подумал Тай-Кевр, недовольно рассматривая сосуд. Его гнутый носик чересчур походил на лебединую шею. Тай-Кевр ненавидел лебедей так же сильно, как и Гамелинов. Даром, что ли, лебеди кичатся своей дурьей красой на гербе этих зазнавшихся выблядков?!

Его полуодетая гостья молча взяла сосуд и, присосавшись к крамольному носику, осушила его до дна. Да, хорошими манерами ведьма не блистала.

Пока что он не услышал от нее ни одного слова. Немая? Но так, пожалуй, даже лучше. Женская болтливость утомительна, как зима.

Тай-Кевр знал, что будет дальше. Он отхлебнет еще вина и деловито поцелует ее набухший сосок. Она ответит ему поддельным вздохом вчерашней девственницы. Своими крепкими пальцами он прикоснется к ее ладным ягодицам и его ладони почувствуют призывную дрожь ее тела. Он будет нежен или жесток – какая разница? Он изопьет ее всю и отшвырнет прочь. Дескать, больше не желаем.

А потом, когда дознание окончится, будет огонь и ликование толпы, едва ли она успеет разбежаться за то время, что он, Тай-Кевр, отдаст испытанию Измененного, колдовского лона женщины. Справедливость восторжествует и судовладелец в желтом плаще сможет с чистой совестью сожрать свое яблоко.

4

Тай-Кевр в изнеможении опрокинулся на спину. Его опустевший взгляд уперся в потолочную роспись: «крылатые корабли»-альбатросы под Солнцем Непобедимым.

Да, затянувшееся сегодня все еще длится.

Наверное, нет и четырех часов пополудни. Но почему-то кажется, что Судный Плац был тысячу вечностей назад. А, быть может, не был никогда.

Новая наложница Тай-Кевра, от которой он пока еще не слышал ничего, кроме сладострастных стонов, провела пальцем по его мускулистому плечу. Вот уже десять лет, как две разлапистые татуировки покрывали его кожу, словно серебряное шитье – траурный шелк. Две татуировки – два знака мести. За отца и за брата.

– Я знаю как сокрушить Гамелинов, – сказала женщина.

Тай-Кевр вздрогнул всем телом и присел на постели.

Голос женщины был низок и глубок. Она не была немой. Она говорила на языке Синего Алустрала.

В следующее мгновение острие кинжала, выхваченного Тай-Кевром из потайных ножен в изголовье ложа, уткнулось в шею женщины, покрытую ссадинами от железного ошейника и синяками от жестоких поцелуев Хозяина Дома Пелнов.

– Говори, – прошептал Тай-Кевр. – И помни: каждое слово правды в твоих устах стоит дня твоей жизни.

– Слово правды в устах Син стоит дороже Хрусталя Небес, – цинично усмехнулась женщина и, не обращая внимания на кинжал, взглядом указала на дверь.

Тай-Кевр вздрогнул, словно от удара бича, и стремительно вскочил с ложа.

На пороге опочивальни стоял давешний судовладелец в желтом плаще со стразами и самодовольно улыбался.

Но как? Как он проник сюда? Как пробрался мимо стражи, как просочился сквозь запертые двери, как не заплутал в обманных ходах, уводящих в глухие колодцы, из которых непрошенным гостям не выбраться?

За спиной Тай-Кевра хрипло рассмеялась женщина. Но глава Дома Пелнов не услышал ее смеха.

Он зачарованно смотрел в глаза незваному гостю. Ему казалось, в этих переливчатых глазах отражается весь мир. Мир грядущего – измененный, незнакомый, мир другого Закона и другого Порядка.

5

Нечеткие тени оконных переплетов лежали на лицах родичей Тай-Кевра, придавая им сходство с рыбами, замершими на мелководье среди водорослей. Как и рыбы, родичи Тай-Кевра готовы были ждать долго, если речь шла о поживе или о совокуплении. Ничего более интересного родичи Тай-Кевра в этой жизни повидать еще не успели. Все они были молоды, сильны и неопытны. Почти все воины старшего поколения Пелнов погибли десять лет назад: в крепостях Лорнуома, в Веселой Бухте, на файелантах Глорамта. Но прошли годы – и вот, младшие братья тех, погибших, уже бреют бороды и дерут девок! Тай-Кевр хищно улыбнулся.

– Я собрал вас, любезные кровники, чтобы напомнить вам об Игрищах Альбатросов. В этом году Игрищам назначено жребием состояться Наг-Нараоне под покровительством Гамелинов, наших друзей и союзников. Не далее как вчера прибыли послы благородных Гамелинов. Они любезно приглашали нас, Пелнов, разделить праздник единения Благородных Домов Алустрала и все такое прочее…

Слова Тай-Кевра были встречены глухим ворчанием. Впрочем, на это он и рассчитывал, произнося откровенно подстрекательские формулы «благородные Гамелины» и «наши друзья и союзники».

Тарен Меченый вполголоса, но так, чтобы все слышали, пробормотал:

– Не век стоять Наг-Нараону…

Сильнейшие Цуддамн и Салаав, двое опытных и невероятно везучих воинов Дома, которым некогда посчастливилось уцелеть даже в ночной мясорубке близ Белой Башни во время охоты Глорамта за файелантом «Жемчужина морей», переглянулись.

– Этих бы послов в клетку и – к крабам, – мечтательно сказал Цуддамн.

– Или просто заколоть. Тоже сойдет, – добавил благородный Салаав.

Не сдержался и самый молодой из Сильнейших, Раш. Грохотнув ножнами о скамью, он вскочил в полный рост и запальчиво крикнул:

– Нога Пелна не ступит больше на обагренные кровью наших родичей плиты Наг-Нараона! Пелны придут в Наг-Нараон только за тем, чтобы принести смерть Гамелинам на остриях своих клинков! Но наше время еще не пришло, – заключил Раш упавшим голосом.

О том, что «время еще не пришло», знал каждый Пелн. А о том, когда же оно все-таки придет, не знал никто. Силы были слишком неравны. Ничто не позволяло надеяться на близкое возвышение Дома Пелнов и крах Гамелинов.

Тай-Кевр снисходительно поглядел на Раша.

– Сядь, племянник. Твой язык живет вчерашним днем.

Тай-Кевр мастерски выдержал паузу, чтобы все успели сообразить, что сейчас глава Дома Пелнов скажет нечто из ряда вон выходящее.

– Мы примем приглашение Гамелинов. Мы пошлем в Наг-Нараон три своих лучших файеланта, своих лучших борцов и сказителей, как то и заведено на Игрищах Альбатросов. Об этом сегодня же узнает каждый портовый нищий.

Среди Сильнейших вновь прополз шепоток. На этот раз озадаченный.

– А о том, что вы услышите сейчас, ваши языки и уши должны будут забыть, как только вы покинете этот зал. Однако ваш рассудок должен запечатлеть каждое мое слово. И когда наступит время – а оно уже совсем близко – вам останется лишь пройти там, где сейчас лягут мои слова.

Теперь Тай-Кевр видел в лицах своих родичей одно лишь трепетное внимание. Он набрал побольше воздуха в легкие и начал:

– Итак, могуществу Гамелинов есть предел…

6

Кальт находился в пути уже десять дней. Родом из дикарской Северной Лезы, он был крепок, упрям и самоуверен.

Кальт промышлял лозохождением, выискивая воду, руду и честные места для домов и капищ. Часы досуга он проводил на рыночных площадях, состязаясь в кулачном бою и на мечах с теми, кто полагал синяки и шрамы лучшим украшением мужчины. Как ни странно, Кальт знал и грамоту. Правда, книгочей из него был никудышный.

Орудия труда – две серебряных нити с отвесами, ясеневый прут, стеклянный сосуд с кедровым маслом, внутри которого парил, словно бы невесомый, янтарный шарик, и кое-что еще – были уложены в кожаный мешок, притороченный к седлу. Меч, тоже бывший в некотором роде орудием труда, висел у пояса.

Кальт редко останавливался на ночлег в придорожных трактирах. Когда ему хотелось по-человечески выспаться, он наскоро обустраивал себе ночлег в лесу. Лес Кальт сызмальства привык считать вторым домом. Всего отличия – отхожих мест столько же, сколько спален.

Ну а с после того, как он пересек границу Харрены, можно было при желании дремать в седле, не прерывая движения. Благо дороги в Харрене позволяли.

Прямые и широкие, вымощенные греовердом, отшлифованные колоннами солдат, подошвами скороходов, караванами купцов и колесницами торжественных процессий, харренские дороги были настоящими произведениями искусства.

Пять раз за дневной переход путник встречал колодцы, дважды – постоялые дворы, не менее одного раза – укрепленные «гнезда» дорожной стражи. Если дорога проходила через лес, то по обеим сторонам деревья были вырублены на двадцать шагов, а подлесок уничтожен на пятьдесят. Вооруженные егеря следили за тем, чтобы вырубки не зарастали: злоумышленнику не устроиться в придорожных кустах, разбойнику не спрыгнуть с нависающей над дорогой ветки.

Там, где хороши дороги, вести распространяются со скоростью ветра. Кальт понимал: о том, что война Харрены с Северной Лезой, его пасмурной родиной, неизбежна, уже наверняка знает весь Север. Босому человеку, наряженному в кожаные штаны и меховую куртку зверовщика (а именно так одевался Кальт до того, как отправился путешествовать), наивно ждать дружелюбия со стороны просвещенных жителей Харрены. И Кальт его не ждал.

Нет, Кальт вовсе не хотел, чтобы солдаты дорожной стражи пускались упражняться в ослоумии при его приближении, а горделиво восседающий в измазанной навозом фуре крестьянин шипел ему вслед «ишь разъездился, варвар вонючий». Вот почему Кальт дальновидно предпочел привычному и такому удобному наряду охотника платье харренского горожанина. Девяти собольих шкурок хорошей выделки хватило на то, чтобы превратить заезжего варвара в рядового странника. Плащ цвета осеннего вереска, сапоги из оленьей кожи, толстые холщовые брюки и рубаха с вышитым воротом – ко всему этому убранству пришлось привыкать, но Кальт справился.

Позади лежали подернутые первым инеем леса и обновленные засеки необузданной Лезы, затаившейся в преддверии бессмысленной войны. Впереди – неизвестность.

7

Одиннадцатый день пути застал Кальта в самом сердце векового харренского леса. Дорога была пустынна и молодой лозоходец поневоле затосковал. Какое будущее ждет его заносчивую родину? Какая судьба уготована ему самому?

Ответ на первый вопрос Кальт знал: бесславное поражение и обновленный кабальный договор о рудных и пушнинных промыслах. А ради ответа на второй он оставил своих родичей перед лицом войны, заслужив упреки в трусости и малодушии. Но этот ответ стоил презрительных желтозубых оскалов выживших из ума старух и злобного шипения дядьев и братьев – в этом Кальт не сомневался.

Вдруг на дорогу перед Кальтом вышли люди.

Они поднялись в полный рост прямо из пожелтевшей придорожной травы – будто из земли выросли. Если бы Кальт не знал про такие трюки – канава, прикрытая сверху дерном и человек в ней, прильнувший ухом к земле – то, пожалуй, удивился бы. А так пришлось ограничиться испугом.

Кальт быстро оглянулся. Сзади тоже гости.

Это были ронты, Кальт сразу узнал их по неряшливому виду и пытливой алчности во взорах. Наемники, временно оказавшиеся без работы.

Немало таких сползлось в Харрену, предвкушая поход на Север. Не исключено, что эти вояки попросту дезертировали из-под харренских знамен и ушли на вольные хлеба. Наверняка не дураки попировать на деньги, добытые из кошелька одинокого путника. А значит и из его, Кальта, кошелька.

Ронты были вооружены не совсем обычно. Круглые кожаные щиты отсутствовали, короткие мечи были рассчитаны под левую руку, а для правой у каждого имелась ладная дубина.

– Хорошо мне видеть тебя, человек, – процедил сквозь зубы предводитель ронтов, старательно выжимая к случаю весь свой небогатый запас харренских слов. – И людям моим хорошо. Твой мешок большой – знаю, там много полезного.

– Уходите. У меня есть только одежда. В мешке – инструменты. Можете их купить, но платить придется жизнью.

– Верткий язык, ловко служит! Но правда не ему, правда – эта, – вожак ронтов со значением потряс дубиной.

– Тогда говори свою правду, – Кальт слез с коня и вынул из ножен меч. Увы, чутье подсказывало ему, что разойтись подобру-поздорову не выйдет.

Жестом осадив своих людей, ронт наморщил узкий лоб и пошел на Кальта.

– Пляши, человек с большим мешком, – проворчал он.

Может ли тягаться презренный наемник с лозоходцем, которому ведомы тайны Путей Силы? Кальт не хотел убивать ни задиристого ронта, ни его компаньонов, но и устраивать потешного поединка на потребу публике он не стал – публика того не стоила. Не успел ронт как следует примериться для первого выпада, а Кальт уже вынырнул у него за спиной, нежно позаимствовал у него дубину и без особых церемоний тюкнул того по затылку. Так, не убийства ради, а задля хорошей шишки на память.

Вожак ронтов промычал что-то угрожающее, но тут же упал на услужливо подогнувшиеся колени.

Кальт замер, окруженный тревожным молчанием. Неужели так быстро?

– Я победил и теперь я ухожу. Может, еще кто хочет попробовать?

Кальт надеялся, что ронты не до конца позабыли Право Народов. Одолевший предводителя – непререкаемый авторитет, вреда ему не моги причинять, а слушай в оба уха. И Кальт не ошибся. Желающих «попробовать» больше не нашлось.

– Я бы и сам вашим ремеслом промышлял, братцы. Да наглости не хватает, – вместо милостыни бросил им Кальт.

Затем, не дожидаясь, пока ронты опомнятся, он вернулся в седло и жестоко пришпорил коня. Тоску и думы о судьбах родины как рукой сняло. Что значит хорошая разминка на свежем воздухе! Назвать подобное происшествие «неприятностями» у Кальта язык не повернулся бы.

ГЛАВА 2

ЭЛАЙ, СЫН ЭЛИЕНА

1

– Да ты что делаешь, недоносок?! Ты что де… – успел крикнуть Вада и рухнул в ледяную воду, поднимая облако колючих брызг.

– Держись, я сейчас! – Элай – это его только что обозвали недоноском – присел на корточки и мертвой хваткой вцепился в скамейку.

Лодка ходила ходуном, а последовать за товарищем Элаю очень не хотелось. На дне лодки, прямо у его ног, подле вместительной корзины с обедом, дожидались своей очереди гарпуны, сети, «обманки» и прочие штуковины, совершенно необходимые каждому, кому взбрело в голову промышлять налима двумя лигами ниже Таможенной Плотины.

– Минуточку еще подожди, а? Я уже иду! – добавил Элай, ни на миг не ослабляя хватки. – Холодно, я понимаю. Потерпи чуток!

Но Вада не слышал его. Днище лодки, превратившись в смертоносный молот, опустилось на голову отчаянно барахтающегося Вады. Столь стремительно, что тот даже не успел осознать: он уже умер.

– Вада, ты где там?! Чего затих, а? – поинтересовался Элай, осторожно выпрямляясь. Он очень старался казаться самому себе мужественным и спокойным.

Сердце его трепыхалось в груди, словно запертая в клетку пичуга при виде любимого кота хозяйки.

– Ты чего там – налим ползадницы откусил, да?

Элай осторожно подполз к тому борту лодки, с которого сверзился Вада. Тишина. Ни плеска воды, ни призывов о помощи.

Элай выглянул за борт. Буро-красные водоросли, на них – не то пузырьки, не то жабья икра, от воды пахнет тиной, волнение совсем небольшое.

– Вада, что за тупые шутки? Отзовись, – попросил Элай шепотом.

Но ответа не последовало. Где-то на берегу, скрытом стеной тумана, глухо заревел олень, которому не было до происходящего в лодке ровным счетом никакого дела.

Элаю сделалось по-настоящему страшно.

2

– На налима? Осенью? Жить им надоело, что ли, малохольным? – вслух рассуждал конюх, подливая бражки своему собутыльнику, такому же конюху, когда Элай и Вада, гордо взвалив на плечо снасти, проследовали к пристани.

Эти слова донес до ушей Элая пронырливый ветер. Разумеется, сии откровения не предназначались для ушей Элая, сына свела Элиена, равно как и для ушей его товарища Вады, юноши безродного, но бойкого и сметливого.

«Вот вернемся – я ему покажу, этому смерду, кто тут малохольный…» – сплюнул Элай, бросая снасти в лодку.

У него тотчас же созрел план мести (которым он поспешил поделиться с Вадой) – дурацкий, как и все прочие его планы. Даже неученому гервериту известно, сколь обильное и безудержное расстройство желудка вызывает большой зуб налима, измельченный и вымоченный в уксусе, если его подмешать к еде. Вот конюху-то он зуб и подмешает. В том, что они с Вадой без труда добудут крупного налима, Элай не сомневался. Тогда, на пристани, все эти жалкие сортирные расклады казались смешными.

Сейчас Элай сидел, сгорбившись, на дне лодки. Его глаза были закрыты. Бородавчатая харя конюха издевательски скалилась под смеженными веками наследника оринского престола.

В уключинах болтались жалкие обломки весел. Когда невиданной величины и свирепости рыба прошла под лодкой в первый раз, она играючи снесла мощным панцирным хвостом левое весло. Правое весло налим попросту перекусил.

Снова затрубил на далеком берегу пятнистый олень и этот звук вывел Элая из оцепенения.

Он должен что-то сделать. Что?

Двигаться к берегу.

Как ему двигаться к берегу? Налегая на весла.

Имеются ли весла? Нет.

Остался только шест, выточенный из молодого вяза. Прочный, тяжелый. Такой шест нужен для того, чтобы отталкиваться от берега и преодолевать отмели. Можно ли двигаться, орудуя этим шестом, словно веслом? Вот это вряд ли.

Элай обернулся.

Позади лодки, неспешно, но неуклонно несомой течением вперед, к гибели, он заметил некое странное движение. Поверхность воды кипела, словно бы в глубине нежданно отверзлись недра и из них, пузырясь и бурля, пошел предвечный пар, которым, как утверждают мудрецы, наполнены недра земли.

Это были налимы. Они с жадностью пожирали тело утопленника Вады и между делом дрались друг с дружкой за самые сладкие куски.

Элай чуть не заплакал. Ему хватило сообразительности понять, что пуститься к берегу вплавь – не лучшая идея. Налимов в этих местах много, а мяса мало.

Впрочем, вода была такой холодной, что даже если бы все налимы Ориса окочурились в одночасье или перешли бы к травоядению, Элаю едва ли удалось преодолеть хоть половину расстояния до берега.

Его отец, Элиен Тремгор, пожалуй, справился бы с этой задачей даже в свои сорок. Но куда ему до отца! Он, Элай, не Звезднорожденный, но лишь сын Звезднорожденного.

3

Элаю не хотелось умирать.

Размахивая руками, он стал звать на помощь. Быть может, там, на берегу есть кто-нибудь, кто поймет, что произошло? Какой-нибудь рыбак, который догадается, что за спасение сына свел не пожалеет ни денег, ни прибыльных должностей? Быть может, тот олень, что трубит сейчас, подзывая подругу, уже выслежен охотником, у которого – совершенно случайно – в прибрежных плавнях припрятана лодка?

– Э-ге-гей, помогите сыну свела!

Никто не откликался.

– Тысяча золотых за спасение!

Без ответа. Даже олень заткнулся.

Когда Элай сорвал голос, он сел на скамью и решил испробовать последнее средство. Средство, к которому он не прибегал ни разу за свои семнадцать лет. Он вознес мольбу к Неявленным, к Высоким Сущностям.

Конечно, Элай не умел молиться – раньше все время было недосуг, не доходили руки. В конце концов, хотя писаного запрета в Орине не существовало, частные молитвы не поощрялись. Отец рассудительно замечал, что всякий, кто хочет быть услышанным, должен обладать силой особого свойства, а вот силой-то как раз обладает далеко не всякий. Собственно, только жрец, да и то как правило один на целую коллегию. Ну а малообщительные диофериды во время редких публичных выступлений намекали, что молитва может быть услышана не тем, кем надо. И понята превратно. А потому, добрые граждане Орина, не балуйте и на заемную у Неявленных удачу пасть не разевайте.

Но теперь Элай догадался: молиться совершенно обязательно. Хоть как.

Вначале он воззвал к духам предков, которые, быть может, смилостивятся и не оставят в беде отпрыска древнего рода Акретов.

Затем – к огненноокому Гаиллирису, покровителю Харрены. Жрецом Гаиллириса, это Элай помнил, был его отец. И чудес он сотворил, по слухам, немеряно. Может, и у него, Элая, сработает?

А после, неожиданно для самого себя, Элай помянул имя Великой Матери Тайа-Ароан.

Элай помнил, что среди всех не поощряемых в Орине молений менее всего поощрялись призывы к милости Владетельницы Багровой Печати. Даже, кажется, за прямое гласное обращение к Великой Матери могли выслать за семидесятую лигу, а то и вовсе к праотцам – тут в голове Элая полной ясности не было. И все равно сын Элиена с жаром принялся взывать именно к ней. Что с того, что его мать бледнела и делала большие глаза при одном упоминании Тайа-Ароан? Что с того, что отец предостерегал его пуще сглаза от молитв Великой Матери?

«Предостерегал? Запрещал? Что ж, так даже лучше. Простолюдины уши ей не намозолили своими просьбами», – успокоил себя Элай.

Он страстно шептал молитвенные формулы, всплывшие невесть из каких потайных закоулков его памяти, и требовал спасения. Старательно делал такое же вдохновенное лицо, какое было у отца на торжественных жертвоприношениях. Получалось плохо.

«Но главное, чтобы в душе… это самое», – не унывал Элай.

Нос заложило, он начал гундосить. Спина, лоб, живот покрылись липкой испариной. По щекам текли слезы. Как ни хорохорился Элай, а убедить себя в том, что Великая Мать – это такая добренькая тетя, которая явится и решит все проблемы, не требуя ничего взамен, ему не удавалось. Его руки были сложены на груди в древнем и величественном молитвенном жесте, но его пальцы дрожали, как у молодого рыночного воришки, обрабатывающего свою первую подводу с товаром.

Непонятные, чужие слова, которые он произносил – а теперь он молился не про себя, а в голос, – были ему непонятны. Он не знал, что означают эти слова, но чувствовал: что-то жуткое.

А между тем слова, которые озвучивали уста Элая, были таковы, что услышь он их повторенными эхом, да еще и на родном языке, его лицо покрылось бы морщинами, а волосы поседели от корней и до кончиков. Не так-то приятно слышать некоторые вещи.

Итак, Элай не ведал, что творит. И все равно материя мироздания плавилась под его молитвой, а огненный перст судьбы, словно грифель, торопливо вычерчивал на небесной доске данные им клятвы. Тогда Элай еще не знал, что отныне сказанное им в лодке будет с ним до смерти и после смерти, воскресая и изменяясь в пучинах кошмарных видений, от которых не просто очнуться.

Предоставленная самой себе лодка тем временем приближалась к мысу, который рыбаки, по весне промышлявшие в здешних местах все тех же налимов, окрестили Кривой Ногой. За этим мысом Орин резко сужался, течение становилось неукротимым и взгляду самоубийцы, которому не посчастливилось обогнуть Кривую Ногу, открывались Пороги.

Одной каменной гряды было достаточно для того, чтобы расколоть в щепу самую крепкую лодку и размозжить об острые скалы голову, пусть даже самую тупоумную.

Элай высморкался в кулак и снова зарыдал, его переполняла жалость к себе. Семнадцать лет – это слишком рано для смерти.

Он больше не пытался отогнать прочь мысли о неизбежности гибели, теперь он ими упивался. Умереть? Прекрасно! Распрекрасно!

Элай обеими руками стиснул кинжал, висящий у пояса. Еще утром он рассчитывал вырезать им большой зуб добытого налима. Теперь, похоже, придется употребить благородную сталь на дело воистину благородное: перерезать себе горло.

«Как это величественно – уйти, как подобает воину, не дожидаясь, пока бурный поток низвергнет тебя вниз», – размышлял Элай, как бы со стороны любуясь собственной твердостью духа. На самом деле, где именно нужно резать, чтобы «уйти как воин», Элай понятия не имел.

Элай глубоко вздохнул. Поднял взгляд в затянутое свинцовыми тучами небо.

– Прощай, – сказал он.

Голос его дрожал.

Если бы дело было ночью, Элай наверняка увидел бы там, над головой, лик Великой Матери, снова, впервые за семнадцать лет, проявившийся на безразличном небосводе. И тогда душа сына Элиена Звезднорожденного наполнилась бы неизъяснимым ужасом, которому он не сыскал был имени. А так ему просто было очень и очень страшно.

Элай перевел взгляд на кинжал.

Вздохнул, приставил его острием к горлу. Отвел руку для удара. И вдруг заорал:

– Великая Мать услышала меня!

Лодка поравнялась с поросшим соснами гористым мысом. На одно крохотное мгновение первобытная жуть вновь овладела Элаем. «Какую плату потребует от меня Великая Мать?» Но он устало отогнал от себя эту мысль, как иные отмахиваются от назойливой мухи. Не ведая при этом, что укус ее может оказаться смертельным.

К Элаю двигалась другая лодка, в которой, насколько он мог разобрать, сидел человек, споро налегавший на весла.

Элай разглядел своего спасителя не сразу – он был слишком поглощен удивительно яркими видениями, которые развернулись перед его мысленным взором. Ему мерещились собственные похороны.

Раньше ему доводилось видеть только чужие похороны и теперь он был растроган и перепуган. С мрачным злорадством Элай, словно бы наяву, разглядывал Гаэт – свою мать – целующую его, Элая, хладные уста. Своего отца, застывшего у могилы, куда только что уложили гроб-бочку, с печатью немого отчаяния на челе. Он, удивленный и испуганный Элай, скользил, словно бестелесный невидимка, по затянутому скорбью родному городу, заглядывая в винные кувшины, стоящие на украшенном белыми хризантемами жертвеннике, и в лица своих обидчиков и друзей.

Кувшины были пустыми, лица – равнодушными. «А как же запоздалое раскаяние? Неужели никому не стыдно, что когда я был жив они были ко мне так жестоки?» – возмутился по этому поводу Элай и это возмущение вмиг разрушило иллюзию .

Теперь уже можно было разглядеть спасителя. Щуплый, высокий, гладко выбрит. Сложения невоенного. Войлочная шапка с ярким фазаньим пером. Пристойное дорожное платье на деревянных застежках, такие носят северяне. На плечах – пелерина из волчьего меха. Это тоже на северный манер.

На поясе – тугой сарнод и ножны. И еще одни ножны, подлиннее. Что, интересно, такой щеголь ищет в этой глухомани, в стороне от дорог? Бруснику собирает?

Элаю очень хотелось думать, что спасение его – вещь благая, но случайная. Незапланированная. Но в это как-то не верилось…

– Привет тебя, юноша, – сказал северянин, тяжело дыша. Голос у него оказался высоким, каким-то немужским, но Элаю было не до этих странностей.

– Привет! Еще какой привет! – заулыбался Элай, когда их лодки поравнялись. – Ты даже не представляешь, что…

– Ладно-ладно, любезничать потом будем. Лучше прыгай ко мне, пока нас обоих не унесло, – отмахнулся северянин.

Его войлочная шапка была низко надвинута на брови, что, впрочем, не в состоянии было затенить правильные, чересчур правильные черты лица .

Скоро они причалили и невысокие сапоги Элая здорово хлебнули ледяной воды.

4

– Только я не мужчина, – Ийен лукаво усмехнулась и рывком сняла шляпу. Волосы цвета спелой ржи расплескались по ее плечам. – Я вижу, – откликнулся Элай, стаскивая размякший сапог. – А платье мужское?..

– В мужском платье легче путешествовать. Никто не орет «эй, красотка!», не норовит ухватить тебя за передок, не зовет вместе поужинать. Кому нужен тщедушный юноша? Впрочем, попадаются господа, которым юноши – самое то. Но ты ж не из таких, а?

– Я? Н-нет. Не из таких. Кажется.

– Ну чего ты? Я просто пошутила.

Ийен заразительно расхохоталась и в хохоте девушки Элаю на миг почудилось нечто зловещее. Могильным холодком веяло от ее смеха и это никак не вязалось с ее миловидным, простоватым личиком. – Что-то не так? – спросила Ийен, заметив замешательство Элая. – Нет, я просто… просто сильно перетрухнул. В лодке.

– То ли еще будет, – как-то гадко хмыкнула Ийен.

Бросив на Элая испытующий взгляд, она принялась расстилать конскую попону и распеленывать тюк с вещами. На мгновение Элаю показалось, что девушка знает о его молитве Великой Матери. Но откуда? И потом, что за зловещее «то ли еще будет»?

«Зловещее-зловещее! Да что я заладил, как козел какой-то? Хватит с меня на сегодня всего этого „зловещего“ дерьма», – решил Элай и, отшвырнув сапоги, отправился разводить костер.

– Ну, про меня ты уже знаешь, – начал он, когда они сели перекусить. Тут-то и пригодилась пузатая корзинка, взятая из дому и спасенная из обреченной лодки. – А ты что здесь делаешь?

Элай подозревал, что правды Ийен ни за что не скажет, но ему было все равно: лишь бы не молчать. В конце концов, главное, что он остался жив. А остальное – необязательные нюансы. Ясное дело, Ийен как-нибудь отшутится. Вменяемому мужчине нечего делать возле Порогов, а девушке – и подавно. К вящему удивлению Элая, Ийен не стала отшучиваться.

– Я пришла сюда, чтобы поговорить с тобой с глазу на глаз, Элай, – сказала она без тени улыбки.

У Элая не поэтически заурчало в животе от тоски и дурных предчувствий. Внезапно то липкое, илистое помрачение души, что толкнуло его на мольбу Великой Матери, вновь ожило и цепкие щупальца миров зла зашарили по его коже, проникая в каждую ее пору, пробираясь в самые отдаленные уголки мозга, оплетая чувства паутиной предопределенности.

Элай не мог вымолвить ни слова. Его худшие опасения сбывались. Эта девушка – не случайность. Сейчас Великая Мать потребует с него плату за спасение… .

– Еще вчера я узнала, что вы собираетесь к Порогам на рыбалку. И я решила, что это прекрасное место для разговора без свидетелей, – продолжала Ийен, приветливо глядя в глаза Элаю.

– Еще вчера? – переспросил Элай.

Это «вчера» немного успокоило его. Вчера он еще и не думал взывать к Тайа-Ароан. Вчера наставник учил его истории и высшему счету, потом они с Вадой дулись в кости…

– Да, вчера вечером. А сегодня утром я уже ждала вас здесь.

– Это хорошо, что ждала, – сказал Элай с вымученной улыбкой. – А зачем? Что ты, собственно, хотела мне сказать?

Улыбнувшись одними губами, Ийен безмолвно приблизилась к Элаю, обвила шею юноши руками и ее уста прильнули к его недоуменным устам, склоняя к долгому поцелую. – Люби меня и это будет ответом, – шепнула Ийен.

5

«Надо же как неожиданно. Она что, шлюха? Но какая, Хуммер ее раздери, хорошенькая! У них на севере что, все такие?», – недоумевал Элай, когда последний страстный вздох слетел с его горячих губ и Ийен положила голову ему грудь.

– Я знала, что будет так, – сказала Ийен.

– Так это и был тот самый разговор, ради которого ты проторчала на берегу так долго? – спросил Элай, вяло поглаживая золотую головку девушки. – Это было только его начало.

– Может, тогда продолжим? – Элай требовательно положил руку на грудь Ийен. – Мне многое нужно тебе сказать…

– Постой, Элай. Не будь таким нетерпеливым! – хохотнула Ийен, мягко отводя руку юноши.

– Почему нет? Знаешь, Ийен, ты очень красивая. У меня таких раньше не было. И я снова хочу тебя, – настаивал Элай. – Есть женщины, по сравнению с которыми я дурнушка. – Не говори ерунды, Ийен!

– Ты мне не веришь?

– Конечно нет! Что ты думаешь, я баб не видел? Иди ко мне, моя сладкая. Не будь упрямой. А потом мы поедем в Орин и мой отец даст тебе кучу денег. А? Нравится? Ну иди же, давай, у меня внутри все горит…

– Постой, Элай! – строго сказала Ийен. – Перед тем как мы сделаем это снова, взгляни-ка вот сюда, – и с этими словами она протянула Элаю бронзовое зеркало.

В досаде закусив губу, Элай приподнялся, принял зеркало и нехотя положил его себе на колени.

Бронзовое зеркало никак нельзя было назвать диковиной. Он, сын гиазира свела, мог вымостить такими путь из трапезной в свою опочивальню. Элай с трудом скрыл свое разочарование.

– Ну зеркало. И что с того?

– Взгляни в него. Не бойся.

Элаю стоило многих трудов скрыть раздражение. "Ну чего она прицепилась, да еще так некстати! Неужто думает, что я рожи своей никогда не видел? "

Но своей рожи в зеркале Элай не увидел. Из зеркала на него смотрела женщина.

Назвать ее красивой значило бы не сказать о ней ничего. Ее бездонные черные глаза лучились неведомой силой, губы сулили блаженство, ее дивные волосы были серебристыми, словно мех песца, а шея тонка и сильна, словно лебединая. Весь облик женщины был проникнут изяществом и напоен волшебством. Элай готов был поклясться: смертные женщины не бывают такими… такими… зовущими и одновременно недостижимыми.

Густые, черные брови женщины были сомкнуты над переносицей. С ее губ слетали слова, которых ни Элай, ни Ийен слышать не могли.

О да, похоже, женщина была в гневе. Она говорила с кем-то, кого зеркало отражать не желало. Может быть, она даже устраивала кому-то выволочку.

На щеках красавицы играл румянец. Ее волосы ласкал ветер. «Может быть, она сейчас стоит на пристани? Или на палубе корабля?» – предположил Элай. А сластолюбивая часть его души уже нашептывала, какое это счастье – овладеть такой женщиной на балконе, глядящем на море. Элай никогда не видел моря, но почувствовал: незнакомка из зеркала и море как-то между собой связаны.

Женщина из зеркала неожиданно улыбнулась. Не Элаю, нет. Но Элай, в сердце которого уже набирало силу неутолимое желание, убедился: в радости женщина из зеркала столь же совершенна, сколь и в гневе.

Элай застыл в молчании. Он был не в силах оторваться от явленной зеркалом картины. Он не помнил толком, сколь долго любовался лицом небожительницы с серебристыми волосами. Быть может мгновение, быть может час. И даже смешливая Ийен не тревожила его, оставив наедине со своими грезами.

А когда Элай наконец отложил зеркало и обратил на Ийен взгляд, исполненный тоски и вожделения, она тихо сказала ему: – Она ждет тебя в Наг-Нараоне. – Где это, Ийен? – Может, ты еще и где Синий Алустрал не знаешь?.

6

Страсть к Ийен умерла в нем так же внезапно, как и появилось.

Ийен спрятала колдовское зеркало в походную суму и Элай признался себе, что пресытился. Теперь Ийен не вызывала в нем желания и даже не казалась красивой. «Если та, из зеркала, „красивая“, то Ийен просто выдра какая-то», – разочаровано вздохнул Элай.

Прощание вышло прохладным.

Правда, Ийен нисколько не расстраивалась по этому поводу. Если бы Элай был повнимательнее, он бы смог даже заметить на лице девушки улыбку удовлетворения. Так улыбаются торговцы, не без прибыли сплавившие партию лежалого товара. Но Элай не блистал наблюдательностью. Тем более, что мысленно он уже был дома и потчевал рассказом об ужасном происшествии родителей.

Когда они вышли на дорогу, Элай купил лошадь у первого попавшегося на глаза всадника.

– Ну что, приглашаю тебя, стало быть, в гости. Я ведь сын свела. Принимать тебя будем по-царски. – Это лишнее, – отмахнулась Ийен. – У меня дела.

«Странная она все-таки девушка. И от денег отказалась, и в гости не хочет», – пожал плечами Элай. Но настаивать не стал. С тех пор, как он увидел женщину из зеркала, общество Ийен его тяготило.

– Ну тогда прощай. Спасибо тебе, Ийен, за все. Я буду вспоминать тебя. Честно, – сказал Элай, старательно изображая проникновенность.

– Хочешь – вспоминай, не хочешь – не надо, – ухмыльнулась Ийен и, даже не удостоив Элая прощального поцелуя, ускакала.

Не жалея клячу, Элай скакал во весь опор. Сердце его бешено колотилось. И не мудрено! Ведь за этот день на его долю выпало столько приключений, сколько с лихвой хватило бы на иную нескучную неделю. И то подумать: потерять товарища, едва уцелеть самому, повстречать красавицу вольных нравов, познать ее благосклонность и, наконец, увидеть женщину, единственно достойную поклонения и любви!

Нет, он не станет выкладывать родителям правду о своей любвеобильной спасительнице. И уж, конечно, умолчит о женщине из зеркала. Чего доброго, отец поднимет на смех его идею повидать Синий Алустрал!

Наконец взмыленная кляча была поручена заботам конюха, о мести которому Элай теперь и не вспоминал, а сам он помчался по лестнице, ведущей в библиотеку, пропуская за раз по три ступени.

– … и девушки связывают себе колени шелковым поясом перед тем, как принять яд, – это рокочущий бас отца.

– Дорогой, я не совсем поняла, зачем? Зачем они связывают колени?, – это грудной голос матери.

Элай остановился у приоткрытой двери в библиотеку, чтобы перевести дух. Он хотел предстать перед родителями опечаленным и суровым. То есть таким, каким положено быть мужчине, оставившему за спиной опасность, видевшему смерть друга. Да и подслушать разговор родителей – всего минуту-другую – он тоже не возражал. В конце концов, просто интересно, зачем эти девушки завязывают себе колени перед тем, как наглотаться яду. Когда он услышит зачем, он постучит в дверь и все такое прочее.

Он расскажет им все по порядку. Что надо – утаит, что надо – приукрасит.

Он будет героем дня.

Потом мать поохает, а отец, задумчиво перебирая четки, будет задавать ему дурацкие вопросы. Когда тема его чудесного спасения будет высосана, словно фляжка доброго гортело, он, Элай, воспользовавшись всеобщей растерянностью, спросит у отца дозволения посетить Синий Алустрал. Ему совершенно необходимо съездить туда. Во-первых, чтобы развеяться. А во-вторых? Ясное дело, чтобы поучиться у легендарного Герфегеста Конгетлара боевым искусствам Синего Алустрала…

Элай спрятал довольную улыбку. Что-то подсказывало ему, что отец не откажет.

ГЛАВА 3

ГОСПОЖА ХАРМАНА

1

"Наг-Нараон – исконная вотчина Гамелинов и мне не ведомо прошлое, в котором это было бы не так. И лишь теперь, после Исхода Времен, Наг-Нараона нет больше, как нет и могущественного Дома Гамелинов.

Я был в Наг-Нараоне один раз за всю свою долгую жизнь и должен искренне признаться – искренне, ибо никто не стоит за моим плечом и никому не отвратить больше меня от правды – что не видел среди всех крепостей мира более угрюмого и тяжеловесного сооружения. За исключением, пожалуй, Варнагской цитадели Октанга Урайна.

Наг-Нараон открылся моему взору беспокойным осенним вечером и походил на огромный каменный корабль, рассекающий волны в преддверии своего рокового конца. Тогда, впрочем, сердца наши полнились ликованием и ничто не предвещало дурного.

На «Молоте Хуммера» – исполинском детище моего несчастного Брата по Слову – в тот день собралось, полагаю, самое невероятное общество за всю историю Круга Земель.

Я, Элиен, сын Тремгора, Звезднорожденный.

Сиятельный Князь Варана Шет окс Лагин, Звезднорожденный, мой Брат по Слову, чье тело долгие годы служило обителью для темной воли Октанга Урайна, третьего Звезднорожденного, о котором после.

Герфегест, Последний из Конгетларов и новый Хозяин Дома Гамелинов, мой Брат по Крови.

Хармана, его великолепная подруга, столь же блистательная, сколь и бессердечная.

Торвент, сын императора Лана Красного Панциря, которому судьбой было назначено наследовать власть над Синим Алустралом.

Горхла, темный карлик, о котором я по сей час не могу сказать ничего – ни доброго, ни дурного, ибо мои друзья видели от него и первого и второго в избытке.

Гаасса окс Тамай, варанский флотоводец, влюбленный в войну и власть более, чем сам Эррихпа Древний.

Не сомневаюсь в том, что все они изменились."

Элиен, сын Тремгора. «Исход Времен»

2

– Эти широкие наконечники – самое странное из того, что я видел в пути, – засмущался Элай.

В обществе Герфегеста, Хозяина Дома Гамелинов, Элай чувствовал себя неуютно. Ему не нравилось, что на него смотрят так пристально. Более того, наставник учил его, что рассматривать собеседника во время разговора – неприлично.

«Впрочем, в Алустрале все по-другому. Отец был совершенно прав.»

– Что за широкие наконечники, Элай? – дружелюбно спросил Герфегест, от которого не укрылось смущение гостя.

– Когда мы вышли из гавани, какие-то прохвосты попытались захватить наш корабль… Они походили на вольных торговцев, но капитана было не обмануть.

– И что капитан?

– Когда он увидел идущий на сближение корабль, он приказал доставить «Толстую Тай». Я, конечно, не понял, о чем это он. Но потом я увидел эти самые стрелы с широкими наконечниками. Тогда я еще подумал – ну кого можно убить такой летающей лопатой?

Герфегест Конгетлар понимающе усмехнулся.

– Матросы натянули луки, стрелы полетели в цель. Вскоре я понял – без этих «летающих лопат» дела наши были бы плохи. Первые же стрелы, достигшие чужого корабля, перебили веревки, удерживавшие косой парус. Другие изорвали в клочья парус на корме. Пиратское судно было маленьким и гребцов на нем не было. А, вернее, все гребцы были заодно с пиратами и готовились взять нас на абордаж, нахально прохаживаясь по палубе. Очень скоро посудина «вольных торговцев» стала неуправляемой и мы перебили этих недоносков из обычных луков…

– А что было потом? – где-то за спиной Элая зазвучал хрустальный женский голос. Похоже, обладательница хрустального голоса тоже была не прочь принять участие в беседе, причем не дожидаясь, пока Герфегест возьмет на себя труд представить ее гостю.

Влекомый любопытством, Элай обернулся.

Он прибыл в Алустрал вовсе не за тем, чтобы совершенствоваться во владении «волчьими зубами» или «железным лотосом», хотя именно в этом он убеждал свою мать. И уж совсем не за тем, чтобы глазеть на алустральские порядки, как это представлялось его мудрому, даже, пожалуй, слишком мудрому отцу.

В глубине души Элаю было плевать и на Герфегеста Конгетлара, которого ему полагалось звать «дядей», и на Путь Ветра, которым следовал тот.

Элай не собирался брать у него уроки – от уроков ему тошнило еще в Орине.

Ему, Элаю, нужна была женщина. Женщина из бронзового зеркала.

А потому, с той самой минуты как он прошел через Врата Хуммера, Элай пристально вглядывался в случайные женские лица – быть может, он встретит ее гораздо раньше, чем попадет в Наг-Нараон? Увы. Все встреченные им женщины оказывались либо женами рыбаков, либо женами крестьян, либо невесть чьими еще женами, Хуммер их всех пожри!

Лицо вошедшей было укрыто целомудренным флером и Элай не успел рассмотреть незнакомку. «Хуммер пожри эту алустральскую „скромность“!» – в сердцах выругался Элай.

Однако, Элай не желал показаться дяде невежественным. После недолгой заминки он был вынужден продолжить.

– Что было потом? Потом мы потопили корабль этих разбойников. К сожалению, больше ничего интересного не происходило аж до самого Наг-Нараона, – соврал Элай.

«Интересного» действительно было мало. Всю дорогу от Калладира до Наг-Нараона Элая мучила морская болезнь. Его кожа позеленела, словно бы заплесневела. Рвота мучила его беспрестанно, а голова была налита свинцом. В общем, морское путешествие так измотало Элая, что когда на горизонте показались башни Наг-Нараона, он думал только об одном: как бы поскорей добраться до спальни, где пол не ходит под ногами ходуном. Такой была правда. Но разве нужна такая правда просвещенным дамам?!

– Познакомься, милая. Это – Элай, сын Элиена и Гаэт, – сказал Герфегест.

Вопреки ожиданиям Элая, он был представлен вошедшей женщине первым.

«Значит, она не дочь и не служанка. Выходит, сестра? Но разве у Герфегеста есть сестры?»

– Я – Хармана, Хозяйка Дома Гамелинов. Рада видеть тебя, Элай, гостем Наг-Нараона, – представилась женщина и откинула вуаль с лица.

– Да благословится прах под твоими стопами… – Элай пробубнил начало формулы, которую не без труда вдолбил в его голову наставник перед самым отъездом, но волнение не позволило ему окончить, – и потому, Хозяйка… Хозяйка… Дома Гамелинов…

Перед Элаем стояла женщина из бронзового зеркала.

– Не нужно так волноваться, Элай. Добро пожаловать! – тепло сказала Хармана и подалась вперед. Ее нежная шелковая щека дотронулась до щеки Элая. Так приветствуют друг друга родственники под небом Синего Алустрала.

3

Игрища Альбатросов. Вот о чем успел напрочь забыть Элай с тех пор как покинул Орин.

«Я мечтаю видеть Игрища Альбатросов!» – говорил он отцу.

«Это самое желанное зрелище для молодого воина!» – говорил он наставнику.

Но до Игрищ ли было Элаю теперь, когда в Хозяйке Дома Гамелинов он узнал женщину, страстное желание обладать которой и приволокло его в Наг-Нараон?

С тех пор как Элай узнал, что незнакомку зовут Хармана, он думал только о ней. Любовь и совокупление, совокупление и любовь. Между этими двумя точками курсировала беспокойная мысль наследника оринского престола.

Он думал о невозможной красоте Харманы и о невозможности любви. Невозможности? Отчего «невозможности»? И об этом он тоже думал.

Через три дня нерадостных раздумий, которые Элай безвылазно провел в отведенных ему покоях, он додумался едва ли не до отъезда. «Так можно и с ума сойти», – решил Элай, когда в нем ненадолго проснулось благоразумие.

Но когда Герфегест предложил Элаю присоединиться к Гамелинам, разминающим кости перед грядущей чередой поединков, он решил согласиться. «В крайнем случае, уехать всегда можно», – решил Элай.

– Сейчас посмотрим, чему научил тебя отец. Впрочем, если ты владеешь Наречием Перевоплощений и умеешь высекать из пальца молнии, то тебе среди моих простецов делать нечего, – подтрунивал над Элаем Герфегест, когда они взбирались на холм, где происходили бои.

Элай рассеяно кивнул. Он понятия не имел что такое «Наречие Перевоплощений».

В присутствии Герфегеста он чувствовал себя скованно и неловко. Больше всего Элай опасался, что любовная горячка, в которую он впал вследствие знакомства с госпожой Харманой, не укрылась от глаз его проницательного дяди.

Но Герфегест был сама любезность. Даже ревность не мешала Элаю признать: Хозяин Гамелинов остроумен, внимателен, ненавязчив.

«Уж лучше бы он оказался хамом и скотиной», – в отчаянии сознался себе Элай.

4

Волею жребия противником Элая оказался здоровенный детина, значительно превосходящий его и сложением и ростом.

Герфегест, наблюдавший за происходящим, сидя в густой тени дзельквы, сделал Элаю ободряющий жест. Мол, не в мускулах дело, как-нибудь справишься. Несколько праздных зрительниц нервно захихикали, ожидая быстрой расправы над смазливым юношей.

«Тренируются, как и мы, чтобы получше хихикалось на завтрашних Игрищах», – подумал Элай и вошел вслед за своим быковатым партнером в центр круга.

Жидкая подкова зрителей деловито сомкнулась и поединок начался.

В отличие от седого грамматика, обучавшего Элая основам стихосложения, риторике и истории Круга Земель, его наставник по фехтованию и кулачному бою не позволял себе быть с Элаем понимающим и снисходительным.

Это не раз сослужило Элаю хорошую службу еще в Орине – шататься инкогнито по притонам сын Звезднорожденного Элиена любил почти так же, как совокупляться и выпивать. Пригодилось учение и в Наг-Нараоне.

В одно мгновение Элай определил, что прямолинейный напор и ставка на силу в его положении – проигрышная тактика. Элай знал: ходячей горе мяса можно противопоставить только сверхподвижность и продуманный каскад подлых приемов, где каждое движение приближает и приуготовляет последующее, а для непродуманных «открывающих» ударов нет, да и не может быть места. «Один его удар-»крюк" и прощай госпожа Хармана. А мой «крюк» ему как комар за брюхо укусил. Выходит, «бражник, облетающий цветок» – это как раз то, что нужно", – промелькнуло в мозгу у Элая.

Элай вертко двигался вокруг противника, демонстрируя свою готовность защищаться в любом положении и походя атаковать. На самом деле и защиты, и атаки были призваны всего лишь замаскировать ожидание ошибки врага, ожидание удобного момента, когда можно будет безнаказанно нанести болевой удар в одну из «особых точек слабости». По этой части Элай был докой: «Зачем уметь все, когда нужно уметь самое действенное?».

Элай рассудил верно: его подвижность и врожденная гибкость то и дело ставили супротивника в положение, совершенно непригодное для атаки. Попробуй-ка ударить кулаком вьющегося мотылька! Во время очередной попытки провести скользящий «крюк» воин неловко раскрылся и Элай наконец ударил.

Противник крякнул и грузно отскочил, вдобавок еще и неловко оступившись. Еще мгновение – и за свою неловкость детина поплатился сломленной защитой. Носком правой ноги Элай нанес ему два удара: в правое колено, чуть ниже коленной чашечки, и в живот, на три пальца ниже сердца.

Боец взвыл от боли. Элай ликовал. Впрочем, преимущество, которое получил Элай, было тут же компенсировано ответным обманным выпадом противника, быстро совладавшего со своими эмоциями. Тут уже и сам Элай, окрыленный быстрой удачей, едва удержался на ногах.

Зрители молчали, напряженно наблюдая за ходом боя. Даже девушки, укутанные в облака черного газа, перестали лущить свои сладкие орехи. Да и противник Элая, поначалу такой вальяжный и невозмутимый, теперь, казалось, занервничал.

Боец, с которым жребий свел Элая, следовал Путем Стали с самого своего рождения. Он не знал других Путей ибо, как и всякий Гамелин, был прямодушен и презирал чужое.

Элай воспитывался иначе. Сармонтазара не знала Путей и мало смыслила в презрении. Каждый брал от боевых искусств соседних народов, враждебных кланов и наемных учителей все, что было ему по вкусу. А потому даже Элай на своем недолгом веку успел освоить немало чужих хитростей. И хотя его противник был силен, Элай понимал: не будь он настолько тяжелее его, лежать бы ему давно опрокинутым на спину.

Элай продолжал кружить взад-вперед еще некоторое время, пока его противник не решился на смену стиля. Он неожиданно присел на корточки и, опершись на выставленные за спину руки, ловко выбросил ноги вперед, целя Элаю в пах.

Мимо. Разумеется мимо. Там, где мгновение назад был Элай, теперь была лишь его тень.

«Кто учил его лягаться? Не иначе как вьючный осел», – самодовольно усмехнулся Элай. Увы, он не заметил, что во время этого топорного маневра его противник исхитрился подобрать с земли увесистый голыш.

Кое-кто из зрителей заметил это, но поднимать шум не спешил. Чего ради? Ведь Элай был всего лишь чужаком, обласканным гостеприимным Хозяином Дома. А вот его дюжий противник, опытный вояка, дослужившийся до сотника еще во время захвата столицы, слыл компанейским выпивохой и балагуром, словом – большим авторитетом в Наг-Нараоне.

Удар слева. Еще удар. Жесткая защита. Левая рука Элая парирует удар, направленный в печень. Элай пытается продолжить движение на отход, но… его правая рука уже не в силах сдержать новой атаки противника и безвольно опускается.

Кулачище сотника тараном врезалось в правую скулу Элая… – Ох-х-х! – Мамочки! – Это ж надо-то! Среди зевак идет неодобрительный ропот. Зрительницы подхватываются с сидений.

Герфегест в досаде хлопает себя ладонью по колену и тоже встает.

… Элай все еще отчаянно пытается удержать равновесие…

«Победа – это равновесие. Жизнь – это равновесие. Смерть – это когда равновесие разрушается», – внушал Элаю наставник, гневно сверкая глазами.

Элай медленно переносит вес тела с правой ноги на левую, пытается правильно провести перекат со стопы на пятку, но тщетно. Тяжеленный кулак врезается в его грудь снова. – На этот раз не встанет, голуба, – шепчет кто-то.

Зрители сочувственно кивают. Мол, как бы там ни было, но ведь судьба, что вы хотите, судьба.

5

Элай пришел в себя нескоро.

Голова гудела, в ушах шипели голодные аспиды, губы склеило кровью.

Элай осторожно приоткрыл глаза.

Его затылок покоился на кожаном валике для сидения, который участливо поднесла пострадавшему одна сердобольная дама из свиты госпожи Харманы. Ее служанка брызгала в лицо Элаю водой из серебряной фляжки.

– Какой красавчик!

– И глаза такие ясные-ясные!

– Синяки на лице – это ничего. Главное-то у мужчины пониже будет!

– Но кровищи-то сколько натекло!

– Этот здоровый – просто изверг, я не знаю! Эдак на Игрищах нам и выставить-то некого будет – загодя друг дружку перекалечат!

Дамы кокетливо охали, щекоча босые ноги Элая шелковыми подолами своих платьев. Девушки помоложе – молчали, пытливо всматриваясь в лицо страдальца.

Там, где только что отлупили Элая, теперь сцепилась другая пара. Похоже, судьба Элая никого, кроме дам, особенно не интересовала.

«Привыкшие, видать, к таким раскладам», – сообразил Элай.

Он поискал глазами Герфегеста. Но Герфегеста не увидел.

Зато Элай увидел нечто лучшее, в тысячу крат лучшее. Он увидел госпожу Харману. На глаза Элая навернулись немужественные слезы.

Хотя движения Харманы были легки и быстры, выглядела она встревоженной, если не озабоченной. Элай присмотрелся. Кажется, Хармана торопилась… к нему. Именно к нему!

Теперь на ней не было черной вуали. Волшебные серебристые волосы вольно развевались на ветру, как тогда, в зеркале. Хармана почти бежала, подобрав обеими руками юбки из тончайшего черно-синего шелка. Глаза Хозяйки Гамелинов показались Элаю грустными. Но даже ему, самонадеянному фантазеру, не хватило дерзости заподозрить, что это его позорный обморок вывел госпожу из душевного равновесия.

– В добром ли здравии сын Элиена и Гаэт? – поинтересовалась Хармана, участливо положив руку на лоб обезумевшего от счастья Элая.

Он прочистил горло. «Нужно что-то сказать. Нужно как-то намекнуть ей. Нужно… Сейчас или никогда.»

– М-м-м… умоляю… зовите меня Элаем, госпожа, ведь я так люблю вас… – брякнул Элай и, тут же испугавшись собственной смелости, добавил: – … Чистой любовью кровника…

– Элаем? Конечно! Конечно, я буду звать тебя Элаем. Ведь я тоже люблю тебя, – светозарно улыбнулась Хармана.

То, что она сделала потом, не укладывалось в тесные рамки приличий, вдолбленные в голову Элая наставником по Праву Народов и этикету.

Хармана изящно склонилась над распростертым Элаем, убрала потную прядь с его правильного лба молодого повесы и… поцеловала его потрескавшиеся, залепленные спекшейся кровью губы. Поцеловала вдумчиво и, как показалось Элаю, довольно бесстыдно. Она сделала это на глазах у всех, кто стоял рядом, но во взгляде Хозяйки Гамелинов не было смущения.

«Мамочки! Что со мной теперь будет? Что теперь будет с нами?» – спросил себя Элай, пьяный смертоносным вином, настоянным на страхе и желании, и закрыл глаза.

Элай был человеком Сармонтазары. Он не знал, что именно так – и никак иначе – выражают друг другу глубокое сочувствие близкие родственники под небом Синего Алустрала.

6

Занудливо гнусило над ухом комарье, Элаю не спалось.

Он думал о Хармане и о той поэме, которую посвятил бы ей, если б был способен увидеть разницу между амфибрахием и хореем. О позорно проигранном поединке, о сожранном рыбами Ваде. Об исполненном достоинства Герфегесте Конгетларе и о своем державном отце, похожем на Герфегеста с точностью до чувства юмора. О златокудрой соблазнительнице Ийен, самой ухватистой женщине без твердых моральных устоев из всех, кем ему довелось обладать.

«Может, и сейчас одна такая бойкая девчонка мне не помешала бы – для успокоения нервов? Где у них тут в Наг-Нараоне, интересно, водятся дорогие шлюхи?» – размышлял Элай, возбужденный волной приятных воспоминаний о Ийен. Впрочем, когда волна схлынула, он признался себе, что, пожалуй, не смог бы заняться сейчас любовью даже с госпожой Харманой – таким разбитым и никчемным он себя чувствовал.

Масляный светильник, выполненный в форме хрустального лебедя, щиплющего себя за хвост, чадил на ажурном столике у его низкого ложа.

Он не затушит его, нет. С тех пор, как заводь близ Порогов едва не стала ему могилой, Элай не любил темноту, если не сказать сильнее – он начал ее бояться. С того дня, как сын Элиена впервые заглянул в глаза мировой ночи, вынудившей его воззвать к Тайа-Ароан, он страшился, что опять произойдет нечто, чему будет по силам заставить его вспомнить о Великой Матери вновь.

Чтобы рассеять дурные мысли, Элай начал вспоминать женщин, которых любил. Он думал о курносых девочках с обгрызенными ногтями, дочках малоимущих отцов – эти были готовы слюбиться с Элаем за горсть конфет. О пышногрудых искусницах из гостевых покоев оринского дворца – эти обслуживали Элая бесплатно. Он вспоминал о чужих женах и сестрах. Лучшие часы последних двух лет он посвятил их осторожным телам. Наконец, он мечтал о том, что произойдет, если госпожа Хармана…

Скрипнула входная дверь.

Элай вздрогнул всем телом – ведь дверь он запирал собственноручно!

Да-да, он запер ее сразу после возвращения со скудного по гедонистическим оринским меркам ужина, где немногословные и до безобразия сдержанные алустральские вояки из клана Гамелинов обсуждали политическую обстановку, которая, де, накаляется. И витиевато, чтобы ненароком не задеть чью-то вечнозудящую честь, распекали друг друга за просчеты в организации того или иного из многочисленных увеселений, запланированных на Игрищах Альбатросов.

Дверь снова скрипнула. Наемный убийца?

Усталости как не бывало.

Элай вскочил с ложа и выхватил из ножен кинжал. Стараясь ступать бесшумно, он направился к двери. Притаившись за складчатой портьерой из тяжелого шелка, отделяющей опочивальню от гостиной, куда вела входная дверь, Элай прислушался. Вроде бы, тихие шлепки человеческих шагов. Или показалось?

Внезапно две холодные руки опустились сзади на его жилистые плечи. «Значит, их двое?» – промелькнуло в голове у Элая. Он несмело обернулся, предпринимая вялую попытку высвободиться.

– Тс-с, – сказала Хармана, со значением приложив палец к губам.

– Мы не одни здесь, моя госпожа! – прошептал Элай. – Только что я слышал шаги…

– Мы одни в целом мире, глупыш. Здесь нет никого. Только я и ты, – вкрадчиво сказала Хармана и ее уста надолго соединились с устами Элая.

Шнуровка, стягивающая лиф платья Хозяйки Гамелинов, расшитого черными лебедями, многообещающе затрещала под напором страстных ласк ошпаренного неожиданным счастьем Элая.

Первобытное, всеиспепеляющее желание, ливнем обрушившееся на него, лишило Элая остатков самообладания и хороших манер. К Хуммеру в пасть эти манеры вместе с мамой, папой, Ийен и Герфегестом! Он возьмет ее, не раздумывая и не медля. Думать, по мнению Элая, в подобных ситуациях было незачем.

«Ийен не солгала», – одними губами произнес Элай, когда его тело и тело Хозяйки Гамелинов стали одним.

Да, небожительница из бронзового зеркала принадлежала ему теперь, как принадлежала бы распутная простушка из придорожного трактира. Но только…"Но только уста Харманы – пряные и горячие. А уста шлюх холодны и имеют вкус старости", – подумал Элай.

Он все же потушил масляный светильник. Теперь трусить было поздно. Неизведанные, чуждые женщинам Сармонтазары ласки госпожи Харманы были такими обжигающими, а наслаждение, что забирало его волнами, было таким острым, что он понял: за меру колдовского экстаза, каким отзывалось его существо на любовь Хозяйки Гамелинов, ему придется заплатить всем, что он имеет. Ибо наставник учил его: «Ничего не дается нам даром.»

Пройдет меньше года и Элай сполна оплатит Алустралу каждый миг своего наслаждения.

ГЛАВА 4

ИГРИЩА АЛЬБАТРОСОВ

1

– Что может быть глупее ристалищ под небом Синего Алустрала? – проворковала Син, шаловливо прикоснувшись кончиком языка к мочке уха Тай-Кевра.

– Глупее ристалищ под небом Синего Алустрала могут быть только другие обычаи Гамелинов, – мрачно отозвался Тай-Кевр.

Глава Дома Пелнов по-хозяйски положил руку на талию Син и нахмурился. Ему нравилось общество Син, но даже она была не в силах унять его тревогу.

Тай-Кевр и Син стояли на мостике флагмана Дома Пелнов, месяц назад переименованного из «Грозы Западного моря» в «Память Лорнуома».

«Память Лорнуома» – зловещее имя. Назвать корабль так – это все равно что назвать его «Смерть Гамелинам».

Впрочем, на такую мелочь как переименование чужого корабля, на Игрищах Альбатросов, где никто не страдает от недостатка впечатлений, едва ли кто-нибудь обратит внимание. Тем более что и новое, и старое названия были выполнены тайнописью Дома Пелнов. Лишь Сильнейшие Пелнов знали, что означают эти загадочные символы.

Тай-Кевр был поглощен созерцанием прозрачных предутренних далей, в интригующей глубине которых таились Игольчатая Башня и наг-нараонская крепость, Герфегест и Хармана, файеланты Гамелинов и суда прочих Домов. Будущее.

«Память Лорнуома» и еще два файеланта Пелнов приближались к столице Гамелинов строго с юга. А на сто лиг юго-восточнее, по-воровски прижимаясь к безлюдному Поясу Усопших, сообразуясь с показаниями магических Перстов Севера и точнейшими расчетами искусных кормчих, на исходные позиции выдвигался боевой флот Пелнов в полном составе. Через четыре часа ему предстоял поворот строго на запад. Потом – еще два часа хода и остановка. Об этом не знал и не должен был знать никто. Такова была воля Тай-Кевра. Таков был совет Син, всеведущей Син.

Тай-Кевр не хотел сознаваться себе в том, что эта странная дива, исчадие Пояса Усопших, за последние ночи измотала его почище, чем смогли бы это сделать десять самых разнузданных портовых шлюх Рема Великолепного, посаженных на голодный паек целомудрия, а затем выпущенных на волю под залог образцового поведения. И только в эту ночь Син сама отказалась от продолжения любовных утех. «Не всякому воину полезно делать любовь перед сражением», – объяснила она.

Син. Он до сих пор не решил, что подарит ей – жизнь или смерть.

Подарить Син смерть было гораздо проще. Когда она надоест ему, а это, судя по всему, случится очень и очень скоро, ему нужно будет лишь послать за палачом. С жизнью было сложнее. Если он подарит ей жизнь, то, пожалуй, уже послезавтра будет кончать кровью.

Впрочем, жить или умереть Син в конечном итоге решал отнюдь не Тай-Кевр. Это решали обстоятельства. Все зависело от того, что увидит он, Хозяин Пелнов, в Наг-Нараоне. От того, солгала ли ему Син, когда рассказывала о магических свойствах Лона Игольчатой Башни и расположении флота Гамелинов.

«Если не солгала – я подарю ей жизнь. Гибель Гамелинов стоит того, чтобы одна девка, которую, конечно, лучше бы сжечь, зажилась на земле чуть дольше, чем положено», – вот о чем думал Тай-Кевр, напряженно вслушиваясь в рокот пенной стихии, что забавлялась трехъярусной тушей «Памяти Лорнуома».

«В крайнем случае, отошлю ее на время из Лорка, если будет невмоготу», – пронеслось на задворках сознания Тай-Кевра.

Ему очень хотелось, чтобы предсказания Син, которые та шептала ему, переводя дух после ожесточенных соитий, оказались истинными. Чтобы его план, который уже успел созреть и утвердиться во всех своих изощренных деталях, обратился явью. Гибелью Гамелинов. Разрушением Наг-Нараона. Местью. Истинным торжеством Пелнов во имя памяти Лорнуома и его родичей – Шаль-Кевра и Глорамта.

– Вижу Наг-Нараон! – радостно прокричал впередсмотрящий.

Черной риской была процарапана на сером предутреннем небе Игольчатая Башня.

Тай-Кевр пожал плечами – впередсмотрящий мог бы и не кричать. Ожидать роковых решений судьбы теперь оставалось каких-то четыре часа. Увы, от этого ожидание становилось лишь напряженней. «К Хуммеру ожидание! Надо поспать – пустые вопросы можно будет задавать себе и завтра.»

– Разбудить на входе в наг-нараонскую гавань, – с трудом сдерживая зевок, бросил Тай-Кевр вестовому и зашагал в свою каюту, оставив Син скучать на мостике. Насколько он успел изучить ее повадки, она никогда не спала. Даже не притворялась спящей.

2

– Хозяин! Хозяин! Пора вставать! – продолжительные деликатничанья не привели к желанному результату и вестовой изо всех сил тряхнул Тай-Кевра за плечо.

– А не пошел бы ты Хуммеру срам сосать… – захрипел было спросонья Тай-Кевр, но, продрав глаза, в которых неспешно проступало осмысленное выражение, замолчал. – А, это ты… Спасибо, что все-таки добудился.

– Рад стараться! – вестовой приложил кулак к груди – туда, где сердце. Точнее, не к груди а на пол-ладони от груди – как того требовали морские традиции Пелнов.

Тай-Кевр не стал задавать вестовому вопросов вроде «Ну как?» или «Что там флот Гамелинов?». Он просто оделся, перепоясался мечом, набросил на плечи шерстяной плащ и поспешил на палубу.

Уже рассвело, но солнце еще пряталось где-то за наг-нараонскими скалами, окружавшими бухту с трех сторон. Син неподвижным изваянием застыла на мостике. Казалось, с момента ухода Тай-Кевра она вообще не сменила позы. «Как ящерица» – подумал Хозяин Дома Пелнов.

Файеланты Пелнов неспешно проходили мимо Лысого Мыса. Еще мгновение – и с мостика откроется вид на Миноговую Бухту Наг-Нараона. Еще мгновение…

Да! – Тай-Кевр не сдержался и изо всей силы ударил раскрытой ладонью по перилам мостика. Да! – восемьдесят файелантов Гамелинов, красавцы, все как один трех – и четырехъярусные исполины, краса и гордость Синего Алустрала, все были здесь. Как ягнята, назначенные к закланию. Как сельди в чану торговки рыбой. Да! – Миноговая Бухта станет их последним пристанищем и их вечным склепом.

Тай-Кевр схватил Син за плечи и повернул лицом к себе.

Он целовал ее долго.

3

Игрища Альбатросов венчают теплое время года так же, как ре-тарский Праздник Тучных Семян венчает конец зимы.

Во время Игрищ Альбатросов не дозволено вершить кровопролитие. Этот запрет нарушался лишь однажды – когда в Синем Алустрале появился варанский флот и Гамелины вели войну с Сиятельным князем и Ганфалой, его слабосильным союзником.

На эти Игрища в Наг-Нараон собрался весь цвет Синего Алустрала. Второй, блеклый цвет, ибо первый был безжалостно унесен ветрами прошлой войны.

Лорчи, Хевры, Эльм-Оры, Орнумхониоры, Ганантахониоры, Гамелины – хозяева Игрищ – и Пелны.

Гордые файеланты – по три от каждого Дома – выстроились вдоль пристани Миноговой Бухты. День, как это обычно случается на Игрища Альбатросов, выдался пронзительно-солнечный.

Игольчатая Башня безжалостно вонзалась в ослепительную синеву неба. Тем, кто находился у ее подножия, казалось поразительным, что легчайшему небесному шелку удается сохранять цельность над ее острым жалом.

Игольчатой Башне оставалось стоять чуть более пятнадцати часов.

4

В первых четырех забегах сюрпризов не было. Почтенная публика скучала. Знатнейшие люди кланов и их надушенные спутницы – жены, кузины, любовницы и дочки на выданье, – зевали во весь рот безо всякого стеснения.

Элай, Хармана и Герфегест, занимавшие самые что ни на есть почетные места под роскошным балдахином, скучали вместе со всеми.

Элай все чаще бросал косые взгляды на Харману. Лицо Хозяйки Дома Гамелинов было непроницаемо, ее взор застыл на финальной беговой черте. Губы ее были плотно сомкнуты. «Невозможно поверить, что еще ночью эти губы были такими услужливыми», – уязвленно подумал Элай.

Над Беговым Кольцом курилась серая осенняя пыль. Частички этой пыли смешивались с запахом духов госпожи Харманы и запах этот для Элая был сродни безумию. В чреслах Элая, который все еще был не в силах стряхнуть с себя наваждение минувшей ночи, медленно, но неумолимо подымалась свинцовая волна страсти. Ее не остановить.

Герфегест не смотрел ни на Харману, ни на Элая. Все его внимание было сосредоточено на Тай-Кевре.

Глава Дома Пелнов явился на Игрища последним. Глава Дома Пелнов сдержанно, но, как показалось Герфегесту, вполне искренне засвидетельствовал свое почтение Гамелинам и свою радость по поводу того и по поводу этого.

Все три файеланта Пелнов были сравнительно небольшими трехъярусными кораблями и не представляли для Гамелинов ни малейшей угрозы. Но на душе у Хозяина Гамелинов было неспокойно.

Распутного вида женщина, которую привез с собой Тай-Кевр, обернулась и, сделав призывный знак веером, бросила на Герфегеста быстрый испытующий взгляд. Что она хотела сказать? «Давай встретимся сегодня вечером после ужина?» «Я знаю, как доставить удовольствие настоящему воину?» Нет, что-то непохоже.

В пятом забеге участвовали три колесницы. От Хевров, Гамелинов и Пелнов. Сигнальная труба швырнула осеннему солнцу высокую протяжную ноту.

Возничие подхлестнули лошадей. Забег начался.

Полкруга колесницы шли колесо в колесо. Потом возничий Хевров начал отставать. Конечно, какие могут быть лошади у Хевров? Они и так держались слишком долго. То ли дело грютские скакуны Гамелинов – подарок самого Элиена!

Колесница с черными лебедями на гнутом передке из орехового дерева уверенно рванулась вперед. Герфегест хорошо знал возничего – незаконного сына Артагевда от чахоточной белошвейки из Авен-Рамана. Это был бойкий и лживый малый, ни в чем не похожий на своего доблестного отца. Верткий, недалекий и безграмотный, зато прекрасно владеющий спаркой кинжалов и длинным боевым цепом с кожаной петлей для кисти.

Герфегест напрягся, желая возничему легкой и быстрой победы: во имя погибшего Артагевда, забыть которого Герфегест не мог, как ни старался.

Скачки, нововведение последних лет, занесенное из Сармонтазары восточными ветрами, были алустральскому люду в тягость. Скачки устраивали лишь затем, чтобы не казаться варварами перед лицом гостей из просвещенной Сармонтазары. То ли дело гребные состязания, гонки «морских колесниц» и травля каракатиц! Вот что в два счета ставило на уши знатнейших и их надушенных спутниц!

Треск и гибельное ржанье в восемь конских глоток. Восторженный вопль зрителей, чью скуку мгновенно развеял грохот на Беговом Кольце.

Возничий Пелнов швырнул коней вправо и спустя несколько мгновений обе колесницы, как две падающих звезды, исчезли в вихре обломков, пыльном облаке, мельтешении конских ног.

Отставшая почти на полкруга колесница Хевров звездой-победительницей промчалась мимо. Но это уже никого не волновало.

Все разом вскочили на ноги. И лишь Хармана осталась сидеть. Элай, чьим вниманием невиданное происшествие владело лишь несколько мгновений, помедлил и тоже сел.

Оба возничих выжили. Это стало совершенно ясно, когда в пыли блеснула стальная искорка и в нескольких шагах от нее – другая.

Надрывалась сигнальная труба, но возничим было не до нее. Сын Артагевда и возничий Пелнов, виновник происшествия, не сговариваясь выхватили длинные ножи. Их всегда берут с собой на забег опытные колесничие – если надо, можно полоснуть по вожжам. Можно полоснуть и соперника – как, например, сегодня.

Двое, ставшие в одно мгновение смертельными врагами, закружили в танце смерти, выставив перед собой клинки. Зрители затаили дыхание.

Труба замолкла – таковы правила. Если возничие решили оспаривать победу в поединке, никто не вправе препятствовать.

Выпад, еще выпад, лязг стали, грамотный отскок назад. Герфегест внимательно следил за сыном Артагевда. «Похоже, малый не на шутку зашиб себе колено. Но держится молодцом, правильно закрылся…»

Глубокий выпад, ометающий удар ногой, гортанный вскрик раненого сына Артагевда.

Хозяин Гамелинов ничем не выдал своего волнения. Но хотя лицо Герфегеста и казалось скучающим, он весь был там – на Беговом Кольце, среди вражды, пота и пыли.

Герфегест видел, что возничий Пелнов мог бы быть мертв уже дважды. Сын Артагевда – трижды. Но пока еще оба были живы. Как вдруг…

«Нет, только не это! Только не это!» Клинок наконец изведал плоти сына Артагевда.

С торжествующим воем возничий Пелнов извлек безжалостную сталь из тела юноши. Кровь хлынула на землю. Навострили уши разбежавшиеся кони.

Зрители взорвались ревом, в котором смешались одобрение, негодование, жажда кровопролития. Да, десять лет мира – слишком много для Синего Алустрала. Синий Алустрал не любит скучать. К Хуммеру ристалища, если на них никого не убивают…

Тай-Кевр, сидевший тремя рядами ниже, поднялся с места и повернулся к Герфегесту. В его руках был тугой кожаный кошель.

– Вира [1]за твоего возничего. Для такого размазни тут с лихвой, – с кривой ухмылкой сказал он и швырнул кошель. Тот не долетел до Герфегеста и брякнулся к ногам Элая.

Элай, мгновение поколебавшись, решил не подавать кошель Хозяину Дома Гамелинов. «Лучше не вмешиваться. Знал бы отец, какие порядки у них тут в Алустрале! Убил, заплатил – и все довольны!»

Герфегест поднял кошель сам.

Пристально глядя в глаза ухмыляющемуся Тай-Кевру, он неспешно развязал кошель. Монеты с профилем императора Торвента Мудрого звонко хлынули к его ногам.

– Вира принята, – невозмутимо сказал Герфегест, когда последний золотой, встретившись с носком его сапога, устремился вниз, под скамьи, отягощенные бременем благородных задов Алустрала.

5

«Молотом Хуммера» назывался самый большой корабль из всех, какие когда-либо строили люди Круга Земель. Он был сработан варанскими корабелами и вмещал в себя несколько больше, чем позволяет самое богатое воображение.

Когда Священный Остров Дагаат сгинул в пучине, «Молот Хуммера» оказался единственным кораблем, которому довелось уцелеть. Только благодаря ему спаслись все мы – я, Герфегест, Хармана, Шет окс Лагин.

«Молот Хуммера» доставил нас в Наг-Нараон и сам остался там, в Ледовой Бухте.

Я не раз просил Герфегеста отправить на дно это чудовище. Но Герфегест стоял на своем. «Молот Хуммера» – это единственный трофей, который случилось заполучить Гамелинам в последней войне. Не лишай меня счастья чувствовать себя настоящим победителем!" – говорил он.

Хармана тоже была без ума от плавучего исполина. «Если тебе охота что-нибудь уничтожить, уничтожь лучше Урайна», – говорила она лукаво. И Герфегест, и Хармана были по-своему правы. Мог ли я настаивать?

Почти десять лет «Молот Хуммера» простоял в Ледовой Бухте – угрюмый, бесполезный. Ни одному мореходу в здравом уме и трезвой памяти не пришло бы в голову попытаться выйти на нем в море. Никто и не пытался."

Элиен, сын Тремгора. «Исход Времен»

6

– Ну что, нашли?

– Да, госпожа, все по твоим словам.

– Отлично! Еще факелов! Чтобы здесь было светло, как в животе у солнца! – Будет сделано, госпожа! – Вот, извольте. И еще два.

– Годится. А теперь убирайтесь на вторую палубу! Все!

Син улыбнулась: при свете прояснились кое-какие важные детали. Люди Пелнов прогрохотали по обветшавшим ступеням наверх, оставив Син одну.

Она прикоснулась к позеленевшему кольцу. Холодное.

Резная прямоугольная крышка поднялась на удивление легко. Под ней не было ничего особо примечательного. Ничего, что могло бы привлечь внимание непосвященного.

Син удовлетворенно прикрыла глаза и глубоко вздохнула.

Нужные слова-звуки и слова-знаки вспыхивали в ее надчеловеческом сознании и уходили, всякий раз оставляя после себя возрастающую ясность. Она разлепила сухие губы и щелкнула языком. Голосовые связки Син вздрогнули и породили первые звуки Истинного Наречия Хуммера.

Слова-звуки грохотали в полную силу, а слова-знаки одно вослед другому ложились на ровную поверхность потаенной каменной плиты, в недрах которой сотни лет дремали ростки Огненной Травы.

Огненная Трава отозвалась Син. Камень побежал трещинами и первые алые побеги жадно впились в днище «Молота Хуммера». Снаружи оно было обшито медью, но изнутри отборная, на совесть заклятая против гниения древесина горного кедра была обнажена.

Огненная Трава лакомилась.

7

"На южной окраине Сармонтазары, между морем и пустыней Легередан, обитает племя ноторов. Ноторы малочисленны, слабы и дики. Им недоступны искусства Севера, они не ведают ни стали, ни сладости письменного слова.

Но Лишенный Значений некогда щедро одарил несчастных и этот дар в руках ноторов зачастую опаснее харренской панцирной пехоты. Ноторы властны над растущим, не даром зовут их «Повелевающие Травами». Среди диковинных растений, с коими дружны они, есть и легендарная Огненная Трава, которую многие невежды называют забавным вымыслом.

Просвещенные народы считают зазорным знаться с ноторами, полагая их людьми, не ведающими чести. Но Октанг Урайн не был щепетилен. Вот почему «Молот Хуммера» хранил в своем чреве больше, чем могли предположить самые предусмотрительные из нас."

Элиен, сын Тремгора. «Исход Времен»

8

Двести воинов из Дома Пелнов привел с собой Тай-Кевр на Игрища Альбатросов.

Конечно, рядом с вызывающей мощью Гамелинов это не очень-то впечатляло. И Тай-Кевр, и его Сильнейшие прекрасно понимали это.

Восемьдесят отменных файелантов Гамелинов с черными лебедями на тяжелых полотнищах штандартов занимали большую часть Миноговой Бухты. Тяжелых боевых кораблей у зажиточных Гамелинов, в последнее десятилетие утроивших свою казну за счет торговли с Сармонтазарой, было больше, чем у любых двух других Благородных Домов вместе взятых. Дозорные на вершине Игольчатой Башни видели море на тридцать лиг вокруг. Ни один флот не мог застать Гамелинов врасплох.

И все же тридцать четыре файеланта – все, что смог собрать Тай-Кевр в своих владениях – застыли в трепетной неподвижности в сорока лигах от Наг-Нараона. Раш и Тарен Меченый уже давно скучали на боевой башенке флагманского файеланта «Глорамт Смелый», то и дело поглядывая на подернутый лиловой дымкой северо-западный предел.

Знак должен был прийти оттуда.

Получив его, корабли Пелнов совершат стремительный рывок к Наг-Нараону, не страшась встречи с флотом Гамелинов. Потому что знак, грядущий с северо-запада, будет означать, что флота Гамелинов больше не существует.

9

На пиру, который устраивали для дорогих гостей Гамелины, болтали много и всласть.

– А ведь этот разбойник, возничий Пелнов, еще на повороте возничего Гамелинов в первый раз ножом пощекотал, мальчишку этого!

– Кто ж не видал-то?!

– Да вот хоть свояк мой, Варр, не видал – он еще на первом забеге того…

– Помер, что ли?

– Да нет, заснул.

– Ну так и говори «заснул». А то – «того»… Чего «того»?

– Как по мне, так без доброй свары и Игрища не Игрища…

– И не говори! Вот бы завтра на гребных состязаниях всем гребцам да кормчим раздать сельху напополам с Медом Поэзии – глядишь, и растрепали бы борта друг другу таранами…

– И то дело! Какая разница, кто придет первым? Важно, кто кого утопит, я так лично полагаю…

– Глядите-ка, никак госпоже Хармане стало дурно!

– Сказались треволнения долгого дня, милостивые гиазиры. Я слышал, этот возничий ей кем-то там приходился. Племянником, что ли…

И впрямь, щеки Хозяйки Гамелинов были бледны, а глаза вроде как потускнели от усталости. Госпожа Хармана немногословно извинилась перед гостями, неловко поднялась с резного кресла, опрокинув на скатерть чару, полную душистого розового вина, и вышла вон на заплетающихся ногах.

«Приболела, что ли?» Встревоженный Герфегест хотел было проследовать за нею, но внезапно на другом конце стола поднялся в полный рост Тай-Кевр. Он хотел говорить.

– Хозяину Дома не пристало уходить, не выслушав слов равного себе, – шепнул Герфегесту один из Сильнейших, придерживая его за рукав.

Герфегест взглядом проводил Харману до дверей, снова сел и оглядел стол. Пустовало только два места. Место Харманы и место Элая.

Да, Элай ушел еще до первой здравицы. Сослался на нездоровье и улизнул под тихий ропот пирующих. Уходить, не дождавшись здравиц, по обычаям Алустрала было чем-то средним между верхом неприличия и слабоумной бравадой.

Впрочем, Элай имел право и на неприличие, и на браваду, ибо гостям из Сармонтазары в Синем Алустрале было позволено жить своими законами. Особенно когда гость этот – сын самого Элиена. Другие-то сармонтазарские гости на пиру еще как присутствовали, – это Герфегест сразу заметил, а заметив – церемонно кивнул знакомой купеческой троице из Орина. Но тут внимание Герфегеста вновь привлек Хозяин Дома Пелнов.

– Я не ошибусь, – начал Тай-Кевр, – если скажу, что все мы, братья, сегодня видели много добрых зрелищ. За это – наша благодарность гостеприимному Дому Гамелинов. Я не ошибусь, если скажу, что из всех виденных нами зрелищ самым добрым зрелищем были бега – этот отменный дар сармонтазарского просвещения. И я не ошибусь трижды, если скажу, что лучшим из виденного нами в этом зрелище была…

Тай-Кевр обвел неистовым взглядом всех присутствующих.

– … кровь гамелинского отродья на Беговом Кольце! Так выпьем же за то, чтобы подобно тому, как наши кубки полнятся отменным вином, наши глаза преисполнились зрелищем крови Гамелинов!

Не изменившись в лице, Герфегест неодобрительно покачал головой, словно отец недовольный своим несмышленым сыном. Быстрее, чем гости успели поднять негодующий шум, «крылатый нож», пущенный одним ловким росчерком кисти Герфегеста, вонзился в золотой кубок Тай-Кевра.

Сталь вошла в золото. Сокрушительная сила, вложенная Герфегестом в «крылатый нож», вырвала кубок из рук Хозяина Пелнов, обдав его расплескавшимся вином.

– Никто не выпьет за это! – сказал Герфегест и его слова прозвучали смертным приговором для любого ослушника.

– А ты, Тай-Кевр, сын Шаль-Кевра, брат Глорамта, знай: я буду рубиться с тобой здесь и сейчас. И никто не посмеет сказать, что я нарушил законы гостеприимства.

Тай-Кевр медленно отер лицо и поднял свои окаянные глаза на Герфегеста.

– Нет, отродье Проклятого Дома Конгетларов. Не выйдет. Если я буду рубиться с тобой здесь и сейчас, ты убьешь меня, как убил многих. Мне нужно другое.

Все Пелны разом поднялись. Они вышли из-за стола и покинули пиршественный зал – надменные, провожаемые презрительными взглядами. Они уносили свой позор безмолвно.

Герфегест убрал ладонь с рукояти меча.

– Они не приняли вызов. Следовательно, они извинились, – сказал он гостям и улыбнулся.

10

«Молота Хуммера» не было больше, но об этом пока никто не знал. Огненная Трава сожрала его изнутри: выела днище и борта, сточила палубы и скамьи гребцов, слопав заодно и намертво принайтованные к этим скамьям весла.

Син и трое ее сопровождающих давно уже выбрались на берег Ледовой Бухты. Навстречу им по узкой дороге, которая вела вдоль берега, приближалось шестеро воинов с алебардами. Шлемы с мощными масками, полированные нагрудники – гордость и краса Гамелинов.

– Прекрасная госпожа, мы видели как вы подымались на «Молот Хуммера». Не поймите нас превратно, но нам хотелось бы знать, что вы искали там, в этом плавучем гробу? – учтиво осведомился начальник дозора, когда в его выпуклом нагруднике отразилось искаженное до неузнаваемости лицо Син.

Вместо Син им ответил Туман Фратана. Три дурманных облачка бордовой пыли, покинув разлетевшиеся вдребезги глиняные шарики, окутали маски стражей. Ни один из сопровождающих Син нагиров Дома Пелнов не промахнулся.

Бездыханные тела стражей еще не успели достичь земли, а тишину над Ледовой Бухтой уже сотрясал оглушительный треск.

Пустая скорлупа «Молота Хуммера» пошла ко дну, разваливаясь на глазах. А из неистово бурлящей грязнопенной воды к берегу шустрыми красными молниями метнулись побеги утолившей первый голод, но все еще далекой от насыщения Огненной Травы.

11

Пелны покинули пиршественный зал и вышли в коридор, где скучали праздные стражи Гамелинов.

Сорок вооруженных Пелнов против восьми зевающих в ожидании доброй чары с пиршественного стола Гамелинов. Не удивительно, что стражи нашли свою смерть раньше, чем улыбка покинула уста Герфегеста.

Воины умерли, не издав ни звука. Их ослабевшие руки выронили мечи, но падающие клинки не прозвенели в гулком коридоре, подхваченные их предусмотрительными убийцами. Безжизненные тела стражей также были заботливо приняты под руки и бесшумно опущены на пол.

Стараниями своего нового знакомца, судовладельца в желтом, который появился из ничего в день несостоявшейся казни Син и ушел в ничто спустя неделю, Тай-Кевр знал Наг-Нараон лучше, чем сами Гамелины. Поэтому Хозяин Пелнов ни мгновения не колебался относительно того, куда им идти и что делать. Не колебалась и Син.

Тай-Кевру требовались десять хороших воинов, чтобы пробиться ко входу в Лоно Игольчатой Башни. Син – и того меньше.

Тридцать Пелнов деловито погасили настенные светильники и расположились вдоль стен коридора, куда вел выход из пиршественного зала. Лица их были хмурыми, глаза – упрямыми.

Они, быть может, погибнут все до единого. Но, расплатившись жизнями, купят время, которое так необходимо Тай-Кевру и Син.

12

"Становой Хребет Наг-Нараона – Игольчатая Башня. Без нее не было бы могущества Харманы, без нее не случилось бы возвышение Герфегеста. Без нее, полагаю, не была бы написана эта книга.

Гавань Наг-Нараона вмещает в себя три бухты: Миноговую, Ледовую и Веселую. Про каждую из них есть что порассказать.

Когда в Синем Алустрале шла война между Хранящими Верность во главе с Ганфалой и мятежниками под началом Хозяев Гамелинов, в проливе Олк неподалеку от Наг-Нараона произошло большое сражение. Тогда могущество многих Благородных Домов пало в прах на долгие годы.

Но Пелны – подневольные союзники Гамелинов – избегли участия в этом сражении и пришли в пролив Олк лишь затем, чтобы полюбоваться на обгоревшие остовы неприятельских кораблей. Потом корабли Пелнов вошли в гавань Наг-Нараона – и их было больше, чем всех остальных мятежников, вместе взятых.

Пелны уже тогда люто ненавидели Гамелинов, ибо за полгода до битвы в проливе Олк Стагевд, прежний Хозяин Гамелинов, муж и брат Харманы, с невиданной жестокостью сокрушил лорнуомские крепости Пелнов, чтобы принудить их к союзу.

Итак, Пелны пришли в Наг-Нараон под личиною друзей, хотя умные головы знали: этой дружбе не быть ни долгой, ни крепкой. Пелны пришли в Наг-Нараон и их корабли бросили якоря в Веселой Бухте.

Спустя три дня случилось то, что не могло не случиться. Под покровом безлунной ночи лучники Пелнов в несколько залпов перебили стражу Гамелинов. Пелны сошли с кораблей на берег и устремились к воротам Наг-Нараона. Шаль-Кевр, тогдашний глава Дома Пелнов, не сомневался в победе. Гамелины должны были погибнуть все до последнего. И они погибли бы, не будь Лона Игольчатой Башни.

Лоно Игольчатой Башни – это комната, вход в которую открыт лишь посвященным.

О ней сказано так: «… неистовство кровосмесительной связи в Лоне Игольчатой Башни потрясет стены Наг-Нараона… соитие кровных родственников тронет с места безмолвные камни и недвижные утесы…» и что-то там еще – сейчас уже толком не помню.

Увы, Хармана и Герфегест не были кровными родственниками, только лишь любовниками. Вот почему они вскрыли себе вены и смешали кровь, а после предались любви в Лоне Игольчатой Башни.

Утесы над Веселой Бухтой отозвались их страсти. Огромные скалы обрушились на корабли Пелнов. Они были разбиты в щепу, а уцелевших и обезумевших от страха врагов пленили Лорчи – преданные Гамелинам воители с северных островов.

Вот почему я сказал, что без Игольчатой Башни было бы невозможно возвышение Герфегеста. Если бы не дивные колдовские свойства Башни, Пелны подняли бы самозванца на копья вместе с ненавистной им Харманой, сестрой жестокого Стагевда.

Но и это не вся правда об Игольчатой Башне.

За несколько лет до появления Герфегеста в Синем Алустрале вассалы Гамелинов подняли мятеж против своей малолетней Хозяйки Харманы – девчонки, еще не познавшей мужчину. Смерть грозила всем, кто был в Наг-Нараоне – Хармане, ее опекуну и двоюродному брату Стагевду и горстке преданных бойцов.

Вассалы пошли на приступ. С ловкостью голодных крыс они взбирались по северным склонам Наг-Нараонской горы и некому было остановить их. Тогда Стагевд привел Харману в Лоно Игольчатой Башни и растлил ее там, дабы северные склоны обратились неотвратимым каменным ураганом.

Впоследствии неистовая Хармана собственной рукой убила Стагевда, дабы ничто не препятствовало ее браку с Герфегестом.

Но и это не вся правда об Игольчатой Башне.

Когда я пришел в Алустрал, чтобы пресечь деятельное безумие Октанга Урайна, третьего Звезднорожденного, я пленил Шета окс Лагина, в теле которого пребывала темная воля Урайна.

Я не мог убить Урайна, ибо его жизнь и его смерть были скованы «цепью теней» с жизнью моей возлюбленной жены Гаэт. Из этой роковой связи проистекли все беды Круга Земель, но об этом я поведаю после.

Я не мог уничтожить Урайна, но я мог изгнать его из тела Шета окс Лагина и переместить его источенную злом душу в другое тело. Молодой император Алустрала Торвент, пятнадцатилетний юноша с колдовской сметкой девяностолетнего старца, помог мне сотворить новое тело для Урайна – тело Сделанного Человека.

Все потребные магические приуготовления мы – я, Торвент, Герфегест и Хармана – совершили в Игольчатой Башне. Я никогда не забуду этот день. Из расколотого хрусталя небес на головы наши опадал прах вечности и никто не знал, сколько ударов сердца отмерено каждому из нас.

Наша смелость была вознаграждена.

Плененная душа Шета окс Лагина освободилась и вернула себе власть над собственным телом. А Октанг Урайн получил тело Сделанного Человека и остался жить, намертво прикованный к границе между сном и явью, бытием и небытием. И самая насущная правда об Игольчатой Башне заключается в том, что именно она долгие годы была высочайшим склепом Круга Земель. Высочайшей спальней Круга Земель. А заодно – высочайшим надгробием над погребенным заживо Октангом Урайном.

Итак, под Лоном Игольчатой Башни я определил место для Октанга Урайна и мы заточили его там навеки вечные. Каждый Звезднорожденный умеет это – заставить другого Звезднорожденного жить без движения, пищи и солнечного света. Воистину ужасна мать наша, Великая Мать Тайа-Ароан."

Элиен, сын Тремгора. «Исход Времен»

13

Путь от Ледовой Бухты до Лебединых Ворот – единственных ворот, ведущих внутрь крепости Наг-Нараон – нелегок для злоумышленника. Но даже пройдя его, Син не добилась бы ничего. Ибо и в этом случае от Лона Игольчатой Башни ее отделяли бы крепкие ворота, многочисленная свирепая стража и путаная череда крепостных двориков, находящихся под обстрелом метких лучников.

Но черному делу Пелнов теперь служила Огненная Трава.

Четверо облеченных в доспехи Гамелинов быстрым шагом достигли юго-западной оконечности Ледовой Бухты. За ними, таясь под водой, тянулись отростки Огненной Травы. Под старыми масками, очищенными от дурманного Тумана Фратана, теперь скрывались новые лица. Это были Син и трое отчаянных нагиров Дома Пелнов.

Когда «Молот Хуммера» исчез под водой, стража Гамелинов всполошилась. Начальник караула тотчас же отправил полтора десятка воинов разобраться что к чему, а сам двинулся с донесением к Хозяину Дома. Увы, ему не суждено было свершить задуманное – у входа в пиршественный зал его встретила отравленная стрела Пелнов.

Син остановилась. Остановились и ее спутники.

– Кажется, здесь, – сказала Син. Она сняла маску и поглядела вверх.

Крутая серая скала, дерзко возносящаяся ввысь, к восточным бастионам Наг-Нараона, казалась воистину несокрушимой. Но Син знала: стоит вгрызться в камень на каких-то тридцать локтей, и упрешься в заброшенный отросток старого лаза. По этому лазу можно безнаказанно подняться выше. Туда, где проходит каменный ствол Игольчатой Башни.

Син заговорила и из-под воды показались десятки красных лоснящихся щупалец. Каждое толщиной в руку. Каждое силой в ураган.

Поначалу Огненная Трава ела камень очень неохотно – она уже успела привыкнуть к разносолам. Син то и дело приходилось понукать ее хлесткими заклинаниями. Но вскоре дело пошло на лад.

14

Четвертой перемены блюд все не было, но Герфегест не беспокоился.

«Хороший предлог погнать с кухни заезжих лентяев-поваров, „приуготовителей яств и закусок по предвечным харренским рецептам“. Лучше пусть свои, местные, всем заправляют. Они, конечно, только и умеют что запекать в сыру молодых мидий да тунца на вертел сажать. Зато делают это быстро!»

Все, по мнению Герфегеста, шло к лучшему.

Тай-Кевр и его низколобые сродники с рожами мясников, отнюдь не служившие украшением пиршественного стола, нарвались на ссору и ретировались, трусливо поджав хвосты.

Грудастая распутница с замогильной улыбкой, утром сопровождавшая Тай-Кевра на ристалищах, не появлялась больше. «Небось, изменяет сейчас своему шалому другу с каким-нибудь литым стражником или жадным до утех колесничим. И правильно делает… Жаль только сына Артагевда, погиб не за грош… . Ну да завтра мы им устроим, Пелнам…»

Герфегест представил, как завтра на гребных состязаниях файеланты Гамелинов обгонят, а то и пощекочут таранами трухлявые корабли Пелнов к удовольствию всех любителей острых ощущений. Без мордобоя и поножовщины наверняка не обойдется…

Герфегест мрачновато улыбнулся.

«Будут знать, как хамить за трапезой. Жаль только Харманы сейчас нет рядом. Что это с ней? Сегодня она сама не своя – нездоровится? И Элай как в воду опущенный, бледный, заикается… Они что, друг от друга заразились? Но где и чем, Хуммер их раздери!?»

Герфегест не решился четко сформулировать ответ на свой вопрос. Он с силой сомкнул челюсти. Из нежной кости куропатки брызнул лакомый серый мозг.

В этот миг пол едва вздрогнул. Его ушей достиг далекий громовой перекат каменного обвала.

Грозы в тот день не было и быть не могло. Гостям – сытым, упитым, наговорившимся до хрипоты – не было до грома ровным счетом никакого дела. Но из головы Герфегеста хмель выветрился в одно мгновение.

«Обвал произошел в гавани. Вот уже десять лет не было ничего подобного. Подобное, но в тысячу раз более страшное, сотворили некогда мы с Харманой. И только нам с Харманой дано повторить это при необходимости. Но в таком случае, что же там произошло?»

– Ты, ты и ты, – указательный палец Герфегеста выделил трех самых трезвых молодых Гамелинов. – На смотровую галерею и быстро назад. Ни с кем не говорить. Доложить лично мне.

Напряжение Хозяина передалось его людям. От пиршественного благодушия не осталось и следа. А потому, когда троицу молодых Гамелинов встретили за дверью вероломные клинки Пелнов, один из них изловчился и ушел от первого смертельного удара. Перед смертью он достал нападающего Пелна выхваченным из-за сапога кинжалом. На сей раз звонкую возню в коридоре услышали все – тишина в пиршественном зале была гробовой.

Через несколько мгновений чуткие Гамелины и Лорчи обнажили мечи.

Герфегест, сочтя, что одного меча ему будет маловато, хлопнул о стену свое дубовое кресло. Теперь в его руках оказалась еще и отменная крепкая дубина.

Воины остальных Домов являли собою картину полного разброда и сумятицы.

Один перебравший Хевр неуверенно заржал. Дескать, ха-ха, кто-то в сумраке коридора напоролся на собственный не то меч, не то черен.

Орнумхониоры все как один поднялись и окружили главу своего Дома плотным двойным кольцом. Дисциплина!

Эльм-Оры – самые немногочисленные среди гостей – окаменели на своих местах. После битвы в проливе Олк Дом Эльм-Оров твердо решил держаться в стороне от любых усобиц.

Когда из дверного проема в грудь Герфегесту устремилось копье, он даже немного обрадовался этому.

«Пелнов обуяло боевое безумие. Хорошо же! Теперь они будут истреблены все до последнего. Довольно разговоров!»

15

Син знала, что будет так. Но даже ее ледяное сердце сжалось от ужаса при виде неистовой мощи Огненной Травы.

То, для чего ветру и дождям требуются столетия, Огненная Трава свершила за несколько коротких колоколов.

Дрожащие, словно в лихорадке, настырные красные побеги впились в серые морщины скал и легко протиснулись в них, как дождевые черви входят в разрыхленную почву. Скала отозвалась щупальцам натужным гудением.

– Клянусь прахом своего отца, если бы я знал… – сбивчиво начал один из воинов, что сопровождали Син, в страхе отступая назад.

Тяжелый взгляд Син заставил его замолчать. Ей не было никакого дела до эмоций этого тупоумного нагира.

– Отойдем, – коротко бросила она.

Воины Гамелинов, посланные начальником стражи, находились теперь на расстоянии полутора полетов стрелы. Они очень спешили. Они могли успеть.

Огненная Трава входила в скалу все глубже и глубже, ввинчивая сотни мелких отростков и корешков в ее съедобное каменное нутро. Наконец откололась первая крупная глыба. Взметнув фонтан брызг, гигантский камень обрушился в воду.

За ним последовали другие. Провал в скале рос и ширился.

Излетная стрела, пущенная в злоумышленницу стражами Гамелинов, вонзилась в красного червя Огненной Травы.

Раздалось едва слышное чавканье. По отростку пробежала судорожная волна. Стрела, легонько хрустнув, сломалась. Наконечник остался где-то в глубине сочной неукротимой плоти, осиротевшее древко полетело в воду.

Стражи громко осквернили лживые святыни Народов Моря и вновь припустили бегом.

16

Элай знал, что Хармана придет. Обязательно придет. Она не могла не прийти после всего, что произошло между ними прошлой ночью.

Нет, Элай не знал, что именно в этих покоях, состоящих из трех небольших комнат, много лет назад Герфегест Конгетлар первый раз в жизни увидел госпожу Харману. Тогда там располагалась спальня Хозяйки. Герфегест явился в Наг-Нараон, чтобы убить ее, ибо полагал Харману источником всех несовершенств подлунного мира. Но одного взгляда на Хозяйку Дома Гамелинов хватило Герфегесту, чтобы расстаться со своим намерением навсегда. Здесь Хармана и Герфегест впервые любили друг друга, здесь Хармана попросила его стать Хозяином…

Элай не знал истории этих покоев, невзрачных и удаленных от других жилых помещений, где назначил свидание госпоже Хармане. Не ведал, что совершает не только измену, но и маленькое святотатство. Однако, и без того на душе у него было тяжело.

Дверь с тихим шорохом растворилась, возвещая появление госпожи Харманы. Сердце Элая радостно запрыгало в груди.

Шепча восторженную чушь, Элай вскочил навстречу гостье, чей палец, как и минувшей ночью, был упредительно приложен к губам.

– Мне стало дурно на пиру. Я решила, что прогулка на свежем воздухе меня развеет, – шепнула Хармана и улыбнулась той многосмысленной улыбкой, понять которую до конца не по силам ни одному мужчине.

Потом их тела сблизились и вспышка желания надолго ослепила обоих.

Не разлепляя сомкнутых в жадном поцелуе уст, Элай поднял Харману на руки и понес на ложе…

А когда кружение плоти прервалось, когда их сплетенные пальцы ослабели, в объятии же появилось даже нечто дружеское, Элай спросил:

– А если Герфегест…

– Никогда, – ответила Хармана. – Герфегест никогда ничего не узнает. Мы будем очень осторожны. Мы не причиним ему боли. Но даже появись он сейчас на пороге с алебардой в руках, нам нечего бояться. Герфегест помнит, кто сделал его Хозяином Гамелинов. И он слишком любит…

Внезапно Хармана насторожилась и, приподнявшись на локте, пристально всмотрелась в сумрак соседней комнаты.

Элай мог поклясться, что не происходит ничего угрожающего. В комнате было тихо, разве только волны плещут внизу. Но лицо Харманы приобрело такое тревожное выражение, что Элай враз побелел.

– Что там, любимая? – спросил он шепотом, укладывая ладонь на талию Хозяйки Гамелинов.

Хармана резко мотнула головой – дескать, исчезни, пока ничего не знаю.

В следующее мгновение Элай был сброшен удивительно сильной рукой Харманы на пол. Сама Хозяйка Гамелинов, подскочив, как перепуганная камышовая кошка к высокой напольной вазе, неприметно ютившейся в затененной нише, уже извлекала ногу, выброшенную в молниеносном ударе, из вихря осколков, в которые обратился ни в чем не повинный сосуд.

Дверь была распахнута. Четверо Пелнов быстрым, деловитым шагом опытных убийц пересекали комнату, направляясь к обнаженному Элаю.

Их намерения не вызывали сомнений.

Элай в ужасе заорал.

В тот же миг один из Пелнов упал – из его распахнутого в беззвучном крике рта хлестала кровь напополам с блевотиной.

Хармана, чьи покои хранили множество секретов на случай любых неприятных неожиданностей, теперь была вооружена.

Ее прекрасная нагота ослепила еще одного Пелна, понадеявшегося на легкую добычу, и парные топоры прервали его бег.

Только тогда двое других Пелнов наконец осознали, что перед ними очень опасный противник. Хармана с трудом ушла от их пронырливых мечей.

Элай, залитый кровью мертвого Пелна, продолжал кричать.

17

Стражники выстрелили еще и на этот раз стрелы нашли свою первую жертву.

Под ноги Син упало бездыханное тело.

Стражи Гамелинов были уже совсем близко. Еще немного – и они перестреляют всех. Но и Огненная Трава знала свое дело.

Скала содрогнулась до самой вершины. Колоссальный скальный отломок высотою в сорок локтей, с достоинством накренившись, рухнул в воду, разбрасывая в стороны длинные лоскуты изорванных побегов Огненной Травы.

Сквозь облако каменной пыли и водяных брызг Син увидела черную полосу лаза, косо уходящую вверх, за острые края скола. Уцелевшие черви Огненной Травы исчезали в его глухой черноте.

Не раздумывая ни мгновения, Син подпрыгнула, ухватилась за мощный красный стебель, ведущий к спасительному сумраку – и тотчас же сотни свежих корешков попытались найти себе пристанище в ее теле. Они слепо уткнулись в кожу Син, обвили ее ладони, ступни, лицо – и отпрянули назад. «Нельзя», – сказала Син, и Огненная Трава поняла ее.

Син полезла вверх, споро перебирая руками по живому канату и упираясь ногами в скалу.

Двое уцелевших нагиров Дома Пелнов поспешили последовать ее примеру. На них-то Огненная Трава и отыгралась, подсластив сочным мясом сухую каменную крошку. Вопли сожранных заживо воинов затихли очень быстро. Пустые окровавленные доспехи упали в двадцати шагах от оторопевших Гамелинов.

"Вместо того, чтобы с дельфинами целоваться, нужно было учиться говорить Траве «нельзя», – презрительно фыркнула Син.

Преследовать Син было самоубийством. Единственной надеждой Гамелинов оставались луки. И луки не подвели своих хозяев.

Пять стрел отяготили легкое тело Син, впившись в ее гибкую спину. Син истошно закричала. Крик ее быстро иссяк.

Щупальца Огненной Травы радостно метнулись к телу Син. На этот раз она не смогла избегнуть участи Пелнов – теперь красивые уста ее были безмолвны. – Лазутчица мертва?

– Лазутчица мертва.

Начальник дозора удовлетворенно проводил взглядом ее заемные шлем и зеркальный нагрудник с гербом Гамелинов, что, печально побрякивая и переворачиваясь в воздухе, упали вниз, на дорогу, огибающую Ледовую Бухту.

Однако, он не заметил, что одна небольшая вещица, падавшая вместе со своими внушительными бронзовыми собратьями, была еще на лету подхвачена стремительно выброшенным из красного стебля побегом.

Дозорные собрали отвергнутые Травой железки и поспешили назад с докладом. Хозяева Гамелинов сильные колдуны. С людьми неприятеля покончено, а с Огненной Травой пусть разбирается тот, кто умеет.

За спиной начальника дозора и его подчиненных побег Огненной Травы, подхвативший небольшую звонкую вещицу, ловко змеясь среди прочих, устремился вверх с добычей.

18

С Тай-Кевром остались двое. Четверых он отрядил защищать дверь, остальные полегли от рук Гамелинов на пути сюда.

Тай-Кевр и его люди спускались вниз по каменным ступеням. Они уводили все глубже и глубже – к Лону Игольчатой Башни.

Меч Тай-Кевра был залит кровью по самое яблоко. Его воины едва держались на ногах от полученных ран.

«Долго они не протянут, – подумал Тай-Кевр. – Зато погибнут как герои. Это ведь очень почетно – умереть ради Хозяина своего Дома.»

Наивный Тай-Кевр полагал, что ему самому жизнь назначена долгая и счастливая. Так пообещал судовладелец в желтом. А уж этот всезнайка, судя по событиям сегодняшнего дня, не лгал ни в чем.

Спуск окончился. Они стояли в начале короткого коридора, концом которому служил неприметный тупик.

Благородный Цуддамн, испустив стон сквозь судорожно сцепленные зубы, просел на пол. Внезапно лицо его просветлилось и стало радостным. Он привел Хозяина Дома к цели и теперь покидает этот мир. Что может быть прекрасней?

Благородный Салаав в изнеможении опустился на предпоследнюю ступень лестницы. Он пока еще не имел права оставить Хозяина, хотя в душе хотел именно этого. Если бы не раздирающая мозг боль, если бы не кровь, что хлестала из обрубленной по локоть левой руки, Салаав счел бы всю сцену очень величественной. А так, до величия сцены ему не было никакого дела.

Прошло восемь коротких колоколов.

– Ты можешь уходить, – сказал наконец Тай-Кевр, когда правая стена коридора вздрогнула в первый раз.

– Еще десять ударов сердца – и я уйду, – прошептал Салаав.

Из стены брызнула каменная крошка и крохотный красный язычок пробился навстречу неверному свету факелов.

Салаав опустил затылок на ступени лестницы и застыл, выгнутый предсмертной судорогой в мост к Намарну.

19

Огненная Трава и Тай-Кевр встретились.

Но Син в привычном обличье дивной и пугающей девы не пришла с Огненной Травой, ибо была убита лучниками Гамелинов и теперь ее плоть и кровь стали плотью и кровью Огненной Травы.

Тай-Кевр не знал этого.

Он беспомощно огляделся по сторонам.

Под ногами плотоядно вились множащиеся побеги Огненной Травы. Никто не вышел из черного провала в стене коридора. Никто. Тай-Кевр в задумчивости закусил губу.

Син обещала: «Я приду к тебе вместе с Огненной Травой» и проклятый судовладелец в желтом плаще со стразами вторил ее словам благодушными кивками лысой головы.

Син соблазняла: «Смешав свою кровь, мы предадимся любви в Лоне Игольчатой Башни» и незнакомец в желтом скалил свои ровные зубы богатея в одобрительной улыбке.

Син говорила: «Ты мой повелитель». Он, Тай-Кевр, верил ей, не особо утруждаясь поисками источника своей веры.

Теперь ее нет.

За спиной в любое мгновение могут появиться яростные Гамелины. Впереди – только тупик. Серая каменная плита, за которой скрыто Лоно Игольчатой Башни. Сквозь нее не пройти, не просочиться. Ведь он, Тай-Кевр, – не Огненная Трава.

Вдруг Тай-Кевру показалось, что по его щиколотке пробежал крохотный паучок. Он гадливо отдернул ногу. Любознательный побег, выброшенный Огненной Травой, испуганно свернулся в спираль. Однако уже через несколько мгновений сразу несколько слепых – и в то же время таких зрячих! – ростков рванулись к ноге Хозяина Дома Пелнов.

Тай-Кевр полоснул по ним мечом и отскочил назад. Однако, устоять на ногах он не смог. Его ступни увязли в чем-то мягком и он рухнул на спину, нелепо взмахнув руками. Огненная Трава укрыла неистово вопящего Тай-Кевра тысячью своих прожорливых щупалец.

Бородатый сотник Гамелинов – тот самый, с которым намедни привелось драться Элаю – ворвался на лестницу первым. Он грубо оттолкнул коченеющее тело Салаава, перегораживающее дорогу преследователям, и бросился вниз.

– Что там? – спросил сотника молодой воин, чей взгляд невольно задержался на умиротворенном лице Цуддамна.

– Поздно… Нужно уносить отсюда ноги! – прохрипел сотник, задыхаясь в объятиях Огненной Травы. – Уходи!

Да, Гамелины не успели. Тай-Кевр ушел вслед за Син, оставив после себя лишь перстень Хозяина Дома, доспехи, окровавленный меч и изодранные парчовые одежды.

Красные змеи метнулись в сторону молодого воина Гамелинов. Тот отпрянул и с прытью марала поскакал вверх по лестнице, не решившись состязаться с хуммеровыми всходами.

Стебли сердито качнулись, немного помедлили, словно бы в разочаровании, и, ведомые растворенной в них волей Син, все разом обрушились на потаенную дверь в Лоно Игольчатой Башни.

Хозяева Гамелинов отпирали ее при помощи мечей Стагевда и затейных магических знаков. Огненная Трава сокрушила дверь размеренными ласками – объятиями, в которых можно было расплющить железный шар размером с ягненка.

20

Кровь Тай-Кевра перемешалась с кровью Син в стеблях и побегах Огненной Травы. А их тела испытали в сочных извивающихся утробах конечную близость, какой никогда не достигали мужчина и женщина под Солнцем Предвечным.

Теперь Тай-Кевр и Син – а точнее то, что от них осталось – пребывали в Лоне Игольчатой Башни: небольшой комнате, расписанной наивными фресками, повествующими о бедствиях и несчастьях, которые сулит пробудившийся каменный шквал незадачливым постояльцам наг-нараонской гавани.

Огненная Трава прошлась по всем стенам, придирчиво испытуя их. Затем два самых мощных ростка, каждый толщиной в человеческое туловище, прилепились к южной стене Лона Игольчатой Башни и сплелись в исполинское вервие. Вначале очень и очень медленно, почти неразличимо для глаза, потом все ускоряясь и ускоряясь, все увеличивая размах своего совокупительного бега, они пришли во взаимодвижение.

Белесый и алый соки ручьями хлестали из раздираемой в клочья растительной плоти. Осыпались старые фрески, гудели стены, постанывал пол.

В Игольчатой Башне пробуждалось неистовство, которое прежде Наг-Нараон испытывал лишь дважды. Но тогда в Лоне преступали черту естественного мужчина и женщина, а теперь – распадающиеся сознания, подчиненные Хуммеровому наитию.

21

«Четвертая перемена блюд несколько затянулась, – подумал Герфегест, отирая с лица кровь. – Но зато теперь ясно, что повара тут совершенно не при чем…»

Пелнов было всего лишь три десятка, но они занимали очень выгодную позицию по отношению к Гамелинам и Лорчам. Последние стремились во что бы то ни стало прорваться через узкие двери, в которых было непросто разминуться и двум вооруженным мужчинам. Пелнам же было достаточно вяло обороняться.

Когда первая отчаянная попытка прорваться вылилась в бесконечно долгий звон мечей, в сопровождении которого расстались с жизнями трое Лорчей, двое Гамелинов и один-единственный Пелн, Орнумхониоры, не обронив ни одного лишнего слова, ударили своим гостеприимцам в спину.

Теперь рукопашная шла повсюду. Только Эльм-Оры, Ганантахониоры и Хевры, построившись в западном углу пиршественного зала угрожающим полукаре, предпочли не связывать свои судьбы ни с одной из сторон.

– Жабья кровь, что ж вы медлите!? – орал Герфегест, отводя своей импровизированной дубиной удар огромного вертела, на котором еще какой-то час назад подавали кабана. Вертел вылетел из рук незадачливого Орнумхониора. Вслед за вертелом противник Хозяина Гамелинов потерял и военное счастье – меч Герфегеста распорол ему живот.

– Да не будьте же трусами! – заклинал Герфегест трусливо жмущихся к стенам Эльм-Оров. – Конец нам – конец Алустралу!

Из-за насторожившегося ежа мечей глумливо прокукарекали.

– Петухи и есть! – пробасил один из Сильнейших Дома Лорчей, тучный Льяррин, сражавшийся по правую руку от Герфегеста.

Герфегест уже вконец измочалил свою дубину, но ничего даже отдаленно похожего на победу пока не предвиделось. И тем не менее, Герфегест был уверен: победа будет за Гамелинами. Шавка может укусить медведя за задницу. Шавка может заставить медведя нервничать. Единственное, чего она не может – так это съесть медведя.

Герфегест не понимал, на что рассчитывает Тай-Кевр. Из этого непонимания он поторопился заключить, что Тай-Кевр – просто спятивший недоумок, понадеявшийся на то, что все Дома поддержат его вероломное нападение.

Когда Герфегест уже окончательно уговорил себя, что у Пелнов нет никакого особого замысла, а грохот, принесенный ветром из гавани, – всего лишь первый на его памяти стихийный скальный обвал, пол под его ногами ухнул на два пальца вниз. А потом – на два пальца вверх.

– Дождались, тупоумные трусы?! – гневно бросил Герфегест в сторону неприсоединившихся. – Дождались?!!

Через несколько мгновений кричали почти все. Но крики эти потонули в нарастающем грохоте, который несся со стороны Миноговой Бухты.

22

Для них этот день выдался бесконечно долгим – всему виной было бездействие и напряженное ожидание. Не было еще и четырех часов пополудни, а им уже начало казаться, что они прозевали наступление ночи и рассвет нового дня. Оба были погружены в вязкое, дремотное безвременье.

Раш и Тарен Меченый, Сильнейшие Дома Пелнов, сводили вничью четвертую партию игры в нарк.

– Вступаю в чертоги твои, – торжественно провозгласил Раш.

– А я соответственно. Вступаю в чертоги твои, – прогнусавил Тарен Меченый, пародируя церемониальность Раша. – Ничья, в общем. Повторим?

– К Хуммеру. Когда ничья все время – играть скучно. Может, пообедаем?

– Если посчитать, сколько раз мы за сегодня ели, то получится, что час назад мы съели обед завтрашнего дня. А вообще, я бы лучше…

Но Тарен не успел окончить. Поскольку в глаз ему попала мельчайшая соринка.

Он недовольно замотал головой и сморгнул. Соринка не исчезла. Напротив, отозвалась радужным сиянием.

Тарен потер место внедрения соринки указательным пальцем. Не помогло.

– Послушай, мне какая-то ерунда в глаз попала. Не поможешь?

Но Раш не ответил ему, он был увлечен совсем другим. Взгляд его был обращен поверх головы Тарена – туда, где над северо-западным пределом восставала радуга.

Это был долгожданный знак.

Тай-Кевр и Син достигли в Лоне Игольчатой Башни совершеннейшего кровосмесительного слияния и возвещенный пророчествами каменный ураган обрушился на Миноговую Бухту.

Там, в Миноговой Бухте, стояли файеланты, что прибыли в Наг-Нараон на Игрища Альбатросов. Но главное – там стоял боевой флот Гамелинов.

Среди неистовства высвобожденных сил, заключенных древними строителями Наг-Нараона в Лоне Игольчатой Башни, гибли великолепные пятиярусные корабли Гамелинов, а соленые брызги, посланцы взбудораженного моря, возносились ввысь на многие лиги. Там, в пронзительной синеве осеннего неба, зарождалась радуга.

Когда Тай-Кевр услышал от судовладельца, что все будет именно так, он с изумлением переспросил:

– Но почем тебе знать, что день будет ясный? Что зародится радуга? Что ее, в конце концов увидят мои люди?

В ответ он услышал:

– Будь все иначе, ты бы сейчас не говорил со мной, достойный Хозяин Пелнов.

Сами по себе слова судовладельца в желтом не значили ничего. Но сказаны они были так, что Тай-Кевр поверил. Поверил сразу и безоговорочно – так же, как он поверил Син.

– Тарен, да ты посмотри! – заорал Раш.

Только теперь Тарен заметил радугу. Только теперь понял, что «соринка» была предвосхищением радуги, схваченной его боковым зрением.

Спустя несколько коротких колоколов файеланты Дома Пелнов вышли из бездеятельного дрейфа. Море было чисто на сорок лиг вперед. И гавань Наг-Нараона теперь тоже была чиста, как голова в утро после мировой попойки.

Тарен Меченый еще не знал, что стал новым Хозяином Пелнов.

23

«Кто? Как? Где эти двое неведомых кровных родственничков, что учинили похотливую возню в сердце силы Наг-Нараона?» – спрашивал себя Герфегест.

Когда Лоно Игольчатой Башни разродилось своим смертоносным бременем и Герфегест понял, что оправдываются самые худшие его опасения, он сразу подумал об Элае и Хармане.

«Нет. Не может быть. В конце концов, никакие они не родственники. То есть – не кровные», – убеждал себя он. А не убедив, прошептал:

– Только не это…

Пол ходил ходуном. Герфегест, отчаявшись привлечь на свою сторону безучастных Хевров, трусливых Эльм-Оров и нерешительных Ганантахониоров, звенящим вихрем налетел на рассыпающийся строй врагов.

Он мог сделать это несколькими минутами раньше. И теперь корил себя за промедление.

Орнумхониоры пытались задержать его и задержали. На пару коротких колоколов. Эту задержку они оплатили жизнями троих. Отчаяние умножило силы Герфегеста.

А ведь для отчаяния были причины. В тот день с флотом Гамелинов было покончено еще быстрее, чем некогда – с мятежными кораблями коварного Шаль-Кевра.

Высадив высокое окно пиршественного зала вместе с рамой, Герфегест смог насладиться самым скорбным зрелищем, какое только может увидеть Хозяин могущественного Дома.

Исполинские каменные клинья, торчащие в палубах тонущих кораблей в обрамлении раскрошенных досок. Мачты, сломанные будто соломинки. Тысячи весел, мусором качающиеся на волнах. И утопленники – их подталкивала к берегу услужливая, ласковая волна Миноговой Бухты.

Центральная лестница, нисходящая в Миноговую Бухту, чудом уцелела, но уже в десяти локтях от нее не осталось и следа от привычного рисунка скал. Декоративный кустарник был вырван с корнем, мраморные вазы с розовыми настурциями – любимыми цветами Харманы – попадали вниз. Изящные литые оградки сторожевых площадок были скручены камнепадом в бараний рог.

Лебединым Воротам повезло еще меньше. Левая створка, сорванная залетным валуном, валялась на земле, залитая кровью расплющенного Гамелина.

Герфегест прикинул, куда бы можно было спрыгнуть. Какое-нибудь дерево или осыпь… Он уже понял, что прорубиться через Пелнов будет непросто, а оставаться в пиршественном зале он больше не мог, слишком уж испугался за Харману. И не только Харману.

«Только бы они не тронули Элая!» – эти не слишком уместные слова стучали в его сердце, когда он пробирался по узенькому карнизу в направлении окна смежного зала.

Герфегест все еще отказывался верить, что Дом Гамелинов обречен.

24

В начале коридора лежали убитые стражи. Они были застрелены – отравленными иглами в шею. Герфегеста невольно передернуло при мысли, что точно такую же иглу мог схлопотать и он сам, если бы решил проследовать за Тай-Кевром, когда тот во главе Пелнов покидал пиршественный зал.

В комнате, отведенной Элаю, никого не было.

В ней царил образцовый беспорядок, в целом отвечающий представлениям Герфегеста о складе личности сына Элиена Звезднорожденного.

Впрочем, на столике для письменных принадлежностей цепкий взгляд Герфегеста различил раскрошенные остатки двух привядших цветков настурции, флакончик духов, какие обыкновенно дарят благосклонные девы Синего Алустрала приглянувшимся юношам, и восковую табличку с обрывками неких любовных виршей. Сии романтические предметы представлениям Герфегеста о складе личности Элая отвечали куда хуже.

Герфегест бросил взгляд на постель – она была не смята.

«Похоже, наш Элай не привык болеть в кровати, – саркастически хмыкнул Герфегест. – А ведь врал, стервец, что пошел спать!»

Герфегест заглянул за плотные портьеры, обрамляющие высокое окно, открыл дверцы одежной ниши. Убедившись, что Элая нет и там, он возвратился в коридор.

В старых спальных покоях Харманы тоже было безлюдно. Четыре трупа – и более никого. В воздухе витали запахи розмарина, лотоса и сосны – те же, которые входили в состав духов госпожи Харманы.

«Ничего удивительного – она ведь любит иногда бывать здесь. Говорила, что этот зал навевает воспоминания о начале нашей любви. Вот и зашла подлечиться…» – поспешил успокоить себя Герфегест.

Он внимательно осмотрел тела убитых. Нагрудники всех четверых были украшены Крылатыми Кораблями. Хвала Намарну, это были всего лишь опрометчивые Пелны, дерзнувшие нарушить покой Хозяйки Гамелинов в час, когда ей нездоровилось.

«Вот только где Хармана сейчас? И где, Хуммер его раздери, этот десятиклятый романтик Элай?»

Герфегест уже собрался было покинуть старый спальный покой, но в это мгновение его вниманием завладел крохотный блестящий предмет, едва различимый в луже крови. В последнее время Хозяин Гамелинов отвык обращать внимание на подобные мелочи, но события минувшего дня обострили в нем былую подозрительность.

Герфегест не побрезговал извлечь вещицу из крови и отереть ее о свою шелковую рубаху, и без того безнадежно испорченную.

Это был позолоченный крючок. Крючок, на который застегиваются мужские штаны оринского покроя. На головке плоской заклепки, которой сей крючок еще совсем недавно крепился к штанам своего владельца, была выбита геральдическая кувшинка, недвусмысленно свидетельствующая о принадлежности хозяина штанов к родне гиазира свела – правителя города Орин…

«Сомнений нет – Элай тоже был здесь!»

На мгновение Герфегесту показалось, что пол плавно переходит в потолок и он – он, неколебимый Герфегест из Дома Конгетларов! – обращается в навозную муху, вязнущую в колдовской патоке бессилия.

Герфегест до ломоты в висках сцепил челюсти, чтобы не заорать блажным ором обманутого мужа.

Да, он был слеп, но теперь он прозрел. И злому полозу правды было вольно теперь язвить его всласть.

Пытаясь обуздать свое отчаяние нарочитым спокойствием движений, Хозяин Дома Гамелинов осторожно положил крючок обратно в лужу крови. Он не станет опускаться до унизительного собирательства грязных улик.

Его меч превыше правосудия.

Спустя несколько мгновений, Герфегестом овладели колебания. Вправе ли он убить их? Вправе ли он вообще подозревать свою возлюбленную жену в измене?

Ведь могло быть совсем иначе. Например, так.

"Элай отдыхает у себя в комнате («Ага, – злобно ощерился Герфегест-мститель, – отдыхает и целомудренно грустит над сухими лепестками настурций»). Да, значит Элай у себя в комнате. Отдыхает. Возможно даже, спит, утомленный… («Чем, интересно, утомляются семнадцатилетние жеребцы до той степени, что валятся дрыхнуть в четыре часа пополудни?») В общем, отдыхает, пишет очередное письмо в Орин, отцу («И где же оно? Неужто Элай решил порадовать папеньку лирическими виршами?»), и в этот момент по коридору пробегают люди Дома Пелнов.

Пренебрегая прочими комнатами, они врываются в старые спальные покои. Там – Хармана («Тоже погрустить притащилась – а ведь неближний свет!»). Хармана, конечно, умница. Она мгновенно разбивает кувшин-тайник, где хранится оружие на случай как раз таких непредвиденных обстоятельств. Она мужественно защищается, но силы неравны. Элай слышит шум схватки и спешит ей на помощь. Сын Элиена помогает Хозяйке Гамелинов расправиться с непрошеными гостями. А потом они вдвоем… (Герфегест поморщился, бессильный врать себе и дальше) … валятся в постель, причем Хармана в своем извечном нетерпении рвет крючок долой. На нее это очень похоже, сыть Хуммерова!

Хорошо, пусть не так. Раненый Пелн падает, выпуская из рук секиру, и, выбросив вперед скрюченные пальцы, вцепляется в Элая, надеясь, видимо, кастрировать врага перед смертью. Вот тут-то крючок и оборвался… Нет, я все-таки убью мерзавку!"

Герфегест обернулся на звуки знакомого голоса.

На пороге зала стояли Хармана и Элай.

Одетые. Перепуганные.

На штанах Элая не хватало верхнего крючка.

На руках, на лицах – свежая кровь. Хармана – это Герфегест почувствовал сразу – была разъярена и недовольна. Элай – смертельно напуган, однако, страшась подпортить реноме, не выпускал из рук трофейный меч. За их спинами слышался родной говорок – воины Гамелинов хвалились своими успехами.

Лицо Герфегеста озарила улыбка. В глубине души он очень боялся, что Хармана и Элай нашли свою смерть от рук Пелнов. Нечестивцы могли бы пленить ненавистную им Хозяйку вместе с ее молодым воздыхателем, утащить обоих куда-нибудь подальше и там лишить жизни одним из леденящих душу способов, на которые столь богата мрачная фантазия людей Алустрала. «И вот это было бы куда хуже супружеской измены, хотя куда уж, вроде бы, хуже…»

– Глазам не верю! Ты жив! – лицо Харманы просияло. – Ты все-таки вырвался из пиршественного зала!

– В былые времена я проделывал штуки и позабористей, – отрезал Герфегест. – Я хочу знать, что случилось здесь.

– Случилось дурное, – нахмурилась Хармана. – Пелны повсюду. Я дремала, когда в зал вломились эти четверо, – она небрежно кивнула на трупы, – и мне пришлось преподать им пару уроков фехтования. На шум схватки прибежал Элай – он как раз решил прогуляться, осмотреть это крыло замка. Конечно, Элай еще слишком молод, чтобы оказать мне действенную помощь, и он едва не погиб. Но я все равно благодарна ему. За моральную поддержку.

«М-да, – подумал Герфегест. – Мы чересчур близки с Харманой, чтобы в подобных случаях можно было положиться на самую изобретательную ложь. Ведь лжем мы совершенно одинаково.»

Если бы за спинами Элая и его возлюбленной супруги не теснились посторонние, которые, ясное дело, тоже были не прочь оказаться в курсе хозяйских секретов, Герфегест, быть может, продолжил бы этот разговор. Но времени на разбирательства не было. В тот день у Хозяев Гамелинов были проблемы позабористей личной жизни.

– Хорошо, – кивнул Герфегест. – Но что же было потом?

– Потом я допросила раненого Пелна – единственного, кто еще оставался в живых. Ты понимаешь, что я имею в виду.

Герфегест молча кивнул. Он помнил – Хармана большая искусница по части развязывания тугих узлов на языках раненых мужчин.

– Перед смертью раненый поведал мне, что целью Тай-Кевра является какое-то лоно. Больше несчастный не знал ничего и я отпустила его к Намарну.

– Лоно Игольчатой Башни?

– Разумеется, – кивнула Хармана. – Мы с Элаем устремились за Тай-Кевром. Но мы опоздали. Южные скалы ожили раньше, чем мы расправились с дюжим Пелном, который, вооружившись шестопером и полуторным мечом, держал винтовую лестницу. Это был шурин Тай-Кевра, я запомнила его по прошлым Игрищам. – Ценная подробность, – съязвил Герфегест. "Лоно Игольчатой Башни… Но как? " – недоумевал Герфегест.

– Хуммер пожри это протраханное лоно! – гаркнул он наконец. – Что бы там ни было, мы должны помочь нашим в пиршественном зале. Немедленно туда!

25

Неистовая секира Пелна прошла мимо цели, разодрала вытканный глазастыми морскими гадами гобелен и выбила из стены сноп холодных искр.

Герфегест, вновь избежавший смерти, выпрямился. Спустя мгновение он, слившийся со своим мечом в одно совершеннейшее человекоорудие, бросился на противника, еще только заносящего секиру, по лезвию которой теперь змеилась трещина. Меч Герфегеста отпраздновал восьмую за этот день победу, поразив печень врага в шаблонном выпаде «язык хамелеона».

В иные времена Хозяин Гамелинов постеснялся бы драться столь безыскусно. Реноме мастера обязывало быть изысканным. Теперь ему было все равно.

Герфегест больше не вспоминал о том, что полчаса назад он потерял свой флот, равного которому не было в Алустрале.

Герфегест выбросил из головы свои «подозрения» относительно Харманы и Элая. Пусть себе задыхаются в потных танцах экстаза, пусть плодят выблядков. Ему не до них.

Теперь Герфегеста заботило только одно: вернуть меч ножнам не раньше, чем последний из Пелнов, вероломно поправших законы гостеприимства, отдаст свою душу непроглядной, свинцовой Синеве Алустрала.

Да, были еще глупейшие из глупых – Орнумхониоры. Этих тоже ждала смерть. Уделом других Домов станет позор: император Торвент не преминет выразить им свое презрение. И только верных Лорчей он, Герфегест, желает видеть завтра рядом с собой. Только Лорчей.

В тот день Хармана не изменила Герфегесту лишь в одном. Как в старые времена («да отсохнет язык, повернувшийся назвать их „добрыми“!» – подумал Герфегест) она сражалась плечом к плечу со своим мужем.

Пелнам некуда было бежать – они добровольно обрекли себя быть запертыми в тесном коридоре, ставшем склепом для многих Гамелинов. Теперь этот коридор был закупорен с двух сторон, а из дверей пиршественного зала наседали Сильнейшие Гамелинов и Лорчей.

Когда в пиршественном зале наконец поняли, что снаружи идет подмога, когда боевой клич «Лед и Сталь!» потряс стены Наг-Нараона не хуже магии Лона Игольчатой Башни, Ганантахониоры, Эльм-Оры и Хевры сообразили, что пора сделать правильный выбор.

Молот был быстр и тяжел, наковальня – крепка и беспощадна.

Орнумхониоры, потеряв с десяток своих, пораженных в спину клинками прежних безучастных наблюдателей, почли за лучшее немедленно сдаться на милость победителей.

Пелны тоже не продержались долго. К немалому удивлению Герфегеста, спустя пять варанских колоколов, молодой Сильнейший Аввен, что оставался в отряде Пелнов за старшего, отшвырнул свой клинок и низко поклонился Герфегесту.

Последовав примеру старшего, сложили оружие и остальные Пелны.

«Странно, – не веря своим глазам, подумал Герфегест, едва успевший остановить свой клинок в двух ладонях от сердца израненного Пелна, – очень странно. Чтобы Пелны сдались бесчестным Гамелинам и предпочли позор красивой смерти? Не иначе как красивая смерть ноне упала в цене…»

26

«Неужели все кончено?» – спрашивал себя Герфегест.

Сжимая в руке чадный факел, он спускался к Лону Игольчатой Башни. За ним следовали невозмутимая Хармана, подпоясанная мечом, вооруженный пикой Элай, который, с военной точки зрения, конечно, не стоил и мизинца своего отца, но зато был юношей вежливым и послушным, и двое молодых воинов.

Коридор. Два трупа – Сильнейшие Дома Пелнов. Герфегест помнил даже их имена – . Цуддамн и Салаав.

«А были, вроде, свойские мужики – брататься все время лезли… На позапрошлых Игрищах Альбатросов еще хохотал над быличками, что рассказывал про свое путешествие в Харрену Салаав… Что посулил им Тай-Кевр? Чем склонил их к самоубийственному мятежу? Впрочем, вот и сам Тай-Кевр. Жаль у него теперь не спросишь…»

Герфегест присел на корточки возле доспехов Тай-Кевра. Их невозможно было спутать с чужими. Ибо одностишие, выгравированное узорчатыми письменами на прекрасной стали нагрудника, гласило: «Отмщенье стоит смерти, сын Шаль-Кевра!»

– Наверное, он должен быть счастлив, – задумчиво сказал Элай, присаживаясь рядом с Герфегестом. – Он отомстил и он погиб.

Герфегест не нашел, что ответить Элаю. В его сердце не было и капли сострадания к Тай-Кевру.

Они двинулись дальше.

Зияющая пасть пролома в стене. И еще одна внушительная дыра – в дверной плите, отягощенной древними заклятиями.

Десять лет назад Герфегест и Хармана тоже отпирали эту дверь. Но для этого им потребовались клинки Стагевда и Истинное Наречие Хуммера. А вот существо, которое недавно проникло в Лоно Игольчатой Башни, обошлось без клинков Стагевда. Ему достало собственной недюжинной силы.

– Оставайтесь здесь, – бросил Герфегест своим спутникам.

Сам он прошел вперед и оказался внутри Лона.

– Ай да сыть Хуммерова!

Вся южная стена комнаты была загажена вязкими белесыми потеками, оплетена слизистыми нитями, засижена темно-бурыми кляксами, имевшими цвет растертой в кашицу черники.

«Отнюдь не человеческое семя. Отнюдь не человеческая кровь.»

– Хармана, ты мне нужна, – позвал Герфегест, не поворачивая головы, и, когда, Хармана подошла, спросил вполголоса: – Что ты думаешь по поводу этого?

Хармана наклонилась, поддела кинжалом потек загустевшей белесой жидкости и осторожно понюхала его.

– Дерьмо, – констатировала она со свойственной себе прямотой. – Это не семя человека. И не семя зверя. Это соки растения.

– Так кто же совокуплялся здесь – растения? – состроив ироническую мину, Герфегест покосился на свою супругу.

– Не вполне растения, полагаю. Но что совокуплялись – это точно, – игнорируя иронию Герфегеста, заявила Хармана.

Потом она сделала то, на что сам Герфегест смог бы отважиться разве только под угрозой смерти. Хармана поднесла кинжал к губам и откусила от краешка белесой субстанции. Герфегест брезгливо отвернулся.

В его мозгу неожиданно ярко вспыхнуло давнее воспоминание: жара, Молочная Котловина, каменная пробка, закупоривающая вход в Арсенал. Карлик с непоэтичным именем Горхла протягивает ему засушенную бабочку. Он ест ссохшееся тельце. Давясь тошнотой, разжевывает обтрепанные крыльца. И все это – дабы вкусить от Наречия Хуммера, дабы овладеть смертоносным оружием…

«Все всё жрут в этом проклятом Алустрале!» – подумал Герфегест. Его сердце сжалось от неожиданно нахлынувшей тоски по далекой уютной Сармонтазаре, где он не знал ни Харманы, ни боли измены.

– Это было человекорастение, – заключила Хармана, проглотив свой скромный ужин и поразмыслив несколько мгновений.

За их спинами испуганно вскрикнул Элай, Герфегест и Хармана обернулись.

Элай растерянно глядел на них, бормоча несвязные извинения. Вокруг него блистали клинки Гамелинов – и все. Ни врагов, ни чудовищ, ни, в конце концов, человекорастений.

– Чего орешь? – спросил Герфегест.

– Я… я не знаю… что-то коснулось меня, какой-то красный лоскут… оттуда… – Элай ткнул пальцем в черный пролом, что зиял в стене коридора. В пролом, о происхождении которого Герфегесту и Хармане еще только предстояло задуматься.

– Факел! – потребовал Герфегест.

В его протянутую руку легло теплое древко. Хозяин Гамелинов швырнул факел в пролом.

Пролетев порядочное расстояние, факел стукнулся о стену и упал, сварливо потрескивая и плюясь каплями смолы. В его трепетном свете Герфегест успел заметить нечто, похожее на упитанную красную змею, стремительно скользнувшую вниз, в темноту.

Элай, делая вид, что расправляет взмокшую рубаху на спине, запустил руку под плащ. За пояс его теперь был заткнут некий предмет, на ощупь не поймешь – что. Не то бусы, не то…"Главное, – подумал Элай, – раньше его не было".

Элай понял: этой странной штукой его одарило змеиное прикосновение. Он хотел извлечь ее и показать Герфегесту с Харманой, но какое-то смутное волеизъявление, исходящее от предмета, удержало его. «И правда – зачем показывать? Снова будут смотреть на меня, как на недоумка, сбежавшего из-под опеки нянек и мамок, и с умным видом поучать, что почем».

Элай принял непринужденную позу и оставил подарок в покое. Он разберется с ним на досуге.

– Хозяин! – позвали откуда-то сверху.

Герфегест, у которого голова уже давно шла кругом, высоко поднял факел и посмотрел на гостя из верхнего мира с плохо скрываемым раздражением.

– Ну, что еще?!

– Наблюдатели с вершины Башни подают знаки. Мы перезапросили трижды – и трижды получили подтверждение.

Воин тяжело дышал. По его озабоченному лицу крупными каплями струился пот.

– Подтверждение чего?! – переспросил Герфегест.

– К Наг-Нараону с юга приближаются файеланты. Числом до сорока.

ГЛАВА 5

ПАДЕНИЕ НАГ-НАРАОНА

1

Три часа, отведенные им судьбой, не смогли решить ничего. У Гамелинов больше не было флота и они не могли встретить неприятелей на подходах к Наг-Нараону. Вместе с погибшими под каменным градом файелантами погибли люди, метательные машины, основные запасы стрел. Внешние ворота крепости тоже пострадали от обвала и больше не служили препятствием для неприятеля.

Гамелинов оставалось никак не больше тысячи – даже с учетом слуг, способных держать в руках оружие, возниц и привилегированных гребцов, которые отдыхали в казармах перед завтрашними состязаниями скоростных файелантов.

Вместе с кораблями Гамелинов в Миноговой Бухте нашли свою гибель и файеланты других Домов.

Помощи ждать было неоткуда.

У Гамелинов оставалось время лишь для бегства вглубь острова. Впрочем, это же время можно было потратить на то, чтобы достойно подготовиться к смерти. Потому что в любом наставлении по воинскому делу написано, что сорок файелантов способны доставить войско в две с половиной тысячи тяжеловооруженных бойцов. А при желании – и в два раза больше.

Теперь Герфегесту было ясно почему Пелны с такой легкостью сложили перед ним оружие. Мерзавцы не сомневались в скором освобождении из плена!

2

Хозяин Дома, застигнутый врагами врасплох в своей вотчине, не имеет права уходить.

Уйти – значит не только оставить замок на поругание врагу, но и покрыть себя несмываемым позором. Бежавший Хозяин Дома перестает быть Хозяином и его вправе убить каждый.

Сильнейшие Дома и их дружины тоже не имеют права покинуть своего Хозяина и тот не может приказать им уйти. А если он все-таки прикажет – обязанность Сильнейших низложить своего Хозяина и выбрать нового, твердого душей. Такого, кто примет достойную смерть сам и приведет к ней своих возлюбленных братьев.

И только гости Дома, не связанные с ним клятвами и договорами, вольны поступать так, как им заблагорассудится.

На север, спускаясь со склонов Наг-Нараонской горы, мимо Бегового театра, проходя через укрепления и россыпи поселений, тянется мощеная первосортным камнем Столбовая Дорога. Она уходит вглубь острова и раздваивается в пятидесяти лигах от Наг-Нараона. Ее западный рукав ведет в порт Сивенк, восточный – в порт Авен-Раман.

По этой дороге Хевры, Ганантахониоры, прощенные Герфегестом Орнумхониоры и Эльм-Оры покинули крепость за час до того, как первый корабль Пелнов вошел в гавань вотчины Гамелинов.

По этой же дороге должен был уйти Элай.

По этой дороге имели полное право уйти Лорчи. Однако Лорчи, как один, решили остаться.

3

– За Элая, сына Элиена, вы отвечаете головой. Не смотрите на меня, как на предателя. Я не сомневаюсь в вашей мужественной решимости сражаться за Дом Гамелинов. И отсылаю вас не во имя вашего спасения, а ради того, чтобы сохранить жизнь сына своего доброго друга и союзника…

– Да, Хозяин, – угрюмым хором, отозвались десятеро Лорчей.

– Вы сопроводите Элая в Авен-Раман. Вы найдете там коменданта крепости и отдадите ему вот это, – Герфегест вручил старшему из Лорчей, Льяррину, письмо, запечатанное в бронзовом цилиндре.

– После этого вы вольны отправляться домой. И да призреет на вас благословенное око Намарна!

Лорчи молча поклонились – и впрямь говорить было не о чем.

Ни один из них не сомневался, что видит Хозяина Дома Гамелинов в последний раз. Герфегест – тоже не очень-то верил в то, что им когда-либо суждено свидеться снова. И Лорчи, и Герфегест были правы по-своему.

4

Наступал вечер. В недоступных небесах зажигались первые звезды.

В сумерках ветер резко переменился на устойчивый южный. Пелны поставили паруса. Они подходили к Наг-Нараону даже быстрее, чем сулили самые безрадостные прогнозы Герфегеста.

Вход в гавань не запирался ни цепями, ни передвижными подводными рогатинами. Гамелины привыкли полагаться исключительно на силу своего флота и оттого пренебрегали подобными хитростями. И корабли Пелнов прошли через морские ворота Наг-Нараона совершенно беспрепятственно.

Впереди всех шел флагманский файелант «Глорамт Смелый».

Раш и Тарен Меченый, оба в полных доспехах, опустив железные маски, стояли на боевой башенке.

Они с восхищением озирали плоды стараний главы своего Дома. Благодаря этим стараниям вся Миноговая Бухта была превращена теперь в кладбище мощи Гамелинов.

В этом, впрочем, заключалось одно существенное неудобство: файеланты Пелнов не могли подступиться к крепости наикратчайшим путем. Единственной бухтой, уцелевшей в Наг-Нараоне после грозных извержений Лона Игольчатой Башни, была Ледовая. Самая удаленная от крепости, самая глухая и неустроенная.

Где-то высоко, на стенах Наг-Нараона, щелкнула тугая тетива толщиной в человеческую руку и горящая пятнадцатилоктевая стрела, прогудев над головами Раша и Тарена Меченого, пробила парус, на котором распластался в своем вечном полете Альбатрос – Крылатый Корабль Пелнов.

Гамелинам ответили разом восемь стрелометов – с «Глорамта Смелого» и соседних файелантов.

К парусу «Глорамта Смелого», неохотно занимавшемуся едким трескучим пламенем, бросились вышколенные матросы.

– Пронесло, хвала Намарну! – прошептал Раш, даже не пытаясь скрыть дрожь, которая прошибла его от темени до пят в момент пролета стрелы.

– Хвала, – сдержанно кивнул Тарен.

В отблесках огня за их спинами, на отделанных золотом и бивнем морского зверя подмостках боевой башенки Раш и Тарен Меченый казались двумя персонажами исторической драмы – уж очень нарочитыми были их движения и жесты.

Два десятка заряжающих, дружно застонав в лад выгибающейся дуге «Лука Гестры», налегли на вороты. Подающий механизм – чудо из чудес по обе стороны Хелтанских гор – ладно провернулся и новая стрела, пройдя над возжигателем, перекатившись по спрямляющим лоткам, восхищая своих владетелей слаженной ритмикой движений, опустилась на ведущий желоб. Прислуга ввела небольшую поправку и она тотчас же была означена горящей главою стрелы, послушно качнувшейся вниз. Короткое, лающее заклинание-проклятие. И снова щелкнула тетива.

Раш не успел понять, что произошло. Тарен Меченый, вздрогнув, отскочил в сторону, едва удержавшись от падения с башенки.

На месте его соратника торчало гудящее бревно. Лицо Раша было едва различимо в ужасающем месиве железа, древесной щепы и расквашенной плоти.

Теряя остатки самообладания, Тарен спустился с башенки и присел на палубу.

«О, с-сыть Хуммерова…»

Его мутило.

К счастью, кормщики Пелнов не нуждались в дополнительных распоряжениях со стороны старших флотоводцев. Все они знали наг-нараонскую гавань назубок.

Когда «Глорамт Смелый», казалось, вот-вот должен был врезаться в стремительно надвигающийся из сумрака мыс, нос корабля описал плавную четверть дуги и вместе с ним повернули вправо еще четыре файеланта.

Только так – строем фронта по пять – у них были шансы успеть втянуться в Ледовую Бухту прежде, чем все корабли станут добычей механического «Лука Гестры» и трех его собратьев.

5

Столбовая Дорога, петляя по северным склонам Наг-Нараонской горы, вела в серую и печальную неизвестность. В неизвестность, в которой не будет Харманы, прекраснейшей из женщин.

«Защитники Наг-Нараона обречены… Хармана погибнет вместе с ними…И мне никогда более не покрыть поцелуями ее горячие, чуть суховатые губы, не прикоснуться с ее упругим стройным ягодицам…»

Лорчи, к великому сожалению Элая, не умели ездить верхом – как и многие воины Синего Алустрала. Поэтому они отнюдь не мчались во весь опор, вгоняя в мыло породистых лошадей, которых у Гамелинов с недавних пор хватало. Они просто шли – быстрым размашистым шагом.

Так можно идти до утра. А после короткого тревожного сна – до середины следующей ночи.

Люди других Благородных Домов, покинувшие обреченный Наг-Нараон, опережали Лорчей на десяток лиг. Многие, чтобы скоротать путь, шли наперерез – то и дело между кустарниками и среди скал и мелькали оранжевые плащи Хевров и пышные плюмажи Орнумхониоров.

Когда они сделали первый привал, Элай посмотрел в черное небо – взошла луна.

«Вот мы тут отдыхаем… А в Наг-Нараоне уже вовсю льется кровь…»

6

Герфегест знал, что Пелнам негде будет высадиться, кроме как в Ледовой Бухте, от которой к Лебединым Воротам ведет узкая и неудобная дорога. Это обстоятельство предоставляло обороняющимся определенные преимущества.

Пелны сошли с кораблей быстро и слаженно. Не прошло и получаса, а грохочущая железом живая змея уже направлялась к Лебединым Воротам легким солдатским бегом.

Горелая кость отвратительно смердела, но Тарен Меченый не покидал борта «Глорамта Смелого». Пожары были быстро потушены, парус вышвырнут за борт – файелант оставался вполне боеспособен.

Тарен Меченый нервно прохаживался по палубе, гоня прочь свежие воспоминания о гибели Раша. Он следил за огнями на дороге – это двигалась колонна Пелнов. И строил догадки относительно того, где же, Хуммер его разнеси, сейчас находится их неистовый Хозяин, Тай-Кевр.

«В плену? Или прячется в крепости? Или…»

За бортом раздался негромкий, но отчетливый плеск.

Рыба?

Боевой пловец Гамелинов? Впрочем, Тарен Меченый не придал этому звуку особого значения.

В такой тесноте, среди десятков кораблей, с которых продолжают выгружаться воины и, главное, осадная техника, в воду могло свалиться что угодно. Но когда рядом с ним на палубу плюхнулось нечто увесистое и, неведомо чем позвякивая, поползло прямо к нему, Тарен перепугался ни на шутку.

7

За резким поворотом дороги, на выходе из Ледовой Бухты, колонну Пелнов поджидали триста Гамелинов.

Полноростные щиты, вперенные в землю, копейный еж, лучники, чувствующие себя за спинами тяжеловооруженных, как за каменной стеной…

– Смерть Гамелинам! – раскатилось по колонне Пелнов.

Гамелины встретили врага угрюмым молчанием и посвистом стрел, который говорил красноречивей любых слов.

Но Тарен Меченый теперь был лишен счастья следить за стычкой с безопасного расстояния. Рядом с ним творились вещи куда более удивительные.

Выхваченные из темноты светом факелов в руках подбежавших матросов, на палубе копошились отвратительные красные щупальца. Одно из них сжимало меч в своих цепких отростках-корешках.

Меч Тай-Кевра. Тарен прекрасно помнил этот клинок – с дополнительным развитием в форме изящного полумесяца и с зигзагообразным, молнийным узором от рукояти до самого острия.

Тарен был не из робкого десятка, но и со здравомыслием у него был полный порядок. Он жестом остановил матросов, которые норовили приблизиться – не стоило пытаться заигрывать с сущностью, которая, судя по размерам своих змеистых рук, была в состоянии уничтожить их файелант в несколько трагических мгновений.

Щупальце, сжимавшее меч, изогнулось и высекло в палубе глубокую борозду. Еще одну. И еще…

Тарен с недоумением следил за работой твари. Из грубых линий родился первый знак тайнописи Дома Пелнов, которая ведома лишь Сильнейшим.

Знак означал «Ты»…

Пелнам не удавалось прорвать плотный строй Гамелинов. Герфегест, не столько наблюдавший, сколько вслушивавшийся в происходящее с площадки, на которой был установлен «Лук Гестры», скептически покусывал губу.

– Послушай, Хармана, – он неожиданно повернул голову к Хозяйке Дома. – Скоро все будет кончено. Но перед смертью я хочу знать: зачем ты изменила мне с Элаем?

Хармана досадливо подернула плечом.

– Потому что мальчик мог бы убить себя. Или тебя – и это было бы еще хуже.

8

Все четыре знака на палубе «Глорамта Смелого» были начертаны.

"Ты новый Хозяин.

Хозяин".

Тарен Меченый растерянно осмотрелся. Рядом с ним не было ни одного Сильнейшего.

«Значит, речь точно идет обо мне»

К тому же, он один был в состоянии проникнуть в смысл каракулей, нацарапанных на палубе мечом Тай-Кевра.

«Выходит это таким способом старый Хозяин, Тай-Кевр, сообщает мне, что я теперь новый глава Дома? Но это же чудесно! Просто чудесно!»

Никто из матросов не понял, почему Тарен вдруг сорвался с места и безрассудно приблизился к щупальцу, сжимающему меч Тай-Кевра. И уж тем более, почему он, преклонив колено, поцеловал его.

Неодобрительный ропот, в котором смешивались и недоумение, и отвращение, прокатился по палубе.

Как вдруг ростки-корешки втянулись внутрь щупальца и меч выпал на палубу – прямо к ногам Тарена! Но самое удивительное, рядом с мечом оказался и перстень Хозяина!

Тарен поднял перстень и надел его на палец. Затем он поднял меч и наградил поцелуем слезящуюся морской водою сталь.

И тогда наконец все поняли: Тарен Меченый стал новым Хозяином Пелнов.

– Вы все, – сказал Тарен, обращаясь к матросам и воинам, – вы все были свидетелями этому. И теперь буде у вас спросят, законом или личным произволом возведен Тарен Меченый в Хозяева, вы будете знать что ответить.

9

Их окликнули и они были вынуждены остановиться.

Человек в желтом плаще, расшитом стразами сидел на придорожном камне. На земле у его ног стояла переносная масляная лампа, взятая в переплет медных полос. На желтой ткани плаща тускло поблескивали узоры из фальшивых бриллиантов.

– Милостивые гиазиры Лорчи, – сказал он, раздумчиво потирая лысую, как колено, голову. – Я имею смелость просить вас продолжить путь без этого симпатичного юноши.

Что-то до умопомрачения знакомое почудилось Элаю голосе и фигуре этого человека, но его разум отказывался переступить запретную черту, за которой лежало узнавание. Элаю стало страшно.

Льяррин, чуткий до всяких неприятностей, обнажил меч незамедлительно.

Двое его товарищей мигом оказались по обе стороны от странного незнакомца. Острия их клинков блеснули вровень с его слабо выраженным, округлым кадыком.

– Кто ты такой, чтобы говорить с нами об этом? – грозно спросил Льяррин.

– Я Властелин, – спокойно ответил человек, подымаясь в полный рост.

10

"Наг-Нараон, которого, конечно, сейчас уже нет ни в одном из привычных нам образов, со времен своего основания до дня своего сокрушения был одной из сильнейших цитаделей Синего Алустрала. Но трижды сильнейшим его делал След Потаенного Пояса. Я никогда не знал о нем и лишь здесь, в Диорхе, приобрел это знание. Никчемный груз? Да.

Наг-Нараон был возведен по указаниям Лишенного Значений накануне Изначальной Войны, дабы оградить немногочисленных тогда людей Алустрала от вторжения «ледовооких», которые нахлынули из запредельных пустот Севера. Чтобы защитить Наг-Нараон со стороны суши, был поставлен Потаенный Пояс – стена слепого огня, смертельного для «ледовооких».

Перипетии войны людей Алустрала с «ледовоокими» теряются во тьме неведения. Известно лишь, что «ледовоокие» ушли в небытие, но Потаенный Пояс тоже прекратил существование. Возможно, такова была воля Лишенного Значений. От Потаенного Пояса остался лишь След, невидимый и безопасный для простых смертных. Но сила Следа была такова, что никто из слуг Хуммера так и не смог пересечь его до самого Исхода Времен.

Никто не знал о Следе. Никто, кроме Октанга Урайна, который есть Длань, Уста и Чресла Хуммера."

Элиен, сын Тремгора. «Исход Времен»

11

Лорчи были мертвы.

Элай был жив, но его жизнь сейчас была лишь отражением смерти.

– Так-так-так, – пробормотал человек, назвавшийся Властелином. – Подай-ка мне эту редкую вещь.

За его спиной курилось и гудело мутное багровое марево, в кустарнике по краям дороги что-то шуршало, Элаю на мгновение показалось, что сквозь кожу на своей руке он видит струение жизненных соков и подрагивание обнаженных мускулов. Палец человека указывал на футляр с письмом, который висел на поясе у мертвого Льяррина.

Элай повиновался. Он понимал, что сейчас его жизнь полностью принадлежит всесильному незнакомцу, кажущемуся таким знакомым.

Человек в желтом сорвал крышку вместе с резьбой. Ему было недосуг тратить время на откручивание.

Он развернул письмо.

– «Прошу доставить оринского юношу, который явится вместе с подателем сего письма, в Калладир и выделить ему сопровождение далее до Орина. Сообщить Элиену Тремгору, свелу Орина, что на Наг-Нараон вероломно напали Пелны. Спасения не будет. Герфегест, Хозяин Дома Гамелинов.»

Все это Властелин прочел вслух с правильными интонациями и с подобающим выражением.

– Спасения не будет! – хохотнул он, отшвыривая письмо прочь. На землю упали лишь невесомые хлопья пепла.

Элай окаменел. Пожалуй, в своей жизни он не слышал ничего страшнее этих слов.

– Ну а ты, сын сына Тайа-Ароан, ты понимаешь, что происходит?

Элай попытался развести судорожно сжатые челюсти, но не смог, как ни старался.

– Отвечай, когда я спрашиваю, а не то мой спутник, – Властелин едва заметно кивнул себе за спину, – испепелит твой язык.

Угроза оказалась действенной. И Элай ответил:

– Нет.

– Светлый мальчик! – покачал головой его собеседник.

12

Тарен Меченый был горд. Тай-Кевр сделал свое дело и передал бразды отмщения и победы ему, Тарену.

Непробиваемый строй Гамелинов плотно закупорил дорогу. Было совершенно очевидно, что так можно провозиться до утра.

Тогда шесть файелантов по приказу Тарена Меченого дали задний ход и вышли из Ледовой Бухты, заняв позицию напротив «ежа» Гамелинов.

Да, они снова попали под обстрел «Лука Гестры» и его собратьев. Но кораблей было шесть. Это означало, что, прежде чем файеланты будут подожжены, их «скорпионы» и сотня лучников сметут Гамелинов с дороги.

Тарен Меченый, понимая, что сейчас все взоры обращены на него, сошел на берег. С упоением глядя, как расступаются перед ним воины, он быстрым шагом направился в голову колонны. Его место там.

– Пусть уходят, – сказал Герфегест посыльному.

Теперь дорогу не удержать. Это понятно. И без того триста верных Гамелинов стояли очень долго. По крайней мере, вполне достаточно, чтобы дать время Элаю и Лорчам уйти от Наг-Нараона подальше. Потом они, Гамелины, будут рубиться с Пелнами на центральной лестнице, потом в Лебединых Воротах, потом – во внутренних двориках и переходах крепости.

Когда с Игольчатой Башни низринутся вниз Черные Лебеди и на ее вершине развернется штандарт Пелнов, Элай будет лигах в двадцати от Наг-Нараона. Его не догнать. Ну а это главное.

Стрелы сыпались на Гамелинов смертоносным градом, выбивая из рядов все новых и новых защитников. Но и корабли Пелнов испытали на себе всю тяжесть зажигательных снарядов «Лука Гестры».

Огонь разлился вдоль всего правого борта «Лучезарного». Стремясь уйти с пристрелянного Гамелинами плеса, сел на прибрежные камни горящий «Таранобоец». Разодранное брюхо файеланта начало стремительно заполняться водой, корма просела по верхний ряд гребных портов, под хлесткое потрескивание пошел трещинами днищевой брус. Так погиб «Таранобоец», прослуживший Пелнам верой и правдой больше тридцати лет, ветеран сражений за Наг-Туоль и Лорнуомский архипелаг.

Еще один файелант, «Семь Криков Ужаса», дрейфовал вдоль берега Ледовой Бухты, пылая от носа до кормы, и корабли Пелнов бросились от него врассыпную, как от прокаженного. При этом во время неловкого маневра «Шаль-Румер» снес ахтерштевень вместе с рулевыми веслами «Пастырю штормов», а «Угодный Намарну» протаранил «Семь Криков Ужаса». На чем переполох и завершился, ибо «Семь Криков Ужаса» мгновенно затонул, а команда совершившего нечаянный подвиг файеланта оказалась достаточно опытна, чтобы спасти свой воистину угодный Намарну корабль от пожара.

Выполняя приказ Хозяина, Гамелины медленно отступали. Шаг за шагом они отходили к центральной лестнице, а на них наседала темная гусеница Пелнов – длинная, лязгающая, необоримая. Тарен Меченый шел впереди и перстень Хозяина дарил ему уверенность в том, что он непобедим.

13

Элай шел обратно, по той же Столбовой Дороге, минуя те же деревья и строения. Но он не узнавал их.

Элай нес с собой футляр для тайной переписки. Это был в точности такой или даже просто тот же самый футляр, в каком Льяррин имел послание от Герфегеста к коменданту крепости Авен-Раман. Впрочем, если это был тот же самый, почему у него была цела резьба? Ведь на том, подлинном, футляре резьба была сокрушена звериной силой Властелина?

Сейчас Элай не задавался подобными пустыми вопросами. В футляре лежало письмо от коменданта крепости Авен-Раман. Печать была подлинная. Почерк коменданта – тоже. По крайней мере, и печать, и почерк были неотличимы от их истинных прообразов. Письмо имело второй, тайный слой, для проявки которого предназначалась жидкость в крохотном флаконе. И письмо, и флакон Элай получил от Властелина.

Элай не помнил из разговора с Властелином почти ничего. Он просто шел обратно в Наг-Нараон, где ему предстояло вновь встретить Харману и идти вместе с ней к сияющим вершинам славы.

Так думал Элай. И в некотором смысле, он не ошибался.

14

Тарен Меченый отпихнул ногой обвисший на его мече труп Лорча. Обнаженный атлет, расписанный боевыми узорами, упал на землю, гремя бесполезным оружием.

Лебединые Ворота остались за спиной. Пелны вливались внутрь крепости. У Герфегеста не было больше людей, чтобы остановить их. Пробил последний час Наг-Нараона.

Герфегест понимал и принимал это – как данность. Как восходы и закаты солнца, как смену ликов луны. И все-таки, в его сознании не умещалось, что Пелны самостоятельно смогли добиться такого невероятного успеха.

Почему? Почему все сложилось так и никак иначе? Наг-Нараон долгие века оставался неприступной твердыней, которую не могли сокрушить ни мстительные соседи, ни мятежные вассалы Гамелинов. Десять лет назад Наг-Нараон оказался слишком крепким орешком для Ганфалы. Спустя считанные дни на крепость – коварно, вероломно, неожиданно – покусились Пелны. Тогда они повстречали судьбу под гневливыми утесами Веселой Бухты.

И вот теперь, во дни благословенного мира, когда Гамелины сильны как никогда, все тем же Пелнам – в общем-то, слабым и безвольным Пелнам, вконец измельчавшим после гибели старшего поколения, – удается то, что не удавалось ни великому и тщеславному Ганфале, ни по-своему великому и вероломному Шаль-Кевру.

Герфегест видел, как взметнулись к стенам внутреннего двора приставные лестницы и огромный таран, встреченный всеобщим одобрительным ревом, врезался во вторые ворота. Он видел это и оставался безучастен. Хозяин Дома Гамелинов окаменел в раздумьях.

Герфегест знал трех людей, чья власть над мирозданием была неизмеримо выше его собственной: Элиен, Шет окс Лагин и Октанг Урайн.

"Элиен – вне подозрений. Конечно, ни его супруга, ни его сын особых симпатий не вызывают, но они здесь не при чем.

Шета можно в расчет не принимать. Свое второе рождение он претерпел по воле Октанга Урайна лишь ради того, чтобы предоставить телесную оболочку для нового воплощения все того же Октанга Урайна. Теперь его воля вновь свободна стараниями Элиена, но сам Шет – скорее запойный мыслитель, нежели воин и заговорщик.

Остается Октанг Урайн. Но как?! Как, поведай мне, о Намарн Всеведущий, как может Октанг Урайн стоять за Пелнами, штурмующими Наг-Нараон, если он сейчас пребывает в мрачнейшем из ведомых мирозданию узилищ, в глубинных подземельях Игольчатой Башни?"

Глухой к близящемуся шуму битвы, Герфегест бросил взгляд на вершину Игольчатой Башни. Там, под куполом из удивительно прочного и вместе с тем безупречно чистого хрусталя, горел огонь маяка. Игольчатая Башня – причина многих побед и сегодняшнего несчастья Гамелинов – по-прежнему производила впечатление нерушимой твердыни.

"Нет, нет и еще раз нет. Октанг Урайн не мог покинуть свое узилище и он не может влиять на события в подлунном мире из-под Игольчатой Башни.

Элиен, величайший из Звезднорожденных, заточил его туда десять лет назад, чему они с Харманой были свидетелями. Там его место до скончания времен.

Но кто же тогда направил волю Тай-Кевра к сегодняшнему безумию?"

Три часа назад Хозяин Гамелинов выслушал сбивчивое донесение начальника одного из дорожных караулов – того самого, который вместе со своими воинами расстрелял неприятельских нагиров в районе Ледовой Бухты. Начальник уверял, что видел умопомрачительное чудовище с красными щупальцами, которое поглотило живых Пелнов. А вслед за тем – и тело одного из нагиров.

Еще одна подробность – тот, застреленный, который был поглощен, словно бы «высосан» щупальцами твари, показался одному из лучников женщиной. «Женщиной?» – переспросил тогда Герфегест. «Да-да, крик боли был женский. И, определенно, несмотря на мужские доспехи, э-э-э… округлость зада была вполне немужская.»

Последнему обстоятельству Герфегест поверил сразу. «Округлость зада» – то, что никогда не ускользнет от наметанного глаза бывалого лучника.

И что же осталось от этой женщины с выразительной округлостью зада? Да ничего особенного. Нагрудник да шлем, снятые ею с убитого Гамелина. В них – немного крови и несколько клочков кожи.

Далее. Когда они с Харманой осматривали Лоно Игольчатой Башни, что они там увидели? Снова – ничего особенного. Пустые доспехи Тай-Кевра. И нелицеприятные сгустки на стенах Лона, в каковых сгустках Хозяйка Гамелинов опознала соки человекорастения.

И последнее. Тай-Кевр прибыл в Наг-Нараон с женщиной. Весьма странной молодой женщиной, которая очень понравилась Герфегесту-мужчине и вызвала отвращение, граничащее с тошнотой, у Герфегеста-праведника. Последний раз оба Герфегеста видели ее сегодня утром в Беговом театре на состязаниях колесниц. На пир Тай-Кевр пришел один. Не приходится сомневаться: именно спутница Тай-Кевра была застрелена сегодня между небом и землей в Ледовой Бухте.

Додумывать пришлось в движении – Пелны ворвались на гребень стены.

«Следовательно, – Герфегест парировал удар вражеского меча и сразу вслед за тем пустил в темноту пару „крылатых ножей“, – и Тай-Кевр, и его подруга были поглощены этим загадочнейшим растением, более походящим на чудище морских глубин.»

Герфегест с наслаждением погрузил клинок в бедро раскрывшегося Пелна.

«И совокупились – в некотором сомнительном, противоприродном смысле – в Лоне Игольчатой Башни. Откуда и проистекли все наши беды», – Герфегест резко дернул Харману за руку, заставив ее уйти вбок. Там, где только что стояла Хозяйка Гамелинов, звякнул о камни и выбросил сноп красноватых искр наконечник метательного копья.

«Мог ли Тай-Кевр до такой степени ненавидеть нас, Гамелинов, чтобы пожертвовать собственной жизнью во имя сокрушения нашей мощи? Нет!» – Герфегест захлопнул дверь, которая вела в башню, примыкающую к боевой площадке со стрелометами.

В дверь одна за другой постучались четыре стрелы. И еще две. «Хрен вам! – злорадно ощерился Герфегест. – Тот лучник еще не родился, который угонится за Ветром.»

Хармана была жива и она все еще была рядом с ним. Герфегест чувствовал влажноватую прохладу ее ладони в своей разгоряченной руке. Дверь не продержится и сотни ударов сердца. Надо уходить вглубь крепости.

– Скажи, Хармана, тебе не кажется, что, несмотря на все свои ухищрения, несмотря на великолепную подготовку и все прочее, у Тай-Кевра не было ни малейшей надежды выжить сегодня во время нападения на Наг-Нараон?

Хармана насмешливо фыркнула.

– «Кажется»! Да я в этом глубоко уверена! Он был просто обречен повстречать свою смерть.

– Но зачем тогда Тай-Кевр пошел на эту авантюру? – Герфегест едва не поскользнулся на отполированных подошвами ступенях.

– Он не шел, – теперь Хармана была совершенно серьезна. – Его вели.

– Умница! – Герфегест, позабыв обо всем, наградил Харману поцелуем.

– Его вели! – воскликнул он, когда их уста вновь разъединились. – И ты знаешь, кто его вел?

– Доподлинно – нет. Но догадываюсь.

– Вот именно.

Хармана и Герфегест пришли к мрачному предположению. Настолько мрачному, что ради его проверки стоило переступить через кодекс чести и все установления Благородных Домов.

15

Со стороны гавани доносился нарастающий шум битвы. Но здесь, у Северных ворот Наг-Нараона, пока еще было спокойно. Двое Гамелинов нетерпеливо мялись на посту, переступая с ноги на ногу. Они знали, что им суждено погибнуть. И, скорее всего, им выпадет честь погибнуть последними.

По воле Властелина Элай был одет как и подобает чрезвычайному гонцу Гамелинов. В пурпурный плащ с белоснежной каймой, в мягкие, но исключительно прочные сапоги и черный матерчатый колпак, полностью скрывавший лицо.

Стража Наг-Нараона уполномочена проверять чрезвычайных гонцов по содержимому их футляров. Печать и подпись коменданта были в полном порядке. С текстом письма они не имели права знакомиться и, будучи верными служаками, не знакомились.

– Принесла тебя, браток, нелегкая, – сочувственно сказал Элаю один из стражей на прощание. – Хвала Намарну, если разыщешь Хозяина живым и невредимым.

Как и подобает чрезвычайному гонцу, Элай ответил им бесстрастным молчанием. Не к лицу доверенной персоне болтать с простыми латниками. За это могут и на файеланты разжаловать – веслами ворочать.

16

Хармана и Герфегест покинули своих людей в самую отчаянную минуту, обрекая себя на вечный позор в глазах любого благородного воина Алустрала.

Они ушли от звонкого хаоса битвы прочь и направились туда, где находилась святая святых Игольчатой Башни, по сравнению с которой Лоно было лишь безобидной и никчемной игрушкой.

Но путь свой они начали все-таки с преддверия Лона. Там, в коридоре, правая стена которого была изуродована черным провалом и где сегодня произошло столь много судьбоносных событий, Хармана и Герфегест остановились.

О том, что из этого коридора можно попасть не только в Лоно Игольчатой Башни, знали очень и очень немногие. Во всем Круге Земель насчитывалось всего четыре человека, имеющих представление о том, что находится под Лоном. Хармана, Герфегест, Шет окс Лагин и Элиен, сын Тремгора. Лишь им было известно, что здесь, на огромной глубине, заточен в безвременье Октанг Урайн – Длань, Уста и Чресла Хуммера.

– Итак, Хармана из Дома Гамелинов, – сказал Герфегест, сам дивясь замогильным обертонам своего голоса, – понимаешь ли ты, что мы должны сделать сейчас, дабы пресечь навеки великое и неведомое зло, которое вновь рвется в Сармонтазару?

– Да.

– Осознаешь ли ты, Хармана из Дома Гамелинов, что смерть Урайна повлечет за собой гибель Гаэт, жены нашего друга и брата по крови, Элиена, Звезднорожденного, свела Орина? Каковая Гаэт также является матерью Элая, гостя нашего Дома?

– Да, я осознаю это.

– И ты клянешься, что твоя рука не дрогнет, когда раскроются Двери Тьмы и беззащитное тело Урайна предстанет нашим взорам как улитка, с которой содрали панцирь?

– Я клянусь.

– Хорошо. Призовем же в союзники Намарна Всеведущего и Синеву Алустрала и свершим свой последний долг перед Кругом Земель.

17

"Почему мы не наложили на узилище Урайна заклятие, не имеющее обратной силы? Почему мы не сделали так, чтобы узилище темного слуги Хуммера невозможно было вскрыть без всеобщего согласия четверых – Герфегеста, Харманы, Шета окс Лагина и моего? Ведь это было бы так надежно!

На то были причины.

Во-первых, Хозяева Гамелинов вытребовали для себя безусловную возможность убить Октанга Урайна в любой момент. Ни Хармана, ни, в особенности, Герфегест, не были столь прекраснодушны, как я. Они были с самого начала уверены в том, что найдутся силы, которые будут стремиться к освобождению Октанга Урайна. Они хотели иметь возможность уничтожить темного слугу Хуммера прежде, чем тот сможет обрести свободу по воле неведомых надприродных сил.

Во-вторых, в нас – и во мне, и в Шете – все еще теплилась искра любви к нашему брату. Да, именно любви, хотя звучит это дико, несообразно со здравым смыслом. Ни Шет, ни я не теряли надежды, что душа нашего брата, очистившись в безвременье от темного семени Хуммера, сможет обратиться к добру. Мы с Шетом никому не признавались в этом, но спустя одиннадцать лет после заточения Октанга Урайна мы намеревались вскрыть его мрачное узилище, чтобы проверить наши предположения.

И, наконец, третье: долгие годы войны и мира отучили всех нас принимать решения, не имеющие обратной силы."

Элиен, сын Тремгора. «Исход Времен»

18

Два клинка-близнеца – мечи Стагевда, некогда откованные Хозяином Дома Гамелинов против Ганфалы, Надзирающего над Равновесием, а после переосвященные соитием Харманы и Герфегеста против Октанга Урайна в теле Шета окс Лагина – вошли в две неприметные расщелины, забитые кровавым прахом. По странной иронии судьбы, именно здесь сегодня пролилась кровь Тай-Кевра.

Хармана запела – как в тот далекий день, когда на вершине Игольчатой Башни Хозяева Гамелинов допрашивали голову Стагевда.

Герфегест обнял ее сзади, прижавшись к ней всем телом. Их сердца должны биться в полном согласии. Перстень Хозяина на его пальце залил полумрак коридора потоками яркого нездешнего света. Герфегест отдавал себя во имя вскрытия узилища. Во имя смерти Октанга Урайна.

Камни пола под их ногами были вовсе не таковы, как могло показаться простаку. Когда пришло время, камни растворились, как мед в кипятке, и Хозяева Гамелинов начали растянутое, словно бы сонное падение в бездну. Они падали вниз, неспешно кружась и переворачиваясь как осенние листья, пространство вокруг них было пронизано странным многоцветным светом, а воздух удивительно чист.

Герфегест не знал, что все будет именно так. Но он не удивлялся.

19

Времени не было. Прошло мгновение, час или год – они не знали.

Герфегест и Хармана очутились в сферической комнате, которая казалась выдутой из цельного куска багрового стекла. Лишь небольшая круглая площадка на полу была плоской. Сферическая комната вдавалась одним из своих пузатых боков в Склеп Урайна. Склеп был сотворен могуществом Элиена десять лет назад. В нем, сплошь обвитый омерзительными, чуть подрагивающими белесыми нитями, покоился ни кто иной, как Сделанный Человек, во плоти которого было заключено мрачное сознание Октанга Урайна.

Оставалось лишь открыть Двери Тьмы и разрешить своим клинкам повстречаться с плотью Сделанного Человека.

И Хармана, и Герфегест за последние десять лет не раз и не два мысленно совершали это несложное действие. Так, возможно, грезят о своем громком будущем ключи от далеких потаенных дверей, пылящиеся среди ржавого хлама на чердаке у какого-нибудь старьевщика. Предстоящие действия каждый из них знал наизусть. И все-таки оба волновались как школяры-недоучки перед лицом грозного наставника.

Перстни Хозяев прикоснулись к выпуклой багровой поверхности. Перстень Конгетларов и перстень Гамелинов согласно отдали свой свет и свою силу заклятым Дверям Тьмы. На стекле вспыхнули знаки Наречия Перевоплощений. Они ожили и, колеблясь в толще несокрушимого стекла, зазмеились нитями потустороннего огня, сплетаясь и неровно вспыхивая в такт биению сердец Хозяев Гамелинов.

– Прикрой глаза, – еле слышно напомнила Хармана. Но глаза Герфегеста и так уже были закрыты – он слишком хорошо помнил предписания для открывающего Двери Тьмы, оставленные когда-то Элиеном.

Спустя несколько мгновений яркая вспышка озарила Склеп. Ее отсветы пробились сквозь плотно сжатые веки Хозяев, но не смогли ослепить их. Герфегест почувствовал, как на его лбу тяжелыми горячими каплями выступил пот.

Они открыли глаза.

Преграды больше не было. До тела Сделанного Человека было не больше двух локтей. Он не шевелился. Он не дышал. Он был более чем мертв. Но воскрешение, увы, все еще было возможно.

Клинки Стагевда вздрогнули. Одно мгновение – и неопределенное пред-бытие Урайна сменится совершенным, абсолютным, необратимым небытием.

– Не делайте этого, заклинаю вас!

Голос за их спинами дрожал и был напрочь лишен властности. Если бы он грохотал страшными раскатами гласа Звезднорожденных или перебивался рыком из глоток чудовищ Хуммера, Герфегест не внял бы ему никогда. Но этот…

Герфегест и Хармана обернулись разом. Перед ними стоял Элай в одежде чрезвычайного гонца.

20

– Ты?! – на большее Хозяин Дома Гамелинов был неспособен. В этом коротком вопросе смешались в невиданное варево изумление, презрение, ревность и еще пара-тройка чувств, которым не сыскать имен в языке людей.

Несмотря на риторический характер вопроса, Элай едва заметно кивнул. Сглотнув комок, подступивший к горлу, он сказал:

– Вы не должны убивать Властелина. Если вы сделаете это, моя мать погибнет страшной смертью. Мой отец будет обречен на невыносимые страдания, ибо в одночасье он потеряет Брата по Рождению, жену и последнюю надежду на Мир Звезднорожденных.

– Как… ты попал… сюда? – Герфегест с трудом справлялся со свинцовыми волнами ярости, одна за другой накрывавших его с головой.

– Я не знаю.

Хармана, которая пристально изучала Элая исподлобья, поверила ему сразу и безоговорочно. Юноша пришел сюда не по собственной воле. Он сейчас находится под сильнейшем влиянием.

Кого? Как это не чудовищно звучит – Октанга Урайна, который сейчас лежал у нее за спиной в Склепе. Который еще полчаса назад был наглухо закупорен здесь и ничто – ни воздух, ни мысль, ни воля – не могли проницать Склеп.

Хармана не знала, какие мысли сейчас проносятся в голове у Герфегеста. Но свое решение она приняла твердо и отступаться от него была не намерена.

Как оказалось, Хозяин Гамелинов принял то же самое решение.

Мечи Стагевда – и ее, и Герфегеста – блеснули разом. Смерть Элаю, пришедшему сюда тропами Зла! Смерть Октангу Урайну – а там будь что будет!

21

Они не видели и не чувствовали того, что видел и чувствовал Элай. Октанг Урайн пробудился.

Ледяные небеса над ледяными безднами, в которых не было ничего, кроме тьмы и не-чувствования, пошли малиновыми трещинами и рассыпались в прах, будто бы не существовали ни целую вечность, ни единого мгновения. Сознание Октанга Урайна вспыхнуло всеиспепеляющим Солнцем Непобедимым и ледяные бездны обратились в ничто.

Мириады картин прошли через его существо за один неделимый миг. Последнее, что он помнил – треск рвущейся ткани мироздания на берегах Озера Перевоплощений и открытый бок Элиена, в который был готов вонзиться его клинок.

И все. Дальше – безвременье. Которое теперь кончилось волею неведомого пока случая.

Октанг Урайн всегда оценивал обстановку молниеносно – как гремучая змея Тернауна. Он жалил без раздумий, а потом уже выяснял, не был ли чересчур опрометчив.

Там, где он находится – помимо него трое. Один источает странный, слабый и двусмысленный душевный запах Звезднорожденного. Это не Элиен и не Шет. Это сын Элиена, потому что у Шета нет и не может быть детей: Урайн это помнил более чем хорошо. Двое других – люди Алустрала. Этих он тоже узнал с легкостью. Герфегест и Хармана. Выжили, значит, тогда…

В следующее мгновение Урайн понял и остальное: Хозяева Гамелинов сейчас убьют этого, третьего, сына Элиена. В том, кого они убьют вслед за сыном Элиена, сомневаться не приходилось.

Пришло время жалить.

22

Убить их сразу Октанг Урайн не мог. Он был безоружен, он был лишен былой мощи Звезднорожденного, он не знал возможностей своего нового тела – тела Сделанного Человека.

Единственным его оружием была внезапность.

Когда клинки Стагевда в руках Харманы и Герфегеста были готовы свершить скорый суд над непрошенным гостем, Урайн рванулся всем телом. Сковывающие его полурастительные путы порвались. Встав на ноги и не обращая внимания на накативший приступ тошноты, он нанес грубый, матросский удар обоими кулаками, метя по шеям Харманы и Герфегеста.

Удары не были сильны. Они были плохо поставлены. Но их хватило, чтобы спасти жизнь Элаю. Клинки Стагевда не обрушились на его беззащитное тело, хотя и были к этому близки как никогда.

Элай почти ничего не соображал, но все же ему достало телесного разумения, чтобы понять: его хотят убить и его единственным союзником сейчас является восставший из Склепа человек. Тяжелый футляр с письмом обрушился на руку Герфегеста, сжимающую меч.

Хозяева Гамелинов были ошеломлены. Но это не помешало Хармане нанести слепой удар за спину. Клинок Стагевда проткнул левую ладонь Урайна.

Герфегест, закричав от боли в раздробленных пальцах, выронил меч и ответил Элаю жестоким ударом в пах, нанести который мечтал уже треть суток, но прежде сдерживался из разных «благородных», «родственных» и прочих коту-под-хвост-пошедших соображений.

Хозяева Гамелинов, несмотря на внезапность нападения Урайна и вероломство Элая, без сомнения, убили бы обоих. Но тут сверху, из серебрящегося невнятного тумана, свалились еще четверо: двое израненных Гамелинов и двое ошалевших Пелнов.

Битва наверху входила в завершающую стадию. Люди Тарена Меченого теснили защитников Наг-Нараона в самые укромные уголки крепости. Так и случилось, что четверо сражающихся угодили в нечаянную колдовскую западню, раскрытую магией Хозяев Гамелинов.

Все смешалось в кровавой, тупой и совершенно невнятной возне.

Короткий выпад Харманы, направленный прямо в сердце Урайна, по злой иронии судьбы повстречался с плотью Гамелина.

Герфегест, задыхаясь от ярости, свалил наземь непрошеного Пелна.

Элай скулил под ногами у дерущихся, закрывая голову руками. Футляр для писем он, конечно, выронил.

Этот бедлам не помешал Урайну почуять и оценить по достоинству зов, исходящий из футляра. Странное дело… Ему показалось, что там находится нечто, изготовленное его собственной рукой.

Мыслимо ли это? Урайн не стал задумываться. В спасительном прыжке он достиг футляра и вцепился в него обеими руками. Над головой Урайна просвистел меч Харманы. В следующее мгновение Хозяйка Гамелинов была оглушена Пелном, который был достаточно жаден и вместе с тем умен, чтобы понимать, что Тарен даст за ее говорящую голову куда больше, чем за безмолвствующую.

Урайн лихорадочно соображал где он находится. Если сюда спустились Хозяева Гамелинов, значит, они намеревались как-то отсюда подняться наверх. Туда, откуда свалились эти молодчики. Если бы он, Урайн, решил обустроить узилище для Звезднорожденного, он бы обязательно использовал многолоктевую толщу Ткани Тайа-Ароан.

Он и Элиен – Братья по Рождению. Значит, они мыслят одинаково. Значит, у него над головой – Ткань Тайа-Ароан. А для Ткани существуют свои слова…

– Флакон, – глядя перед собой невидящими глазами, но неожиданно твердым голосом сказал Элай.

Его левый кулак разжался. Урайн увидел на ладони Элая какой-то крошечный предмет. Он схватил его и очень вовремя отдернул руку – Пелн, мгновение назад оглушивший Харману, хотел оставить обнаженного человека с лысым черепом без десницы.

– Проклятие! – рычал Герфегест в бессильной злобе.

Он ничего не мог поделать. Его правая кисть была раздроблена, а ногу исхитрился проткнуть кинжалом второй Пелн, прежде чем Герфегест свернул ему шею.

Главное в Войне Всех Против Всех – успеть раствориться в неведении прежде, чем кто-нибудь случайно отрежет тебе голову. Урайн вспомнил все слова о Ткани Тайа-Ароан и выбрал самую короткую формулу. На длинное заклинание могло не хватить времени.

23

Он вылетел наверх, как ошпаренный. Уф-ф. Так ведь можно и умереть, милостивые гиазиры.

Темный коридор. Напротив – неряшливый пролом в стене. В одном конце коридора видна четырехугольная комната, в другом – ступени лестницы.

Много убитых и двое раненых. На полу догорает факел.

Урайн осторожно положил до времени на пол футляр и флакон, полученные от Элая, подобрал глянувшийся ему меч и первым делом добил раненых. Пелны, Гамелины – какая разница?

Потом он поднял факел и помахал им из стороны в сторону, чтобы разбудить засыпающее пламя.

Урайн прислушался. Никого.

Теперь самое время ознакомиться с содержимым футляра. Он развинтил его и извлек на свет послание.

«Хозяин! Спешу сообщить, что во вверенных мне городе и крепости по-прежнему все спокойно. В Квартале Медников просел фундамент одного из общественных зданий, но в целом…»

Что за ерунда? В конце письма стояла подпись: «Комендант крепости Авен-Раман, Такой-Сякой из Дома Гамелинов». Нет, тут явно какой-то подвох.

Урайн открыл флакон и, насколько позволяли скромные объемы его содержимого, щедро окропил бумагу. Источая непередаваемый аромат хуммеровой кухни, жидкость мигом разошлась по всей поверхности бумаги и впиталась в нее без остатка. Каракули коменданта вместе с его печатью канули в небытие.

Вместо словесного поноса Такого-Сякого теперь на бумажном плацу выстроились безукоризненными шеренгами выжженные ледяным огнем Хуммера строки. Так мог писать только один человек во всей Сармонтазаре. Он, он сам – Октанг Урайн, Звезднорожденный.

Взгляд Урайна скользнул ниже. Черный отпечаток руки. Длань Хуммера.

Урайн скептически скривился и огляделся по сторонам в надежде увидеть что-нибудь подходящее. Хорошо, вот, например, рука этого, который… который еще теплый.

Урайн взял зарубленного Пелна за руку и приложил его пятерню к письму в том месте, где бумага была пропечатана Дланью Хуммера. Пятерня Пелна прошла сквозь черную печать, как сквозь воздух. С другой стороны бумажного листа выглянули добела обглоданные фаланги пальцев Пелна.

Итак, сомнений быть не может. Письмо написано им самим и никем другим.

Если Урайн мог допустить, что в нем все еще сохранилась способность удивляться, то сейчас он был именно удивлен.

Хм, ну, положим. Так что же мы изволили написать сами себе, милостивые гиазиры?

"Я помню свое удивление в тот миг, когда я стоял подле Лона Игольчатой Башни и читал послание, написанное мне Октангом Урайном, то есть мной. Придет срок – и твое удивление развеется, как ныне развеялся прах былого мира.

Тебе предстоит нелегкий путь. Ты пройдешь его до конца, чтобы стать мной, Властелином.

Чтобы выбраться отсюда живым и невредимым, первым делом надлежит сокрушить Игольчатую Башню. Для этого сделай…"

Урайн прервался. Он был в коридоре не один. Там, откуда он сам поднялся несколько минут назад, прорвавшись сквозь Ткань Тайа-Ароан, со стоном возник Герфегест.

24

Меч Хозяин Гамелинов держал в левой руке, а стоять он мог, только балансируя на одной ноге, ибо сухожилия второй были порваны. Глупый вид.

Урайн оценил расстояние между ними. Пять шагов.

Помнится, в теле Шета он, Урайн, был неплохим фехтовальщиком. Но телом Сделанного Человека он еще не научился владеть вовсе. Урайн помнил, что Герфегест практически неодолим в честном поединке один на один. Не сомневался Урайн и в том, что даже израненный Герфегест сможет отбиться от него. С другой стороны, если Герфегест решится на безрассудное нападение, то он наверняка допустит какую-нибудь оплошность и станет жертвой его, Урайна, клинка.

Герфегест, видимо, думал о том же самом. Он угрюмо разглядывал Урайна и лихорадочно оценивал свои шансы.

Урайн на всякий случай сделал еще три шага назад и, скосив глаза в письмо, спросил:

– А про тебя здесь, интересно, что-нибудь написано?

Герфегест насторожился.

– Точно, смотри-ка! – восхитился Урайн. – «Не пытайся убить Герфегеста. Я несколько раз уже пробовал». Это я, стало быть, – пояснил Урайн Герфегесту, багровеющему от ненависти. – Э-э-э… Ага, вот. «И несколько раз умирал от его клинка».

Урайн прервал чтение и пристально посмотрел на Хозяина Дома Гамелинов.

– Я несколько раз умирал от твоего клинка, Последний из Конгетларов. А ведь имел возможность тысячу раз убить тебя сам, змеиное сердце, – сказал Урайн тихо и очень серьезно.

Герфегест очень устал от слов. Ему хотелось лишь одного – выпустить Урайну кишки и идти спать. А по пробуждении увидеть Наг-Нараон целым и невредимым. И чтобы до Игрищ Альбатросов оставался еще хотя бы один день.

Уж он бы, Герфегест, знал, какой прием устроить Тай-Кевру и его людям!

Урайн вернулся к чтению.

– Так-так-так…"Оставь его там, где встретишься с ним. Герфегест ничем не сможет помешать тебе. Со временем ты вернешься в Алустрал и принесешь ему смерть."

– Слышал? – спросил Урайн, склонив голову набок.

И только теперь Герфегест не выдержал. Он рванулся вперед, вкладывая в этот порыв всю свою ненависть. Он почти достал Урайна. И все же его клинок смог лишь надорвать в руках врага загадочное письмо, служившее источником странных прорицаний.

Герфегест упал. У Урайна было несколько мгновений, которые он мог попытаться потратить на то, чтобы зарубить Герфегеста. Но Урайн пренебрег представившейся возможностью – он доверял своим советам.

Урайн отошел еще на три шага и принялся перечитывать письмо с самого начала. Предстояло сделать очень и очень многое.

25

Поверженный Наг-Нараон лежал у его ног. Разоренное родовое гнездо Гамелинов было освещено заревом пожарищ. Залитое кровью, разоренное, безлюдное.

Гамелины были верны себе до конца. Никто не искал спасения в бегстве. Никто, кроме Хозяев Гамелинов.

Тарен Меченый сплюнул.

При всей своей ненависти к Хармане и Герфегесту, он не мог даже заподозрить, что они решатся на подобную низость. Он был уверен, что Хозяева Гамелинов будут сражаться плечом к плечу вместе со своими людьми, пока смерть не разыщет их на бранном поле.

Но нет!

Стоило Пелнам прорваться на стены, как они ударились в бегство и исчезли. Разумеется, их ищут повсюду и рано или поздно найдут. Если они бежали прочь из Наг-Нараона – не беда. Пелны доберутся до Сивенка и до Авен-Рамана, до Наг-Геркана и до Кайелетских островов, в конце концов! Если потребуется – они будут искать Харману и Герфегеста по всему Синему Алустралу. Ибо Хозяева Гамелинов сами поставили себя вне закона своим бегством с поля брани.

Тарен Меченый бросил взгляд в сторону Игольчатой Башни.

Он обязательно подымется туда. Но уже завтра. Завтра. А сегодня, как ни устали воины, надо прибрать трупы, подсчитать павших, обеспечить всем горячий ужин (хотя какой там ужин? скорее, завтрак) и ночлег.

К Тарену Меченому подошел с докладом один из полутысяцких, которому была поручена организация караулов в захваченной крепости.

– Говори.

– На всех постах – наши люди. Усиленная стража по десять человек. Распаливают костры. Комар не пролетит!

Тарен сдержанно кивнул.

– На Столбовую Дорогу выслали кого-нибудь?

– На Столбовую? Да. там сотня мечников. Устраивают засеку. На всякий случай.

– Хорошо, – Тарен действительно был доволен. – Ну а что на Игольчатой Башне?

Словно бы в ответ на его слова, с вершины Башни сорвалась черная тень. И, отчаянно вопя, проследовала к земле в полном соответствии с законами падения свободных тел.

– На Башне засели какие-то отчаянные. Возможно, это был последний из них.

«Или один из наших», – справедливости ради отметил Хозяин Пелнов.

– Ладно, пусть сидят, – благосклонно кивнул Тарен. – Можешь идти.

Полутысяцкий собрался уходить, но Тарен удержал его.

– Постой. Объяви всем караулам: Хозяев Гамелинов предпочтительно взять живыми. Не обязательно – но предпочтительно. За мертвую голову каждого…

Тарен помедлил, соизмеряя размеры поощрения с соображениями о почетном вассальном долге каждого Пелна перед Домом, который невозможно измерить ни деньгами, ни почестями. Наконец, сумма была найдена.

– … триста тридцать три полновесных золотых. За живого Хозяина – вдвое больше. Стало быть, шестьсот шестьдесят шесть.

И в этот момент над затихающим Наг-Нараоном родился звук. Пока еще негромкий, слабый, но слышимый очень отчетливо. Одинокая, тревожная нота, которая, казалось, может длиться день, год, век.

Полутысяцкий с тревогой посмотрел на нового главу Дома Пелнов. Что думает об этом звуке Хозяин?

Хозяин не знал что и думать. Стараясь выглядеть как можно более спокойным, он, сам не зная отчего, вновь обратил свой взор к Игольчатой Башне. То, что он увидел, ввергло его в ужас.

Игольчатая Башня старательно уподоблялась исполинской струне. Ее прежде отчетливый черный силуэт был словно чуть смазан, размыт на фоне сероватого неба. Но туман здесь был ни при чем.

Игольчатая Башня дрожала – от основания до маяка на верхушке. Эта дрожь – теперь Тарен наконец почувствовал ее – передалась стенам всего Наг-Нараона.

Повсюду раздавались встревоженные возгласы Пелнов. Чего именно страшиться? Куда бежать и стоит ли вообще бежать от неведомой напасти?

– Всем оставаться на своих местах! – проорал Тарен.

Его приказание было разнесено сотниками по всей крепости.

Вибрирующий звук становился все более громким, сочным, устрашающим.

– Конец всему, братья! – проорал чей-то перепуганный голос. Раздался звонкий хлопок – дисциплинированный ветеран отвесил трусу тяжелую оплеуху. – Конец у тебя в штанах, придурок. А орешь как баба.

Вслед за этим раздался натужный хохот трех десятков глоток.

Тарен Меченый не сводил глаз с Игольчатой Башни. Какие еще сюрпризы преподнесут ее неведомые недра?

Он был готов ко всему. И потому когда в небесах, в точности над вершиной Игольчатой Башни, переливаясь изумрудными и багровыми огнями, блеснула ослепительная вспышка, Тарен Меченый не дрогнул.

И когда прямая, как спица, пурпурная молния вонзилась в хрустальный купол на вершине Игольчатой Башни, он лишь сдержанно цокнул языком.

И только третий акт магической драмы заставил его сорваться с места и со всех ног припустить прочь, не разбирая дороги.

Игольчатой Башня переломилась сразу в двух местах – у основания и посередине. С душераздирающим рокотом, походя рассыпаясь на все более мелкие обломки, она начала неспешно складываться, будто была грандиозным равноплечим молотильным цепом…

Тарен успел. Помедли он еще несколько мгновений, его непременно захлестнула бы каменная лавина. Но прежде, чем густые клубы пыли лизнули край его плаща, он перепрыгнул через каменный парапет и, оказавшись на нижней террасе, метнулся под карниз из огромных греовердовых плит.

Он вжался в камень всем телом, уповая лишь на собственную счастливую звезду.

26

Судьба Наг-Нараона наконец свершилась полностью.

Октанг Урайн был единственным человеком, готовым к падению Игольчатой Башни. Без его вмешательства она простояла бы еще долгие века. Когда каменная лавина, сокрушив северный обвод стен Наг-Нараона, пробила брешь в цепи караулов Тарена и ввергла его войско в панический хаос, Урайн покинул пределы своего мрачного узилища навсегда.

Он входил в мир. Мир еще не знал о его приходе. Но избранные начали прозревать уже тогда.

Стоя на балконе императорского дворца, красноглазый альбинос Торвент выронил невзыскательный глиняный кубок – его осколки причудливо разлеглись на мраморном полу внутреннего дворика, повторяя в миниатюре силуэт Игольчатой Башни.

Там же, в опочивальне императорского дворца Рема Великолепного, приступ дикого кашля овладел карликом Горхлой, телохранителем императора Торвента. Хрипя и сопя, карлик схватился руками за шею – на ней пламенел шрам, которого ранее не было.

Элиен и его супруга Гаэт разом прервали упоительный поцелуй.

«Мне показалось…» – начала Гаэт.

«Тебе не показалось», – сказал Элиен и в его изменчивых глазах Звезднорожденного пронеслись тревожные багровые сполохи.

И только Великий князь Варана Шет окс Лагин остался бестревожен.

«Любезный брат мой? Неужто ты снова здесь?» – осведомился он у своего припухшего отражения.

В следующий миг Шет перегнулся через край раковины для умывания, стоящей перед зеркалом, и исторг из себя струю розово-серой блевоты.

«С облегчением», – поздравил Шет забрызганное зеркало.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПОБЕДА ВЛАСТЕЛИНА

ГЛАВА 6

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

1

Истинная карта Сармонтазары, которую сейчас держал в руках Звезднорожденный Элиен, была выкована Шетом окс Лагином пятнадцать лет назад. Выкована из бронзового навершия шестопера, который некогда принадлежал Кавессару.

В те времена Шет окс Лагин был более чем Шетом окс Лагином. В его теле теснились две души. Воля Шета была порабощена волей Звезднорожденного Урайна, герверитского колдуна и прислужника Хуммера, принесшего в земли Сармонтазары неисчислимые бедствия.

В те времена Шет не был Шетом и не ведал, что творит. Урайн ведал.

Трое девственниц отдали карте свою честь и свою кровь. Трое юношей отдали ей свое семя вместе с дыханием.

Элиен слышал, как сквозь толщу измененной материи пробиваются их слабые, едва слышные стоны. Стоны, оставшиеся звучать навеки для тех, кто умеет слышать. Элиен умел, он даже знал имена несчастных и был благодарен им, ведь они отдали свои жизни для того, чтобы жила карта, а значит – для того, чтобы Элиен знал всю правду о Круге Земель.

Десять лет назад Элиен разыскал ее на борту «Молота Хуммера» после битвы за Священный Остров Дагаат. Уже тогда он знал, что карта сотворена злом во имя зла. Но он не вышвырнул ее за борт. Ибо чувствовал, что рано или поздно наступят такие времена, когда даже оружие врагов не покажется ему лишним.

Эти времена наступили.

2

– Милостивый гиазир, гонец из Наг-Нараона!

Элиен отложил шестиугольную пластину карты, которую как раз собирался изучить, и воззрился на вошедшего.

Дорожный костюм гонца был изодран и перепачкан грязью, волосы – всклокочены. По всему было видно, что Герфегест Конгетлар не пожалел денег. Несчастный совсем выбился из сил, тщась доставить послание как можно скорее. Нужда и жадность – вот две вещи, которые позволяют владыкам весьма быстро сноситься друг с другом посредством писем.

Элиен развернул письмо и отослал гонца.

Сердце его тревожно забилось. Хотя, казалось бы, в самом письме, у нижней кромки которого радовала глаз экстравагантная яично-желтая печать Элая, не было ничего тревожного.

«… из вещей, которые особенно поразили меня, хотел бы упомянуть путешествие через Пояс Усопших и знакомство с госпожой Харманой Гамелин…»

«… Наг-Нараон, как мне кажется, скорее мрачен, нежели роскошен, но в нем можно обнаружить и определенную воздушность, вознесенность, которая очищает и закаляет душу…»

«… завтра начнутся Игрища Альбатросов, так что я прошу твоего заочного благословения, ведь мне предстоит выступать за Дом Гамелинов…»

«Хотя Элай по-прежнему не слишком силен в риторике, налицо определенный рост. Даже с претензией на изысканность. Эвон, как о Наг-Нараоне написал! Неужто это Герфегест на него так влияет?» – не тая улыбки, подумал Элиен. В кои-то веки ему представилась возможность испытать гордость за сына.

Он пробежал по строчкам письма еще раз. Быть может, что-то важное осталось незамеченным? Какая-нибудь художественная подробность?

«Нужно показать Гаэт. Пусть тоже порадуется», – решил Элиен. Он отложил письмо и возвратился к карте.

– С-сыть Хуммерова! – процедил он, когда осознал смысл увиденного.

Перекрестье Поющего Оружия по-прежнему в Орине. Это он сам, Элиен, Звезднорожденный.

Мерцающая лиловая звездочка. Она по-прежнему в Урталаргисе. Это Шет окс Лагин, второй Звезднорожденный.

А вот это кое-что новенькое.

Зеленая звезда Октанга Урайна, чьей душе было назначено пребывать в теле Сделанного Человека, а телу Сделанного Человека – в Лоне Игольчатой Башни, сместилась. Она сместилась, Гаиллирис Жестоковыйный!

Зеленый изумруд, знак третьего Звезднорожденного, Октанга Урайна, лучился в песках Пояса Усопших.

Получалось, что теперь Урайн предоставлен самому себе и направляется к Вратам Хуммера. Это находилось за пределами всякого вероятия. Но Элиен видел это своими собственными глазами на хуммеровой карте, которая не лжет так же, как не лгут порабощенные ее треклятой бронзой души умерщвленных!

– Двум сотням ирвамессов готовиться к выступлению! Выходим этим же вечером! – гаркнул Элиен своему молодому слуге и бережно сложил карту в шкатулку, сработанную из черепаховых панцирей. Он знал – теперь карта пригодится ему не раз и не два.

3

Посмотреть на шлемоблещущую Ирвамессаду – тяжеловооруженную оринскую конницу, что выступала в поход под начальством самого свела Элиена – сбежались огромные толпы.

Ирвамессы внушали страх и почтение, ими восхищались, им завидовали. Не было в Орине мальчишки, который не мечтал стать ирвамессом. Не было в Орине кузнеца, который не грезил заказом для них. Расхваливая жениха, языкастые оринские свахи обычно прибавляли: «И, между прочим, у него родич в Ирвамессаде».

Ирвамессада была более, чем дружиной – символом Орина и его гордостью. Опорой Элиена и упованием его союзников.

Две сотни тяжеловооруженных воинов шествовали к воротам под одобрительный ропоток зевак. Элиен возглавлял шествие, ведя под уздцы Крума Второго – чистокровного грютского жеребца из табунов самого владыки грютов Аганны. Крум, пожалуй, был единственным членом процессии, которому не было никакого дела до того, куда направляется отряд. Остальные предавались безудержному мыслеблудию.

– Точно говорю тебе: идем усмирять обнаглевших аргинских горцев. Совсем сдурели недомерки! Поймали двух рудознатцев, отобрали инструмент и оружие. Так ладно бы на том успокоились. Навешали им люлей и сказали, что потревожившие покой духов в следующий раз отправятся в Сагреалу с камнем на шее. А какие, скажи на милость, духи? Какие у горцев духи? Когда всякому известно, что нет силы кроме Гаиллирисовой и гиазир-свел проводник ее.

– Эк загнул. Нет же, умник, против горцев нас отправили бы на барках. А так ясно: возглавим пару герверитских девег и пойдем воевать дугунов. Они же дань зажали в этом году, нечестивцы!

Зеваки тоже не отставали. Каждый спешил щегольнуть своей проницательностью.

– Чую, свел снова к благородным в Синий Алустрал навострился. Сам слышал, у меня кума во дворце служит, жаба тебя заломай.

– Да куда там, «в Алустрал»! Говорю вам, идут в Линниг. Поглядеть, не самоуправствуют ли гервериты. И если что не так – вызовут войско.

– Войско… Да двести ирвамессов, чтоб ты знал, могут твой Линниг по бревнышкам раскатать! Никакого войска не понадобится! Мне зять рассказывал, у него брат в Ирвамессаде, Циндал, его каждый знает, так они там взглядом врага давить обучены…

О том, куда Элиен повел ирвамессов, в Орине судачили еще неделю. Впрочем, никто не сомневался: каков бы ни был противник, победа останется за гиазиром-свелом. И в самом деле, раньше никогда не бывало иначе.

4

– Почести Диорху! – зычным голосом скомандовал Ашера Тощий, Отец Ирвамессады, когда воины подошли к Горным воротам.

Все двести чинно припали на одно колено и смолкли, обратив лица к Обители Диорха.

Элиен тоже преклонил колени, хотя, конечно, приказы Ашеры Тощего на него не распространялись. Вот уже много лет Элиен ревностно чтил традиции города. Хотя бы уже потому, что сам их создал.

Объятые благоговейным трепетом, воины смежили веки.

Их роскошные шлемы с чеканными гребнями в виде трепещущих языков пламени отзывались лучам предзакатного солнца золотыми отблесками. Пластины наборных доспехов с накладной «черепицей» наплечников тоже отозвались солнцу мягким сиянием. Они были покрыты гравировкой из череды золотых и серебряных насечек, которые складывались в узорочья: кувшинки, трилистник, оскал пса, улыбка Солнца Предвечного. Стоил один комплект таких броней столько же, сколько десяток ронтов в Харрене, но кто сказал, что Орин должен экономить на величии?

Ирвамессы простояли коленопреклоненные несколько коротких колоколов. Каждый из них молился на свой лад: кто просил здоровья, кто богатых трофеев, а кто любви. И хотя Элиен знал, что может быть услышана только его молитва, сейчас он не имел ничего против. Пусть воины укрепят сердце и дух перед нелегкой охотой на беглеца из Наг-Нараона.

Очень скоро Элиен откроет ирвамессам конечную цель похода. Скажет, что идут они к Вратам Хуммера, соединяющим два таких похожих и таких разных мира – Сармонтазару и Синий Алустрал. А вот о том, что они будут делать у Врат, Элиен умолчит. О том, что он отправляется к Вратам, чтобы изловить беглого раба Хуммера Октанга Урайна, чья душа в теле Сделанного Человека ищет возвращения в Сармонтазару, Элиен признался только Гаэт.

5

Кальт следовал в Тардер, столицу развращенного Ре-Тара. В этом был смысл. И смысл этот Кальт чувствовал всем нутром – словно биение сердца.

Его путь в Тардер лежал через город Харрену, столицу Харренского Союза, одноименную с этой северной колыбелью цивилизации и просвещения. Из Северной Лезы до Тардера был и более короткий путь, ведущий через дикие земли даллагов. Таким образом, заезжая в Харрену, Кальт делал порядочный крюк. Но здесь он рассчитывал пообвыкнуться с городскими нравами и купить оружие, приличествующее столице Вечного Царства.

Было и еще одно обстоятельство: Кальт мечтал преклонить колени перед гробницей Эллата, коего почитал величайшим из великих воинов. Впрочем, гробница находилась южнее, в окрестностях Таргона.

Но когда Кальт очутился на гомонливой харренской улице, он забыл и про меч, и про смысл, и про гробницу. – Эй, охотник! Заходи попариться. А то грязью зарос – на три пальца! – Хорошее мыло, пиявки, березовый деготь. Полтора авра кувшин!

– Слышь, черноглазый, ты, случаем, не грютов байстрюк? Хорошей сбруей не интересуешься?

– Заходи, не бойся! Накормлю по-царски! Пампушки с сыром и знаменитый борщ «Тайна старого гэвенга»! Небось, слыхал про такой?

– Эй, красавчик! Самые изысканные ласки столицы! Только у нас за два золотых ты получишь двух девушек. А за три золотых – трех юношей!

Оглушенный многоголосым гомоном и будничной суетой Кальт медленно двигался по направлению к базарной площади, ведя коня под уздцы. Не страшась показаться деревенщиной, он жадно смотрел по сторонам. По книгам, которые читал ему вслух его образованный дед, сбежавший от цивилизации и долгов в Северную Лезу, он представлял себе Харрену совсем не такой – маленькой, тесной, дворов на сто… А тут…

Даже вода из публичного колодца показалась Кальту какой-то необычной, сладковатой.

Теплый ветер из кузнечной слободы растрепал волосы Кальта и он, подняв взгляд в небеса, где сияло утреннее солнце, широко улыбнулся. Имя города – Харрена – было созвучно слову «харре», которое на языке Северной Лезы означало «счастье». Теперь Кальт был уверен: это не простое совпадение.

Между тем, с названием города – Харрена – в свое время вышла странная история, которую Кальт знал еще с детства.

Сто двадцать лет назад никакого Харренского Союза и в помине не было. Три коалиции городов – таргонская, ласарская и глиннардская – боролись за главенство на полуострове Харрена.

Во время очередной междоусобной войны из рядов глиннардской коалиции выдвинулась весьма яркая личность – некто Айланг. Он задал хорошую трепку ласарцам на море и стал на Севере весьма знаменит. Но в один прекрасный момент – легенда приписывает здесь Айлангу внезапно вспыхнувшее любовное влечение – сей удачливый проходимец переметнулся на сторону своих противников, ласарцев. (Сам Кальт, как и большинство здравомыслящих людей, больше верил в необоримую силу денег – Ласар был куда богаче Глиннарда.)

Под водительством Айланга ласарская коалиция быстро разбила глиннардскую на море, потом – на суше. И, не доводя дело до истребительного кровопролития, в которое непременно вылилось бы взятие Глиннарда, предложила своим противникам союз против Таргона. Те согласились.

Таргонская коалиция оказалась перед лицом превосходящих сил противника и вскоре потеряла все ключевые крепости. Союзники вышли к главному городу коалиции – собственно, Таргону – и осадили его с суши и с моря. Его защитникам грозила голодная смерть, но благодаря политическому гению Айланга все обернулось к лучшему.

На шестой месяц осады вместо таранов к воротам Таргона подошел огромный обоз с продовольствием, который снарядил для своих врагов великодушный Айланг. В тот день война закончилась братанием – все наелись, упились в лежку и наутро уставшие от кровопролития армии дружно вознесли хвалу Айлангу. В нескладном солдатском стишке тех лет так сказано: Как только желудки наполнились хлебом и сыром, Наполнилось сердце и радостью, и ликованием. Да здравствует великодушие славного воина, Да здравствует мир, предвещаемый огнегаданием!

Потом было «Согласие равных» – союзный договор между всеми городами.

Представители сорока семи городов – больших и малых – учредили должность сотинальма и назначили на нее Айланга. А потом стали думать: где сотинальма посадить?

Выходило, что если учредить резиденцию сотинальма в Ласаре – будет обидно Глиннарду и Таргону. Если в Таргоне – Ласару и Глиннарду. И так далее, и тому подобное.

После долгих прений девятнадцатым разделом «Согласия равных» записали: «По мере поступления в казну Союза должного количества взносов от Ласара, Таргона, Глиннарда и прочих городов, чье упоминание здесь невместно, в центре Харрены будет построена столица, которую уговорено поименовать Харреной.»

Почему Харреной? Да потому что члены учредительного собрания в свое время охрипли препираться. Вот это были прения – всем государственным советам на зависть!

«Айлангия»!

Нет, «Айлангия Великая»!

Да при чем тут почтенный Айланг, назовем просто «Сарилир», что означает на языке предков «Сердце Страны»!

Каких таких предков? Из Северной Лезы? Ха-ха!

Ладно, не надо предков. Пусть будет просто – «Владычица».

Чего, простите, владычица? А почему не «Мамаша»?

И все в таком же духе…

В общем, название «Харрена» напрашивалось само собой – ведь и полуостров звался «харренским». На нем и сошлись. А и правда, такого ни у кого нет. Не называется же столица Варана – Вараном!

Спустя полгода Кальт расскажет эту историю одному не вполне обычному мальчишке пятнадцати лет, глядящему на башни и стены Харрены через узкие прорези в подвижной полумаске варанского шлема. И подросток с равнодушным лицом тридцатилетнего мужчины недовольно заметит: «Мыши и возня у них мышиная. Надо было называть Мышью».

Кальт дерзко улыбнется, оценив шутку. А потом они оба – Кальт и его спутник – будут мысленно делить и измерять Харрену безразличной мерой уставших от трофеев завоевателей. А через час после этого Харрена откроет перед ними ворота, уповая лишь на то, чтобы выжить под мертвящим ярмом Властелина.

6

Только к вечеру Кальт подыскал себе гостиницу на самой окраине Харрены.

Даже самые дешевые трактиры, по мнению Кальта, драли с постояльцев три шкуры. А к дорогим он и на крыльцо не подымался. Увы, делать было нечего: заночевать в лесу не представлялось возможным за отсутствием такового. Тех, кто отваживался заночевать на улице, городская стража нещадно секла плетьми – бродяжничество тут не поощрялось.

Пришлось раскошеливаться.

Харренская роскошь озадачила и испугала Кальта. То, что в Лезе звалось богатством, здесь носило скромное имя достатка.

«А что если на приличный клинок мне попросту не хватит денег?» – спрашивал себя Кальт.

Чтобы развеять тоску, он взял себе на ночь девушку из недорогих. Впрочем, здесь дело было не экономии – эта чахоточная худышка с нездоровым румянцем, разлитым по щекам, и впрямь приглянулась ему больше других.

– На родине у тебя были девушки? Может, я у тебя первая? – спросила худышка, деловито стягивая через голову простое шерстяное платье.

– Еще чего не хватало – «первая», – добродушно осклабился совершенно нагой Кальт, развалившийся на ложе.

– Вот, предположим, у тебя было сто девушек. Так что – ни одну из них ты не любил?

– С чего ты взяла? – Кальт недоуменно приподнял голову с подушки. Уж очень необычные разговоры вела его новая знакомица.

– У тебя на лице написано, что ты никого из них не любил. Я не имею в виду телесно, – прыснула со смеху его подруга и, встав на четвереньки на краешек обширного ложа, с кошачьей грацией направилась к лежащему Кальту.

Не прошла она и одного локтя, как у кровати, представлявшей собой набранный из жердей топчан с набитым соломой матрасом, подломилась ножка.

Ложе накренилось, девушка испуганно ойкнула и едва не свалилась на пол. И свалилась бы, не поддержи ее Кальт за талию. Вновь раздался предательский хруст и еще одной ножкой стало меньше. Кальт и его обнаженная подруга, с трудом удержавшись на постели, расхохотались.

– Мне еще ни с кем не было так весело, – призналась девушка, отсмеявшись. – И мне нравится твой целомудренный вид.

– Что значит «целомудренный»?

– Это значит, что в тебе есть чистота и сила. Большинство людей похожи на бутыли с недопитым гортело, что остаются после хороших купеческих гулянок. Вроде и выгодно их взять, а даже прикоснуться к ним противно. Не то, что из них пить.

Вначале Кальту понравилось объяснение, данное девушкой. Но спустя мгновение ему вдруг послышалось в нем нечто оскорбительное. Как если бы его привселюдно обвинили в мужеской слабости. В самом деле, кто научил ее называть мужчину «целомудренным»?

Не найдя что ответить, Кальт яростно впился в губы своей худосочной и смешливой подруги. Вначале он будет любить ее так, как диктует ему его целомудрие. А уже потом, когда сладкая истома разойдется по всему телу, порасспросит выдумщицу как следует – что же это такое у него написано на лице?

Многие и многие желтоволосые северянки с малахитовыми бусинами в косах и охранительными амулетами на тонких лягвиях дарили Кальту свою любовь. Кальт никогда не пренебрегал дарами. Он был яростен, нетороплив и немного груб. Он был таким, каким, по его мнению, пристало быть мужчине.

И вот эта чахоточная худышка оказалась первой женщиной в жизни Кальта, которая заставила его задуматься над тем, правильно ли он действовал раньше.

– Не так быстро, милый! Ну куда ты торопишься? Тебе что, назначена аудиенция у сотинальма?

Когда до ушей Кальта долетели эти слова, он покраснел и попробовал сбавить темп. Получилось.

– Теперь тебе нравится? – спросил пристыженный Кальт.

– Уже лучше. Но если бы ты обратил внимание на мою грудь, которой я лично горжусь, было бы куда как веселее.

– А теперь? Что мне делать теперь? – поинтересовался Кальт некоторое время спустя. От пустого апломба самца, какой он длительное время принимал за «настоящую мужественность», теперь не осталось и следа.

– А теперь я прошу тебя, милый – ни за что не останавливайся! – страстно прошептала девушка и Кальт с удовлетворением отметил, что, по всему видать, он старается не зря.

– Не так медленно, пожалуйста, – дыхание девушки было резким и отрывистым. Кальт сообразил, что не худо бы удвоить старания, если он хочет довести подругу до блистательного финала.

– Ты… ты… я больше не могу! – наконец вымолвила девушка и разразилась красноречивым стоном. Но бдительный Кальт понял, что это не совсем правда и что ему следует приподнять бедра худышки чуть выше.

– Ты… ты… я люблю тебя! – заходясь в судорогах исполненной страсти, худышка обхватила шею Кальта обеими руками, прижалась щекой к его сильной шее и слизнула каплю пота с его скулы. Ее ноги сомкнулись тесным замком на ягодицах Кальта. Ресницы девушки блаженно задрожали. И тогда Кальт понял, что настала его очередь испить из громокипящего кубка наслаждений.

Он ринулся вперед и стиснул девушку в самых страстный объятиях, на какие только был способен.

Когда безумие плоти стихло, Кальт благодарно поцеловал крохотную грудь девушки с твердым, словно ягода, соском и улыбнулся своей обессиленной подруге. Кальт знал: теперь он по-настоящему счастлив.

7

– Ты обещала сказать, что именно написано у меня на лбу! – сказал Кальт, целуя ушко своей страстной подруги.

– У тебя? Знаешь, у тебя не совсем то написано, что я сначала подумала, – смущенно ответила девушка, игриво перебирая волоски на груди Кальта. – Там вообще что-то ужасное.

– Что именно ужасное? Знак быстрой смерти? – Ну нет, такой мерзости там не сыскать…

– Что тогда? – спросил Кальт, наслаждаясь атласной мягкостью кожи и весенней чистотой дыхания красавицы. – У тебя звезда во лбу, – сказала та, посерьезнев. – Как у лошади? – Почти. Только твоя звезда – невидимая.

– Да ну? – переспросил Кальт с улыбкой, в которой можно было угадать призыв к продолжению любовной схватки. – Хотелось бы узнать еще про эту звезду, прежде чем мы…

– Если тебе интересно, то я скажу. У тебя во лбу звезда, которая ненадолго привела тебя сюда. Она уведет тебя в другие, далекие земли. Я знаю: тебя привело в Харрену не желание поглазеть на столичных красавиц и не жажда наживы. Тебе нужно нечто, что послужит средством для исполнения твоего великого замысла. Обретя его, ты пойдешь дальше, в Таргон. А потом – еще дальше, станешь там большим человеком, может даже царем.

– Так значит, ты – гадалка?

– И гадалка тоже. Я вижу твою звезду. Ее цвет – алый, – сказала девушка и нежно поцеловала Кальта в губы.

– Если ты знаешь так много, тогда скажи мне, где здесь можно купить отменный клинок. По-моему, это как раз то, что до зарезу нужно мне для исполнения моего великого замысла.

– Ты – воин. И тебе, должно быть, известно, что отменные клинки не покупаются. Их получают даром.

Кальт опустил глаза.

Да, ему было известно, что отменные клинки не покупают. Этим знанием кичатся все, у кого уже есть такой. Те же, у кого нет отменного клинка, предпочитают делать вид, что дела обстоят иначе…

Кальт вздохнул. Судьба не обделила его дарами. Он ведал Пути Силы, знал недра и искусства воина. Он был здоров, хорош собой и имел «долгое дыхание», как говаривали в Северной Лезе про людей выносливых. Наконец, благодаря деду, он знал грамоту, историю и даже книги. Но вот меч – настоящего, отменного меча у Кальта не было…

– Не расстраивайся, дружок. Ты был добр со мной. И я дам тебе один совет, – поспешила обнадежить девушка Кальта – его смущение не укрылось от ее наблюдательных глаз. – Если ты придешь к Сегэллаку и попросишь у него клинок Гаиллириса, он не откажет тебе.

Услышав эти слова, Кальт рассмеялся – легко и от души.

– Ты думаешь, этот твой Сегэллак, кем бы он ни был, даст мне меч ценою в тысячу золотых авров по первому моему слову? Ты хочешь сказать, что мне нужно только попросить и он мне не откажет?

Он испытующе посмотрел на девушку. Теперь она сидела на ложе, поджав колени и пристально смотрела на него, Кальта. Ее кудрявые волосы были растрепаны, а кожа на груди покраснела – Кальт все-таки переусердствовал с поцелуями. Глаза девушки азартно блестели. Казалось, она искала на челе Кальта некий новый знак, который утвердит ее в ее намерениях.

Наконец молчание истекло:

– Сегэллак помнит более, чем сто весен. Деньги для него – просто кружки металла. И он никогда не отказывает тем, у кого звезда во лбу.

8

– Что ты ищешь в Харрене, юноша? – спросил Сегэллак.

– Гробницу сотинальма Эллата, – твердо ответил Кальт.

– Нашел тоже достопримечательность – гробница. Между прочим, около месяца назад в нее ударила молния. Она разрушила купол и повредила бирюзовую крышку саркофага. А потом какие-то нелюди – ронты, полагаю – ограбили ее подчистую. Даже лепные украшения с потолка поотковыривали – сортиры свои украшать ими будут, что ли. А что именно ты желаешь увидеть в гробнице Эллата, юноша?

Этот вопрос не на шутку смутил Кальта. Ибо ответа на него он не знал сам. Но, поскольку разговор с Сегэллаком был из числа тех, в которых врать бессмысленно ибо бесполезно, Кальт был честен.

– Я не знаю. Что-то влечет меня туда. Какое-то смутное чувство. Я считаю Эллата великим воином. Молодые воины не должны забывать о воинах древности, – сказал Кальт, впервые в жизни неподдельно сожалея о собственном косноязычии.

К вящему удивлению Кальта, Сегэллак воздержался от дальнейших расспросов.

Он медленно встал со своего кресла, сбросил на пол шубу и подошел к круглому жертвеннику посредине гулкого зала, где он принимал редких и одинаково надоедливых гостей.

Жертвенник был окутан языками пламени, рвавшимися на свободу из свирепых пастей каменных псов. Сегэллак достал прямо из воздуха несколько черных зернышек, вроде маковых, и бросил их в огонь.

Подпрыгнувшие к самому потолку языки пламени швырнули в лицо Кальта сполохи голубоватого, с алой жилкой, переменчивого света. Кальт невольно отпрянул. Однако Сегэллак не убрал руку и пламя принялось покорно облизывать ее, словно ученый пес перчатку хозяина, не причиняя последнему никакого вреда.

Сегэллак был сед, сутул и морщинист, впрочем, отнюдь не дряхл. Просторные белые одежды, облекавшие его фигуру, не скрывали, а, наоборот, подчеркивали возраст жреца Гаиллириса. Но, удивительное дело, ни у Кальта, ни у кого-либо другого при виде столетнего Сегэллака не возникало чувства покровительственной жалости. И афоризмы вроде «старость не радость» тоже, казалось, вспоминать не ко двору – столь много величия и внутренней силы было в фигуре Сегэллака.

Жрец держал руку над огнем очень долго. Притихший Кальт не смел даже шелохнуться на своей скамье, где он сидел, по-школярски положив руки на колени.

Кальт смотрел на Сегэллака, не отрываясь. Сегэллак же смотрел в огонь. Лицо его, изборожденное морщинами, светилось любознательностью и пониманием. Казалось, он читает книгу, страницы которой, сотканные из тонких покровов инобытия, дано зреть только ему.

Наконец, Сегэллак вспомнил о своем госте. Он подошел к Кальту и, пристально глядя ему в глаза, сказал:

– Я спрашивал Эллата о тебе и мне был ответ. Ты получишь меч, который я некогда выковал для Элиена Тремгора. Тогда я просил для него более легкой судьбы. То было семнадцать лет назад в Ласаре. Здесь, в Харрене, я отдам его тебе, Кальт.

9

Ирвамессы следовали прихотливой горной тропой, уводящей отряд в сердце Хелтанских гор, к Вратам Хуммера. За рощей закрученных в бараний рог сосенок наконец открылась сравнительно ровная, широкая площадка.

– Привал!

Воины, несмотря на усталость, споро принялись готовить место для лагеря. Но первым делом они расседлали коней и сложили в сакральный круг свои «облачные» клинки.

Каждый из ирвамессов имел по два меча. Ножны одного из них, предназначенного для конного сражения, были приторочены к седельной луке слева. Другой, меньший, покоился в поясных ножнах и был сподручнее в пешем бою.

Кавалерийские клинки ирвамессов назывались «облачными» неспроста. Они имели особую закалку, которая придавала им серовато-голубой, словно бы ткань осеннего облака, цвет. Клинки эти были матовыми и не давали характерного сталистого отблеска. Многие месяцы упорного труда кузнецов, которых Элиен посвятил в тайны магического ремесла Белого Кузнеца Гаиллириса, требовались для того, чтобы выковать «облачный» клинок. Грюты давали за один такой меч трех отборных иноходцев и восемь мер золота в придачу. Но, к превеликому сожалению воинственного степного люда, «облачные» клинки не продавались.

Воин – волк. Клинок – клык воина. Волк не может ни подарить, ни продать свои клыки другому волку. Значит, и воин должен являть нерасчленимое целое со своим клинком.

Так повелось считать еще у истребленных Шетом окс Лагином смегов, близких родичей паттов, которые селились теперь в Орине. Лишь сам хозяин «облачного» клинка был вправе держать его в руках и прикасаться к его лезвию ладонью, не облеченной в особую льняную варежку.

Вообще же, в Орине «облачным» клинком рекомендовалось любоваться издали, ибо считалось, что между мечом и его владельцем существует тонкая магическая связь, своего рода договор о взаимопомощи, основанный на взаимной приязни (не даром же кузнецы добавляли в сталь чарку крови будущего владельца клинка!). И связь эту нужно оберегать, а не испытывать на прочность, доверяя меч чужим рукам. А вдруг какой-нибудь тороватый грют понравится «облачному» клинку больше, чем владелец?

10

Отдав необходимые распоряжения, Элиен уединился в своем шатре.

Ирвамессы затянули удалую застольную песнь. И хотя стола как такового не было – столом в походе служил брошенный на траву отрезок небеленого льна, на котором раскладывали хлеб, сыр и овощи, – и хотя неоткуда было взяться удалому стуку тяжелых глиняных кружек, которому должно было бы грохотать в припеве (ведь в походе ирвамессы пили каждый из собственной фляги), воины горлопанили с видимым удовольствием. Жизнь прекрасна, когда ты молод, а впереди тебя ожидают подвиги и слава.

Отвага и удаль гремели в песнях ирвамессов. И все же на душе у Элиена было тревожно. С тех пор, как отряд вышел из Орина, он не получал никаких вестей из Наг-Нараона, хотя Элай клялся писать часто и много. Что с Элаем? Почему не пишет? Элиен чувствовал, что Элай жив, но отсутствие гонцов из Алустрала его настораживало. Отгоняя прочь мрачные мысли, Элиен вынул из шкатулки истинную карту Сармонтазары.

Зеленая звезда Октанга Урайна. Там, в Орине, он верно предугадал направление ее движения.

Если соотносить местоположение зеленого изумруда, которым помечена сущность его заклятого врага, с реальностью долин и горных перевалов, выходило, что Урайн сейчас находится в предгорьях Хелтан, на подступах к Вратам Хуммера со стороны Пояса Усопших.

Где Урайн и куда направляется – это Элиену было ясно. Но прочие вопросы оставались пока что без ответа. Каким образом Урайну удалось выбраться из Склепа? Кто помогал ему, ведь не мог же он сделать это сам?

Выбраться из Склепа под Игольчатой Башней – это все равно как спящему человеку выпрыгнуть из колодца глубиной сто лиг. Даже если он умеет прыгать столь высоко, чтобы прыгнуть, ему надо как минимум проснуться. Кто же разбудил Урайна? Ответ мог быть только один: Хармана и Герфегест. Но что заставило Хозяев Гамелинов совершить эту роковую ошибку?

Элиен тщательно рассматривал карту и река его мыслей плавно следовала из ничего в ничто, пока не произошло нечто, что заставило его вскочить, вытаращив глаза от изумления.

Ровно в полночь, когда лунный диск, надменно посмеиваясь над тревогами смертных, глядел с высоты на спящую землю, зеленый изумруд, сиявший на истинной карте Сармонтазары, исчез.

Погас, как свеча, которую, шаля, задул ветер.

Испарился, словно роса под первыми лучами солнца.

Затерялся в тонких складках пространства.

Элиен, не отрываясь, всматривался в карту. А вдруг ошибка? Вдруг зеленый изумруд сейчас же засияет вновь? Нет, не засиял.

Прошел час. Прошли два часа. Прошли три.

«Значит ли это, что Октанг Урайна погиб? – спрашивал себя Элиен. – Держи карман шире…» Элиен знал: это практически невероятно.

«Значит ли это, что Урайн перестал быть третьим Звезднорожденным, обреченным служить злу и преумножать зло в эпоху Третьего Вздоха Хуммера?»

«Едва ли. Сущность, которой случилось пережить второе рождение под солнцем Лон-Меара или же в утробе Тайа-Ароан, останется собой до конечного исхода в небытие. Ибо такова природа Звезднорожденных, – отвечал сам себе Элиен. – Измениться могут лишь ценности и цели. Звезднорожденному дано вольно выбирать между добром и злом, но быть или не быть Звезднорожденным?.. Нет, этого выбора мы лишены.»

«В таком случае, ответ один: Урайн изыскал средство стать невидимым для всепроницающего ока карты. Но как и когда?»

Элиен был вне себя от ярости. Он уже собирался вновь упрятать карту в черепаховую шкатулку, как вдруг в том месте, где располагалась столица Харренского Союза, вспыхнула бледно-желтая звездочка.

– Четвертый Звезднорожденный? – прошептал Элиен в растерянности.

Но рядом не было никого, кто мог бы опровергнуть или подтвердить его предположение.

ГЛАВА 7

ДВЕСТИ

1

Урайн обманул их. Не доходя до Врат Хуммера, он растворился, словно крохотный кусочек воска в чаше с железным расплавом. Разъезды, высланные Элиеном к Вратам и дальше, в Пояс Усопших, не нашли никого.

Шел проливной дождь.

Промокшие насквозь безотрадно тощие курицы исследовали навозные кучи среди приземистых домов. Ревела недоенная корова.

Старейшины деревни с недобрым названием Даранк только что покинули Элиена, оставив после себя скромные дары гостеприимства: двух форелей на плоском деревянном блюде, вареную в меду репу и курительницу с весьма и весьма несладкими благовониями.

Элиен недовольно покосился на курительницу, из которой несло жженой прелой листвой. Даже будучи очень расположенным к обонятельным предпочтениям малых народов, назвать этот запах ароматом было сложно. Элиен поморщился.

Залить курительницу водой или, того лучше, выбросить ее вон, Элиену не позволяли местные обычаи.

Он знал: мальчишки-соглядатаи сейчас смотрят на него в щель между ставнями. Стоит ему отказаться от принесенной еды или побрезговать горьким «дымом добрососедства» – и керки обидятся на него страшной, темной обидой. Вся деревня подымется против «облачных» клинков ирвамессов с дрекольем, рогатинами и охотничьими луками. В этом случае деревню придется сжечь, а жителей перебить всех до единого, ибо ни один керк не отступится от мщения.

Элиен не желал жечь деревню и пятнать свое Поющее Оружие кровью недалеких горцев. Поющему Оружию назначено петь над умерщвленными отродьями Хуммера и над поверженными Звезднорожденными, но не над лесным мужичьем. Даже если бы из курительницы пахло мочой и дерьмом, нужно было бы вытерпеть и это

– Присаживайся, Ашера. Вкусим от местного гостеприимства, – сказал Элиен громко, так, чтобы услышали мальчишки на улице. Сказано это было с такой царственной миной, что Ашера не выдержал и прыснул в кулак.

– С превеликим удовольствием, – церемонно кивнул тот, снимая плащ и пояс с ножнами.

Ашера прибыл в деревню керков, которую Элиен избрал для постоя, лишь полчаса назад. Он и еще двадцать воинов вернулись из Пояса Усопших несолоно хлебавши. Никаких следов Урайна.

Курительница немилосердно чадила. Элиен прокашлялся и, наблюдая как Ашера с невозмутимым видом поглощает непропеченную и вдобавок несоленую форель, сказал:

– Послушай, Ашера, я не понимаю как Урайн мог перейти через Хелтанские горы, минуя Врата Хуммера. Но интуиция подсказывает мне, что сейчас Урайн находится где-то в Сармонтазаре. Где-то рядом.

Не прекращая жевать, Ашера кивнул.

– Конечно, в таком решении Урайна мало здравого смысла, – продолжал Элиен. – После побега из Игольчатой Башни правильнее было бы раствориться на несколько месяцев в Синем Алустрале, избрав укромное местечко вдали от Гамелинов. Почистить перышки, подкормиться, обзавестись деньгами и продуманными планами. Он, однако, избрал самый отчаянный путь – прямиком в Сармонтазару.

Стоически разделавшись с форелью, Ашера захрустел репой.

– Ну так вот… Будь ты Урайном, куда б ты направился, очутившись в Сармонтазаре?

«Дым добрососедства» из керкской курительницы сложился в тугое кольцо и змеей улегся на пол за спиной у Ашеры. В ножнах Элиена вздрогнул чуткий меч.

2

– А что, маленькие гиазиры, – чьи-то мокрые и теплые ладони ласково прикоснулись к их продрогшим, покрывшимся гусиной кожей шеям. – Свел-то не очень вас любит, да?

Мальчишка, что был помладше, Скавен, вздрогнул и отстранился. Тощая курица, бродившая неподалеку, шарахнулась в сторону.

Его напарник, Стаг, поднял ясные голубые глаза на незнакомку.

– С чего ты взяла… – он молниеносно перебрал в уме приличествующие варианты обращения («девка», «нечистая», «дура») – … госпожа? Гиазир-свел Элиен любит всякого. И раба, у которого вырвали язык, и царя, и прокаженного, и даже баб, которые дают кому попало.

– А вас не любит, – нахмурилась Ийен и покачала головой. – Да ты хоть и сам погляди.

Она указала пальцем в щель между ставнями. Там, в горнице, рисовался царственный профиль Элиена, сидящего за столом и чуть подавшегося вперед, к Ашере. Самого Ашеры видно не было. Ийен извлекла откуда-то, словно бы из воздуха, усеянную колючими бугорками коническую раковину. Острый наконечник раковины был спилен.

– Вот послушай!

Ийен направила широкий раструб раковины в сторону Элиена и Ашеры, а к узкому демонстративно приложилась ухом. Дескать, вот как надо слушать.

– Да кто ты вообще такая будешь? – набравшись храбрости, грозно спросил Скавен.

– Тс-с-с, – ответила та.

Стаг воспользовался предложенной раковиной. Как не воспользоваться! Любому интересно, о чем шепчется оринский свел со своим вельможей. Стагу было невдомек, что его уши вбирают речи, преломленные в непостижимых глубинах колдовской вещицы.

3

– Я думаю, Ашера, он где-то совсем близко.

«Я думаю, Ашера, он где-то совсем близко…»

– Я бы не стал ловить его на всех дорогах без разбору, потрошить таверны, ставить вверх дном деревни и лесные укрывища.

«Я бы не стал ловить его на всех дорогах без разбору, потрошить таверны, ставить вверх дном деревни и лесные укрывища…»

– Я бы пошел туда, куда он придет обязательно – так старый воин приходит на место своей первой битвы.

«Я пришел туда, куда он придет обязательно – так старый воин приходит на место своей первой битвы.»

– В Варнаг.

«В Даранк».

Скавен вопросительно поглядел на красивую нездешнюю девку, которая хочет добра его маленькому народу. Та поощрительно кивнула – слушай, мол. Сейчас сам все поймешь.

– И отбрось, хотя бы ради меня, свои сомнения. Я и сам боюсь ошибиться.

«И выбрось, хотя бы ради меня, эту проклятую курительницу. Я не могу дышать».

– Вот каковы тайные намерения свела, – удовлетворенно заметила Ийен. – Курительница – это народ керков. Свелу чуждо добрососедство. Вы мешаете свелу. Он истребит вас.

4

Двое ирвамессов – громоздкие и неповоротливые в напитавшихся влагой проливного осеннего ливня тяжелых кожаных плащах, – возникли из-за угла покосившегося амбара. Взорам воинов открылась довольно странная картина.

Двое местных малолетних оборванцев в обществе явно нездешней златокудрой молодой женщины, одетой в харренское мужское платье. Все трое стояли под холодными потоками воды, изливающимися с покатой крыши у притворенных ставен приземистого дома, где квартировал свел. Они болтали, взволнованно передавая друг другу какой-то продолговатый предмет.

Ирвамессы приблизились.

– Стой!

С этого окрика всегда начинается выяснение отношений между носителями власти и подозрительными личностями. Даже когда подозрительные личности стоят на месте и не думают куда-то идти.

Ийен вызывающе улыбнулась.

– Стоим.

– Кто такая? – не покидая седла, ирвамесс наклонился, чтобы получше разглядеть странную девушку, пренебрегающую дождем и холодом.

– Ийен, – промолвила она так, будто сообщила нечто все объясняющее. В ее глазах блеснули едва заметные зеленоватые искорки. На мгновение взор всадника заволокло туманом, а его язык сомлел, словно от хмеля.

– Сам вижу, – согласился он, с немым ужасом осознавая, что говорит полнейшую ерунду. – А эти?

– Эти? – удивленно переспросила Ийен, покровительственно приобнимая мальчиков. – А что на них смотреть, собственно?

«Действительно, – мелькнуло в голове у ирвамесса. – Что на них смотреть?»

Меч в его руках сверкнул быстрее, чем его сознание успело воспротивиться этому дикому, ни с чем не сообразному действию.

Но со Скавена и Стага было достаточно.

Мальчики уже давно были настороже – уж больно мутные дела вершили все эти иноземцы, железноголовые и сладкоголосые. Меч ирвамесса так и не повстречал плоти сорвавшегося на заячий бег Скавена. Стаг не отставал от него – испуг добавил ему прыти.

Ийен шмыгнула промеж двух лошадей ирвамессов и метнулась в сторону низкого амбара. Лошадь второго ирвамесса встала на дыбы, высоко задрав облепленные бурой грязью копыта. Хозяин лошади, пребывавший, как и его товарищ, в полуобморочном состоянии, едва удержался в седле. И уж совсем все смешалось, когда лошадь несостоявшегося детоубийцы, панически заржав, опрокинулась набок, подминая под себя своего незадачливого седока.

5

Обнажив клинки, Элиен и Ашера Тощий выскочили под проливной дождь.

С восточной окраины деревни доносились резкие вскрики керкских охотничьих рожков и нестройный шум, из которого, увы, можно было заключить, что старейшины назначили общий сбор.

Посреди улицы конвульсивно билась в грязи ополоумевшая лошадь, придавленный ею ирвамесс орал благим матом.

Второй ирвамесс, спешившись, бессмысленно суетился возле него, будучи не в силах принять решение – прикончить ли сбрендившую скотину или предпринять еще одну попытку приблизиться к ней настолько, чтобы вытащить придавленного товарища.

– Что здесь происходит?!

– Извольте видеть, гиазир-свел, – второй ирвамесс прекратил свои бессмысленные метания и упал на одно колено перед Элиеном – прямо в грязь. – Извольте видеть, какая-то девка и двое пацанов из местных подозрительно терлись около ваших окон и мы с Циндалом решили проверить по форме. А потом Циндал решил зарубить мальчишку… – Зарубить мальчишку? И что? – Ну, мечом запахнулся… Но тот убежал – больно быстрый, стервец…

Ашера уже сообразил, к чему все катится. Не дожидаясь приказаний, он бросился обратно в дом. Там, на столе, рядом с недоеденными подношениями отдыхала его сигнальная труба, эдакий медный крендель.

– И что было потом?

– Да ничего. Просто лошадь сбесилась… – сокрушенно бросил ирвамесс в спину Элиену, который тем временем успел прикончить несчастное животное. Поджилки лошади были перерезаны чьей-то недоброй рукой. – Помоги мне, – бросил Элиен.

Вдвоем с медленно приходящим в себя ирвамессом они вытащили злосчастного Циндала из-под его погибшей на ровном месте боевой подруги. У Циндала, похоже, были сломаны ребра.

На пороге появился Ашера. Его физиономия выражала растерянность.

– Гиазир-свел, – сообщил он, бледнея. – Пропала моя сигнальная труба. Ее нет.

Элиен не удивился. Куда уж тут было удивляться! Растворение Урайна в Поясе Усопших, какая-то «нездешняя девка», тишайший Циндал, который ни с того ни с сего решил выпустить кишки местному мальчишке, а теперь – исчезновение трубы…

В конце улицы показалась разъяренная толпа, ощетинившаяся топорами и кольями. То, чего так опасался Элиен, свершилось.

В иссеченном струями дождя воздухе была растворена бессмысленная, яростная злоба керков. Керков, обычаи которых он так самоотверженно уважал. Керков, которых ему совершенно не хотелось убивать. Керков, которые взрежут каждому из его людей горло и напоят нечистотами, если только он, Элиен Звезднорожденный, не убьет их всех.

6

Перед ними, обрамленный вдоль берегов живописными затонами, сплошь усеянными желтой листвой, неспешно струился по направлению к далекому Киаду ленивый лесной ручей.

Дождя сегодня не было. Казалось, за вчерашний день небеса истекли всеми водами мира и обмелели навсегда.

Элиен, Ашера Тощий и восемнадцать уцелевших ирвамессов наконец сошли с коней на землю. Тело Циндала, которого чудом удалось спасти из кровавой бани в Даранке, сняли с седла и тоже опустили на землю. Он бредил. Он так ни разу и не пришел в сознание.

Элиен извлек из ножен меч Эллата.

Первый раз в жизни он смотрел на Поющее Оружие с отвращением. Его надо было отмыть в первую очередь. Элиен сорвал с себя изодранный, покрытый заскорузлыми бурыми пятнами плащ и бросил его себе под ноги.

Свел Вольного Города Орин стоял на коленях возле воды и неприязненно рассматривал свое отражение. Скулы, взявшиеся неопрятной щетиной – вчера он так и не успел побриться – тяжелые брови, глаза, в которых догорают страх и ненависть дня вчерашнего. Глаза Звезднорожденного – в них ни жалости, ни раскаяния. В зрачках Элиена, на миг ставших из черных багряными, промелькнули верткие язычки охряного пламени. И тут же погасли.

Он недооценил керков. Горцы располагали не только кольями да рожнами. У них было и хорошее оружие. Откуда? Кто знает. В Даранке нашлись и опытные бойцы. Но главное: Ашера не успел быстро собрать рассеянных по деревне ирвамессов в один кулак. Старейшины керков, воспламененные сбивчивыми рассказами перепуганных мальчишек, оказались куда как расторопнее!

Звезднорожденного не убить обычной стрелой. Обычному мечу не прервать его жизни. Но что делать с ранами, которые отставляют жалящие прикосновения боевой стали? Как быть, когда больно и боль нестерпима?

Вчера было именно так: он был ранен, он лишился остатков сострадания к простым смертным.

Никто не посмел приблизиться к ручью, пока Элиен извлекал из-под ногтей ссохшиеся серпики крови и омывал в ледяных водах ручья окаменевшее лицо.

Потом пришел черед его товарищей.

Только теперь Элиен получил возможность заняться Циндалом. Он положил руку на его грудь и замер, вбирая слабеющие токи жизни, которые струились под кожей раненого.

«Он может прожить еще долго, но ясность сознания, похоже, не вернется к нему уже никогда», – заключил Элиен.

7

Погоня им не грозила. Даранк перестал существовать. Гнаться за ними было некому.

Элиен не смог остановить ирвамессов, уцелевших после первого отчаянного нападения керков – и верного пса не всегда можно сдержать за уши.

В тот вечер они могли позволить себе полноценный ночлег. В ближайшую неделю полноценных ночлегов не предвиделось.

Когда костер разогнал по кустам тени ранних сумерек, а ирвамессы, отогревшиеся и сытые, наконец вновь обрели некое подобие душевного равновесия, Элиен заговорил.

– Каждый из вас – я знаю – сейчас задается одним и тем же вопросом: что дальше? Куда намерен вести нас свел? Нас, уцелевших по одному из каждого десятка? Не пора ли вернуться в Орин и, получив заслуженное двойное жалованье, пару месяцев отдохнуть?

Воины потупились. Кто с нарочитым вниманием изучал гравировку на рукояти меча, кто исследовал местную траву-мураву, кто интересовался своими ногтями. И только Ашера Тощий твердо смотрел в глаза свела.

– Итак, знайте: всякий, кто хочет вернуться в Орин, может сделать это незамедлительно. Я даю слово: ни вы, ни ваши семьи в этом случае не претерпят ущерба со стороны городских властей. Ну а я – и все те, кому ненавистно само имя Октанга Урайна – направим коней к руинам Варнага. И сделаем это так быстро, как только сможем.

8

"Варнаг – столица герверитов, которой еще тридцать лет назад не интересовался никто, кроме самих герверитов.

Когда Октанг Урайн претерпел свое второе рождение в Лон-Меаре и вернулся в подлунный мир Дланью, Устами и Чреслами Хуммера, он взял власть над диким и бестолковым народом герверитов, как искушенный жених берет девственность молодой невесты.

Когда же Октанг Урайн вполне овладел созидательной ветвью темных искусств Хуммера, он присовокупил их к своей власти над герверитами и вскоре пожал лавры зодчего на берегу Киада. Так появился новый Варнаг: город, исполненный себялюбивой красоты и мрачного величия. На несколько долгих лет Варнаг стал главной цитаделью Хуммера в Круге Земель.

Я бывал там, еще не претерпев своего второго рождения. Не удивительно, что тогда я не смог постичь истинное назначение города, воздвигнутого Урайном на киадских кручах. В тот год события развивались слишком стремительно, чтобы мой юношеский рассудок успевал воспринимать разрозненные события как звенья в цепи некоей целостности.

Когда темное могущество Урайна и подвластное ему войско, состоящее из птицелюдей и герверитов, было сокрушено в Лон-Меаре, я поторопился окончить эту войну. Я был недальновиден, ибо в сердце моем дурманным цветком пламенела любовь. Грюты под водительством Аганны заняли Варнаг без боя. Они сокрушили все, что могли сокрушить, и вернулись в родные степи.

Надежные стены, хищные башни, отлитые из лунного камня ворота, кузницы и арсеналы, дома и дворцы – все это было предано гневу молотов, что вложили грюты в руки пленных герверитов.

Раскаявшимся герверитам была дана возможность собственными руками сокрушить символ своей неумеренной гордыни. Они с честью выдержали испытание смирением, навеки очистившись от хуммеровой скверны.

Но даже после сокрушения надземной части города, в Варнаге все еще оставалось многое, скрытое от глаз смертных в исполинских подземельях цитадели Тайа-Ароан. Там рачительный Урайн хранил все, что только выносил он сам или его подручные из Лон-Меара. Увы, Лон-Меар во множестве родил вредоносные вещи, как осенний лес изобильно родит грузди и рыжики.

Даже Урайну не было ведомо назначение и пределы могущества многих и многих предметов, которыми полнились подземелья Тайа-Ароан.

Десятки грабителей спускались туда после падения Варнага и лишь единицам удалось вновь увидеть солнечный свет. Среди этих счастливцев я могу назвать Герфегеста, Шета окс Лагина и Октанга Урайна. Четвертым мог бы стать я, Элиен. А пятого нет и больше не будет никогда."

Элиен, сын Тремгора. «Исход Времен»

9

В Варнаге Элиен не был очень и очень давно. И все же заблудиться здесь он не боялся. Заблудиться было невозможно.

Во времена благоденствия, когда слава о твоих подвигах и о твоем городе звенит по всей Сармонтазаре, не хочется идти туда, где страдал в плену твой Брат по Слову и где ты сам едва не претерпел темное и гибельное перерождение.

Конечно, для Урайна это место должно петь о другом. Для него Варнаг – память о могуществе и военных удачах, символ былого преуспеяния. Но Элиен помнил: присный Хуммера лишен сентиментальности. И потому Урайн придет в Варнаг не для того, чтобы вспоминать лучшие времена, скорбеть и петь лебединые песни. Он придет, чтобы снизойти в подземелья Тайа-Ароан и разыскать себе в подмогу какую-нибудь магическую дрянь, о которой и сам не ведал во времена своего возвышения. Чтобы найти нечто новое, под свою немощную ладонь Сделанного Человека.

После резни в деревне керков людей у Элиена почти не осталось. Но времени на возвращение в Орин за подмогой, за псами-ищейками и новыми сотнями ирвамессов у него не было.

Элиен чувствовал, что опаздывает все острее и острее. И торопил ирвамессов как мог.

Циндал был все еще жив, хотя его уста не издавали ничего, кроме стонов, способных разжалобить покойника, и бессвязного бреда, в котором даже чуткое ухо Звезднорожденного отказывалось отыскать хоть что-то осмысленное.

Позлащенные осенним увяданием исполинские вязы – священные деревья герверитов – росли здесь повсюду. Помимо прочего, по поверьям герверитов вязы бдительно хранили покой усопших. Это было очень кстати. Поскольку больше всего Варнаг походил на заброшенное кладбище.

Классических руин – обычных для развалин любого мертвого города остатков кладки, расколотых колонн и груд сокрушенного кирпича – в Варнаге почти не было. Большая часть строительного материала была утоплена основательными грютами в Киаде – чтобы никому не повадно было строиться.

Многое вывезли отсюда и по приказу Элиена – растущий Орин остро нуждался в камне. Теперь от Варнага оставались лишь мостовые, густо заросшие травой, кладбищенского вида холмы, усаженные молодыми вязами, да прямоугольники фундаментов, намеченные крепчайшим греовердом.

Элиен пробирался через высокие заросли бурьяна, заполонившие центральную улицу Варнага, которая во времена Урайна называлась Дархейзаар, «Светоносные камни».

За спиной Элиена крошевом светоносных камней похрустывали Ашера Тощий и спешившиеся ирвамессы. Четверо из них несли раненого Циндала.

Приметив широкую проплешину, щедро заросшую чертополохом, Элиен остановился. Он знал, что именно здесь, на глубине локтей этак в тридцать-сорок начинаются подземелья Тайа-Ароан.

Элиен сосредоточился – он, Звезднорожденный, сможет учуять другого Звезднорожденного сквозь земную толщу даже за шестьдесят локтей.

Да, Урайн был там, внизу.

«Значит, в любое мгновение следует ожидать долгожданной встречи лицом к лицу.»

На этот раз Элиен был тверд. Он не повторит былой ошибки и убьет Октанга Урайна. Убьет сквозь закипающие слезы, ибо будет уверен в том, что в трехстах лигах к востоку, обезумев от боли в рвущихся кроветоках, опустится на землю бездыханная Гаэт – его возлюбленная жена. Гаэт, светлая тень Октанга Урайна, мать Элая.

10

Когда Элиен точно определил местоположение Урайна в подземельях Тайа-Ароан, уже окончательно стемнело.

Теперь Урайн пребывал во плоти Сделанного Человека и был уязвим для любого оружия – будь то Поющий меч или в общем-то обычный «облачный» клинок ирвамесса. Каждый ирвамесс получил строгий приказ убить Октанга Урайна, не вступая с последним в переговоры – довольно болтовни!

В подземелья Тайа-Ароан сохранился всего один вход. Что попишешь – запустение! Когда-то их было четыре.

Главный вход, ведущий в подземелья из цокольного этажа главной башни цитадели Тайа-Ароан, был замурован еще прямодушными грютами, ненавидевшими магию от чистого сердца, «просто так». Остальные три лаза были потайными, но и они не избежали превратностей времени.

Один лаз раньше проходил под дном Киада и выходил на поверхность уже на южном берегу. Однако за семнадцать лет его никто не приводил в порядок. Ключевая вода просочилась сквозь стыки плит и полностью затопила узкий подземный коридорчик на длину в несколько сотен локтей. Всепроницающее зрение Звезднорожденного сообщало Элиену об этом столь же достоверно, как если бы он стал рыбой и проплыл затопленный коридор из конца в конец.

В другом лазе зрению Звезднорожденного открылись останки небытующей плоти, что некогда устилала утробу Тайа-Ароан, и все его существо содрогнулось от невыносимого ужаса перед лишенным времени не-бытием, в которое ввергало соприкосновение с ними.

Если Урайн сунется туда – им не придется пятнать мечи его нечистой кровью. Ибо присный Хуммера вновь окажется в такой же точно ловушке, из какой он бежал в Наг-Нараоне. Но учитывая, что влипнет Урайн в обрывки омерзительной утробы без смягчающей магии других Звезднорожденных, шансов на возврат в мир Солнца Предвечного у него уже не будет, да и само семя его души, скорее всего, перестанет быть семенем, раздробившись на… на что?… на невесть что, Хуммер прибери первородные тайны мироздания!

«Едва ли, впрочем, Урайну достанет безумия на подобный шаг», – с сожалением отметил Элиен.

Оставался четвертый ход: мерзкая, во многих местах просевшая нора, кишащая существами, отдаленно походящими на крыс. И все-таки, этот лаз был вполне приемлем для человека небрезгливого. Брезгливостью Урайн, конечно, не отличался.

Ход начинался там, где стояли теперь Элиен и его воины – за плитой с изображением косматой звезды.

Плита, конечно же, подвижна. И скоро она отойдет в сторону, чтобы открыть свету факелов удивленный лик Октанга Урайна.

«Деваться ему решительно некуда. Рано или поздно он выйдет на поверхность. Либо останется в подземельях Тайа-Ароан навсегда.»

Элиена совершенно не смущало то, что с какого-то момента он перестал ощущать близость Октанга Урайна.

«Шарит, небось, по своим затхлым схронам локтях в двухстах от нас…»

За спиной Элиена душераздирающе застонал Циндал.

Спустя несколько мгновений сын Тремгора зачуял, как Урайн быстро, очень быстро приближается к выходу из подземелья.

«Все. Сейчас.»

11

Ирвамессы обнажили мечи.

Ашера Тощий извлек на свет свой талисман – Поющую Стрелу, подаренную ему Аганной после победы над герверитами в Лон-Меаре.

Стрела хранила его уже семнадцать лет. Она спасла его от гибели в Даранке и сейчас была вложена в трофейный керкский лук. Единственный лук, который имелся в распоряжении их крохотного отряда.

Элиен одобрительно кивнул. В его руках едва слышно пел на высокой, чистой ноте меч Эллата.

Теперь Урайна отделяли от выхода из подземелья десять шагов.

Плита с косматой звездой дрогнула.

Медленно, очень медленно, сдвигаясь на каждый удар сердца чуть более, чем на толщину шелковой нити, она открывала черный, как ночные небеса до сотворения луны и звезд, провал подземного хода.

И в этот момент магическое зрение Элиена было ослеплено вспухшим в глубинах сознания Звезднорожденного шаром малинового пламени.

12

Озаренные нечеловеческим разумом холодные глаза наблюдали за оринскими воинами, полукольцом окружившими выход из подземелья Тайа-Ароан.

Существо, имя которого некогда гремело над Асхар-Бергенной гибельными барабанами братоубийственной войны, существо, претерпевающее тысячи перерождений в тысячах миров, некогда изгнанное из Круга Земель и ныне вновь возвращенное к полутелесному бытию могучей рукой Властелина, помнило о своем назначении.

И теперь его назначению пришло время свершиться.

Тонкая материальность Девкатры распустилась легчайшими кружевами и вошла в сухую листву вязов, которые с трех сторон охватывали сокрушенный Варнаг.

Девкатра не видел больше своих жертв, как не дано зреть океану гибнущие в его пучинах корабли. Но Девкатра не нуждался сейчас в этом – в конце концов, он не был любопытен .

Сотни тысяч листьев разом покинули ветви вязов, сорванные волей Девкатры, и, взвившись неистовым смерчем, образовали угрожающее шелестящее кольцо, в центре которого находились непрошеные оринские соглядатаи, а на самой его границе – привязанные к молодым деревьям кони и мятущийся в бреду Циндал.

13

Ирвамессы были вышколены Элиеном и Ашерой так, чтобы встречать мелкие неприятности вроде сверхъестественной вьюги оживших листьев с безмятежностью младенца. И хотя безумие Даранка пережили немногие, на тех, что уцелел, можно было положиться втройне. – Держать строй! – гаркнул Ашера и воины повиновались.

Никто из них не спустил цепких взглядов с каменной плиты, открывшейся уже на четверть.

Кони жалобно ржали, обезумев от ужаса, и рвались с привязи. Однако оринская узда и крепость молодой древесины, нашедшей дорогу к свету сквозь мертвящий панцирь руин, не позволяли им сорваться с мест и внести полное смятение в отряд ирвамессов.

Хуже других пришлось Элиену. Он не устоял на ослабевших ногах и упал на колени.

Шар малинового пламени, пожирающий его мозг изнутри, распух, казалось, до размеров небесного светила.

В следующее мгновение шар взорвался.

Мириады спятивших листьев, прежде ураганом круживших вокруг отряда, все разом ринулись к центру и молниеносно воспламенились.

Хохоча и ликуя, Девкатра извлек свою материальность из отмершей лиственной плоти, которая льнула к ирвамессам сонмищем огненных бабочек.

14

В те мгновения среди руин Варнага находился лишь один человек, способный зреть природу Крылатого Пса Хуммера и наблюдать за его жуткими выходками.

Этим человеком был Циндал.

Циндал, обуреваемый страшными видениями, лишенный движения и речи, видел Девкатру, сопровождающего их отряд, от самой деревни керков. Увы, он был лишен возможности сообщить об этом Элиену, ибо был загнан магическим ударом Ийен в западню безмолвия.

Временами тонкоматериальное тело Девкатры прорывало зыбкую оболочку распадающейся личности Циндала и питалось ею – твари нужно было набраться сил.

Но Девкатра не обжорствовал – он поглощал Циндала ровно настолько, насколько в этом нуждался. Так крохотные черви-личинки поедают плоть парализованной гусеницы. И лишь благодаря этой рачительности Девкатры оглушенный магией Циндал был все еще жив.

Чтобы обратить ирвамессов живым средоточием тысячекрылой пламенной плеяды, чтобы сделать из опытных воинов стадо, ревущее от боли и безысходного отчаяния, Девкатре пришлось отказаться от власти над Циндалом. И теперь несчастный воин мог, наконец, позволить себе спокойную смерть.

Но Циндал не воспользовался этой прекрасной возможностью раз и навсегда покончить со страданиями плоти. Он все еще был жив, хотя его тело неумолимо двигалось к гибели в роении искр и удушливом дыму, что принесли воспламененные листья.

За время, проведенное в соседстве с Девкатрой, Циндал разучился чувствовать боль.

Он приподнялся, опираясь на обожженные ладони, и пополз туда, где в роении таких легких и таких беспощадных огней погибали последние ирвамессы из отряда гиазира-свела.

Циндал не видел их – он полз на крики, которые только и могли служить ориентирами на этом хуммеровом пиршестве.

– Свел, убей его, свел!!!

– Молчи, Ашера! Молчи! Если я попытаюсь сделать это, ты умрешь… поэтому молчи…

15

Пламя не властно над плотью Звезднорожденного.

Звезднорожденный Октанг Урайн некогда прошел в теле Шета окс Лагина сквозь строй горящих кораблей на Священном Острове Дагаат. Сам Элиен дважды спасал своих подданных в Орине от огня, собственными руками изничтожая самое сердце пожара.

Да, Элиен ничего не видел среди бурана неистовствующих искр. Да, его волосы быстро истлевали, обнажая крупный, бугристый череп государственного мужа и государственного мага. Да, он знал, что рискует упустить Октанга Урайна. Но пока его неуязвимая плоть могла служить щитом для Ашеры Тощего, она должна была им служить – иначе во имя чего судьба наделила его этим едва выносимым бременем могущества?

Под ним стонал и ругался последними словами обожженный Ашера Тощий, вжатый в землю могучим телом Звезднорожденного. Он умолял Элиена отдать его смерти, но тот оставался непреклонен. Его верный соратник должен выжить во что бы то ни стало.

Сейчас Элиен жалел только о том, что Великая Мать Тайа-Ароан не воплотила его в двадцати телах, ведь тогда он смог бы защитить от огня всех корчащихся сейчас в предсмертных судорогах ирвамессов.

А двадцать первое тело ему сейчас было необходимо, чтобы убить Урайна, присутствие которого он ощущал в сорока локтях от себя.

16

Циндал сбросил с себя горящие лохмотья чьей-то одежды, которые швырнул ему на спину ветер, и продолжил свой нелегкий путь. Сейчас он уповал на одно: чтобы солдатские байки об Ашере Тощем, воспоминание о которых все еще теплилось в его объятом жаждой подвига сознании, оказались правдой. И чтобы счастливая колдовская стрела Ашеры Тощего сыскалась при своем хозяине.

И еще: Циндал с животным ужасом ожидал нового вторжения Девкатры в свое сознание. Это ожидание было венцом его нечеловеческих мук.

У Девкатры, впрочем, пока были дела понасущнее питания. Он отдавал всего себя стихии вихрей, кутающих ирвамессов и их обреченных коней в гибельные коконы алчного огня.

Циндал успел. Его пальцы, почти полностью утратившие осязание, но все еще способные различать неровности человеческих тел, повстречались с ногой гиазира-свела.

– Назови… себя! – прорычал Элиен.

Циндал ответил ему грозным мычанием.

– Что… что тебе… надо?!

Осознав, что не сможет внятно промычать и собственного имени, Циндал напрягся, сосредотачивая всю силу своей мысли на образах стрелы и лука. В Ирвамессаде ходили упорные слухи, что гиазир-свел в состоянии читать чужие мысли и Циндалу не оставалось ничего лучшего как проверить достоверность легенды.

– Понял, – бросил Элиен, хотя не был уверен в том, что понял Циндала правильно.

Элиен запустил руку под обмякшее тело Ашеры – тот пару коротких колоколов назад потерял сознание – и, с ужасом отмечая, что даже там, на животе, одежда Ашеры уже начала тлеть, извлек на свет лук и Поющую Стрелу.

Тетива на луке была горяча, но все еще цела.

Элиен вложил оружие в руки Циндала. Пусть делает с ним, что считает нужным.

Циндал жадно стиснул лук и поднес к изуродованным губам, покрытым спекшейся коркой крови, Поющую Стрелу. Сила, что таилась в ней, сейчас стремительно вливалась в его слабое обожженное тело.

Циндал рассмеялся: беззвучно и страшно.

Как ни странно, Девкатра услышал его смех и даже смог распознать тихий мелодичный звон Поющего Оружия. Однако новое знание не принесло Девкатре пользы: напротив, тварь обуял первозданный ужас.

Огромный пламенно-багровый бражник, окруженный ореолом хлопочущих крыльев – таким видел Циндал Девкатру сквозь плотно сжатые опаленные веки – метнулся в сторону, к реке, тщась избежать губительной стрелы, наконечник который был выкован в незапамятные времена. Поющая Стрела была назначена поражать плоть Звезднорожденных. Однако в тот день ей было суждено сослужить другую службу.

Разум Девкатры был скован стальными цепями неразрешимых противоречий.

Его судьба была спаяна с судьбой Властелина страшным Зароком: ему надлежало уничтожить всех ирвамессов во что бы то ни стало. Девкатра должен был держать мглистую огненную завесу, пока не умрут все воины до единого. Но держать ее теперь стало опасно. Девкатра не мог спасаться бегством и в то же время не мог больше выполнять то, что диктовал ему Зарок.

Поющая Стрела отыскала погрязшего в гибельных колебаниях Девкатру – она возвратила тварь в обитель иных смыслов, туда, откуда приходят в мир ледяные ветры и кошмарные сны. Она отправила его домой – в непроглядную бездну, из которой выманил тварь искусный Властелин.

Властелин, которому еще предстояло явиться.

17

Огненный ураган прекратился и Элиен снова получил возможность слышать, видеть и осязать.

Над Варнагом стояла непроглядная тьма. Земля вокруг была покрыта тлеющим прахом, который почти не давал света. Резкий запах горелого волоса и жженой плоти колол ноздри и язвил мозг напоминанием о бесславной гибели лучших из лучших.

У свела Вольного Города Орина теперь появилось множество новых забот – мелких и скорбных. Но прежде, чем обнять Циндала, прежде, чем принести воды заходящемуся в кашле Ашере, Элиен бросился к плите с косматой звездой.

Плита была мертвенно холодна: колдовское пламя обошло стороной ее массивный монолит. Злосчастная дверь в подземелья Тайа-Ароан вновь была закрыта.

Элиен широко раздул ноздри и принюхался – так и есть, запах Сделанного Человека. Да, Октанг Урайн совсем недавно прошел здесь. Прошел – и вновь растворился. На сей раз – во влажном сумраке прибрежных лесов. Буйство Девкатра предоставило ему необходимое для этого время.

Теперь Элиен не знал, где находится Урайн. Это означало, что слуга Хуммера удалился от него более, чем на сотню локтей.

Уподобившись ищейке, Элиен мог бы пойти по его запаху, но это означало бы лишь отставать все больше и больше. Ибо Звезднорожденный – не прыткий гончий пес. Теперь с Элиеном не было даже верного коня – лишь двое изувеченных людей, ставших его Братьями по Огню.

18

"Циндал был добрым воином. Он спас жизнь Ашере и, быть может, даже мне. Я говорю «быть может» потому что не знаю, замышлял ли Урайн убить меня в ту осеннюю ночь или же он просто хотел беспрепятственно скрыться из подземелий Тайа-Ароан с кузовком новых магических приобретений.

Увы, Циндал не дожил до возвращения в Орин, хотя мы с Ашерой выхаживали его как родного сына. Он умер, когда вдалеке показался размытый ливнем абрис моего города, которому было суждено измениться в самом недалеком будущем.

Двенадцатого числа месяца Вафар Горные ворота Орина распахнулись перед свелом и Отцом Ирвамессады. Мир был погружен в ожидание зимы."

Элиен, сын Тремгора. «Исход Времен»

19

На те деньги, что Кальт сэкономил на мече, он купил своей смешливой подруге подарок. Серебряный браслет украшали четыре дивно ограненных сапфира, каждый величиной в лесной орех – синими солнцами они парили в дымке алмазной пыли, повинуясь прихоти столичного ювелира и, казалось, сами знали, что прекрасны. Кальт не был сентиментален, но даже он почувствовал: камни дышат печалью разлуки. – Значит, прощай.

– И все? Тебе больше нечего мне сказать? – удивился Кальт. Он рассчитывал хотя бы на «спасибо». Ведь вроде бы, браслет девушку обрадовал.

– Конечно есть! Вот я и говорю: счастливого пути! – Ну знаешь…

– Если бы ты был обычным парнем – парнем без амбиций, я бы, пожалуй, упрашивала тебя остаться еще на пару дней, – девушка лукаво подмигнула Кальту.

– А так? – смущенно спросил Кальт. Только что он поймал себя на мысли, что и сам не прочь был бы остаться… – А так я знаю: мои просьбы тебе рассердят. Какой же смысл упрашивать? – Дело не в том, что просьбы твои. А в том, что мне ничьи просьбы не указ…

– И все-таки, если бы я была благородной дамой, а не публичной девкой…

– Что за околесица! – Кальт невольно спрятал глаза – девушка попала в яблочко. – Просто мне и впрямь нужно ехать… Я ведь здесь по делу…

– Вот мы и пришли к тому, с чего начали. Я говорю тебе «прощай», – в глазах девушки блеснули слезы, которые Кальт поспешил не заметить.

В общем, прощание вышло нескладным, но трогательным. Вернуться Кальт не обещал.

«Это довольно странно – возвращаться к женщинам, обслуживающим постояльцев дешевой гостиницы», – подумал он тогда.

А еще он убеждал себя, что в будущем, когда он достигнет всего и даже более, чем всего, в его жизнь ворвется настоящая любовь, исполненная чистоты и величия. Но на душе у Кальта было гадко и муторно. Только дуракам это легко: выкармливать блистательное «завтра» пленительным нектаром увядающего «сегодня».

20

Очень скоро Кальт покинул Харрену и вступил на Тропу Скорби – узкую заброшенную дорогу, которая вела к гробнице Эллата.

Девушка из гостиницы никак не шла у него из головы. Против этой напасти помогало только одно лекарство – Кальт вынул из ножен, притороченных поперек седла, меч, подаренный ему Сегэллаком. За два прошедших дня Кальт прибег к этому средству тридцать два раза.

Меч был велик и прекрасен. Будучи восставленным острием клинка в землю, он доставал Кальту до подвздошья. Его пламенеющий клинок имел обоюдоострое лезвие, а у его основания любой мог зреть два ушка, расположенные на расстоянии ладони от гарды.

Если бы Кальт был награжден судьбой талантом песнопевца, он посвятил бы убранству гарды особую песнь. Гарда была выполнена в виде двух змееобразных кадских химер. Полузмеи-полупсы с отверстыми зубастыми пастями расходились в стороны, устрашая врагов и восхищая союзников.

«Этот клинок не для посредственностей и не для трусов. Этот клинок для тех, чьи сила и выносливость пребывают в гармонии с ратным искусством», – говорил Сегэллак.

Кальт смущенно поскреб в затылке – про него ли это сказано? Не бесчестит ли он клинок?

«Как бы там ни было, если Сегэллак решил, что этот меч мне по руке, значит, так оно и есть. Негоже сомневаться в выборе жреца Гаиллириса», – успокоил себя Кальт.

«Храни себя и меня», – было выгравировано на клинке.

Кальт любовно провел по гравировке подушечкой указательного пальца, словно бы надеялся впитать смысл надписи не столько умом, сколько телом. Затем он бережно вернул меч ножнам.

Чтобы овладеть клинком, требуются немалая сила и прорва времени. Но Кальт чувствовал: не пройдет и шести месяцев, как рукоять этого меча станет столь же привычна его ладоням, как звук собственного дыхания – его ушам.

– Храни себя и меня, – негромко повторил Кальт, смакуя каждое слово.

– Ну уж потерять тебя мне точно не грозит, – вдруг сказал он, обращаясь к мечу, и любовно погладил ножны, в которых было упрятано его сокровище.

Свой прежний меч Кальт, кстати, тоже прихватил с собой. Сколь бы ни был хорош новый клинок, но продать старый ему не хватило духу. В его глазах это было равносильно предательству.

Тропа Скорби стала чуть шире и наконец вышла из сумрачного леса.

Кальт пришпорил жеребца и поднялся на вершину холма. Его взору открылась долгожданная гробница.

С высоты холма гробница казалась растрескавшимся серым яйцом, что было покинуто проклюнувшимся птенцом лет сто назад..

Кальт нахмурился. Усыпальницу величайшего воина он представлял себе иначе.

21

«Эллат, Мудрый Пес Харрены.» Каждая буква надписи, опоясывающей купол гробницы, была высотой в человеческий рост.

Кальт спешился и осмотрелся. Где гробницы, там и воры. А где воры, там и добрая драка.

Он пристегнул к поясу ножны, в которых отдыхал его старый меч (Кальт не хотел марать подарок Сегэллака случайной кровью, да и таскаться с новообретенной громадиной было неудобно), и обошел гробницу по кругу.

Никого.

Ощутив не только облегчение, но и легкое разочарование, Кальт оставил своего коня у коновязи и вошел внутрь.

Как он помнил со слов Сегэллака, гробница сотинальма сильно пострадала от удара молнии. Вещий перун Гаиллириса повредил не только купол, но даже и знаменитую бирюзовую крышку саркофага. Кальт знал, что воры изрядно покуражились над ней, так что любоваться было особенно нечем. Но его это не смущало. Он приехал сюда не за красивостями.

Он переступил порог обшарпанного овального зала и преклонил колени.

– Приветствую тебя, Мудрый Пес Харрены, – прошептал он, когда Семь Мгновений Молчания бесшумно канули в вечность.

Только после этого Кальт решился подойти к саркофагу.

Его крышка представляла собой плиту из гигантского цельного куска зеленой бирюзы. Бирюза, испещренная густой сетью черных прожилок, была тщательно отполирована и заключена в стальной кожух. Кальт знал – на крышку саркофага Эллата пошел самый большой шмат бирюзы, что когда-либо добывался на копях Сармонтазары.

«В желтом янтаре найдешь письмена солнца. В серой яшме – письмена воды. В зеленой бирюзе – письмена земли», – так учил Кальта его дед, передавая ему азы мастерства.

Кальт не сказал Сегэллаку, что направляется в гробницу Эллата не только для того, чтобы поклониться праху великого воина, но и за тем, чтобы прочесть письмена земли. Ему очень не хотелось выставиться перед Сегэллаком человеком прагматичным.

Совсем недавно Пути Силы пагубно сместились – это знал каждый, кто зарабатывал лозохождением. Знал и Кальт. А вот что получилось после такого смещения, не знал никто. Выяснять как и что приходилось, бегая на своих двоих по городам и весям. Все карты лозоходцев, на создание которых ушли труды многих поколений, враз стали старыми и никчемными. А новые карты? Новых еще никто не успел нарисовать.

Для того-то Кальт и пришел в гробницу Эллата. Он желал проверить: не превратилась ли пораженная молнией крышка саркофага в некое подобие новой карты? Гипотеза эта была очень смелой. К ней Кальта подвела старинная легенда о том, как Висморлин однажды уронил свой небесный молот на плиты ласарской площади, прямо перед носом у Кроза. Пять плит растрескались и трещины эти указали Крозу в точности туда, где имелись разные добрые места: залежи олова и меди, тучные пастбища, целебные родники и наилучшая лощина для фамильной усыпальницы рода Акретов.

Кальт изучал крышку саркофага с величайшим вниманием, пока его рука машинально водила грифелем по писчей табличке. Вот она, правда новых Путях Силы земель Ре-Тара. Вот она, правда о Тардере – и он должен прихватить эту правду с собой…

Раньше столица стояла в месте, которое зовется среди посвященных Золотым Цветком. Стихии покровительствовали ему, жители Тардера были счастливы и богаты. Теперь – и это видел Кальт, читая в камне, как в раскрытой книге – Золотой Цветок переместился на юго-восток. Увы, не бывать более Тардеру благословенным местом, ибо только Золотой Цветок способен сделать город процветающим, природа каковой связи не только надмирная, но и, по меткому замечанию сладкопевного Лида, грамматическая.

Не удивительно, что царю Неферналламу не сидится в столице. Не удивительно, что он готов уполовинить свою казну, лишь бы перенести престол в другое место. После того, как Золотой Цветок ушел, жить в Тардере стало невыносимо. Кальт слышал: позапрошлым летом четверть населения Тардера унесло моровое поветрие, а весной, когда таяли снега, разразилось наводнение, затопившее зернохранилища, мастерские и знаменитые кузницы… Торговый и мастеровой люд съезжал из города, отдавая за бесценок дома и утварь… Но легко сказать «перенести столицу»! А как ее перенесешь, когда не понятно, где теперь Золотой Цветок?

Десятки лозоходцев подвизались при дворе Неферналлама, тщась найти новое благословенное место для столицы, но достичь желаемого пока еще никому не удалось.

Кальт спрятал грифель и доску в дорожную сумку и улыбнулся. Теперь он не сомневался, что отыщет Золотой Цветок.

«А вдруг у меня и правда звезда во лбу?»

22

"Что такое Золотой Цветок?

Это место, где пересекаются Пути Силы. Над этим перекрестком – благословение Земли и Неба.

Нашел ли кто-нибудь из тех, кто откликнулся на приглашение царя Неферналлама раньше Кальта, Золотой Цветок?

Нет. До того как Кальт принялся за дело, тридцать шесть лозоходцев испытывали судьбу. Все они признали себя проигравшими.

Чем примечательно место, которое зовется Золотым Цветком?

Если в его центре, «венце», водрузить чашу с кедровым маслом, масло в чаше закипит спустя время, достаточное для приема пищи.

И это все?

Нет. Если в «венце» посадить лиловый померанец, он увеличит число своих листьев вдвое за время между закатом и восходом..

Теперь все?

Нет. Если в «венце» приложить ухо к земле, то услышишь свое имя, сказанное голосом не человечьим и не звериным.

Почему так сложно найти Золотой Цветок обычными средствами?

Мало кому хватает терпения промерять шагами сотни лиг с чашей кедрового масла и корзиной, наполненной саженцами лилового померанца.

Как нужно действовать, чтобы непременно найти Золотой Цветок?

Для этого нужно прозреть и прийти в его «венец» сразу.

Совершил ли Кальт то, что требовал от лозоходцев царь Неферналлам?

Совершил. И награда не показалась ему скромной.

В том месте, на которое указал Кальт, находился древний город Суэддета.

Так, благодаря лозоходцу Кальту, Суэддете было суждено стать новой столицей Ре-Тара." «Семь Стоп Ледовоокого»

ГЛАВА 8

ПЛЕН

1

Чтобы следовать Путем Стали, нужна Сталь. Элементарно? Более чем.

Стали у плененной Харманы было негусто. Стальной мотылек был единственным оружием, которое находилось теперь в ее распоряжении.

Ее узилищем стала сырая сводчатая комната, поднятая зодчим на высоту двести локтей над беснующейся морской стихией. Комната располагалась на последнем этаже жилого флигеля замка Пелнов.

Хармана думала о побеге, точнее, о его невозможности. Наивного авантюризма в Хозяйке Гамелинов не было ни на грош.

Вот, например, стальной мотылек. Она никогда не полагалась на него, хотя всегда носила при себе – он был вшит в корсет лифа. Когда прислужницы Тарена Меченого обыскивали ее своими блудливыми руками, они, разумеется, не нашли его.

В сложенном состоянии он походил скорее на ороговевшую гусеницу, этот стальной мотылек. Он обретал крылья лишь когда его хозяйка подцепляла ногтем защелку. «Вжжик!» – пело раскрывающееся лезвие. Это означало, что мотылек готов к смертоносному полету.

Вдосталь наигравшись со своей недетской игрушкой, Хармана привычным движением сложила нож.

Бросив взгляд на зарешеченное окно, она тяжело вздохнула. Ее положение было отвратительно всем. Но еще и тем, что стальной мотылек ничего в нем не изменит. Обратись он даже двуручным мечом.

Пожалуй, даже если бы у нее отросли крылья, если бы даже решетка на окне оказалась вдруг выпеченной из слоеного теста, лучники Пелнов едва ли позволили бы ей отлететь от Лорка хотя бы на сто саженей.

2

– Может быть так: «…и тогда Гамелины смогут насытиться разве что блевотой моих доблестных солдат»? – Нет. Слово «блевота» не годится. Нет в нем должного пафоса.

– Тогда, может лучше так: «…и тогда языки Гамелинов будут лизать испражнения тех, кто заодно с ними»?

– Не-ет. От воззвания не должно тянуть сортиром. Слова должны быть по-военному крепкими, но без грубости. – Тогда, может, совсем просто: «Мы выступим разом и тогда Гамелинам каюк»?

– Нет, это совсем никуда не годится. Этот просторечный «каюк»… Воззвание не должно быть таким кратким. Эх, сюда бы сейчас моего давнего учителя риторики…

Тарен Меченый пребывал в отвратительном расположении духа. Чтобы развеяться, он разговаривал сам с собой.

Свершилось: он стал новым Хозяином Дома Пелнов после того, как старый Хозяин, Тай-Кевр Неистовый, канул в небытие, оставив после себя окровавленные нагрудник, меч и перстень.

«Ничего не скажешь: конец, достойный истинного Пелна», – подумал в ту памятную ночь Тарен. Тогда ему было весело. Теперь – не очень. И впрямь, чего веселиться?

Теперь он, Тарен Меченый, должен расхлебывать кровавую кашу, которую заварил Тай-Кевр, чей рассудок – теперь Тарен в этом не сомневался – был помутнен странной распутной дивой, которую тот, влекомый похотью, спас от костра.

Тай-Кевр мертв и ему уже ничего не угрожает. По крайней мере, в этом мире.

Там, в Наг-Нараоне, Тай-Кевр сделал только полдела, оставив ему, новому Хозяину Пелнов, вторую половину. Бесславную и подлую половинку.

Да, в конечном итоге Пелны отомстили Гамелинам за погубленных родичей. Десять лет спустя. Впрочем, десять лет – это не срок для такого важного дела, как кровная месть.

И, если закрыть глаза на мелочи, Пелны отомстили почти безупречно. Песнь о падении Наг-Нараона достойна быть писанной на змеиной коже, вареной в змеиной крови. Достойна быть положенной на музыку и пропетой во всех замках Синего Алустрала. Взять хотя бы сцену в пиршественном зале – это ведь готовая баллада!

Особенно хороша баллада была с точки зрения именно Тарена, который очевидцем дневных событий в Наг-Нараоне, разумеется, не являлся и узнал обо всем со слов молодого Аввена, опоэтизировавшего всю эту гнусную историю от первого слова до последнего взмаха меча расчудесными эпитетами и метафорами, не говоря уже об умелом смещении акцентов. Так, в истории Аввена, Герфегест сам чуть было не сдался на милость Пелнов, и только «похотливая дородная кошка Хармана» отговорила его, «заклиная нечестивыми зароками с Хуммером и своим пересохшим лоном».

В общем, кондитер из Аввена вышел бы отменный: глазурью и цукатами он смог бы довести до высокого ранга царского торта и горбушку житного.

Мысленный взор Тарена оторвался от созерцания пышных руин Наг-Нараона и вернулся к серости дня сегодняшнего.

– Но теперь? Что делать теперь, о Намарн Всеведущий?!

– Может, так: «Мы выступим разом и тогда трусливое гамелинское отродье сгниет заживо в нечистотах, коим подобны дела их и речи»?

Тарен Меченый в негодовании отшвырнул восковую дощечку, на которой битый час тщился набросать пламенное воззвание к Хозяевам других Домов.

3

– Плохо, очень плохо.

Тарен Меченый перебрал уже две дюжины вариантов. А воззвание все не складывалось…

Увы, новый Хозяин Пелнов понимал: другие Дома не склонить к союзу, изощряясь в поношении Гамелинов, которые, конечно, порядочные сволочи, но пользуются поддержкой ныне здравствующего императора и любимы многими недалекими представителями даже сочувствующих Пелнам Домов.

"Хулой Гамелинов ничего не добьешься. Здесь нужна хитрость, а еще лучше – обман. Вот если бы выяснилось, что Герфегест Конгетлар растлевает на досуге малолетних… мальчиков! Допустим, этого Элая… Он, впрочем, уже совершеннолетний. Что паршиво.

Зато он гражданин Орина! А ведь там, кажется, мужеложество вообще запрещено. Вот и дивно: Герфегест, склонив Элая к противоестественной связи под видом алустральских обычаев гостеприимства, тем самым нанес оскорбление действием законам Орина и самому Элиену Звезднорожденному! А это неслыханное нечестие. Можно обзавестись свидетельскими показаниями, состряпать пару улик, дать волю политическому красноречию… Чтобы даже император Торвент сказал: «Да что тут обсуждать? Смерть Гамелинам!»

Тарен схватился за свежую восковую дощечку – прежняя после многочисленных затирок пришла в совершенную негодность.

Но вдохновения все не шло. Тарен долго сидел над дощечкой, пока наконец на ее девственном воске не появились три имени – единственный результат напряженных получасовых раздумий.

Хармана, Элай, Герфегест.

Герфегест. Проклятый Конгетлар в шкуре Гамелина. Последний из Дома велеречивых убийц и трехгрошовых мудрецов. Ему удалось то, что не удавалось никому до него под небом Синего Алустрала: стать Хозяином чужого по крови Дома. Ему удалось не только заставить всех забыть о Приговоре Конгетларов, в соответствии с которым он, как отпрыск Павшего Дома, должен быть отправлен к праотцам, но и заставить всех считаться с собой, словно бы с императором.

«Как он исхитрился приобрести столько доброжелателей?» – недоумевал Тарен Меченый.

Торвент Мудрый, император Синего Алустрала, без ума от Герфегеста и попустительствует всему, что бы этот новоявленный Гамелин не задумал.

Хармана прирезала своего мужа, а заодно брата, Стагевда, и отдалась Герфегесту в первый же день знакомства. Затем возвела его в Хозяева собственного же Дома. Ганфала – да будет мир праху его! – сильнейший маг Алустрала, пока был жив, тоже носился с Герфегестом, словно дурень с писаной торбой.

Ну и помянутый владетель Орина Элиен связан с ним узами кровного братства. А Сиятельный князь Варана Шет окс Лагин – выходит, тоже, через Элиена.

Тарен Меченый уронил голову на руки.

– Сыть Хуммерова! – взвыл он в отчаянии.

Увы, Тай-Кевр оказал ему медвежью услугу, подняв Пелнов против Гамелинов. А оказавши – сбежал. Разве смерть – это не лучший способ скрыться с поля боя?

4

Тарен Меченый размышлял, вслушиваясь в гнетущую тишину своей комнаты.

Восковая дощечка лежала рядом.

Он не смотрел на нее больше. К чему? Те три имени, что были на ней записаны, Тай-Кевр и рад был бы забыть, да не мог..

«Вот, допустим, Элай. Сын Элиена. Нужно же было ему приволочься в Синий Алустрал как раз на эти Игрища Альбатросов! Неужели нельзя было подождать до следующих?»

Когда Тай-Кевр принял решение истребить Гамелинов, это была чистейшей воды авантюра. Припоминая настроения Сильнейших на судьбоносном совете, где Тай-Кевр, разогретый ласками своей шлюхи, с горящими глазами предложил план сокрушения Гамелинов, Тарен Меченый заключил, что все поддержали главу Дома исключительно от скуки.

Давно, понимаешь ли, не было толкового дела. Молодо-зелено! Никто не подумал о последствиях! А если и подумал, то решил, что всегда спрячется за спиной Тай-Кевра. Он, Тарен, именно так и подумал…

Ну а среди последствий едва ли не самым мрачным оказался, конечно же, Элай.

Элай был локтевой занозой в заднице.

Если бы не Элай, все, происшедшее в Наг-Нараоне, Элиена не касалось бы. А так…

Этот сопливец – единственный сын Элиена. Единственный наследник оринского престола. А он, Тарен Меченый, не идиот и не безумец. Ни один волос не упадет с головы Элая в Лорке, пока он Хозяин Пелнов.

"Ну, допустим, с волосами решено. А как быть с остальным? Может, отпустить Элая домой?

Нет, не очень-то дальновидно. Если дела пойдут хуже некуда и Сармонтазара снова влезет со своими файелантами в Синий Алустрал – а они, кстати, ведь уже научились строить настоящие файеланты! – у нас, по крайней мере, будет в руках ценный заложник. Едва ли Элиен или его братец Шет окс Лагин возьмутся штурмовать Лорк, в то время как к горлу их возлюбленного Элая будет приставлен клинок. Едва ли. И об этом тоже нужно помнить, лелея Элая и исполняя его прихоти.

А какие у него, собственно, прихоти?

Кажется, госпожа Хармана. Вот, какая у него прихоть. Его главная и самая смешная прихоть."

Тарен Меченый невольно улыбнулся.

5

Все женщины хороши, кроме Харманы Гамелин. Все женщины плохи, кроме Харманы Гамелин. Так полагал Тарен Меченый.

Он не любил парадоксы. Вещи нравились ему простыми и понятными. Но с Харманой без парадоксов не получалось. Напротив, парадоксы быстро размножались – быстрее кроликов. Не прошло и минуты, а в голове у Тарена оформилась новая максима: «Харману просто необходимо убить, хотя убить Харману совершенно невозможно.»

Хармана является Хозяйкой Гамелинов по всем законам наследования. Она не была удочерена, не является незаконнорожденной, она не получила титул от мужа. Зацепиться совершенно не за что – в безупречной родословной Харманы нечего оспорить. Ее магическая сила велика. Путь Стали – ее Путь, и никто среди Гамелинов не знает его лучше.

Герфегест Конгетлар – исчадие Пути Ветра. А значит, в плане магических способностей Герфегест не годится Хармане в банщики. Всем известно: магическая сила Гамелинов находится в руках Харманы и она распоряжается ею, как считает нужным. Хармана отдает свою любовь мужчине – и Гамелины сильны и могущественны. Пока жива Хармана, Дом Гамелинов будет процветать. Не удивительно, что Ганфала Рыбий Пастырь лез из кожи вон, чтобы сжить Харману со свету. Увы, кость оказалась не по зубам старику – ею-то он и поперхнулся…

Итак, Хармана держит на своих соблазнительных плечах могущество Дома Гамелинов. Следовательно, стоит ему, Тарену Меченому, убить Харману – и Гамелины уже никогда не восстанут из праха.

«Это очень разумно: убить пленницу сейчас, не откладывая. Прямо сейчас подняться с кресла, зажечь масляный светильник, перевязать растрепавшиеся волосы лентой, позвать слугу и отослать его за палачом!» – решил Тарен.

Как ни крути, убить Харману было бы разумно и исключительно дальновидно.

Но человек сотворен совсем не таким. Ничуть не разумным. И вовсе не дальновидным.

Тарен Меченый был всего лишь человеком.

6

«Вообще-то, убить пленницу можно и завтра, – успокоил себя Тарен. – Она все равно не сбежит. Тем более, что…»

Конечно, он – глава Дома Пелнов и потому должен уничтожить Харману. Но ведь это еще не все! Он, Тарен Меченый, не только Хозяин, он – мужчина. И ему всего двадцать восемь!

Госпожа Хармана хороша как ни одна другая женщина. Ее красота несказанна, ее обаяние неодолимо.

При звуках ее голоса он, Тарен, ощущает во всем теле дрожь столь сладостную, что готов отравить всех своих наложниц и навеки отослать жену в замок тестя. Швырнуть в лицо теще приданное он тоже готов – благо теперь, когда он Хозяин, о таких пустяках, как деньги, можно не переживать.

Да, он, Тарен Меченый, желает обладать Харманой так же, как ею обладали до него двое великих. О да, Хуммер их пожри, великих: Стагевд и Герфегест.

Если он убьет Харману, он, конечно, поднимет свой авторитет первого ненавистника Гамелинов, беспощадного к врагам и твердого сердцем. Но разве и так, без этого, кому-нибудь из его людей достанет наглости оспаривать его авторитет? Сомневаться в его беспощадности и твердости?

Много ли радости будет ему, Тарену Меченому, от того, что его в очередной раз назовут «свирепым»? Завоевать сердце Харманы – вот цель, достойная Хозяина Дома! Сломить сопротивление строптивой лебеди, заставить ее стонать от нежданного экстаза – что может быть труднее?

Да, соблазнить Харману нелегко. Но ему, Тарену, опротивели женщины, чьи ноги раскрываются крыльями бабочки по первому его требованию!

Ему больше не нужны шлюхи – довольно с него шлюх! Ему нужна женщина, которая была бы ему ровней. Та, что умножала бы его силы и вселяла в душу дерзновенные замыслы.

Быть может, если ему посчастливится завоевать расположение Харманы, ему удастся то же, что некогда провернул ловкач Герфегест? Может, у него выйдет не только покорить Дом Гамелинов, но и присовокупить его к своему, соединив земли, гербы и Пути?

И тогда на его руке будут сиять два перстня: Хозяина Пелнов и Хозяина Гамелинов.

Что может быть сладостнее?

7

– Скажите мне, где следует искать Хозяина Гамелинов, моя госпожа, и мои милостям не будет ни конца, ни края, – увещевал Харману Тарен и его бас заставлял своды мрачной комнаты отзываться ему низким гнетущим эхом.

– «Милости без конца и края» – звучит заманчиво… – отозвалась Хармана.

Она не посчитала нужным подняться с бедного ложа, застеленного застиранными простынями навстречу Тарену. Да и беседа ее не увлекала.

С какой стати? Этот мужлан врывается к ней, словно ополоумевшая летучая мышь в окно: без объяснения, без стука.. Мало того, что за ней по его приказу следили соглядатаи, так этот недоумок Тарен даже не стесняется сообщать ей об этом! Он еще и гордится своей низостью!

Соглядатаи Тарена видели как она гадала над серебряной чашей для мытья рук. Они слышали заклинания, смысл которых был скрыт от их ушей завесой непроходимого невежества. Но, конечно, Тарен догадался, что она искала своего мужа среди россыпей чужих жизней и судеб, призвав в союзницы стихию воды. Но с чего он, спрашивается, взял, что Хармана тут же выложит ему все, что знает?

– Значит, вы скажете мне, где Герфегест? – Нет, – безучастно бросила Хармана. – Почему? – Потому что мое гадание не удалось.

– Не удалось? А вот мои люди говорят совсем другое. Они говорили, что видели, как вы улыбались. Разве такая умная женщина станет радоваться неудачному гаданию? Значит, вы достигли своей цели.

– Это ничего не значит, – сказала Хармана, ядовито улыбнувшись. – Я вольна улыбаться солнцу, темноте и своему отражению.

В ее теплой ладони была зажата отвердевшая гусеница стального мотылька. Подойди Тарен ближе – и разговор, возможно, примет совсем другой оборот. – То есть, вы отказываетесь говорить. – Так и есть.

– В таком случае, я буду вынужден предложить вам на выбор три вида пыток: «Прокаженный мальчик ластится к матери», «Морская трава лижет рану» или, может быть, «Хозяйка Дома Гамелинов одухотворяет Железную Деву»? – Тарен сделал два шага по направлению к ложу, где лежала Хармана.

– Пытками вы меня не испугаете, Тарен. Начните с того, что вам самому больше нравится, – Хармана невозмутимо поправила одеяло на ногах. – Выходит, ради этого-то вы и пришли? Чтобы постращать меня ласками прокаженных юнцов? Ай-яй-яй, Тарен. Мелковато для Хозяина Дома.

Тарен Меченый приблизился еще на шаг. Большие пальцы его рук были победительно заткнуты за пояс, но румянец на щеках выдавал смущение. Презрительное равнодушие Харманы мешало ему чувствовать себя подлинным хозяином ситуации. Однако Тарен был не из тех, кто привык идти на попятную. – Прекрасная госпожа, я пришел, чтобы дать вам шанс избежать ужасов дня завтрашнего. – В самом деле?

– Да, госпожа Хармана. Ваша гибель и ваши мучения не доставят мне радости, – Тарен положил руку на сердце в знак своей глубочайшей искренности. – Если вы не упустите этот шанс, мы вместе…

– Упустить шанс? Нет, любезный Тарен. Я не упущу его, ведь мой шанс всегда при мне… Взгляните-ка – насколько он соблазнителен!

С этими словами Хармана откинула прочь одеяло, обнажив свои совершенные длинные ноги с аккуратными полукружиями ногтей на миниатюрных пальцах. Затем она расшнуровала лиф и изумленному взгляду Тарена Меченого явились молочно-белые соблазнительные груди Хозяйки Гамелинов с изящными острыми сосками.

Сверкнув нежной щетинкой в подмышках, Хармана вытащила из волос все девять заколок, одну за одной, и серебристая грива лавиной хлынула по ее плечам. Упершись согнутыми ногами, Хармана выгнула спину наибесстыдным образом и стянула с бедер атласную нижнюю юбку – единственный предмет одежды с гербом Пелнов, которым она не побрезговала.

Теперь Хармана была обнажена. И ее нагота, дивно сочетающая в себе порок и безгрешность, ослепила Тарена.

Хозяин Дома Пелнов с трудом взял себя в руки.

«Сыть Хуммерова, это слишком просто! Не может быть! Неужто и впрямь?.. Неужто и с Герфегестом все было так… незамысловато?..»

Изумление Тарена не проходило. То, чего он рассчитывал достичь часами уговоров и угроз, само плыло к нему в руки. Несколько движений Харманы, одна ее фраза – и ситуация из неопределенной стала такой однозначной.

«Но куда подевалась строптивость Хозяйки Гамелинов? Она что – решила задушить меня в объятиях? А может, мечтает завладеть моим оружием? Тогда, выходит, соблазнительное тело передо мной – всего лишь приманка, а я – глупая алчная муха?»

Но тело Тарена не желало внимать гласу рассудка.

Он отстегнул пояс с оружием и швырнул его в дальний угол комнаты. Затем он распустил шнуровку на рейтузах и подошел к ложу вплотную.

Госпожа Хармана нецеломудренно развела ноги в стороны, уперев руки в тугие спины пуховых перин. Она закрыла глаза и, нехотя лаская свою правую грудь, соблазнительно приоткрыла влажные, алые губы.

Ее дыхание было свежим, словно морской бриз, а ее длинные, тяжелые ресницы трепетали в предощущении… в предощущении чего, Хуммер ее раздери?

«Ловушка? Или жест восторжествовавшего благоразумия? А может, хваленое коварство Гамелинов? К Хуммеру страхи! Я, Тарен Меченый, не какой-нибудь сопляк, впервые попавший в объятия куртизанки. Ловушка – это прекрасно. Пусть попробует меня поймать!»

– Будь благоразумной, моя девочка, – шепнул Хармане Тарен, чувствуя, что его Нижнее Мясо сейчас разорвется от вожделения.

– Угу, – усмехнулась Хармана и придвинула к краю ложа свои мраморные бедра, в которых даже самый придирчивый скульптор не смог бы сыскать ни одного изъяна.

Устрица раскрылась встречь Тарену, красноречивее слов свидетельствуя – Хармана не расположена продолжать разговоры. Тарен Меченый встал на колени перед Харманой и жадно вошел в нее, впиваясь в соски Хозяйки Гамелинов, но… тут Хармана сделала одно ухватистое похотливое движение бедрами и Тарен издал страстный и в то же время виноватый вздох – его семя изошло в лоно Харманы до срока. Гораздо раньше, чем позволяли любовные правила Благородных Домов.

– Хуммер тебя раздери, Тарен Пелн, – сердито зашептала Хармана. – Ты сделал это слишком быстро!

– Хуммер меня раздери, Хармана Гамелин. Но ты слишком хороша! – мрачно сказал Тарен Меченый.

Подобные конфузы Тарену были внове. Он был шокирован. И хотя Тарен знал, что именно страстность Харманы стала причиной его юношеской несдержанности, он чувствовал себя преотвратно. Даже если бы он обладал только что рабыней, ему все равно было бы не по себе. – Не расстраивайся, милый, – прошептала Хармана. – Еще наверстаем.

Тарен пробурчал нечто маловразумительное. Его гиазир выглядел жалким и скукожившимся.

– Ты нравишься мне, а я нравлюсь тебе. Это не причина горевать, – ободрила его Хармана.

С этими словами ее рука скользнула по левому бедру Тарена. Подарив Хозяину Пелнов несколько мгновений обжигающей ласки, Хармана испытующе поглядела на него и, не дождавшись реакции, вскочила с ложа. – Хочу пить, – объяснила она.

Не успела Хармана осушить чашу кислого молодого вина, а Тарен уже нетерпеливо ерзал на постели.

– Быстрее, Хармана! Быстрее! Я не могу ждать так долго! – взмолился он.

Исполненные изящества движения Харманы вновь подняли из глубин его души волну возбуждения, породили вспышку ни с чем не сравнимого желания обладать ею. Обладать немедленно.

Хармана снова наполнила чашу вином, но допить его не успела: вскочивший с ложа Тарен поднял ее на руки и понес обратно.

– Какой ты нетерпеливый! – хрустальный смех Харманы, казалось Тарену, способен вывернуть его душу наизнанку.

«Не удивительно, что Герфегест достиг столь многого. Но теперь я достигну большего! С такой женщиной и сам император будет мне не указ!»

Тарен уже не владел собой.

Он не замечал ничего вокруг – лишь прекрасную женщину с серебристыми волосами. Не знал ничего, кроме мягкой линии ее восхитительных бедер. Не воспринимал ничего, кроме зовущих сосков Хозяйки Гамелинов.

Тарен повалил Харману на ложе с горячностью, свойственной разве что матросам, наконец вернувшимся в знакомый бардак после затяжного плавания.

Он вошел в нее быстро и решительно, готовый любить ее всю ночь, а потом сделать это еще тысячу раз.

Тарен овладел Харманой, преисполняясь одной-единственной мыслью – на этот раз он должен заставить ее выть, стонать и плакать от неудовлетворенной страсти, размазывая слезы по щекам. На этот раз он заставит ее ласкать его ягодицы, исступленно царапать его спину, содрогаться в конвульсиях, кричать, петь и метаться. И лишь потом он, Тарен, вынудит ее затихнуть, уставив в потолок пустые, блаженные глаза небожительницы.

Но все вышло иначе.

Как только гиазир Тарена коснулся влажной раковины Харманы, Хозяином Дома Пелнов овладело настоящее безумие. Мир вокруг него завертелся в одержимом танце плоти, словно бы отданный во власть духам похоти. Тарен рванулся вперед, чтобы рассеять наваждение и… не прошло и мгновения, как его губы вновь коснулись груди Харманы со вздохом того наиполнейшего удовлетворения, которое только в состоянии подарить мужчине прелестная женщина.

Когда волна экстаза схлынула и Тарен Меченый вновь обрел способность воспринимать, взвешивать и принимать решения, он осмотрелся.

Вот он, выжатый и обессиленный, стоит на коленях возле ложа, на котором сидит госпожа Хармана. Предмет его былых вожделений.

Былых. Сейчас его не хватит даже на то, чтобы поцеловать ей руку.

Какое-то зловещее выражение снизошло на ее прекрасное лицо с резко очерченными скулами.

Вот она, Хармана. Совершенно нагая. Она сидит на ложе, поджав под себя ногу, и смотрит на него, Тарена Меченого. С иронией, с жалостью, с ненавистью.

Она нарочито внимательно рассматривает его, Хозяина Пелнов. Скользит взглядом по его лбу, щекам, подбородку, идет ниже – о да, он чувствует взгляд этой ведьмы, чувствует его на себе, этот почти осязаемый, колючий взгляд, который ползет все ниже и ниже, волосы шевелятся у него на груди, вот она минует пупок и… дойдя до чресел, заливается хрустальным, снисходительным хохотом.

– Заткнись! – орет Тарен Меченый, вскакивая.

Но Хармана продолжает смеяться. Этот смех ее не наигран, не вымучен. Она, похоже, не в силах сдерживаться!

Хармана хохочет издевательски громко, чудовищно заразительно. Она смеется над ним! Над ним – Хозяином Дома Пелнов!

Нет, она не убила его. Не отравила, не оскопила. Но этот несмолкающий смех! Он хуже и того, и другого, и третьего!

– Заткнись, сука! – ревет Тарен Меченый, он бросается в дальний угол комнаты. Туда, где лежит пояс с ножнами.

Хармана вольготно раскинулась на ложе, поигрывая прядью своих удивительных волос.

Ее бесстыдная нагота хуже плевка в лицо.

«Я не смог подарить ей удовольствия! Я не смог вызвать ее на откровенность! Я не смог даже соблазнить ее… Она отдалась мне сама, словно шлюха – разве это не оскорбление?! Я не могу даже унять ее бесстыдный хохот!»

– Я не буду пытать тебя завтра, – говорит Тарен, стоя на пороге. Его волосы взъерошены, лицо искажено гневом и неподдельной, мальчишечьей обидой. Голос его звучит глухо и резко. – Пытки ни к чему. Я просто казню тебя. Ты заслужила!

8

«Странные люди живут под небом Алустрала. Настолько странные, что даже не ясно, люди ли они. По виду люди, а в остальном?»

Элай сидел в крохотной каюте двухъярусного, поразительно быстроходного файеланта. Элай предавался размышлениям, что, в принципе, случалось с ним нечасто.

Вначале Пелны взяли его в плен. Зачем им пленник из Сармонтазары? Ну, допустим, нужен.

Затем они привезли его в свою столицу. Содержали, словно поросенка, которому назначено быть главным украшением праздничного стола, ничего не объясняя, ничего не обещая. Потом ни с того ни с сего этот ненормальный – кажется, его зовут Тарен Меченый – объявляет ему, что отпускает его с миром, шлет его батюшке Элиену сердечные извинения в чудовищной ошибке, которая, мол, произошла не по его вине, и сажает на корабль.

И вот он снова заперт в каюте. Однако, почести, которые оказывают ему Пелны – воистину царские.

Зачем, спрашивается, было устраивать весь этот идиотский спектакль с пленением? Чтобы под занавес отправить его на родину, под крылышко к папе, то есть сделать то же, что и так собирался сделать Герфегест?

Элая тошнило. Файелант еще не успел выйти из гавани, а его бедную голову уже стиснул колючий обруч боли. Живот вспучился, в кишках оглушительно забурлило – съедобные улитки, одиозный деликатес Дома Пелнов, остался не понят сармонтазарским желудком Элая. Но дело было даже не в улитках. Элай знал: в свои права вступала госпожа морская болезнь.

Страдальчески скривившись, Элай вызвал рвоту пальцами.

Не бывать ему, Элаю, моревладетелем.

Он лежал на узкой койке, погруженный в дремоту. Обманные видения скрашивали страдания его плоти. Он видел Харману, примеряющую перед зеркалом дивное бархатное платье цвета полевых васильков. Вот она проводит обеими руками по талии, оправляет складку на боку, прикалывает на лиф щедро оконтуренную рубинами брошь. Герфегест, некстати нарисовавшийся неподалеку от супруги, подает Хармане костяную гребенку. Вдруг Хозяин Гамелинов оборачивается к нему, к Элаю, улыбаясь сомнительной улыбкой всепрощения. Не в силах сносить общество Герфегеста, Элай скосил глаза в сторону и увидел Гаэт, свою мать. Не замечая сына, она с чувством распекала служанок. Надув губки, девушки боязливо теребили рюши на передниках. В одной из девушек Элай узнал Ийен. Элай отвернулся, но там снова была Ийен. Она азартно совокуплялась с Вадой, который беззаботно лузгал крупные тыквенные семечки. Очень скоро Ийен исчезла, зато Вада, жертва свирепых налимов, по большей же части – собственной глупости – был теперь распростерт на дне лодки, той самой лодки…

Элай дремал, а потому не почувствовал, что файелант совершил несколько энергичных маневров. Он не слышал, как бранятся матросы и как капитан совещается с двумя знатными Пелнами, которых Тарен Меченый отрядил сопровождать Элая в его путешествии. И он, разумеется, не видел, как корабль наконец опустил парус и отдался во власть другому файеланту, плавучей четырехъярусной громадине.

Но даже если бы Элай мог видеть и слышать все, он едва сумел бы насладиться интригой.

В полумесяце на носу четырехъярусного файеланта он бы не узнал герба императора, в угрюмом альбиносе с красными, словно у белого кролика глазами, не узнал бы самого императора Торвента Мудрого. Свирепый же карлик с двуручным топором был бы для него просто незнакомым уродцем, а не знаменитым неубиенным Горхлой. Скучно быть чужестранцем!

Когда дверь в каюту Элая распахнулась и на пороге показался озабоченный коротышка, сын Элиена остался безучастен. И даже когда тот сказал: «Вы свободны и находитесь под попечением Его Величества императора Торвента Мудрого», Элай, только вяло кивнул. Тут его снова стошнило.

9

На пристани Лорка собралась порядочная толпа. Благородные, не очень благородные, совсем не благородные – одним словом, Пелны, их законные дети, их ублюдки, а также их рабы и слуги.

Зрелище обещало быть отменным. Публичная казнь – безотказное средство для взбодрения воинов, утомленных недавними доблестями. Помимо прочего, публичные казни сплачивают народ и стимулируют политическую интуицию. В том смысле, что всем сразу становится интересно, кто будет следующим.

Тарен Меченый успел зарекомендовать себя дальновидным Хозяином Дома.

Он не пожалел денег на увеселения по случаю победы. Он положил вдовам воинов, павших в Наг-Нараоне, щедрое вспомоществование (благо золотишка в том же Наг-Нараоне сыскалось видимо-невидимо!). И вот теперь – публичная казнь преступницы, ведьмы и мужеубийцы, Хозяйки Дома Гамелинов.

Это ли не зрелище, о котором мечтал каждый Пелн?

Тем более, что имеют место быть оригинальные новшества. Харману казнят не так, как принято казнить благородных. Строго говоря, благородных вообще казнить не принято. Либо они погибают, сраженные мечом врага, либо мрут от яда. А вот Харману – казнят, уравняв в статусе с женой угольщика или, допустим, рыбака.

Ее посадят в железную клеть и опустят на дно бухты. Причем сделают это медленно. Чтобы каждый Пелн смог насладиться последними судорогами негодяйки, разглядеть гримасу неподдельного отчаяния на ее прекрасном лице.

А когда Хармана утонет, можно будет возопить «Отмщение свершилось!» и идти по домам, драть жен и своячениц с утроенным усердием.

Тарен Меченый и Сильнейшие Дома Пелнов заняли свои места на богато декорированном возвышении в центре набережной.

Разгоряченные до предела зрители (а ведь некоторые заняли места еще затемно) обиженно загалдели. То и дело слышались крики «давай», «сколько можно!», «топи суку!» и призывы к войне. «К чему призывать здесь к войне, когда Пелны последний месяц только войною и питаются?» – поморщился Тарен и подал знак палачу. – Да свершится отмщение!

– Вот она! Смотрите, это она, гадина! – заорал воин с обезображенным фурункулами лицом. Ему удалось занять место в одном из первых рядов импровизированного театра. Когда в сопровождении стражей на пристани Лорка появилась госпожа Хармана, его сердце едва не разорвалось от шипучего восторга, который он по недомыслию принял за клокочущую ненависть.

10

В ночь перед казнью Хармана не сомкнула глаз, ибо это и впрямь верх глупости: проспать последние часы своей жизни.

Тарен Меченый, ничтожный самонадеянный дурак, конечно, подпортил ей последнюю ночь на земле, но зато и она не отказала себе в удовольствии как следует над ним покуражиться.

Тогда, ночью, она так и не решилась прибегнуть к помощи стального мотылька. Ее проницательности хватило на то, чтобы осознать: она не сможет убить опытного мечника Тарена, ее силы на исходе.

Хармана не струсила, нет. Она попросту видела свое поражение, видела свое складное белое тело, изуродованное клинком Тарена, столь же отчетливо, как видела теперь бледно-желтое солнце, спеленатое холодной взвесью осеннего облака.

О да, магическая сила госпожи Харманы, на которой столько лет держалось могущество Дома Гамелинов, неумолимо иссякала, словно родник засушливым летом. Теперь, когда Игольчатая Башня разрушена, она, Хармана, уже никогда не сможет стать прежней. В Лорке все враждебно ей, и даже случайные взгляды Пелнов пиявками высасывают из нее жизнь. Гамелины сделали Пелнам много зла. Что теперь удивляться?

Днем раньше она гадала над серебряной чашей. Да, теперь она знает, что Герфегест жив. Это утешило Харману, но само гадание опустошило все схроны ее магической силы.

Теперь ее, некогда сдвигавшую мановением руки валуны, а мановением чресел – целые скалы, не хватит даже на то, чтобы разогнуть прутья железной клети. Той самой, в которой ее собираются спустить на дно морское.

– Ты, Хозяйка Дома Гамелинов, виновна в гибели наших родичей, доблестных сынов Крылатого Корабля. Вероломно приуготовляя их гибель, ты… – загнусил Тарен Меченый, театрально тыча в Харману перстом.

«Гляди-ка – само негодование! Вчера, небось, держался скромнее», – Хармана презрительно сощурилась.

– Десять лет назад ты, Хармана Гамелин, рука об руку со своим братом и супругом Стагевдом разорила наши земли и умертвила Первого Сына Синевы, Лана Красного Панциря, нашего императора…

Хармана отвела взгляд. «Ты бы еще маму свою вспомнил, придурок. Которой я двадцать лет назад платье смородиновым сиропом залила, на пиру после Игрищ Альбатросов.»

Чем больше патетики выжимал из своих косноязыких обличений Тарен Меченый, тем более отвратительным он казался Хармане. Хозяйка Гамелинов не любила лицемерия. Казнишь – так казни, без всех этих «разорила наши земли, умертвила Первого Сына Синевы»…

Она демонстративно повернулась к Тарену боком и обратила взгляд в море. Пусть попробуют запретить ей это! Рейд Лорка был пуст, паруса с кичливыми, дурацкими Крылатыми Кораблями не загораживали обзор, Хармана могла без помех наслаждаться жидкой Синевой Алустрала.

Впрочем, нет, один парус все-таки портил невычурный морской пейзаж. Но на этом парусе не было Крылатого Корабля. Этот парус был украшен… гербом императора. Файелант, похоже, летел к Лорку.

«Неужели Торвент?»

Хармана не спешила поделиться своим открытием с Тареном Меченым и со своими конвоирами. Напротив, она снова повернулась к Тарену – чтобы не привлекать к гостям внимания. Авось, никто и не заметит до поры, что за там судно. Пелны и впрямь были увлечены судилищем.

«Что с них взять? Эти Пелны всегда были недоумками. И вычурное тайное искусство их, Семь Криков Ужаса, несмотря на свое во всех отношениях громкое название, не более чем простенькая последовательность предбоевых дыхательных упражнений. Не говоря уже о Танце Альбатроса, который следовало бы назвать Кадрилью Жирного Индюка.»

Тарен, тем временем, стал бросать ей в лицо совсем уж ни в какие ворота не лезущие обвинения. Что она, мол, отравила Хозяина Дома Орнумхониоров… Склонила Хевров к тому, чтобы те увеличили пошлины на ввоз ковров и шелков, исконных товаров Дома Пелнов.

Хармана еще раз взглянула на приближающуюся громадину с имперскими штандартами. Но что это? Из-за кормы четырехъярусного файеланта показалась быстроходная «морская колесница».

«Неужто по мою душу?»

Ледяной ветер лизнул плечи Харманы и она трогательно поежилась.

11

– Сердце этой женщины окаменело. Она не способна к раскаянию. Хармана, преступная Хозяйка преступного Дома Гамелинов, будет умерщвлена через утопление. Приговору – быть! – Тарен Меченый шумно выдохнул и бухнулся в высокое кресло, мысленно осыпая милостями своего дряхлого учителя риторики, к помощи которого ему все-таки пришлось прибегнуть вчера ночью. «Что ни говори, речь удалась на славу», – решил он и поправил седалищную подушку.

Толпа радостно загалдела.

Энтузиасты из первых рядов потирали руки. Ну вот, наконец-то. «Будет умерщвлена!»

Хармана бросила исполненный надежды взгляд на «морскую колесницу». Но та все еще была очень и очень далеко от пристани. За то время, которое потребуется неведомому пастырю-посланцу, чтобы добраться до берега, ее успеют утопить на радость собравшимся не менее трех раз.

В Алустрале считается хорошим тоном дозволить приговоренному поговорить о том о сем перед смертью.

Преступник может, например, предать хуле своих палачей. Может, наоборот – поблагодарить палачей за то, что они обрекают его легкой (если она легкая) или тяжелой (но тогда, значит, «суровой») казни, каковая наконец-то очистит его душу от тяжести свершенных преступлений.

В конце концов, преступник имеет право раскаяться и попросить прощения. И если он сделает это достаточно артистично, толпа может упросить владыку отложить казнь на день-другой или заменить сожжение на пятиступенчатый излом с предварительным удушением. Бывали, между прочим, и такие случаи.

Такова традиция и сама Хармана всегда следовала ей в Наг-Нараоне. Завидев «колесницу», Хозяйка Гамелинов принялась лихорадочно размышлять, как бы оттянуть свою гибель хотя бы на десять колоколов.

Хулить палачей? Хулу никто не любит, особенно же Пелны, влюбленные в собственные достоинства. Толпа освистает ее очень быстро. Благодарность вершащим закон – это вообще десять ритуальных слов, ее освистают еще быстрее. Похоже, придется разыграть роль кающейся блудницы. В конце концов, каждому ведь интересно как, где и с кем Хозяйка Дома Гамелинов… И для Тарена в этой эпопее найдется теплое местечко…

«И плевать на честь, плевать на бесчестие. Все средства хороши, если они ведут к спасению», – решила Хармана.

– Позвольте, милостивые гиазиры. Я хотела бы повиниться перед Домом Пелнов в совершенных мною злодеяниях, – громко сказала Хармана, обратившись к Сильнейшим Дома Пелнов и, главное, к Тарену Меченому.

Тарен нервически вздрогнул – лицо его враз стало рассеянным. Почему-то он был уверен, что Хармана откажется от последнего слова. А тут…

Он приподнялся, прочистил горло…

Но не успел он сказать «добро», как один из Сильнейших встал со своего места, приблизился к Тарену и шепнул ему на ухо нечто важное, указывая в сторону гавани.

Похоже, не одна Хармана скучала во время прелюдии к казни. Кое-то из Пелнов тоже любовался морским пейзажем вместо того, чтобы разглядывать полупрозрачное платье из черного шелка, которое ничуть не скрывало, а, напротив, подчеркивало пленительную красоту преступницы.

– Нет, никаких слов больше! Живо в клеть ее! – заорал Тарен Меченый. Маска жестоковыйного, но справедливого ревнителя церемониала (а к чему иначе все эти обвинительные речи?) мгновенно слетела с его лица.

Палачи Харманы недоуменно воззрились вначале на Тарена, затем – на Харману.

Они-то не видели «колесницы». Им-то никто ничего не шепнул! Не удивительно, что они не сразу отреагировали на перемену господских настроений.

– Чего стоите? Немедленно в клеть ее! Вы что, оглохли? – Тарен Меченый побагровел от негодования и недобрых предчувствий..

«Ага, значит императора здесь не ожидают», – ухмыльнулась Хармана и уперла руки в бока. Она не сдвинется с места.

«Пускай тащат, если хотят побыстрее.»

Тут палачи наконец сообразили, чего хочет от них Хозяин. Двое из них подхватили Харману под руки, двое других – взяли за ноги.

Соорудить новую клетку, блещущую искусным литьем и украшенную устрашающими рожами морских гадов, специально к казни Харманы, каковая обещала стать самым запоминающимся событием осени после разорения Наг-Нараона, Пелны не успели. Об этом полночи сожалел Тарен, поскольку понимал: в этом случае зрелище вышло бы более эффектным.

Клетка была подержанной, если не сказать старой. Местами ее основательные прутья были поедены ржавчиной, местами подернулись зеленой патиной водорослей. Ее дверца, на которой болтались лохмотья корабельного каната, тошнотворно скрипела, замок – заедал. Одного взгляда на клетку хватило бы, чтобы понять: умерщвлять людей таким экзотическим способом Пелны когда-то любили, но потом почему-то начали лениться.

Выходит, и казни подвластны велениям моды. И впрямь: при Тай-Кевре преступников начали сжигать. При Шаль-Кевре в Кодексе Правосудия никаких костров не значилось и в ходу был исключительно пятиступенчатый излом. А вот Тарен решил возродить старинные дедовские вкусы…

Наконец, упирающуюся Харману швырнули в клетку. Дверь заунывно скрипнула, а замок щелкнул четыре раза.

Вытянув шеи, зрители затаились.

12

Все происходило второпях.

Как только Хармана была заперта, Тарен Меченый сделал знак обслуге, которая налегла на ручку тугого ворота. Клетка, подцепленная на крюк, на мгновение взмыла вверх, но тут же начала опускаться.

Расстояние между ее железным днищем и ледяными водами моря стремительно уменьшалось.

Хармана, уцепившись за прутья своего узилища, всматривалась в даль. Увы, «колесница» по-прежнему была далеко. Слишком далеко, чтобы помешать Пелнам исполнить задуманное.

А когда днище клети коснулось воды, Хармана уже не видела «колесницу». Ее заслонила каменная стена пристани.

«Кто там на ней? Если не Герфегест – то кто же?» – спросила себя Хармана, когда волна плотоядно лизнула ее щиколотки.

Ледяная вода неласково поднялась по бедрам.

Шлепнула по подбородку.

Потом ледяной обруч обхватил шею.

И вот – последний глоток воздуха.

Клеть погружалась все глубже. По всему телу Харманы пробежала быстрая судорога. Потом жестокие ладони глубины надавили на уши.

Пока клетка еще находилась над водой, Хармана с сожалением отметила, что «колесница» замедлила ход. Может даже – остановилась.

Заметил это и Тарен, и его люди, навострившие уши в предощущении чего-то политически щекотливого. Каждый из них истрактовал эту остановку по-своему. Тарен разумеется, в свою пользу. А Хармана – в пользу своей гибели. Одним махом она отказалась от всех надежд на спасение.

Однако, и Тарен, и Хармана ошиблись.

«Колесница» действительно ощутимо замедлила бег. Но не оттого, что возница враз перестал торопиться. Все дело было в том, что одна из трех ручных каракатиц, которые влекли «морскую колесницу», была отпущена пастырем на свободу.

Перед тем, как тварь рванулась вперед, к клети, где умирала Хармана, пастырь наклонился к чудной морде каракатицы и шепнул ей что-то. Каракатица, которую звали Минно, деловито зачирикала – она была понятливой девочкой. Она должна была успеть сделать то, на что у людей, в напряжении застывших у воротила «морской колесницы», просто не было времени.

13

Хармана понимала, что умирает. Что воздуха в легких хватит еще на полминуты и не больше. Но она не спешила рвануться к вечности, впустив воду в легкие раньше времени.

«Теперь уж точно спешить некуда», – решила она.

Мысленно Хозяйка Гамелинов уже начала проговаривать начало магической формулы, облегчающей переход из этого мира в миры иные. Но она не успела дочитать ее до конца. Ибо ее грудь и предплечья почувствовали прикосновение чего-то еще более склизкого и холодного, чем водоросли гавани Лорка.

Она прервала чтение формулы и снова обратилась к миру сущего.

Циничный рассудок Харманы корил ее за малодушие голосом матери. «Уходя – уходи» – ее учили действовать так. Но воля к жизни заставила Харману пойти против вековечных догм Пути Стали.

«Намарн подождет. В конце концов, от смерти все равно никуда не деться.»

Щупальца?

Руки?

Пересилив отвращение, Хармана открыла глаза.

Гигантская каракатица набросилась на частые прутья решетки, орудуя своими мощными щупальцами. И прутья нехотя поддавались!

На глубине, где висела клетка, света было совсем немного. Но даже в полутьме Хармана смогла разглядеть на голове хлопотливой твари тавро.

«Императорские морские конюшни…», – подумала Хармана, прежде чем ее сознание погасло.

Четырехлетняя каракатица Минно была послушна своему пастырю. Она очень боялась рассердить его и принести женщину мертвой. Как раз в тот момент, когда Хармана выпустила изо рта последний пузырь воздуха, Минно напрягла все свои силы и наконец развела прутья клети на ширину достаточную, чтобы в зазор с горем пополам прошло обмякшее человеческое тело.

Три щупальца бережно обняли тело Харманы и Минно устремилась туда, где, как она знала, теперь дожидается ее пастырь.

Выскользнув из гавани Лорка, Минно сообразила, что голове человеческого четверонога будет лучше проделать остаток пути над водой, ведь люди – они вроде дельфинов, им нужно набирать сухого воздуху и ныряют они совсем неважно.

Спустя некоторое время, Минно возложила тело Харманы на палубу «морской колесницы».

– Ты хорошо потрудилась, моя девочка, – Горхла одобрительно похлопал каракатицу по осклизлой светло-сиреневой морде, украшенной массивным клювом.

Над коченеющим женским телом склонились в величайшей тревоге угрюмый альбинос в златотканых одеждах и стройный юноша с растерянным и несколько простоватым лицом. Юношу звали Элаем. Альбиноса – Торвентом Мудрым.

14

Зрителей было хоть отбавляй.

Пелны сгрудились на краю пристани, с величайшим изумлением следя за происходящим.

Это было позабористей казни!

На «морской колеснице» – сам император, Хуммер его раздери. Намарн благослови. Ярость Вод Алустрала пожри. В общем, сами понимаете, милостивые гиазиры.

За ним – четырехъярусный файелант. Тоже императорский.

На палубе пестро от воинов в пурпурных плащах императорской гвардии. Рядом с императором – всемогущий и свирепый урод, карлик Горхла. При одном упоминании его имени у всех, кому хватает наглости злоумышлять против императора, кусок застревает в горле.

«Кусок застревает в Горхле», – мрачно скаламбурил Тарен, в минуты опасности у него обыкновенно проклевывалось некое подобие чувства юмора.

«И, вдобавок, – с неудовольствием отметил он, – на „колеснице“ всякий может видеть недоумка Элая. Похоже, не судьба недоношенному до дому доехать – перехватили на полдороге!»

И ежу было ясно: император и Горхла спешили в Лорк, чтобы освободить Харману.

«Едва ли Элай знал о казни Харманы. Но кто-то из моряков на нашем файеланте наверняка знал и наверняка проболтался! Хотя попробуй не проболтаться, когда затейник Горхла протыкает твой язык иглой и, продев в дыру конский волос, тянет за него, побуждая к невольной болтливости…»

При мысли о пытках, да и о Горхле тоже, Тарену стало не по себе.

Когда Тай-Кевр затевал истребление Гамелинов, об императоре Торвенте и его верном Горхле никто почему-то не вспомнил.

«А если бы вспомнил, то, верно, посасывал бы сейчас заморское вино в честь окончания Игрищ Альбатросов и горя не знал бы…»

15

– Приветствую вас, мои возлюбленные чада! – начал император, степенно ступив на пристань. Особый сарказм его слов заключался в том, что император был моложе даже нестарого Тарена, которого только что причислил к своим «возлюбленным чадам». Вообще, Торвента Мудрого знали как человека с большими странностями. – Приветствую императора! – поклонился Тарен.

– Я еще не успел поздравить тебя с перстнем главы Дома, Тарен. Но это, впрочем, терпит. Ибо у нас есть дела куда более безотлагательные. Я вижу, здесь сотворили казнь Хозяйки Гамелинов, злостно нарушив тем самым обычаи Семи Благородных Домов и законы Синего Алустрала.

Тарен Меченый снова отвесил императору церемониальный поклон, не смея поднять глаза. Он не мог решить, как именно следует интриговать в его положении. Бесстрастный тон императора и свирепое молчание Горхлы были ему плохими советчиками. Наконец он промолвил:

– Ты прав, Первый Сын Синевы, мы казнили Харману. Точнее, пытались казнить ее, – поправился Тарен, с неудовольствием отмечая, что Хармана, которую поддерживает Элай, преспокойно блюет соленой водой с борта «морской колесницы». Жалкая, словно мокрая курица, но, Хуммер ее разнеси, живая! Едва ли стерва умрет в ближайшее время, если только он, Тарен, не проявит некую самоубийственную настойчивость. – Мы пытались казнить Харману как преступницу. Ибо она и есть преступница.

– Если она и впрямь преступница, ты все равно не властен над ней. Ибо Хозяев Домов властен судить только император! – рявкнул Горхла с безмолвного соизволения Торвента.

– Но ведь это закон мирного времени! А во время войны, ведь Пелны и Гамелины по-прежнему находятся в состоянии войны, я могу расправляться с врагами по своему усмотрению

– Я вижу, ты плохо знаешь законы, мое беспокойное чадо. Даже во время войны убийство Хозяина или Хозяйки Благородного Дома в присутствии императора, но без санкции императора преступно! – отрезал Торвент. – Мои штандарты находились в виду Лорка уже больше часа, но никто и не подумал спросить у меня, что я думаю по поводу этой казни, даю ли я свою санкцию? Ты, Тарен, даже не соизволил отложить эту низкую расправу!

– Мы были так увлечены казнью, что не заметили вас, – бросил Тарен Меченый несколько более высокомерно, чем позволяли даже самые вольные трактовки этикета Благородных Домов.

– Так значит ни ты, Тарен, ни твои люди не замечали четырехъярусного файеланта Его Величества? – издевательски переспросил Горхла.

В исполнении Горхлы заявление Тарена прозвучало совсем уж по-хамски. Как можно не заметить Первого Сына Синевы? Чем же это таким нужно «увлечься»? Тарен понял, что допустил серьезный дипломатический просчет.

– Я… Мы…

– Ну хоть теперь-то ты замечаешь меня и мой файелант? – издевательски прищурившись, поинтересовался император.

Колесо мыслей Тарена Меченого предательски проворачивалось на месте. Как теперь выкручиваться? Что сказать?

– Теперь ты видишь его, Тарен? – сказал Торвент так громко, что впору было бы сказать «заорал».

Руки Пелнов дружно потянулись к ножнам. А что делать? Хозяина оскорбляют, на него орут, как на последнего чашника или какого-нибудь там постельничего.

Неужели снова резня?

16

Элай был слишком занят вновь обретенной Харманой, чтобы следить за событиями на пристани.

Нежность и желание навалились на него со свойственной молодости назойливостью. Он лез из кожи вон, помогая Хармане прийти в себя.

В этом отношении Хозяйка Гамелинов делала успехи. Вдоволь наплевавшись и накашлявшись, она теперь стояла на коленях, опершись руками о воротило «морской колесницы».

Исторжение вод из ее пищевода вроде бы прекратилось и Хармана повеселела. Звон в ушах, тошнота, насморк – все это скоро пройдет. Она слишком сильна для того, чтобы умереть после такого чудесного спасения. – Ну как? – заискивающе спросил Элай. – Бывало и хуже.

Скроив подобие улыбки, Хармана поглядела на перепуганного Элая. Сразу вслед за этим она в очередной раз стиснула свою густую пепельную гриву, чтобы отжать из нее воду.

Это живописнейшее зрелище заставило плоть Элая затрепетать весьма недвусмысленно. И хотя это было некстати, совершенно некстати, совладать с собой Элай не мог.

– Я обожаю тебя, Хармана, – прошептал он, благо наушников на борту «колесницы» не осталось.

Его широко распахнутые очи недавно повзрослевшего мальчика недвусмысленно вперились в чувственный стан Хозяйки Гамелинов, облепленный мокрым шелковым платьем.

– Сейчас не время, – хрипло бросила Хармана.

Разумеется, она была рада видеть Элая среди своих спасителей. Уморить наследника Элиена в алустральских междоусобных дрязгах было бы страшным позором для Гамелинов. Но куда больше радости доставил бы ей Герфегест, будь он на месте Элая. Будь он хоть на каком месте, лишь бы рядом!

17

«Вынослива, как чайка», – говорили о Хармане ее люди.

Не прошло и получаса после того, как каракатица Минно вышвырнула ее тело на борт «колесницы», как к Хармане вернулись силы и ясность мыслей. Теперь она чувствовала себя готовой пустить пару стальных мотыльков в цель, не промахнувшись ни на волос.

Правда, она не спешила трубить об этом во всеуслышание, более того, старательно сохраняла вид жалостный и несчастный. Приструнив Элая, она принялась наблюдать за событиями, происходящими на берегу.

Четырехъярусный императорский файелант высаживает гвардию на берег.

Император и Горхла продолжают препираться с Тареном Меченым. Император орет и Пелны все как один хватаются за мечи.

Гвардейцы обступают своего императора плотным каре. Пахнет жареным. Неужели? Неужели Пелнам хватит наглости напасть на императора в своей же собственной столице и осквернить Синеву Алустрала еще одним нечестием?

Тарен Меченый поворачивается к Торвенту спиной – недвусмысленный жест неповиновения…

«Так он еще и сорвиголова, этот горе-любовничек!»

В воздухе гремит боевой клич Пелнов. Разгоряченные длительным бездельем, разочарованные неудавшейся казнью, Пелны, хотят изведать крови во что бы то ни стало.

Значит, междоусобие продолжается? Синий Алустрал вступает в новую Войну Всех Против Всех? Снова власти императора недостаточно, чтобы водворить мир?..

О них с Элаем, к счастью, пока забыли. Но надолго ли? И что будет, когда вспомнят?

Хармана исподволь осматривает «колесницу» – две гигантских каракатицы из конюшен Первого Сына Синевы скучают и пенят воду гавани. Третья – та самая, что вызволила ее из клетки, балует поодаль. Горхла, опытный пастырь каракатиц, и тот не успел впрячь ее снова. К счастью, ее спасительница не была коренной.

Хармана вновь обращает взор к берегу. Немало перемен произошло там всего за минуту!

Солдаты императора сцепились с Пелнами.

Тарен Меченый бежит вверх по лестнице, к городским воротам.

В вихре стали император и Горхла отступают к мосткам файеланта. Полусамострельные стрелометы с высокого борта корабля сеют смерть на берегу…

Хозяйка Гамелинов смотрит на Элая, утратившего от неожиданных перемен дар речи, переводит взгляд на воротило «морской колесницы», затем она в изумлении рассматривает свои предплечья, покрытые гусиной кожей. Ее бьет озноб.

Шальная стрела хищно вонзается в воротило рядом с ее белоснежным запястьем.

«На сегодня довольно!» – в сердцах кричит Хармана.

Стремительная и гибкая, она вскакивает, хватает флейту пастыря и, наклонившись над медным раструбом пастырского правИла, начинает играть.

Ей не в диковину управляться с «морской колесницей».

Вначале она играет довольно фальшиво и каракатицы медлят, не в силах решить, слушаться ли приказаний нового пастыря. Но недолго – ибо Хармана настойчива и яростна.

Еще минута – и быстроходная «морская колесница», зачерпнув на крутом развороте ледяной воды, трогается с места и мчит, меняя галсы, к выходу из гавани Лорка.

ГЛАВА 9

АГАННА ВСЕВЕЛИЧАЙШИЙ

1

«Принадлежит Аганне Всевеличайшему, грютскому царю», – сообщала надпись на воротах Радагарны. К столице приближались двое верховых – мужчина и женщина.

Октанг Урайн, как и Ийен, никогда прежде не бывал в столице грютов. Ийен сочла возможным выразить свое недоумение по этому поводу.

– Брось, детка. Что мне было в Радагарне делать? Жрать бараньи ребрышки, завернутые в виноградные листья и трахать самых неумелых продажных женщин во всем Круге Земель? Увольте, милостивые гиазиры. Этим можно заниматься и дома. – Вам легко говорить, а мне тут, сами понимаете, может не одну неделю… – Ничего, перетерпишь. Небось, Син чего похуже вытерпеть пришлось…

Надпись на воротах заставила Урайна улыбнуться. Похоже, Аганна Всевеличайший слегка не в себе, если решил, что ему «принадлежит» собственная столица. Но что попишешь – гордыня!

В принципе, Аганне было чем гордиться.

Аганна – в прошлом презренный раб – теперь безраздельно повелевает могучим государством, носящим звучное имя Асхар-Бергенна. Правда, теперь Аганна мается от скуки, что не удивительно. Ибо во всей Сармонтазаре остался только один человек, которого Аганна еще в состоянии бояться, и поэтому вынужден уважать – Элиен Тремгор.

«Вскоре этих людей станет двое, – ухмыльнулся Урайн. – А потом снова один. Я.»

Аганна – хозяин огромной уманны, где собрана тысяча соблазнительных грютских дев. Раньше этих дев именовали «женами», но с недавнего времени специальный указ Аганны предписывал звать их «сестрами». В правление Аганны в уманне также завелись и юноши, которых было не так-то просто правильно поименовать, чтобы сохранить хотя бы видимость приличий. И, сверх того – две сотни разновсяческих уродов обоего пола.

«Где их только разыскали в таком количестве?» – Урайн брезгливо поморщился. В делах сердечных он был переборчив. Даже Ийен и Син виделись ему недостаточно красивыми.

Урайн и Ийен не успели достигнуть рыночной площади, а в глазах у них уже рябило от изобилия надписей, в точности повторявших надпись на воротах.

Где их только не лепили! На хомутах конных упряжек. На свертках с шелком, разложенных по лоткам торговцев. На кувшинах, стоявших близ публичных колодцев. И, разумеется, на всех без исключения постройках.

– Похоже, разговор с Аганной будет не таким трудным, как мне представлялось вначале, – Урайн подмигнул приунывшей Ийен, как всегда одетой в мужское.

– Будь я на месте грютов, я бы еще на лоб себе повязки с такой надписью нацепила бы, – зло усмехнулась Ийен, когда мимо них провели жеребца, на белоснежной холке которого темнело тавро:

«Принадлежит Аганне Всевеличайшему, грютскому царю».

2

– А что, грюты больше не воюют? – голос Урайна был мягок, но мягкость эта была тверже булатных сталей.

– Воюют, чужестранец, воюют, – безо всякой охоты отщипывая виноградину от грозди величиной в телячью голову, отвечал Аганна. – Но редко, очень редко…

– А ты, Аганна, в добром ли здравии? – голос Урайна струился патокой, глаза сияли отборным дружелюбием. – Здравие всегдашнее, сам понимаешь.

– Смиренно ли течение дней твоей жизни, о всевеличайший? Не омрачают ли его враги?

Но Аганна не ответил. Теперь у него были заботы поважнее. Несколько минут назад одна из стоящих за его спиной грудастых рабынь, повинуясь знаку правителя, забралась под парчовую юбку Аганны и теперь копошилась там, плямкая и тяжело дыша.

Урайн понимающе замолк и опустил глаза.

– Не будь лентяйкой, моя мошна подхода требует… – пожурил девушку Аганна и, подняв глаза на Урайна, добавил:

– Подожди чуток, любезный…

Стеснение было неведомо Аганне с того самого дня, как его зад воцарился на грютском престоле, каковой был представлен массивным черепом некоего чудовища, инкрустированным голубой бирюзой. (Череп, по легенде, принадлежал Девкатре; сам Девкатра, надо полагать, был иного мнения.) И хотя Аганне нравилось внимать чужестранцу, которого он к собственному немалому удивлению разрешил впустить на прием, ласки девушки тоже не оставляли его равнодушным.

В отличие от грютского царя, сам Урайн отлично знал, почему Аганна не отказал ему в аудиенции.

Истинный Девкатра, тонкоматериальная тысячеликая сущность, смертная в нескольких, но неубиенная во многих других аспектах реальности, незримо присутствовал в глубине черепа-восседалища Аганны.

С некоторых пор личность Аганны претерпевала изменения, вызванные влиянием Девкатры, хотя сам владыка Асхар-Бергенны об этом, конечно, не подозревал.

Аганна не отказал Урайну в приеме. Он не откажет ему и в остальном. Урайн пришел в Радагарну не за тем, чтобы кушать бараньи ребрышки, завернутые в виноградные листья.

Он, Октанг Урайн, Длань, Уста и Чресла Хуммера, пришел в Радагарну по делам.

3

Урайн сохранял почтительную неподвижность все то время, пока коленопреклоненная рабыня, высунув босые пятки из-под юбки Аганны, услаждала своего господина. А точнее, все то время, что она пыталась его усладить. Кульминации услады не получили.

Урайн сразу же прочел на кислом лице правителя грютов все то, что ему не позволяли зреть воочию парчовые покровы: «фиаско».

Наслаждение упорхнуло, как птичка, оставив воспрянувший было срам всевеличайшего в позорном дряхловании. Судя по всему, подобное случалось не в первый раз…

– Будешь наказана! – сердито сказал Аганна рабыне и та, разревевшись, убежала за ширмы.

А когда Аганна поднял на него взгляд, мутный, словно дно осенней лужи, взгляд, исполненный разочарования и недовольства, Урайн понял, что настало время продолжить просвещенную беседу.

– Смею спросить тебя, Аганна, с чем сравнить твою жизнь, исполненную радения о своем народе и раздумий о вечном? – спросил Урайн, не боясь показаться подхалимом. – Сравнить ли ее с полетом солнечной колесницы сквозь просторы вечности? Или с…

– …сравни ее с тыквой, чужеземец, – отозвался Аганна, поправляя юбку.

Урайн счел за лучшее промолчать, дожидаясь объяснений.

– С тыквой, чужеземец. С тыквой. Пузо растет, а хвостик сохнет.

Урайн понимающе ухмыльнулся.

– Я знаю, чем ободрить тебя, ибо я пришел к тебе, всевеличайший, не с пустыми руками. Я привез тебе в дар женщину. Она станет истинным украшением твоей жизни.

Урайн смолк и низко поклонился. Он был невозмутим, хотя все же немного волновался, ожидая реакции Аганны. А ведь реакция несомненно последует, когда сказанное достучится наконец до сознания грютского правителя, затуманенного зимними винами Аюта.

Примет подарок без комментариев? Рассмеется? Выгонит дарителя прочь?

Прошло несколько коротких колоколов. Челюсти не на шутку озадаченного речами чужестранца Аганны успели смолоть десяток виноградин, пока их хозяин не соблаговолил высказаться.

– Женщина – это хорошо… – процедил Аганна. – Но только нужна ли мне женщина… когда проклятый хвостик все сохнет и сохнет? А, чужеземец? У меня своих женщин хоть отбавляй. Куда девать – не знаю…

Урайн сделал два шага по направлению к трону. Подкупающе улыбнулся. И его вкрадчивый голос зазвучал под сводами тронного зала колдовской песнью, противостоять которой невозможно.

– О всевеличайший! Женщина, которую я дарю тебе, сделает невозможное сейчас же. А если нет – вели отдать меня на корм тем исчадиям бездны, что плетут сети в твоих бездонных колодцах. Если моя женщина не справится с твоей слабостью, пусть слепые пауки накажут меня за ложь…

Аганна потер ладонями виски и болезненно скривился. «Похоже, Девкатра несколько перестарался», – отметил Урайн.

Затем Аганна швырнул недоеденную гроздь прямо себе под ноги, сложил руки на своем необъятном животе и бросил оценивающий взгляд на стайку рабынь и рабов. Затем еще один – недоверчивый – на странного гостя. Наконец Аганна Всевеличайший соблаговолил изречь:

– Веди свою шлюху.

4

– Меня зовут Ийен, владыка грютов, – проворковала девушка, заливаясь стыдливым румянцем.

– Хорошее имя. А почему ты в мужском платье, моя северная птичка? – ехидно спросил Аганна, придирчиво рассматривая новую рабыню.

– Мой прежний хозяин заставил меня одеться мужчиной, дабы не искушать попусту твоих подданных.

– Это разумно. Была ли ты прежде с мужчиной, моя северная роза? – вкрадчиво поинтересовался царь грютов, расстегивая деревянные застежки на платье Ийен.

Аганна знал, что ответом на этот вопрос будет возмущенное «нет», и спрашивал больше по традиции. Как может быть иначе? Мыслимо ли дарить владыке грютов женщину, чьи прелести уже ласкала дерзкая рука какого-нибудь смерда? На такую неслыханную наглость еще не отваживался никто!

– Чего молчишь, моя северная лилия? Отвечай же: была или не была?

– Была, мой господин, – с выражением совершеннейшей невинности на лице отвечала Ийен.

Аганна едва не свалился с трона.

«Была! Вот так да! Даже врать не считает нужным! О Асхар-Бергенна, ты еще не видела подобного оскорбления своих владык! К паукам ее! И этого ее хозяина…»

Но вдруг, неожиданно для самого себя, Аганна улыбнулся и промолвил:

– Очень хорошо, что была. Продолжай, моя северная радость. Рассказам твоим внимать сладостно.

Ийен подарила Аганне многообещающую улыбку. Одежды упали с ее плеч, обнажив соблазнительные формы.

– Я была с Элаем, сыном свела Вольного Города Орин. И с моим прежним господином тоже, – как ни в чем ни бывало, отвечала Ийен.

Ее золотые волосы источали тонкий аромат неведомых Аганне благовоний и этот аромат, казалось, проникал в каждый уголок его естества, заставляя тело вибрировать в предвкушении танца страсти.

Аганна не узнавал себя. Его руки увлеченно ласкали маленькие груди Ийен, его уши внимали непотребству, глаза сияли так, как бывало давным-давно, во времена юности. Даже его живот, казалось, стал меньше.

Маленькая рука Ийен с цепкими длинными коготками скользнула по упитанной талии Аганны к его ягодицам, а ее бедра очутились на бедрах правителя грютов. Аромат волос Ийен, и раньше-то довольно навязчивый, теперь стал единственным, что мог воспринимать правитель грютов.

«Чужеземец не солгал мне!»

– Продолжай, – прошептал Аганна, страшась лишь одного – что наваждение, а это было именно наваждение, сущее наваждение из времен, давно канувших в ничто! – исчезнет.

– Оно не исчезнет! – шепнула ему на ухо Ийен и ее верткий, бесстыдный язычок, свершив все как должно вверху, устремился вниз.

5

«Сестры» и «братишки», белокурые и чернявые, худые и задастые, в прозрачных одеяниях и без оных толпились у дверей тронного зала, смущая охранников-щитоносцев своими развязными комментариями к происходящему за дверями.

Только что Аганна выгнал свою распутную молодежь из тронного зала, забыв сказать, куда же ей следует направиться. Самоуправствовать и расходиться никто не собирался. А вдруг на всевеличайшего найдет блажь полюбоваться их совокуплением друг с дружкой, как то обыкновенно бывало? А вдруг эта блажь найдет на него прямо сейчас? Оказаться в колодце наедине со слепым пауком не хотелось никому.

Урайн тоже был там, в пестрой толпе усладителей всевеличайшего. Правда, у дверей тронного зала его удерживала отнюдь не боязнь «паучьей» казни, которую он так умело изображал еще час тому назад.

Урайн ждал всходов. Семена были посеяны правильно – Ийен не подвела. Стало быть, будет и урожай!

Расчет Урайна был верен – смертному не устоять против чар тени Звезднорожденного.

Он прохаживался из стороны в сторону за спинами любимцев Аганны, не подавая никаких признаков нетерпения. Он может так ходить час, может – десять. Он не спешит, он уверен в успехе.

Урайну был ведом исход его предприятия. В какой-то момент, который рано или поздно наступит, его терпение рассыплется осколками многоцветного витража. И тогда он растолкает щитоносцев и войдет в тронный зал.

Так и произошло спустя два часа.

Октанг Урайн распахнул тяжелую кованую дверь тронного зала и застыл на пороге, склонившись в почтительном, но не слишком глубоком поклоне. Он чувствовал, что победил. Иначе и быть не могло.

Ийен и Аганна возлежали на мохнатом аютском ковре и, похоже, отдыхали.

Урайн знал, что измотать Ийен любовными ласками – затея столь же тщетная, сколь и глупая. Но он понимал и другое: потворствуя своему толстобрюхому любовнику, она была вынуждена изображать не только всепожирающую страсть, но и ее наиполнейшее удовлетворение.

Она старалась не зря. На устах ошалевшего от нежданно свалившегося на него счастья грютского правителя играла блаженная улыбка – дескать, он не только счастлив и обессилен сам, он обессилил и свою распутную подругу!

Глаза Аганны были полузакрыты, длинные сивые волосы всевеличайшего – беспорядочно разметаны по темени, а церемониальные заколки выдраны из его прически цепкой рукой

Не поднимая головы, Ийен подмигнула вошедшему Урайну. Урайн улыбнулся ей в ответ. Все-таки Ийен очень умная и послушная девочка.

«Теперь Девкатре будет гораздо легче направить Аганну на стезю послушания!»

Аганна, похоже, дремал, а вот Ийен лишь умело делала вид, что дремлет. Одна рука – на чреслах владыки. Другая – покоится во глубине собственного междуножия. Это для пущего правдоподобия. И печать Похоти Всевеличайшей на устах – тоже ради него.

– По нраву ли пришелся тебе, о владыка грютов, мой прелестный дар? – спросил наконец Урайн довольно громким голосом.

Аганна встрепенулся и, по-старчески заохав, сел, нехотя запахивая юбку.

Ийен тоже вроде как «проснулась». Накинула на плечи охотничью куртку и собрала свои медовые волосы в пучок, не забыв о том, чтобы прежде обласкать Аганну благодарным и томным взглядом.

– Твоя девка действительно хороша в дрючке, будь она хоть дочерью Хуммера! – Аганна азартно щелкнул в воздухе пальцами и одобряюще похлопал Ийен по ягодицам, словно табунщик свою лучшую кобылицу. – Слышал ли ты, чужестранец, песню ее наслаждения?

– Эту песню слышала вся Радагарна… – ответствовал ему Урайн с понимающей улыбкой. «Про хвостик, небось, уже не заикается?» – подумал он, в то время как его уста продолжали:

– …и мне радостно слышать, владыка грютов, о твоем доверии ко мне. Клянусь, я оправдаю его. Ибо помимо этой северной жемчужины, – Урайн указал на Ийен, – у меня есть в запасе еще кое-что. Быть может, не столь прекрасное на первый взгляд, но…

– Говори, чужеземец! – с горячечным воодушевлением воскликнул Аганна, будто и впрямь скинул два десятка лет, вкусив от плоти Ийен.

– …но величественное по своей сути. Мы, ты и я, пойдем войной на Орин. Мы, ты и я, воскресим славу грютской конницы. Мы, ты и я, поставим на место всех, кто полагает Аганну ни на что не годным мешком козлиного помета.

– Мы. Ты и я… – словно эхо повторил Аганна.

6

– …Мы пойдем воевать паттов? – спросил Аганна, когда до него наконец дошел смысл сказанного Урайном. – Мы – это ты и я?

– Твоя прозорливость, Аганна, вселяет в меня уверенность в том, что мы победим, – утвердительно кивнул Урайн.

– Но ведь у меня союзный договор с Орином, Хуммер меня раздери!

– В этом мире нет ничего неизменного. Ни один союз не может длиться бесконечно.

– Но мне нет нужды идти на Орин войной! Грютам не нужны скудные земли, которыми правит достославный Элиен Тремгор. Мне не объяснить своим улларам, что делать нашим скакунам у стен Орина!

– Разве одного твоего слова для твоих людей недостаточно? – Ийен сложила губки в капризный розан и всем своим видом изобразила разочарованность.

Аганна помрачнел и насупился.

«Эти двое. Кто они такие?» – этот вопрос он хотел задать уже третий час. И третий час этот вопрос неуловимо ускользал от него.

Девкатра не позволил Аганне задать его и в этот раз – для таких вопросов время еще не пришло.

– Орин должен быть сокрушен. Элиен Тремгор – уничтожен, – Урайн сделал несколько шагов в сторону Аганны и, не дожидаясь разрешения, присел на ковер рядом с ним и зевающей Ийен. – И ты, как никто другой, понимаешь это, всевеличайший.

Урайн положил руку на плечо грютского владыки.

Неслыханная дерзость!

Но Аганна не спешил возражать, хотя от пальцев чужестранца и повеяло могильным холодом.

– Понимаю, – печальным эхом откликнулся Аганна и с надеждой посмотрел на Ийен. «Она теплая, очень теплая. Она поможет мне принять правильное решение.»

– Мы завоюем Орин, а затем Харрену. Мы отомстим этим заносчивым северянам за то оскорбление, что было нанесено Сынам Степей в войне между Эллатом и Эстартой. Не об этом ли мечтает твой народ? – спросила Ийен и ее рука легла на тучное бедро всевеличайшего сладостным авансом на будущее.

– Да, – обреченно кивнул Аганна.

Урайн убрал руку с его плеча, а Ийен поспешила залепить уста владыки грютов своими сахарными устами.

Но Урайн недооценил Аганну и слегка поспешил. Как только рука Урайна отпустила его, он вскинулся и сердито нахмурил брови.

– Послушай, но ведь грютам не победить паттов, а мне не сломить Элиена. Он – Белый Кузнец Гаиллириса. Он – Хранитель Диорха и преемник Леворго. Одна его Ирвамессада стоит трети моей армии. Их оружие – лучшее оружие во всем Круге Земель. «Облачные» клинки… – Аганна запнулся, но вскоре уже продолжал с прежним жаром. – Это самоубийство идти на него. Варан – могущественный союзник паттов. Шет окс Лагин, Брат по Слову Элиена – Сиятельный князь. У него – корабли и своя сила. Если даже мы одолеем Элиена, нам никогда не одолеть Шета окс Лагина… Даже если наше нападение будет коварным, внезапным и всесокрушающим, Шет окс Лагин не пожалеет ни сил, ни средств, чтобы отомстить нам…

«Крепкий хрен. А скулил „хвостик“, „хвостик“…» – мрачно подумал Урайн, подмечая, что Девкатре, пожалуй, порядком досталось в Варнаге, раз ему теперь не по силам раздавить крепкое нутро грютского владыки с той быстротой, что ему, Урайну, требуется.

«Есть еще, оказывается, вино в мехах! Значит, беспробудное пьянство и всепожирающий червь похоти все-таки оставили в его голове место для здравого рассудка! Впрочем, так даже лучше. Грютской коннице, которой суждено сделать для меня много хорошего, не нужен войсководитель-недоумок.»

– Все это верно, о владыка грютов, – спокойно сказал Урайн, когда Аганна угомонился. – Но ведь варанцы в этой войне выступят на нашей стороне.

– На нашей стороне?! – являя собой аллегорическую фигуру вопиющего недоверия, вскричал Аганна. – С какой стати им быть на нашей стороне? Кто тот герой, который затмит собой Элиена Тремгора и заставит отложиться его союзника Шета окс Лагина?

Аганна вскочил на ноги и, возбужденно размахивая руками, принялся расхаживать по тронному залу. Его необъятный живот колыхался из стороны в сторону в такт его шагам. По всему было видно, что мысли о завоевании Орина приходили в голову Аганне и раньше. Но, не находя себе поддержки в мире реальных возможностей, уходили восвояси.

– Я приведу варанцев под стены Орина. А ты, Аганна, приведешь грютов, – в голосе Урайна зазвенела сталь.

– Но кто такой ты? Кто, отвечай же, чужеземец? Разве ты всемогущ? Разве тебе подвластны стихии, умы, сердца и души? Разве ты умеешь перемещаться по воздуху, словно Хегуру, и можешь зреть будущее?! – Аганна кричал.

Как видно, Ийен, самой не желавшей того, удалось разбудить в правителе грютов некую дремавшую ранее волю, о которой ни она, ни Урайн не подозревали.

Урайн в упор посмотрел на Аганну. «Кажется, пришло время для правды.»

– Ты хочешь знать, кто я? Я – Октанг Урайн. Длань, Уста и Чресла Хуммера. Я был побежден Элиеном семнадцать лет назад и грюты под твоим началом, Аганна, многое сделали, чтобы сломить мое могущество. Но я выжил, заплатив за жизнь своим телом. Десять лет назад я был вновь побежден Элиеном. Нетопырь Хегуру, одолженный Элиену тобою, Аганна, помог ему в этом, как никто другой. Но я вновь выжил и вновь вернулся. Вернулся, чтобы остаться навечно. Это правда обо мне, но это лишь половина правды. Потому что еще есть правда о тебе.

Аганна молчал, в ужасе глядя на гостя. На его лбу выступили капли холодного пота. А Урайн продолжал.

– Я видел тебя, Аганна, сидящим верхом на нетопыре Хегуру в День Судеб Лон-Меара. Тогда ты был с Элиеном. В твоих руках звенели Поющие Стрелы и ты смог одолеть Кутах над Кутах. Но тогда ты был мужчиной. Настоящим гоад-а-рагом и никто – ни твои уллары, ни страх, ни осторожность – не имели власти тебе приказывать. Теперь же ты стал трусом и ни одна женщина…

– Хватит! – тихо сказал Аганна и упал на ковер словно куль с мукой.

Слишком многое страшных истин пришлось ему услышать за этот длинный день.

«Октанг Урайн. О да, это он, его слова, его ухватки. Я – старик, смерть близка и я вижу призрак, облачившийся в человеческую плоть… Какая разница, что за плоть? Разве это имеет значение? Да, это Октанг Урайн. Он здесь. Значит, ему удалось натянуть Элиену Тремгору нос… Обвести вокруг пальца заносчивого Герфегеста, новоявленного Хозяина Дома… Стало быть, Герфегест мертв? А Шет окс Лагин? Как он допустил такое? Значит, и Шет уж более не в силе? Если так, то теперь точно победа за ним, за Урайном…»

– …и ни одна женщина не станет дарить свою любовь трусу, – хрустальный голос Ийен звучал в ушах Аганны погребальным колокольчиком.

– Я согласен… Война так война, – только и смог прошамкать Аганна прежде, чем его разум погрузился в тяжелый липкий сон, продлившийся до следующего полдня.

ГЛАВА 10

УРТАЛАРГИС

1

Он бывал здесь некогда. Морское княжество Варан всегда импонировало Урайну суровостью законов и бесплодной красотой своей природы.

И новая столица Варана, Урталаргис, тоже нравилась Урайну. «Хороший город, просторный, и люди в нем послушные.»

Шет окс Лагин. Он не видел его долгих десять лет. И все эти десять лет не надеялся увидеть его вновь.

Шет окс Лагин – Звезднорожденный, как и сам он, Октанг Урайн. А значит, ему было открыто гораздо больше, чем простым смертным. А после того как он, Октанг Урайн, воспользовался телом Шета окс Лагина как своим собственным, после того как Шет окс Лагин стал зваться Единым в Двух Душах, ему открылось еще больше.

А когда душу Октанга Урайна изгнали из прежнего обиталища и заточили в тело Сделанного Человека и Шет окс Лагин был вновь предоставлен самому себе, после этого он стал и впрямь мудрым. Быть может, самым мудрым из всех Звезднорожденных. Да только что она значит – эта мудрость, отданная в руки помешательству?

– Отдать швартовы! – заорал плечистый варанец с обильно татуированным бритым черепом, всматриваясь в молочный туман, съевший добрую половину построек Урталаргиса.

Урайн тоже любознательно вытаращился, но дворца Сиятельного князя Шета окс Лагина не увидел – туман не пощадил и его. Впрочем, зачем ему дворец? Он ведь не собирается добиваться аудиенции у Сиятельного князя.

Варанское войско все равно придет под стены Орина, как он и обещал Аганне. Он, Урайн, сделает так, что оно придет.

Но во главе его не будет Шета окс Лагина, Сиятельного князя. Потому что Шет окс Лагин никогда и ни за что такой поход не возглавит. Напусти на него хоть сотню Ийен, Шет окс Лагин не изменит своей дружбе с Элиеном. «Значит, Шет окс Лагин здесь вовсе не при чем.»

Была и еще одна причина, о существовании которой Октанг Урайн стеснялся признаваться даже самому себе.

Он любил этого странного человека, как брат любит брата. Как только Звезднорожденный может любить Звезднорожденного. В глубине души Урайн боготворил варанца с огненно-рыжими волосами. А раз боготворил – значит и боялся.

Урайн боялся, что, даже увидев Шета хоть краем глаза, не сможет убить его. Как не смог убить много лет назад молодого варанского посола, каким был тогда Шет. Как не смог убить Шета, ставшего отступником и предателем – а ведь тогда третий Звезднорожденный пожертвовал их священной дружбой ради спасения Элиена!

Он боялся, что худощавая фигура Шета, небрежно склоненная над бассейном с золотыми рыбками, если только он заметит ее сквозь кусачую путаницу зарослей шиповника, коим изобиловали сады Сиятельного князя, поставит под угрозу все, ради чего он прибыл в Урталаргис.

2

Озирая варанскую гавань, Урайн, одетый просвещенным харренитом, шел вдоль пристани, погруженный в сладкое бездумье.

Гостиница. Да, вначале он найдет подходящую гостиницу из дорогих.

Слуга. Ему нужен слуга. Для пущей важности. Не может же он явиться к Гаассе окс Тамаю без слуги? У этих варанцев так не принято.

Впрочем, зачем ему слуга? Терпеть какого-нибудь любопытного и ленивого идиота, который, не ровен час, решит обобрать или убить его в первую же ночь? Нет, слуга ему не нужен. Пусть Гаасса окс Тамай думает, что хочет.

Но мысли путались в голове, собственная рассеянность злила. Впрочем, он понимал – о чем бы он не пытался размышлять сейчас, все его мысли будут так или иначе возвращаться к Шету.

Да, к Шету.

Он не знал, да и не мог знать, что сам Шет окс Лагин находился в то утро всего лишь в семи лигах восточнее. И тоже озирал затопленную туманом гавань. Он был одет в серебристый плащ морского офицера, капюшон надежно скрывал его лицо от посторонних.

Шет окс Лагин гулял по городу – бесцельно, но с удовольствием. Он покинул дворец еще ночью. Вдруг ему стало смертельно скучно там, среди покорной челяди, антикварной рухляди и собственных мыслей.

Ему давно уже было смертельно скучно – лет десять, не меньше.

После возвращения из Синего Алустрала, после того, как Октанг Урайн был изгнан из его тела словно лис из путаной норы, он редко спал ночами. Нет, не ночные кошмары были тому виной. И не бессонница – по крайней мере, не бессонница в общеупотребительном смысле этого слова.

Мир сна не принимал Шета окс Лагина. Бдительные присные Фратана отказывали ему в счастье войти в свою чудесную страну.

Сам Шет окс Лагин знал, почему происходит так, а не иначе. Все дело было в том, что ему не требуется засыпать, чтобы видеть то, что снится другим, обыкновенным людям.

Видения иных земель, иных небес и иных стихий посещали его наяву. Мир сна переплелся в его жизни с миром яви настолько нерасторжимо и вычурно, что попытка заснуть была для Шета равносильна тому, чтобы входить в дом через дырку, проделанную в крыше, в то время как к твоим услугам – настежь распахнутые двери.

Шет просто хотел отдохнуть.

Но иногда Шет окс Лагин все же спал. В последний раз – около месяца тому назад.

И все-таки ни сновидений, ни грез, ни знамений не видел он, деревянная кукла на холодном ложе. Зато он видел себя – как бы со стороны, как бы свысока. Лежащего, раскинув руки, под кисейной кроной балдахина.

Вынужденно паря под потолком своей опочивальни, Сиятельный князь размышлял о том, что любой на его месте, созерцая собственное тело, чья грудная клетка размеренно вздымается в такт дыханию, уже, верно, свихнулся бы. Будь он хоть сто раз Звезднорожденным.

Вот Шет и свихнулся – так, по крайней мере, считали его приближенные.

3

Укутавшись в серебристый плащ, Шет окс Лагин сидел на краю скалы, звавшейся Бивнем Тритона.

Вершина скалы, скорее напоминавшая кабачок, нежели бивень, возвышалась над гаванью Урталаргиса словно штандарт над бастионами крепости.

Шет сидел на самом краю – беспечный и задумчивый. От бездны, набитой кораблями, лодками, лодочками и морем, его отделяли две четверти шага. Четверть одной ногой. Четверть другой ногой. Но он не оставит за спиной эти две четверти, он не самоубийца.

О самоубийстве Шет всерьез не думал. Зачем? Он и так знал, что умрет скоро.

«Что такое „скоро“? Быть может, сегодня. Или завтра. Ну максимум через неделю.»

Эту странную новость сообщило ему не далее, как в минувшую полночь, не слишком миловидное, но достаточно дружелюбное существо. Существо имело лицо, на котором можно было рассмотреть три узенькие щелочки, за которыми прятались влажные глаза, напрочь лишенные зрачков.

Существо помавало крыльями, хотя обликом скорее напоминало человека, нежели птицу. Некоторый избыток органов зрения восполнялся отсутствием рта – губ, зубов, десен, языка и прочего.

Однако, существо разговаривало. Причем его изысканный варанский был настолько цветаст и безупречен, что заподозрить в госте чужестранца Шету окс Лагину не хватило бы мнительности. Впрочем, подспудно Шет был уверен в том, что, возжелай его собеседник болтать по-харренски, он не обнаружил бы изъянов и в его харренском. Если некто говорит, не имея рта, то едва ли ему грозят такие трудности, как акцент.

– Очень скоро ты сможешь прикоснуться рукой к последним воротам. Они распахнутся перед тобой, открывая дорогу в мир с иными законами, – сказал Шету его просвещенный собеседник, замыкая пальцы в замок. В то время как вторая пара рук незваного гостя была сложена на коленях.

– Значит ли это, что я умру? – поинтересовался Шет и в его голосе не было ни страха, ни сожаления.

– Конечно значит, – подтвердил пришелец. – Точнее, твое тело умрет, но ты останешься Звезднорожденным, Шетом окс Лагином.

«Разумеется, так», – мысленно согласился князь. Он провел ладонью по всклокоченным волосам и задал гостю вопрос, который давно волновал его.

– А что, милостивый гиазир, много ли смысла в том, что я Звезднорожденный?

Четырехрукий человек с прозрачными крыльями улыбнулся. И хотя рта у гостя не было, но Шет был готов поклясться, что голос его стал теплей и проникновенней.

– Откровенно говоря, в этом мало смысла. Мы, то есть такие как я, плохо понимаем промысел Великой Матери Тайа-Ароан. Но смысл есть. Я точно знаю, что он есть – должен быть!

– Спасибо за откровенность. Просто интересно было знать, что ты думаешь, – сказал Шет.

Затем он проводил гостя до края дозорной башни, откуда последний, расправив мощные крылья, мощно ринулся вниз, являя собой неземную картину гармонического сочетания невесомости тела с его наличием.

Но Шету недосуг было следить за его полетом. Он знал, что все равно не сможет поймать тот момент, когда вестник исчезнет, растворившись в темноте.

Сидя на краю Бивня Тритона, Шет углубился в размышления над одним немаловажным вопросом. Сможет ли он летать столь же свободно после того, как последние ворота распахнутся перед ним?

4

Октанг Урайн бросил последний взгляд на гавань, в суете которой было нечто завораживающее. Ему давно было пора идти. Чтобы добиться аудиенции у Гаассы окс Тамая, верховного флотоводца княжества Варан, потребуется не один день настойчивых домогательств и вся сила Звезднорожденного.

Но что это там за громада входит в гавань, огибая мыс с идиотским названием Бивень Тритона? Цвет парусов подсказал Урайну, что судно везет персону едва ли не княжеского достоинства.

Посольство? Или сам Сиятельный князь? Урайн решил задержаться.

– Это четырехъярусник Гаассы окс Тамая, мужа всех жен Урталаргиса, – пояснил пьяненький матрос своему похмельному, а потому печальному другу (а заодно и насторожившемуся поодаль Октангу Урайну).

– Ходил, небось, на смегов от нечего делать? – поинтересовался третий матрос, только что прибившийся к компании.

– Да что ты, «на смегов»! Скажешь тоже! Гаасса окс Тамай мелочевкой не пробавляется. Он только по-крупному. Ходил, небось, за море с каким-нибудь вельможным гадом погутарить. Ему твои смеги голожопые не нужны. Первому Кормчему подавай сразу венец Сиятельного князя, – с видом знатока дворцовых интриг пояснил товарищам пьяненький.

– Да разве ж князь наш ему свой венец отдаст? – заржал второй, похмельный.

Услышанное казалось нелепостью. Десять лет назад Сиятельный князь, на корабле которого он был тогда безусым юнгой, приказал протянуть под килем шестерых матросов за то, что они посмели скрывать от офицеров своего больного товарища, подцепившего невесть где дифтерию. И еще – это он тоже видел сам – Сиятельный князь зарубил своего вестового на месте за то, что тот позволил себе усомниться в целесообразности похода в Синий Алустрал.

Он сам слышал, что Сиятельный князь отравил свою супругу по обвинению – впрочем, недоказанному – в измене. Правда, это тоже было давненько, не вчера. Но разве люди со временем становятся более мягкими? Разве такой человек отдаст свой венец кому-нибудь, пока будет в силах держать меч?

– Князь? Не отдаст? А кто его знает? Он, браток, совсем помешался, пока ты свое хозяйство там, на Медовом Берегу, акульим жиром мазал.

– Помешался? – недоверчиво переспросил похмельный.

Но пьяный матрос ему не ответил. Он был поглощен величественным зрелищем: на пристань, застланную коврами, ступила нога Гаассы окс Тамая, облеченная в туфлю из мягчайшей, тончайшей замши.

Трое рабов придерживали край его непомерно длинного плаща. Еще четверо, с внушительными секирами, шествовали позади. На каждом из сопровождающих были высокие шлемы с пышными плюмажами из крашеного конского волоса.

Одежды сияли золотым шитьем. Контраст между серым унынием пристани и блистательной роскошью процессии был столь разителен, что сослепу могло показаться, будто над пристанью поднимается радуга.

«Авось, никакой аудиенции мне и не понадобится», – довольно ухмыльнулся Октанг Урайн, разглядывая своего старого знакомца Гаассу окс Тамая. «Та же ленивая поступь – так ходит желтый медведь, позавтракавший медом из разоренной пасеки и закусивший семейством пасечника…»

Он отлично помнил Гаассу. Ибо всего лишь десять лет назад играл с ним в лам и отдавал ему приказы устами Шета окс Лагина. Разве такое забывается?

5

Шет окс Лагин тоже наблюдал за прибытием Гаассы окс Тамая с Бивня Тритона.

Князь недолюбливал Гаассу. Особенно в последние годы. Буквально на глазах он из порядочного флотоводца с задатками карьериста превратился в политически озабоченного сластолюбца, которого тошнило при одном упоминании о делах флотских.

Муж всех жен Урталаргиса и впрямь был видным юбочником, не останавливавшимся ни перед чем ради пополнения списка своих побед, особенно если речь шла о женах и дочерях высшей аристократии Варана. В связи с похождениями окс Тамая в ходу была шутка, что Совет Шести следовало бы переименовать в Совет Шести Рогоносцев.

Но одним сластолюбием многогранная личность окс Тамая не исчерпывалась. Неутолимая жадность то и дело вовлекала Гаассу в торговые авантюры, добрая половина которых оканчивалась сокрушительным фиаско. А страсть к заморским рабам и глубоководным гадам доходила до нездоровой мании. Флотоводец был готов платить за любую алустральскую медузу стократную стоимость хрустального кубка, тоже, кстати сказать, недешевого. Одним словом, окс Тамай был персоной яркой.

Хотя Шет недолюбливал окс Тамая, он, тем не менее, доверял ему. Поскольку князю было больше некому доверять.

Мало-помалу Первому Кормчему удалось сосредоточить в своих руках изрядную долю полномочий и прав, от которых отказался – нужно отметить, совершенно добровольно – сам Сиятельный князь. Не единожды запуская руку в казну, окс Тамай смог сколотить порядочное состояние. И хотя его траты показались бы среднему аристократу астрономическими, существенного урона мошне Первого Кормчего они, как ни странно, не нанесли.

Как ни крути, Гаасса окс Тамай оставался одним из самых богатых людей Варана. И более того, он становился все богаче и влиятельней день ото дня.

«Гаасса окс Тамай снова сорвал богатый куш. Но зачем ему такие деньги? Не иначе как готовит переворот!», – нашептывали Шету все кому не лень.

«И пусть себе готовит, – обыкновенно отвечал им Шет. – Ничем не могу ему в этом помочь».

Не то чтобы Шету было все равно, в чьи руки попадет княжество, в случае, если Первый Кормчий и впрямь затеет государственный переворот. Но Шет, единственный из Звезднорожденных, кто постиг пресную мудрость небытия, понимал, что есть вещи, которым он не властен противиться.

В одном Шет был уверен: верховодить в этом заговоре будет кто угодно, но не Гаасса окс Тамай. Слишком труслив и ничтожен был Первый Кормчий. Слишком безволен, слишком осторожен.

Солнце показалось из-за края свинцово-синей тучи и Шет улыбнулся ему.

Вестник из другого мира сказал ему ночью странную вещь. Неужели это солнце больше не будет светить ему?

Сиятельный Князь закрыл глаза и подставил лицо морскому ветру, вдохнул полной грудью и вновь воззрился на пристань.

Вон Гаасса окс Тамай сходит на берег в окружении своей разодетой охраны. Вон народ – матросы и рыбаки, перехожие голодранцы и легкомысленные девушки, любительницы мужественных мужчин и дармовой выпивки.

Все сбежались поглазеть на событие. Еще бы – неровен час кому-нибудь отломится пара медных монет по случаю возвращения в столицу великого флотоводца и правой руки Сиятельного князя. Что ему? Для него деньги как для других семечки!

Но картина всеобщего напряженного оживления быстро наскучила Шету. Он поплотнее закутался в серебристый плащ и стал медленно спускаться вниз, в город.

Шет был слишком поспешен и не видел, как к Гаассе окс Тамаю, не успевшему сделать и десяти шагов по родной варанской земле, низко поклонившись, подошел человек в желтом плаще, расшитом стразами – по виду заезжий купец или даже простой путешественник. После короткого приветствия незнакомец стал нашептывать на ухо Гаассе окс Тамаю что-то важное. Иначе с чего бы Первый Кормчий слушал какого-то купчишку?

Шет не видел этого, а потому был лишен счастья спросить себя, куда смотрели телохранители, подпустившие невесть кого к самому Первому Кормчему. Шету не представилось возможности подивиться тому, сколь разговорчив и любезен вдруг оказался по отношению к заезжему купчине, путешествующему даже без слуги, обыкновенно столь высокомерный Гаасса окс Тамай.

6

– И, между прочим, любезный Гаасса окс Тамай, правитель грютов Аганна готов взять на себя всю тяжесть осады Орина с суши, – Октанг Урайн был настолько убедителен и красноречив, насколько вообще позволяло ему быть таковым чужое тело, тело Сделанного Человека.

– Так значит, Аганна не прочь расширить свои владения на север? – полушепотом поинтересовался заинтригованный Гаасса окс Тамай.

– Совершенно верно, – кивнул Урайн.

Он понимал, что торопить Первого Кормчего совершенно бесполезно. В душе флотоводца сейчас шла ожесточенная борьба между алчностью и трусостью. А голос совести (которая у окс Тамая все же имелась) не на шутку охрип в споре с гласом подлости, который, однако, предпочел отрекомендоваться как здравый расчет.

– В сказанном тобой немало здравого, – наконец выродил окс Тамай. – Орин весьма богатый город. И было бы ложью отрицать, что город наших союзников представляет интерес для народа нашего княжества. Но…

– Что «но»? – сделал большие глаза Урайн, сама простота.

– Только вот… – Гаасса окс Тамай оглянулся назад – туда, где на должном удалении от них тащились с постными рожами придворные и удалые молодцы с секирами. – Только вот Сиятельный князь наш Шет окс Лагин… Едва ли он позволит мне направить флот на Орин, ведь оринский свел Элиен Тремгор приходится ему Братом по Слову… Разве тебе об этом не известно?

– Известно. Но ведь не может же княжество растоптать свои интересы только из-за того, что двух двенадцатилетних мальчиков когда-то связала ничего не значащая клятва Братства? Если уж говорить об этой клятве, то связывала она Варан и Харрену, сыном которой был и остается Элиен Тремгор. Но какое отношение эта клятва имеет к паттам, этим болотным жабам, ведущим свой род от разбойных смегов, от который княжество варанское столь много претерпело?

– Клятва… Да, чушь, конечно… Я понимаю это так же хорошо, как и ты. У меня тоже был Брат по Слову… когда-то в юности… Но я сейчас хоть убей не вспомню как его звали! Говоря откровенно, я и сам из тех, кто смешал бы паттов с дерьмом только за то, что они внуки проклятых смегов, стало быть, разбойничье семя. Но я лицо подневольное. Моя воля – это воля Сиятельного князя Шета окс Лагина. Разве я могу растоптать интересы Сиятельного князя?

Урайн неожиданно резко остановился. Остановился Гаасса окс Тамай. Вслед за ними встала как вкопанная и вся процессия.

Даже зеваки перестали шептаться и смолкли – может, вот она, дармовщина?

Взгляд Урайна впился в зеленые глаза Гаассы окс Тамая, которому на миг показалось, что время остановилось по причинам, не зависящим ни от него, ни от мироздания. Впрочем, уста Урайна продолжали улыбаться, и это несколько успокоило Первого Кормчего.

– Коль скоро мы не можем растоптать волю Сиятельного князя, значит нам придется растоптать самого Сиятельного князя, – прошептал Урайн.

На лбу Гаассы окс Тамая выступила холодная испарина.

О таких вещах он еще ни разу не говорил всерьез ни с одним из смертных. Более того, о таких вещах он раньше запрещал себе даже думать.

Жадные до денежки сограждане Первого Кормчего наконец осознали, что раздача откладывается и гневно заулюлюкали.

7

«Провокатор, подосланный Шетом окс Лагином?».

«Провокатор, подосланный Элиеном Тремгором?»

«Сумасшедший?» .

На какое-то мгновение Гаасса окс Тамай вдруг сильно пожалел о том, что вообще позволил этому странному чужеземцу приблизиться.

«Да и вообще, куда смотрела охрана? У них что сегодня, коллективный приступ альтруизма?»

Какой-то сомнительный тип предлагает ему убить Сиятельного князя и выступить в поход на Орин, наплевав на все союзнические обязательства, рука об руку с необузданными грютами. Разве это не странно?

«Убить Шета окс Лагина… Конечно, он мне мешает, можно сказать, путается под ногами. Но убивать? Зачем же!»

Гаасса окс Тамай был совершенно уверен – не пройдет и года, как Шет умрет своей смертью. Или, что вероятнее, попросту отречется от престола, предпочтя своему шумному дворцу пещеру аскета на одном из западных отрогов Хелтанских гор.

«По слухам, даже пресловутый Герфегест – и тот аскетизмом не брезговал во времена оны…»

Шет окс Лагин скоро сам исчезнет с его горизонта. Таково, по крайней мере, было гадание по потрохам белого дельфина, что Гаасса в тайне от всех совершил в Пиннарине. Да и диковинный сон, что видел он намедни, толкователи объяснили именно так. Все знамения твердили об одном: не более, чем через год механика небесных сфер изменится и Сиятельным князем станет он, Гаасса окс Тамай. Зачем же торопить события и ввязываться в авантюры?

«Вот через год и можно будет с легким сердцем пойти на Орин, хоть бы и с теми же грютами…»

Гаасса окс Тамай сосредоточенно молчал, его костистое лицо оставалось совершенно непроницаемо. Впрочем, заговорил Октанг Урайн и голос его – вкрадчивый и тихий, как шорох стрекозьих крыльев – заставил окс Тамая вздрогнуть и прервать свои размышления.

– Того белого дельфина, над чьим чревом совершалось гадание, о котором ты сейчас думаешь, изловил вовсе не ты, – зловеще усмехнулся Октанг Урайн. – Твоего дельфина сглодали крысы в ночь перед гаданием. А твоя расторопная челядь, дабы избежать заслуженной кары, подложила тебе другого дельфина. Ты, конечно, не заметил подмены. Но скажи мне, можно ли верить такому прорицанию?

Глаза Гаассы окс Тамая округлились. Этот опасный тип прочел его мысли так уверенно… Да откуда этот тип вообще знает о том гадании на белом дельфине? Ведь он лично приказал умертвить и гадателя, и его прислужников?

– И это еще не все, – продолжал Урайн, увлекая окс Тамая вперед, к нарядным паланкинам, ждущим своего часа, дабы доставить во дворец Первого Кормчего и его свиту. – Тот сон, что приснился тебе недавно. Молодой лосось, увитый лентами, словно бы ряженый юноша, какие пляшут на празднике Зимнего Солнцеворота, гонит раненого тунца. Толкователь солгал тебе, когда объяснил, что лосось – это, мол, ты, а тунец – Шет окс Лагин. И что не ранее как к следующему Солнцевороту тунец издохнет от полученных ран и ты настигнешь его. Это было вопиющей ложью! Ибо на Истинном Наречии Хуммера «тунец» звучит так же как «воин», а «лосось» – так же как «царь». Желаешь ли ты знать истинное значение своего сна, Гаасса окс Тамай?

Первый Кормчий обреченно кивнул.

– Так знай же: еще до Зимнего Солнцеворота царь сведет счеты с воином! Вот о чем убоялся сказать тебе толкователь, ибо знал, что ты вздернешь его на дыбу только за тем, чтобы поднять себе настроение, испорченное его дурным, но правдивым толкованием, – чеканя слог, сказал Октанг Урайн.

Глаза Гаассы налились дурной кровью.

– Знаешь, это уже слишком! Слишком! – взревел он и его рука потянулась к ножнам. – Кто ты такой, чтобы я верил тебе?

Урайн приложил палец к губам, призывая Гаассу к спокойствию.

– Звук моего имени не усладит твой слух. Впрочем, мне есть чем усладить твой ум. Я, безымянный, видел, как ты, доблестный Гаасса окс Тамай, сражался по щиколотку в крови на Плато Поющих Песков острова Дагаат после того, как благородный Мата окс Гадаста получил свое. Я помню, ты помог Сиятельному князю вновь найти колдовскую серьгу. Сдается мне, тогда у князя были какие-то проблемы со здоровьем, что-то вроде раздвоения личности. И, кажется, именно та серьга была причиной его недуга…

– Ты был там?

– Я был и не был, – уста Урайна тронула скупая улыбка. – Но среди спасшихся с Дагаата моего тела не сыскалось. Веришь ли ты мне, безымянному?

– Я верю тебе, человек без имени, – обессиленно сказал Гаасса окс Тамай, потирая виски, которые грозила разорвать изнутри колючая боль. – Я верю тебе, как самому себе. Продолжай.

8

Шет окс Лагин подмигнул своему отражению в бассейне для игры в лам. Фигуры, вырезанные из черепаховой кости, были разбросаны повсюду в величайшем беспорядке.

Шет погрузил в воду кончик своего знаменитого бронзового пальца. Наметил им несколько линий. На поверхности воды остались бороздки, которые образовали семиконечную звезду.

Сиятельный князь тихонько свистнул. Звезда начала вращаться и побежала по поверхности воды. Достигла противоположного края бассейна, побежала обратно.

Играть в лам Шету было лень. Гонять туда-сюда колдовскую водомерку – тоже.

Сиятельный князь свистнул еще раз и звезда исчезла.

Шет направился к кустам шиповника. В конце концов, именно ради этого пришел он в обнищавший по части красот осенний сад.

– Дивное диво! Шиповник расцвел! – сообщил Сиятельному князю его малолетний слуга. – Что ты болтаешь, дурачок? – Шет покровительственно приобнял мальчика за плечи. – Что болтаю – за то в ответе, – обиженно проворчал тот.

Этот слуга, а звали его Инн, был, пожалуй, единственным человеком во дворце, не считавшим своего князя умалишенным. Шет ценил его преданность – мальчик стал единственным человеком во дворце, кого он упомянул в своем завещании. В тайне от мальчика (и от Совета Шести) Шет отписал ему львиную долю своей недвижимости вместе с родовым именем Лагин и соответствующим дворянским рангом.

Инн не обманул Шета.

Дорожки в саду золотились неприбранными листьями лип, пестрые созвездия хризантем нашептывали невеселые мысли о близких холодах и безрадостных зимних рассветах. Клены тоже были красны. Но вот шиповник! Шиповник действительно цвел, закутанный в жизнерадостное жужжание воспрянувших к последней трапезе насекомых.

В немом восхищении Шет присел на скамью подле фонтана с восемью каменными лососями – здесь шиповника было особенно много.

Правда, цветы не были такими крупными, какими они бывают весной. Да и того дивного любовного запаха они не давали. Но разве эти мелочи имели значение? Цветы, кремово-желтые, целомудренно-белые, лиловые и розовые на кустах, чьи листья уже успехи пожухнуть – они были прекрасны.

Расторопный слуга принес Сиятельному князю меховую накидку и кувшин теплого вина. Другой – приземистый кубок с чищенными кедровыми орешками. Третий… О нет! – Не беспокоить! – рявкнул Шет окс Лагин.

Безропотные слуги исчезли за колоннами мраморной галереи, вдающейся в сад скелетом древнего чудовища. Кто-то из предыдущих князей посчитал, что так будет красивей.

Когда сад вновь опустел, Шет окс Лагин подошел к одному особенно пышному кусту и подался к самому желтому венчику. Лиловые лепестки ласково коснулись его щек. Казалось, они не отпускают его. Словно ладони больного ребенка. Не отпускают?

И тут Шет почувствовал, что аромат, источаемый цветком, стал сильным, нестерпимым. Вдруг в его ушах зазвучала несмелая музыка. Но Шет не испугался – он знал, иногда растения посредством своих ароматов дарят людям, которых они полюбили, возможность услышать музыку сфер.

Вдруг сад вокруг Шета закружился в феерическом хороводе. Сначала медленно, в такт тимпанам и флейтам, затем – чуть проворнее. А вот уже и сам князь закружился вместе со своим нескучным садом.

«Выходит, мы друг с другом танцуем?»

Эта мысль понравилась Шету и он звонко рассмеялся, чтобы отогнать печаль.

А печалиться были причины. Шет знал: дух шиповника прощается с ним навсегда.

«Он тоже уже знает, что я не жилец, – подумал Шет. – А может, дело в другом? Может он знает, что завтра выпадет снег и он, расфуфырившийся не ко времени, сам погибнет, и оттого спешит попрощаться?»

Музыка становилась все тише, характер ее менялся. Тимпаны отступали, флейты становились глуше, лишь хрустальные колокольчики еще бесчинствовали где-то вдали. Но вскоре и колокольчики начали то и дело порождать вместо звука волны густо-розового и бледно-желтого цвета.

Чу! Вот уже и они смолкли, уступив тишину мерному шороху листьев.

Похоже, кто-то шел по саду.

Шет окс Лагин выпрямился и осмотрелся.

Вроде бы чья-то фигура. Впрочем, не прошло и трех секунд, как фигура скрылась в зарослях можжевельника.

– Я же просил не беспокоить! – громко выкрикнул Шет и грузно опустился на скамью.

Шет окс Лагин принялся всматриваться в просветы между ветвями шиповника. Кто-то там определенно был, кто-то знакомый. Он чувствовал это. Но кто? Неужто Элиен?

Воодушевленный этой мыслью, Шет окс Лагин вышел из зарослей и сделал несколько шагов по направлению к мраморной галерее.

Вот он! Верткий, словно ящерица, быстрый, подвижный. Это, конечно, не Элиен.

Но кто это? Кто этот человек, что скрывается за колонной? Что за тип в вульгарном плаще со стразами?

Он не знает его. Или все-таки знает? Может, чей-то слуга, заблудившийся в дворцовых лабиринтах? Вор? Вельможа из провинции, которому было назначено? Наемный убийца? – гадал Шет окс Лагин, пока нарушитель его спокойствия не скрылся с большой поспешностью.

9

Лунная дорожка. По ней движется челн со спущенным парусом. Полное безветрие.

В лодке четверо. Сиятельный князь, его слуга Инн и двое гребцов.

Побережье безмолвно, море – бездыханно.

Шет окс Лагин сидит на корме лодки и смотрит вперед. Они движутся к острову, который зовется Перевернутая Лилия. Если смотреть на его причудливые очертания издалека, в нем и впрямь можно разглядеть сходство с этим благородным цветком.

Никто не спрашивает, зачем они плывут туда. Гребцам, а заодно телохранителям Сиятельного князя, Канну и Телемту, все равно – их дело отрабатывать жалование. Мальчишка Инн тоже молчит, но по другой причине. Сиятельный князь ему все уже объяснил: они направляются на остров, чтобы увидеть косматую звезду.

Инну хочется знать, почему косматую звезду можно увидеть только с острова, а из сада нельзя. Но ему хочется спать, глаза просто-таки сами слипаются – не до подробностей.

Весла входят в воду почти бесшумно. И почти бесшумно выходят из нее.

Шет окс Лагин с нежностью смотрит на озябшего, ссутулившегося Инна. Мальчик клюет носом.

«Напрасно я взял его с собой. Он еще слишком мал для таких специфических развлечений, как ночь в Воздушной Обсерватории. Еще простудится!» – корит себя за опрометчивость Шет.

– Кажется, мы здесь не одни, – шепчет Шету Телемт.

Шет вглядывается в темноту. Действительно, они не одни.

Рыбаки?

Восьмивесельная лодка выплывает из-за восточной оконечности Перевернутой Лилии.

«Что-то непохоже на рыбаков. С каких это пор рыбаки промышляют ввосьмером при полном безветрии, да еще и в полнолуние?»

– Они к нам плывут, Сиятельный князь, – встревоженный голос Канна.

– Пожалуйста, тише, – Шет окс Лагин кивает в сторону прикорнувшего на скамье мальчишки.

– Они движутся очень быстро, – горячий шепот Телемта, в котором вмиг умер гребец и проснулся телохранитель Сиятельного князя.

Шет замер, пытаясь разглядеть лица «рыбаков».

«Хуммер их раздери, да они все в полотняных масках и стальных нагрудниках!»

– Это грабители. В крайнем случае, отдадим им все, что попросят. Но прежде я, пожалуй, все-таки снесу голову трем-четырем, – мрачно заметил Канн, бросив весла и нащупывая на дне челна свои меч и кинжал.

Телемт тоже бросил весла – они теперь не нужны. Им все равно не выиграть соревнования в скорости.

– Не каркай, Канн. Может, когда они узнают, кого решили обобрать, никому ничего сносить и не потребуется, – усмехнулся Телемт. – На нас же не написано, что мы везем самого Сиятельного князя. Вот и попутала нелегкая дураков…

– Может, они вообще не грабители… А забыли что-нибудь нужное и теперь хотят у нас попросить. Например…

– …Писчие принадлежности, – со злой иронией подсказал Телемт. – Забыли дома, а тут срочно надо в городскую управу черкнуть пару прошений…

Шет не сдержал улыбки – все-таки, Телемт и Канн славные парни, как жаль, что он не заметил этого раньше. Но, конечно, «грабителям» нужны вовсе не писчие принадлежности и даже, увы, не деньги.

Люди в масках прекрасно знают, к чьей лодке правят. Они не разговаривают между собой, ничего не доуточняют, детали им, похоже, давно ясны. Им нужна его жизнь. Крылатый вестник был прав.

«Неужели Гаассе окс Тамаю наконец-то достало и подлости, и храбрости на то, чтобы покуситься на мою жизнь?»

– Князь, вы должны лечь на дно лодки. Там вы будете в относительной безопасности, – зашептал Канн, не отрывая взгляда от неумолимо приближающихся врагов.

– Я Звезднорожденный, а не просватанная девка, чтобы отлеживаться на дне лодки, пока мужики друг другу чубы дерут, – отрезал Шет окс Лагин. – Если хочешь, ложись туда сам.

– Но ведь вы безоружны! – в отчаянии воскликнул Телемт.

– Это ничего не значит.

Телемт покачал головой, обнажая меч. Когда-то он слышал, что в былые времена князь слыл непревзойденным рукопашным бойцом. «Вот, как раз и выдался ему случай вспомнить былые доблести», – подумал Телемт.

Но Шет окс Лагин знал, что никакой рукопашной не будет и в помине.

Он уже заметил: у каждого из людей в масках за спиной висит колчан, туго набитый стрелами. Значит, где-то на дне их лодки лежат и тугие луки. Ни Телемту, ни Канну не случится показать себя в честном бою, заслонив князя от удара неприятельского меча.

Стрел хватит на всех.

Шет окс Лагин в последний раз взглянул на крепко спящего Инна и ему на глаза навернулись слезы. Ну зачем, зачем он потащил мальчишку к этому проклятому острову? Судьба не подарила ему ни сына, ни дочери. Ни одна его кровинка не переживет его, будь он хоть триста раз Звезднорожденным. И даже Инн не переживет его, увы.

10

Пока лодка приближалась, лица Телемта и Канна выражали несгибаемое намерение убивать и быть убитыми.

Однако, когда, будучи в шестидесяти локтях от них, «грабители» бросили весла и взялись за луки, у Телемта и Канна округлились глаза. – Похоже, это не грабители, – сказал Канн. – Иначе зачем им луки? – удивился Телемт.

– Да упокоятся семена ваших душ в Святой Земле Грем, мальчики, – сказал Шет окс Лагин, когда щелкнула первая тетива.

Телемт вывалился за борт почти сразу.

Сознание Канна, в чью грудь впились одновременно четыре стрелы, заволокло мутной пеленой телесного страдания. Он погрузился в бесплодные размышления о том, сколь недальновидно с его стороны было оставить во дворце свой лук и колчан со стрелами. А еще он думал о том, что так и не успел угостить негодяев метательным кинжалом.

«А может, еще не поздно…» Но тут в глаз Канна попала стрела, и рука с кинжалом безвольно обвисла – каленый наконечник рывком погасил его сознание.

А стремительно идущий ко дну Телемт отчего-то вспомнил о расцветшем шиповнике, о вызывающе прекрасных розах, обреченных на скорую смерть под снегом.

Не менее трех десятков стрел было выпущено в них в первые две минуты. Пока умирали его телохранители, Шет окс Лагин, сложив руки на груди, слушал косматую звезду Тайа-Ароан.

Бордово-красная, с лохматым шлейфом ослепительных смарагдов, она, с надрывным криком, который дано было слышать только ему, Звезднорожденному, катилась в пульсирующую бездну по хрустальному ободу купола небес.

11

– Так у князя что, пальца нету? – Вроде, нету. Говорят, ему еще в Синем Алустрале палец-то оттяпали. – За долги, что ли? – Ну и дурак же ты! Будто у князьев долги бывают! В бою, ясен перец! – Да с чего ты вообще взял, что у князя пальца нету? – Да слышал вроде. – Так «вроде» или «точно»? – Вроде точно…

Все трое загоготали.

Да, они родились настоящими счастливцами. Так, по крайней мере, им в тот момент казалось.

Когда Сиятельный Князь и двое его мужиков были убиты, эти трое перешли ко второй составляющей их сокровенного плана. И закололи пятерых своих подельников.

Теперь их трое, посвященных. Четвертый посвященный – странный северянин в желтом плаще – поджидал их на берегу Перевернутой Лилии.

Однажды он уже заплатил им весьма щедро. И заплатит еще – но уже там, на острове. Правда, чтобы выудить из северянина деньги, нужно еще чуток повозиться. Господин пожелал самолично убедиться в том, что они порешили именно Сиятельного князя, а не какого-нибудь случайного звездочета. – Хватит ржать. Доставайте князя.

Орудуя баграми, они принялись выуживать труп.

В груди Сиятельного князя торчали семь стрел. Он упал за борт, когда его грудь пробила седьмая, Поющая Стрела, которую Урайн одолжил у Аганны. Только такой и можно убить Звезднорожденного.

Восьмая стрела настигла Шета в воде. Но когда она пробила горло Сиятельного князя, тот уже ничегошеньки не чувствовал.

Пыхтя и бранясь, они втащили тело князя в свою лодку. Затем они снова спорили – насчет того, принадлежит ли выуженное мертвое тело Сиятельному князю. Никому из них не доводилось раньше видеть князя так близко.

– Он рыжий. Точно вам говорю.

– И этот тоже рыжий. Вроде…

– Чего он тогда в военном плаще? Он же вроде князь, я слыхал, у них вся одежда из золота…

– А он вообще сумасшедший. Иначе с чего б он тогда ночью на этот остров плавал с двумя дураками?

– Твоя правда. Ладно. Главное, что пальца нет. Вот она – главная примета!

Маски были сняты за ненадобностью. Они, трое счастливцев, теперь не станут таиться. Сейчас они вернутся на Перевернутую Лилию и передадут северянину тело Сиятельного Князя – пусть делает с ним что хочет, хоть на котлеты пусть порубит. Они получат денежки – и прости-прощай, нищета…

На полдороге к острову они остановились, откупорили флягу крепкого гортело, настоянного на молодой полыни, и сделали по глотку. Их переполняли хорошие предчувствия, ведь все прошло без сучка без задоринки!

Между тем, один сучок, одну задоринку, судьба от них утаила.

Челн со спущенным парусом, который стал убийцам безынтересен сразу после того, как Сиятельный князь свалился мертвым за борт, медленно удалялся от острова, подхваченный холодным течением.

Там, на скамье, спал беспробудным сном сметливый черноглазый мальчик. Он проснется только на рассвете, когда течение принесет лодку к Бивню Тритона. Ему назначен судьбой венец Сиятельного князя – двадцать восемь лет спустя. А тридцать лет спустя он станет отцом Свода Равновесия. Впрочем, случится это хотя и под тем же солнцем, но в другом мире, в другой ветви дерева истории…

На острове Перевернутая Лилия, на каменном плавнике одного из исполинских кашалотов, что сторожат вход в Воздушную Обсерваторию, сидел тщедушный человек с внушительной плешью. Он бормотал себе под нос слова, среди которых были и горестные, и гневные, и лукавые.

Это был Октанг Урайн. Длань, Уста и Чресла Хуммера. По впалым скулам его текли быстрые слезы.

Он знал: очень скоро трое счастливцев принесут ему тело Шета. Он сойдет к ним – и глаза его будут красны, сухи и неумолимы.

ГЛАВА 11

ХУШАКИ

1

Эта ночь, казалось ему, будет длиться бесконечно.

Октанг Урайн запрокинул голову и посмотрел в засеянные золотой пылью небеса. Великая Мать Тайа-Ароан пылала в них погребальным костром, оплакивая погибшего Шета. Такой яркой, такой лютой он не видел ее никогда.

Убийцы Звезднорожденного Шета, опираясь на багры, хмуро смотрели в затылок Урайну, занятого, по их разумению, непотребной ерундой. Нашел тоже время – гав ловить, когда тут его дожидаются уважаемые люди.

Наконец старший в троице, Саур, решил подкрепить свою репутацию честного вожака и, деликатно кашлянув, сказал:

– Извини, гиазир, что мешаем… Но мы сделали нашу работу. Мы хотим получить плату и уйти.

Урайн не обернулся – обернуться означало увидеть тело Шета, что лежало позади разбойников, а к этому он все еще был духовно не готов. Продолжая смотреть вверх, он ответил ровным, ничего не выражающим голосом:

– Хорошо. Подождите здесь. Я должен ненадолго зайти в Воздушную Обсерваторию. Когда я вернусь, вы получите деньги.

Саур мысленно прикинул возможные пути бегства с Перевернутой Лилии и, заключив, что их нет, с деланной небрежностью бросил:

– Хорошо, гиазир. Иди. Если ты не вернешься через час, мы войдем вслед за тобой. Если с тобой не будет денег, ты заплатишь нам тем, что отыщется у тебя внутри.

Урайн проигнорировал его слова. Он уже подымался по лестнице, восходящей меж спинами двух каменных кашалотов ко входу в Обсерваторию.

2

Октанг Урайн находился в кромешной тьме. Прямоугольник входа едва заметно серел у него за спиной.

Потом в подполье Обсерватории щелкнули стопоры и, влекомая вверх отнюдь не силою рукотворных механизмов, дверная плита быстрым крылом тьмы метнулась вверх.

Измененное Место. Одно из многих. Урайн знал, что в Измененных Местах нельзя делать ничего необдуманного. Но и бездействовать в Измененных Местах тоже нельзя.

– Хуммер-Дархва… – довольно уверенно начал Урайн на Истинном Наречии Хуммера.

«Хуммер-Светоносец, …»

– …рагга-ннэ…

Эта часть заклинания ничего не значила. Так, инициирующее придыхание.

Договорив первую часть формулы, он на мгновение смолк и прислушался.

Там, откуда должен был бы прийти отклик на инициирующее придыхание, царило глухое безмолвие. У Урайна неприятно засосало под ложечкой.

«Неужели ошибка?» Делать, впрочем, было нечего.

– …арпал вахав-дарх, – закончил Урайн.

«…дай мне Свет».

Кромешная тьма и знакомое мертвое безмолвие. Урайн вслушивался в мерные биения своего сердца.

– Ты не князь.

Урайн вздрогнул всем телом. Даже его самообладание имело границы.

Он думал, что если это заклинание не подействовало сразу, ему придется провести долгие часы, прежде чем удастся достучаться до хушаков.

И вот надо же – голос. Он раздался из-за спины, справа. Голос принадлежал подростку – резкий, чуть хриплый, готовый в любой момент сорваться на петушиную ноту.

– Ты не князь, – неприязненно повторил голос.

– Не князь, – неизвестно зачем кивнув темноте, ответил Урайн на том же языке, на котором к нему обращались – на старинном ре-тарском, времен Эррихпы, основателя Тардера.

– Так какого ляду ты приполз сюда, сучья вонь?

Это спрашивал уже другой голос. Судя по всему, вопрошающий находился прямо перед Урайном, локтях в тридцати.

Со всех сторон одобрительно засвистели. Недобро грюкнуло что-то тяжелое, кто-то невидимый с чувством чихнул.

– Я пришел сюда, чтобы вывести вас в мир. Князь мертв. Он пал от руки убийц.

– Куда-куда запал? – этот голос, с особой издевательской подначкой в каждом звуке, еще не звучал. Ему ответил гогот четверых. Нет, пятерых.

«Отлично. Очень хорошо. Все на месте. Все шестеро слышат меня. Я слышу их. Значит, я пришел сюда не зря…»

– Ладно, говори, дядя. Не бойся. Начнем бить – сильно больно не будет, умрешь быстро, – отсмеявшись, обнадежил Урайна первый голос.

– Я Звезднорожденный. Моя сила не меньше той, которой обладал ваш князь. Я хочу освободить вас. И вернуть вам то, что вам задолжал Леворго.

На этот раз слова Урайна были встречены тяжелым молчанием – даже балагурить никто не спешил.

– А ты наглец, дядя. Мы знаем, что Диорх сейчас стоит в самом сильном из Золотых Цветков и принадлежит величайшему из Звезднорожденных. Князь обещал вывести нас в мир, чтобы мы помогли величайшему из Звезднорожденных познать тайны Шара. Князь говорил, что за это Звезднорожденный допустит нас к Диорху и позволит нам познать нашу судьбу. Вот что собирался продать нам князь. А что продашь нам ты?

– Правду. Элиен, величайший из Звезднорожденных, никогда не допустит вас к Диорху и на полет стрелы.

Урайну ответил артистичный посвист. Дескать, вот так стрела летает.

«Действительно, похоже», – усмехнулся Урайн, не прекращая говорить:

– Я – брат покойного князя. Он завещал мне помочь свершить вашу судьбу. Вот почему я помогу вам. Я выведу вас в мир и отведу вас к Диорху. И даже величайший из Звезднорожденных не сможет помешать нам.

– Тю, «братом князя»… Разве у него были братья?

– В обычном смысле, то есть единоутробных братьев, у него не было. А Братья по Рождению – и были, и есть, – сказал Октанг Урайн. – Таким образом, я брат князю. Ведь я – тоже Звезднорожденный, как и он!

Но невидимки не очень-то торопились ему верить.

– Пойман, – сказал обладатель «петушьего» голоса и удовлетворенно щелкнул пальцами.

– Пойман, – согласно отозвался кто-то слева от Урайна.

– Отрежем для начала нос, – предложил третий голос, заметно повеселевший.

Урайн с ужасом почувствовал как в его переносицу уперлось что-то твердое.

– Отрежем, а потом – съедим. – Нет. Снимем скальп и съедим. – Ты когда-нибудь скальп ел, конченый? Там и есть-то нечего, сплошная волосня! – Зато ты ел – сразу видать доку.

– Лучше давайте член ему отрежем! Он ему все равно больше не понадобится! – Можно подумать, нам его член больно нужен…

– Кому как. Я лично из него мешочек для зубочистки сделаю, а то старый весь истрепался…

Хушаки, конечно, шутили, но лишь в мелочах.

Урайн чувствовал: они действительно готовы умертвить его в любое мгновение, а то, что от него останется – даже не семя души, нет, а слабоматериальный сгусток страдания – навеки пленить в своей заколдованной обители.

Тычок в переносицу. Урайн почувствовал, как по обоим крыльям его носа побежали два горячих ручейка.

– Убить меня легче, чем поверить, – твердо сказал Урайн, вытирая кровь тыльной стороной ладони. – Но убить меня можно и без ножа. А уж мучений мне будет вдесятеро больше, чем от ваших мясницких ухваток. Заладили тоже – «скальп», «член»… Вы что, на бойне при Эррихпе работали, в разделочной? Дайте свободу моему заклинанию. Дайте – и если я не Звезднорожденный, Великая Мать Тайа-Ароан сожрет меня на ваших глазах.

– Какая-такая мать-перемать?

– Вырежьте ему язык, чтобы болтал поменьше! У меня изжога от его брехни началась!

– Проглоти свой и попустит твою изжогу! – рявкнул Урайн.

Он успел заметить – голос, что предлагал вырезать ему язык, прежде только смеялся. Этот голос тоже принадлежал подростку, но в нем чувствовались власть и рассудительность. Это означало, что если он сможет дать укорот заводиле, остальные тоже угомонятся.

Расчет Урайна оказался верным – все притихли.

– Ты хоть понимаешь, мужик, на что нарываешься? Может, мы лучше просто убьем тебя по-человечески? И нам потеха, и тебе облегчение?

Но Урайн был непреклонен. Еще не хватало погибнуть, будучи зарезанным каменными ножами шести бесплотных сопляков! То-то славная кончина!

– Мне не нужно облегчение. Дайте свободу моему заклинанию.

– Мироздание покоряется последней воле обреченного. Не нам спорить с природой, воздвигаясь на бунт против несгибаемого намерения смертника…

«Ишь ты, как излагает! – усмехнулся Урайн. – Сразу видно – ученик Леворго, а не просто портовая шпана!»

Не успела эта мысль блеснуть короткой молнией в мозгу Урайна, как в Воздушной Обсерватории раздался его собственный раскатистый голос.

В тот момент Урайн, впрочем, молчал – просто его заклинание было наконец отпущено на свободу колдовскими стенами Обсерватории:

– Хуммер-Дархва рагга-ннэ арпал вахав-дарх.

3

«Хуммер-Светоносец, дай мне Свет.»

И грянул свет.

Воздушная Обсерватория была построена не даром. Еще до войны Первого Вздоха Хуммера древние маги Варана охотились в ней за тайнами бытия и они сделали все для того, чтобы таковые тайны представали перед ними в самом ярком свете.

Тайа-Ароан была в зените над Обсерваторией. Когда в крыше Обсерватории открылся звездообразный проем, нестерпимо яркий, истинный свет Великой Матери пролился с небес на стоящего точно под проемом Октанга Урайна.

В одно мгновение его плоть была буквально нанизана на нити этого света. Любой, кто не был Звезднорожденным, превратился бы в столб ревущего пламени быстрее, чем успел бы сказать «ай».

Но Урайн смело подставил свои ладони под плотные, почти осязаемые сгустки материнского света и меж его рук заклубились юркие змеи изумрудного сияния.

Темнота отступила. Теперь он видел все шесть стен Обсерватории, в каждую из которых было наглухо вмуровано зеркало из черного полированного камня. В зеркалах застыли заостренные, исхудалые, злые лица пятнадцатилетних учеников Леворго. Преступивших Право. Изгнанников. Разоблаченных. Хушаков.

Теперь они видят, что он не лжет.

Теперь они видят, что он может освободить их из плена черных зеркал и вывести в мир. И они пойдут за ним.

4

Саур и двое его счастливых спутников успели не на шутку замерзнуть. Помог бы костер, но не хотелось идти собирать плавник – ведь они надеялись совсем скоро покинуть жутковатый остров.

Когда Саур в очередной раз решал, стоит ли отправить дружков на поиски сухого плавника или лучше втроем пойти на поиски самого Урайна, на ступенях Обсерватории раздались шаги.

– Вот и вся недолга, – буркнул Саур.

Его товарищи воспряли – работодатель возвращался.

«Пусть только попробует не принести плату – пустим выскочку на дрова!», – Саур зловеще прищурился.

Их работодатель возвращался не один – он вел с собой каких-то оборванных мальчишек.

«Что за коленца он тут мне выкидывает? Он что – собирается расплатиться с нами живым товаром?».

– Это еще кто? – гаркнул Саур, на всякий случай обнажая короткий меч грютского образца.

– Это? – рассеянно переспросил Урайн. – Это хушаки.

Саур не понял – слово «хушаки» он слышал впервые. Он бросил придирчивый взгляд на парней, как вдруг ему стало страшно. Невыразимую жуть навевала на него и неисчерпаемая бездна над его головой, где сами звезды, казалось, в ту ночь сошли с ума, и невесть откуда взявшиеся пацаны в набедренных повязках, нисколько не вязавшихся с колючим осенним ветром. Да и мертвец в княжеской залме, от израненного тела которого исходил тонкий, неведомый аромат вид имел грозный и устрашающий.

Саур взял на два тона ниже:

– Ладно, гиазир. Хушаки так хушаки. Как по мне – так пусть хоть сами кутах. Расплатись с нами и мы уйдем, прославляя твое безвестное имя по всем тавернам.

– Кутах? – неожиданно басовито хохотнул один из мальчишек. – Слышишь, дядя, это он про тех казератов пернатых, у которых вместо мозгов – дрисня собачья?

– Да, Лоскир, – коротко кивнул Урайн. – Это про них.

– Так мы не кутах, понял?! Ты это гониво кончай, да? – с нескрываемой угрозой сказал Лоскир. Последнее слово он выдохнул прямо в лицо Сауру.

Только Урайн, да и то с трудом, успел проследить за происшедшим, ибо движения Лоскира были воистину неуловимы. Лоскир приблизился к Сауру в три неимоверно быстрых подскока, деловито отвел руку вожака, сжимающую меч, в сторону, и вонзил свой каменный тесак прямо ему в подвздошье.

Подельники Саура умерли почти одновременно со своим предводителем – Лоскир не забыл и про них. Вся процедура заняла у него не более полминуты…

«Хорошо, что хушаки пока на моей стороне, – опасливо подумал Урайн, – Эти, глядишь, и Девкатру самого на мешочки для зубочисток нарежут…»

Очень скоро от Перевернутой Лилии отчалила лодка. На веслах сидели шестеро жилистых юношей, чье убранство исчерпывалось набедренными повязками из небеленого полотна. Впрочем, им не было холодно. Они бодро переругивались и задирались друг к дружке, словно бы возвращались с удавшегося пикника.

На корме, рядом с мертвым телом Шета окс Лагина, смежив воспаленные веки, развалился Урайн. Он был доволен, ведь пока все шло согласно плану. И даже Шет, даже его недавние слезы были этим планом предусмотрены.

5

"Этого я тоже не учел.

Когда диофериды пришли ко мне и вверили моей опеке Шар, они рассказали мне правду о Диорхе, о себе и о своих предшественниках.

Когда Хуммер пришел в Сармонтазару, он подорвал могущество Лишенного Значений в страшной войне. Последняя битва состоялась в Лон-Меаре, где стояла главная твердыня Лишенного Значений. Было сокрушено все. Хуммеру оставалось лишь предать смерти Лишенного Значений и после этого растоптать Леворго словно жалкого червя, ибо без своего учителя Леворго был тогда менее, чем ничто.

И вот, Хуммер и Лишенный Значений сошлись в последнем поединке. Хуммер восторжествовал над своим соперником, но заплатил за это частью своих Значений и был ввернут в сон. Второй же был сокрушен и расстался со всеми Значениями. Вместе с ними исчезло и его Имя. Оттого мы не можем звать его иначе как Лишенным Значений.

Лишенный Значений был уничтожен, а само его существо исчезло, его нет больше и не будет никогда. Единственное, что осталось от него в вещном мире – это Диорх, который зовется также Стеклянным Шаром, а на Истинном Наречии Хуммера – Хуш.

Диорх – это «твердое сердце» Лишенного Значений.

Леворго случилось спастись в той войне самому и спасти от рук темных слуг Хуммера Диорх. Он ушел в неизвестность и растворился во мраке, распростершемся над Сармонтазарой.

Единственным человеком, на которого Леворго мог рассчитывать в те страшные годы, был Эррихпа, основатель Тардера и всего Ре-тарского царства. Эррихпа дал Леворго укрывище и ученик Лишенного Значений смог наконец в безопасности задуматься о будущем.

Леворго справедливо рассудил, что мрачное затишье, которое воцарилось в Сармонтазаре после того, как Хуммер заснул, не продлится вечность. Хуммер будет дышать и каждый его вздох будет приближать его к пробуждению. Леворго знал – бороться с Хуммером в одиночку ему будет не по силам.

И тогда Леворго решил создать дионагганов – Воинов Шара.

Тогда он полагал, что ему будет по силам вложить искру добра в избранных смертных и сделать так, чтобы они стали непреодолимой стеной для темных слуг Хуммера.

В северных землях Леворго разыскал шестерых сирот, меченых ненавистью к Хуммеру. Их изначальные имена утрачены. Но перед Исходом Времен они называли себя Лоскир, Нальк, Сав, Фарг, Шотор и Двайр.

Леворго взялся за воспитание мальчиков.

Он приобщил их к знанию Лишенного Значений. Чтобы они могли противостоять темным слугам Хуммера, он дал им и Истинное Наречие. Он посвятил их в начала тайного хождения в Диорх. В пятнадцать лет каждый из дионагганов умел больше, чем любой незаурядный колдун Сармонтазары.

Леворго сделал своим питомцам «детское оружие» – ножи из зеленого обсидиана. Когда сила этих ножей умножалась магическим искусством, они разили подобно молниям.

Но это было только начало. Леворго полагал, что когда дионагганам исполнится по шестнадцать лет, им можно будет вверить настоящее оружие, которое тайно приуготовлялось им к тому дню во чреве Диорха.

Но Леворго ошибся в одном.

Меченые ненавистью к Хуммеру не могли стать хранителями мира, ибо ненависть и мир несовместны.

Леворго поспешил. Он дал дионагганам слишком много силы, но не успел дать им вдосталь добра и любви.

Однажды, промозглым зимним днем, когда злой ветер с моря Фахо засыпал молодой Тардер мокрым снегом, дионагганы пришли к Леворго и сказали: «Дай нам твои средства и умения. Дай нам наше настоящее оружие. Мы не можем больше ждать. В мире нет ни блага, ни порядка, о которых ты учил нас. Но мы молоды. Мы хотим видеть порядок и благо. Если их нет в этом мире – мы сами водворим их. Дай нам средства и позволь нам немедленно действовать.»

И тогда Леворго понял, что в их нетерпеливых устах, устах гордецов – слова Хуммера. Ибо сам он учил их терпению и мудрости.

Увы, уже тогда дионагганы были очень сильны. Леворго знал – ему будет не по силам одолеть шестерых молодцев в открытом бою. Впрочем, дионагганы любили Леворго как родного отца и, к счастью, сами еще не понимали, что могли бы совладать с ним, только возжелай они этого.

И тогда Леворго ответил: «Хорошо же – я дам вам то, о чем вы просите. Ибо и моя душа тоже жаждет и блага, и порядка»

Леворго знал, что Воздушная Обсерватория как нельзя лучше послужит его замыслу. Он привел своих учеников на Перевернутую Лилию и обманным путем заточил их в каменных Зеркалах, отражавших изнанку этого мира.

Горько рыдая о судьбе своих непутевых детей, Леворго вернулся в Тардер и отрекся от самого имени «дионагганы».

«У Шара больше не будет воинов» – решил он. «Пусть Лоскир, Нальк, Сав, Фарг, Шотор и Двайр зовутся просто „хушаками“, сыновьями Шара.» И тогда Леворго произвел на свет шестерых Сделанных Людей, и сделал их диоферидами, новыми хранителями шара.

Элиен, сын Тремгора. «Исход Времен»

6

По настоянию Гаассы окс Тамая, а в действительности – по требованию Октанга Урайна, вещавшего устами честолюбивого флотоводца, в ту ночь был созван чрезвычайный Совет Шести.

Сам Гаасса окс Тамай членом Совета Шести не являлся. Сравнительно недавно он, прозудев добрых полгода над ухом Шета окс Лагина, добился учреждения в Варане новой должности – должности Первого Кормчего. Первый Кормчий главенствовал и над флотом, и над армией Варана и, между прочим, имел право тройного голоса в Совете Шести в отсутствие самого Сиятельного Князя.

Члены Совета Шести сидели за круглым столом, неторопливо потягивая крепкую мятную настойку. В ней не было хмеля – только чистота и ясность. Трое разыгрывали старую партию в Хаместир, начатую еще полтора года назад. Один дремал. Двое вели пустую беседу о войне в Орином. Эта тема, которая еще несколько дней не легла бы на язык и самому отъявленному прожектеру, теперь словно бы висела в воздухе. Впрочем, оба собеседника полагали ее сугубо умозрительной и обсуждали исключительно от безделья.

– …Одни только стены у них в Орине чего стоят! Сорок пять локтей, подумать только! – заметил Тэн окс Мата.

– И башни… – печально согласился Нар окс Нон.

– С другой стороны, – Тэн ловко отправил в рот два вываренных в меду ореха, – совершенно ясно, что дело не в стенах и не в башнях. И даже не в Ирвамессаде. Все дело в Элиене. Если он начнет лютовать как когда-то в Лон-Меаре, все наши галеры захлебнутся огнем, не добравшись до Таможенной Плотины.

– А почем тебе знать что было в Лон-Меаре? – ехидно осведомился Нар окс Нон.

– А почем тебе знать чего там не было?

Оба собеседника рассмеялись – о Лон-Меаре оба они только слышали ибо были слишком молоды – по государственным меркам, конечно. Тэну окс Мате недавно исполнилось двадцать восемь. Нар окс Нону – тридцать один. Целое поколение варанских воинов унесла война в Синем Алустрале. Поэтому даже в Совете Шести не было сивобородых старцев. Кроме одного – почтенного Ларва окс Шаатты.

Ларв был опытным служакой при Иноземном Доме еще во времена Лотара окс Мидана – прежнего Великого Князя. Потом случилось ужасное – на глазах у Ларва в Варнаге было истреблено варанское посольство. Шокированный увиденным Ларв навсегда возненавидел дипломатию и твердо решил уйти с государственной службы. На девять лет он удалился в свое поместье под Вергрином. Но когда Сиятельный Князь Шет окс Лагин вернулся изменившимся из Синего Алустрала и стал править Вараном по-новому, что-то подтолкнуло Ларва к возвращению.

Сначала Ларв еще прислушивался к беседе, что вела молодежь, но скоро задремал. Выражение его лица было беспечальным и благостным. Со стороны могло показаться, что длинноусый дедушка видит безмятежный сон про любимых внуков. Но в действительности ничего приятного Ларву не приснилось.

Зал с высоким потолком и узкие окна, из которых открывается вид на Киад. Варанское посольство с верительными грамотами. Его друзья и коллеги. Среди них Шет окс Лагин – молодой выскочка, обласканный князем после войны со смегами. Нелюбезные воины в тяжелых шлемах – гервериты. Военачальник со скользким именем Иогала. И – Октанг Урайн. Тысячи бусин в его волосах – что за немужской вид? Потом – злая жеребьевка, гибель посольства. В живых остались лишь двое – Шет окс Лагин и он, Ларв. Шет остался в плену. Ларву повезло больше. «Иди и говори обо всем, что ты видел в Варнаге. Иди и помни, что когда-нибудь мы еще встретимся и ты падешь на колени передо мной, своим подлинным повелителем.» – приказал ему тогда Октанг Урайн…

Ларв окс Шаатта вздрогнул во сне.

Открыл глаза.

Быстро огляделся по сторонам – не заметил ли кто-нибудь из членов Совета испуга на его лице. Да и не пропустил ли он за созерцанием своего давнего кошмара чего-либо судьбоносного?

– Что же это такое, милостивые гиазиры? Скоро уж светать начнет, а князя все нет, – недовольно просипел спросонья Ларв, обращаясь по преимуществу к игрокам в Хаместир, которые громоздили свои башни на доску как раз напротив него.

И в этот момент блуждающий взгляд Ларва остановился. Его глаза расширились. Он смотрел в сторону распахнувшейся двери.

– Князь перед вами.

Все посмотрели на вошедших. Бледный, как покойник, Гаасса окс Тамай а с ним – еще один человек, незнакомец. Румяный и бодрый.

И тут случилось странное – Ларв узнал спутника Первого Кормчего. Узнал, хотя прежнее тело этого человека почти два десятилетия назад было сожжено в цитадели Тайа-Ароан.

Ларв узнал незнакомца по темному пламени в глазах. По манере говорить. В конце концов, он только что видел его сквозь пелену дремы! О да… Спутником Первого Кормчего был Октанг Урайн. Длань, Уста и Чресла Хуммера. Это он навеки разочаровал Ларва в дипломатии.

«…И ты падешь на колени перед своим подлинным повелителем.»

За спиной Урайна переминались с ноги на ногу худощавые подростки с заостренными лицами, на которых блуждали развязные и настороженные ухмылки. На подростках не было ничего кроме набедренных повязок. В руках они сжимали ритуальные каменные ножи.

– Кто это с вами, Гаасса? Разве это по правилам – приводить на заседание Совета Шести посторонних? – недоуменно спросил Тэн окс Мата, обращаясь к Первому Кормчему. – И что это означает – «князь перед вами»? Извольте дать комментарий!

Гаасса окс Тамай, по видимому, находившийся в ступоре, ничего не ответил Тэну. Он даже не пошевелился.

Зато Октанг Урайн направился прямо к Тэну окс Мате. За ним последовали трое хушаков.

– Во-первых, я не «посторонний». А во-вторых, я же сказал: князь перед вами! Что тут комментировать? – С сего момента Сиятельным Князем Варана, является Первый Кормчий Гаасса окс Тамай, герой Алустральской войны.

Тэн окс Мата, которому вся недобрая подоплека происходящего открылась в один момент, ловко выхватил меч.

Впрочем, в следующее мгновение он, испуганно вскрикнул, разжал пальцы и в ужасе отшвырнул клинок прочь.

На стол, прожигая доску для Хаместира, упал захваченный неровной волной пламени раскаленный кусок железа. Тэн окс Мата с выражением почти детской обиды на лице уставился на обожженную ладонь.

Один из хушаков – Урайн уже научился с лету различать их между собой и знал, что его зовут Нальк – благодушно осклабился:

– Обжег руку? Ерунда. Хочешь, я на нее поссу?

Тем временем Сав запанибратски положил руку на плечо застывшего, словно изваяние, Первого Кормчего и легонько, по-дружески, ткнул его кулаком в живот.

– Ну что, Кормчий, харэ тормозить! Народ недоволен. Расскажи братанам о том, как тебе неймется стать Сиятельным Князем. Надо ведь чтоб все было по понятиям?

Гаасса окс Тамай, словно бы вмиг пробудившийся от глубокого сна, обвел соловым взглядом оторопевших членов Совета Шести и деревянным голосом произнес:

– Милостивые гиазиры, я объявляю Совет открытым и сообщаю, что Великий Князь Шет окс Лагин в невменяемом состоянии избрал путь… – Гаасса окс Тамай кашлянул и, возвысив голос, продолжал уже более уверенно:

– …добровольной смерти. Я, Первый Кормчий Варана имею право предложить себя в качестве соискателя знаков княжеского достоинства. Предлагаю вам изъявить свою волю свободным голосованием. Прошу учитывать также, что я в отсутствие Князя имею три голоса на этом Совете.

Сав одобрительно похлопал Гаассу по плечу и отошел в сторонку, демонстративно любуясь Первым Кормчим. Вот, дескать, какую отличную речь мы сказали.

Члены Совета Шести в нерешительности переглянулись. Банальный государственный переворот, во главе которого стоит ошалевший от собственной смелости Гаасса окс Тамай, жаждущий стать тираном – так и только так понимали они происходящее.

Но что делать с этими полуголыми хуммеровыми детишками? Как быть с дымящейся доской для Хаместира, на которой все еще потрескивает горячий меч Тэна? И этот человек, не желающий считаться «посторонним»… Как он вообще проник во дворец? И как провел своих гаденышей? Или они – гаденыши – помогли ему пройти? Одним словом, все это было очень и очень небанально. Более того, было способно парализовать волю любого тираноборца…

В центре круглого стола, за которым сидели члены Совета, стояла шестиугольная шкатулка для сбора голосов. Она ждала своего рокового часа.

А вязкая неопределенность и не думала оканчиваться Никто из членов Совета не хотел брать на себя ответственность за первый шаг. В конце концов, брать эту ответственность было довольно страшно…

Наконец Гаасса окс Тамай взял голосовательную восковую табличку и, небрежно начертав на ней «Согласен», опустил свой глубокомысленный вердикт в шкатулку.

Остальные по-прежнему медлили.

«…И ты падешь на колени перед своим настоящим повелителем.»

Ларв окс Шаатта первым не выдержал пытки страхом и неопределенностью.

Он взял свою табличку, дрожащими руками вывел на ней «Да» и бросил ее в шкатулку. Затем, пунцовея от стыда, Ларв встал со своего места, сделал два нетвердых шага в сторону Октанга Урайна и, хрустя всеми суставами сразу, опустился перед ним на колени.

– Я помню тебя, – прошептал он, порываясь поцеловать руку Урайна.

– А я тебя нет, – с искренним недоумением бросил Урайн, неприязненно косясь на сивого старика, ищущего губами его руку.

В тот день Урайну было лень напрягать свою память. И потому он не сразу вспомнил тот далекий день в Варнаге, когда он, как с ним часто случалось в те годы, молол привычную высокопарную чушь на фоне кровавой бани перед просвещенными варанцами. А когда он все-таки вспомнил было уже поздно. Потому что хушаки – разом двое, заскучавшие Фарг и Шотор – деловито зарубили Ларва, словно жрецы – жертвенное животное.

– Этот старпер хотел откусить твою руку, Звезднорожденный, – театрально насупившись, пояснил Шотор. – Но мы помешали ему, – добавил Фарг.

Члены Совета, равно как и Первый Кормчий, оцепенели от ужаса. Они перестали быть мужчинами. Они забыли, что в них в ножнах покоятся отменные мечи, а за поясом – длинные стилеты. Что проку в оружии когда даже лояльного Ларву окс Шаатту постигла такая бесславная участь?

– Плохо, мальчики, плохо, – неодобрительно цокнул языком Урайн. – Вы не должны были убивать этого почтенного старца. Он, между прочим, помнил меня молодым…

Урайн брезгливо отер левую ладонь, которую пытался поцеловать Ларв, о штаны и начал неторопливо обходить стол по кругу.

Члены Совета Шести, как завороженные, поворачивали головы вослед его движению и ловили каждое его слово.

– …но что сделано – то сделано. Ларв окс Шаатта мертв. И теперь ты, достойный Гаасса окс Тамай, – Урайн удостоил Первого Кормчего кивком головы, – не можешь прийти к власти законным путем. Ибо теперь в Совете недостает одного человека и, следовательно, голосование не будет иметь силы. Хоть Ларв перед смертью и успел отдать свой голос Первому Кормчему, но старый маразматик написал на табличке «да». А надо было написать – «согласен»! Какая досадная оплошность! Если бы Ларв был жив, мы бы попросили его исправиться… А так, Шотору придется сделать это за Ларва…

Шотор волчонком глянул на разглагольствующего Урайна. Его бы воля – он бы и ему врезал пару раз, чтобы выражался яснее… Шотор все еще не понимал – что именно и как он должен «исправить» за Ларва.

– Звежно-рож-жен-ный-рав, – пробубнил Лоскир с набитым ртом. Он только что загреб из фарфоровой вазы на столе полную горсть орехов и теперь пытался разом с ней управиться. Сообразив, что никто ничего не понял, он яростно тряхнул головой, сплюнул желтоватое месиво на пол и рявкнул:

– Звезднорожденный прав! Вы с Фаргом мужика зарезали – вам и расхлебывать. Что набычился, типа умный сильно? Исправь – и побыстрее! Или тебе Ларвом побыть за падло? – Лоскир заговорщически подмигнул Шотору.

– А-а, ты в этом смысле, – наконец Шотор догадался, к чему клонят Лоскир и Урайн.

Он присел на корточки над разрубленным через обе ключицы Ларвом. Склонив голову набок, он несколько мгновений, не мигая, разглядывал лицо старика. Потом его нож приблизился к мертвому лицу и совершил неуловимое круговое движение.

Кроваво-красная линия прошла по лбу, по самой границе волосяной части головы, юркнула за уши и вынырнула над кадыком.

Затем Шотор медленно возложил ладонь на лицо Ларва и пробормотал несколько слов, в которых преобладали глухие гортанные звуки – это была несложная магическая формула и Шотор помнил ее наизусть с девятилетнего возраста.

Не успели последние звуки Истинного Наречия смолкнуть, как две лежащие на полу рядом с Ларвом фигуры Хаместира разлетелись на крохотные осколки. Тут же словно бы под сильным порывом ветра распахнулась и вновь захлопнулась дверь в зал.

Оленья кожа на ножнах Ларва окс Шаатты разбежалась сетью мелких трещин.

Получив должные знамения, свидетельствующие о том, что формула принята, Шотор улыбнулся, поглядел на Лоскира в поисках одобрения и… одним рывком содрал кожу с лица Ларва.

Затем он надел ее, как маску.

Когда отвратительные чавкающие звуки, которые издавала срастающаяся плоть, стихли, воцарившаяся в зале тишина показалась уцелевшим членам Совета Шести воистину гробовой.

7

Шесть членов Княжеского Совета по-прежнему сидели за круглым столом, обессиленные увиденным, отупевшие от осознания того, что обречены.

Гаасса окс Тамай стоял, тяжело опираясь на стол обеими руками.

Шотор растянул губы в улыбке. Привыкать к лицу Ларва было тяжело, но Шотор с раннего детства был очень способным отроком.

Голос Ларва он тоже воспроизвел без особых затруднений – подумаешь, одной формулой больше:

– Ну что же, милостивые гиазиры. Я исправил ошибку и выразил свою свободную волю. И, прошу заметить, выразил установленным образом. Кто не верит, тот может глянуть – там написано «согласен», – Шотор повертел в руках восковую табличку. – Теперь дело за вами.

Снисходительно улыбаясь, Урайн наблюдал за паясничанием Шотора, скрестив руки на груди. Нет, ему не было скучно – балаган, в который затейники хушаки превратили и впрямь банальный государственный переворот, ему пока что не наскучил. Тем более, он знал – до того, как упадет занавес, его ждет еще один фокус. За снисходительной улыбкой Урайн скрывал не пресыщение зрелищем, а свой страх…

И это еще хорошо, что подле своего левого уха он слышит успокаивающее дыхание Девкатры. В противном случае ему и впрямь было бы чего бояться.

Потому что хушаки превзошли все его ожидания.

«Какие же твари понаплодили этих выблядков? Чему учил этих исчадий ополоумевший Леворго?! Ну где, где они научились прилаживать к харям чужие лица, если даже я впервые слышу об этом умении?»

Если бы Урайн видел другой путь, он бы ни за что не прибег к освобождению хушаков. Но в его собственном письме-указании, что он составил в помощь самому себе, было сказано недвусмысленно:

«Выведи в мир хушаков. Ничего не бойся. Ты сильнее. Потому что нет никого сильнее Властелина, которым ты скоро станешь, чтобы написать это письмо.»

Руки членов Совета вяло, как во сне, потянулись за табличками для голосования.

И в этот момент Лоскир, справлявший у входа малую нужду, обернулся и, запахивая на чреслах набедренную повязку, сказал:

– Постой-постой, Шотор… ты думаешь, как чужую харю напялил, так большой шишкой заделался? А я так типа, пацан? Мне, может, тоже благородные хари нравятся. Вот у него, например, очень породистая! И помоложе твоей будет! – острый ноготь Лоскира хлестнул языком холодного пламени по лицу стремительно бледнеющего Тэна окс Маты.

8

Шестеро членов Совета сидели за круглым столом. Гаасса окс Тамай стоял, тяжело опираясь на стол обеими руками. У носка его правой туфли стояла лужица – только что Первого Кормчего вырвало желчью от переизбытка чувств..

Лоскир, растянул губы в кривой улыбке. Чтобы привыкнуть к породистому лицу Тэна окс Маты нужно было время, но Лоскир с раннего детства был очень усидчивым отроком.

Голос Тэна он воспроизвел без особых затруднений – правда, нужную формулу подсказал ему Шотор:

– Ну что же, милостивые гиазиры. Я свою свободную волю выразил полным согласием.

Урайн хотел было урезонить Лоскира и остальных, чтобы закруглялись со своей комедией и подумали, как побыстрее избавиться от изуродованных трупов бывших членов Совета Шести, но воздержался. «Может и сами скоро устанут от всего этого?» – понадеялся он. Впрочем, трезвомыслие нашептывало ему, что дальше будет только хуже.

Не исключено, что когда куражится им надоест, хушаки обдерут с трупов одежду и плащи. Отрубят пальцы, чтобы стащить понравившиеся перстни, сорвут золотые пряжки – они такие. Потом им снова станет скучно, и им снова возжаждется кровопусканий. И тогда они захотят убить окс Тамая.

«Действительно, им-то окс Тамай не очень нужен. Ну а мне тогда что делать? Самому полезать в шкуру Гаассы? Хватит. Один раз я уже был Князем! В этом же десятиклятом Варане!»

Увы, Урайн уже заметил бешеный блеск в глазах хушаков.

Дурачась и высовывая языки, они рисовали в своих восковых табличках всякую потешную чушь – кто набухший мужской орган с татуировкой «мой!», кто – профиль Первого Кормчего, поверх которого ползла размашистая надпись «продан», кто, как например Нальк, просто каллиграфически выписывал заклинание, наводящее порчу, благо грамоте хушаки были обучены…

«Вот помалюют еще немного, а потом озвереют окончательно. И примутся искать себе новых развлечений…»

Урайну даже стало немного жаль Гаассу окс Тамая. «Говно он, конечно, но какой флотоводец! Как он тогда, в битве за Дагаат, швырнул в пламя двадцать галер, чтобы спасти нас от топоров Лорчей! Жизнь, между прочим, мне спас. Думал, правда, что Шету окс Лагину. Но какая разница, в конце концов? Главное, что мужик башковитый и преданный! Это значит, пора мальчикам проветриться.»

Размышляя так, Урайн неспешно подошел к Лоскиру.

– Ну что, голосование завершено? – спросил он нетерпеливо. – Да, Звезднорожденный. – Кивнул тот, не поворачивая головы.

– Вот и хорошо. Значит, сделали дело, можно и в трапезную спуститься, а? Попируем как пристало членам Совета по случаю избрания нового Сиятельного Князя…

– Пожрать-то оно никогда не лишнее. Только мы, знаешь, решили не брать его князем. Больно глаза у него, знаешь… бегают.

Произошло то, чего так боялся Урайн – хушаки решили довести расправу до логического завершения.

Урайн уже думал было начать увещевания, что, мол, не следует, нецелесообразно расправляться с окс Тамаем, как вдруг его затопила волна слепой ярости. Ярость, впрочем, быстро уступила место неколебимому спокойствию.

«Увещевания? Обойдетесь, выблядки малолетние! Придется поучить вас быть послушными без всяких увещеваний…»

С этой мыслью Урайн подал знак уже давно бывшему настороже Девкатре и с чувством огрел Лоскира по затылку.

Тот, жалко крякнув, с маху влетел своим новым лицом в дубовую поверхность стола. Лязгнули зубы. Урайн хладнокровно схватил Лоскира за волосы и, рванув назад, опрокинул того на спину вместе со стулом, довершив воспитание размашистым ударом в живот.

Конечно, когда до хушаков дошло, что Лоскира бьют, они попытались убить Урайна, не задумываясь о том, стоит ли в принципе это делать. Они так привыкли – убивать не думая, стоять друг за дружку горой. Обидел одного – отвечай перед остальными. Но с Урайном этот номер не прошел…

Девкатра, Крылатый Пес Хуммера, тоже знал свое дело. Тем более, что в свете перемены лиц совершить его было совсем нетрудно.

Половина могущества хушаков заключена в словах, коими они владеют. Их сила – в их речи. Увы, их новые лица еще наполовину принадлежали миру мертвой материи, над которым власть Девкатры была особенно сильна. Губы хушаков оцепенели и они были не в состоянии выговорить и полслова.

Вторая половина могущества хушаков – в каменных ножах. Очумевший Шотор с тягостным мычанием попытался достать Урайна рубящим ударом. Однако, Девкатра снес Шотора вихрем раскаленного воздуха и швырнул в стену.

После этого Крылатый Пес Хуммера проявился.

Пространство над столом наполнилось алым свечением. Сквозь него то и дело проступало струящееся неуловимыми формами непрестанно меняющееся нечто. Порою Девкатра принимал на несколько мгновений устойчивую форму огромного темного бражника, непомерно большие глаза которого горели холодным и беспощадным разумом. От одного вида Девкатры даже задиристым хушакам делалось не по себе.

Когда-то они слышали о Крылатом Псе Хуммера от Леворго и они быстро поняли, с кем имеют дело. Хушакам достало сообразительности пойти на мировую. Впрочем, никто особо и не рвался попасть на место скулящего Лоскира и обожженного Шотора. Потому что о Девкатре хушакам было известно главное: Девкатру тяжело вернуть к полутелесному бытию. И с тем, кто смог это сделать, лучше жить дружно – тем более, не ссориться из-за какой-то случайной оплеухи, отпущенной Лоскиру… – Эй, Звезднорожденный, ты чего это? – примиряюще проблеял Нальк. – Мы ж того… пошутили, – проворчал Двайр. – Может и правда пожрем пойдем, – обиженно предложил Шотор.

Урайн удовлетворенно улыбнулся.

Да, урезонить хушаков оказалось немногим сложнее, чем Совет Шести.

Урайн размял ушибленный о затылок Лоскира кулак и, обернувшись к едва стоящему на ногах Гаассе окс Тамаю, сказал.

– Мальчики просто пошутили. Садитесь, Сиятельный Князь. Выпейте водички…

Гаасса окс Тамай посмотрел на Урайна ошалевшими глазами, в которых еще плясали сполохи пламени Девкатры, и медленно сел.

– Слышали? Вот он – Сиятельный Князь! Нравится вам он, или нет, меня это не интересует, – Урайн обвел тяжелым взглядом хушаков. – Между тем, милостивые гиазиры, вы все отныне – варанские аристократы. Свои куцые имена – забыть. Ты, например, Лоскир, – – теперь Тэн окс Мата. Ты, Шотор, – Ларв окс Шаатта. И так далее – если запамятуете, Сиятельный Князь вам напомнит. Вы должны слушаться меня как отца родного, а Князя любить как брата. Когда я закончу – возьмете восковые таблички, затрете свою похабщину и проголосуете за Князя по Закону.

Урайн перевел дух.

«Что за лица! Даже в последние мгновения жизни у Тэна окс Маты не было такой перекошенной рожи, какую теперь скривил за него Лоскир!» – подумал он и добавил:

– Вожак над вами – Лоскир, а над Лоскиром – я и никого кроме меня. Без моего приказа вы разве что муху можете прибить.

Урайн уже собрался приказать Девкатре исчезнуть, но спохватился и добавил:

– Ослушников отныне убиваю на месте. Но если будете прилежными, когда возьмем Орин – не обижу. Получите все, что пожалел для вас Леворго. Слово Звезднорожденного.

ГЛАВА 12

ОРИН

1

"Знаешь, в свое время мы с тобой мало размышляли о прошлом. Когда ты станешь Властелином, у тебя будет достаточно времени, чтобы взирать с вершины новой цитадели Тайа-Ароан на свинцовые воды Киада и вспоминать молодые деньки. Я помогу тебе.

Вспомни тот день, а точнее ту ночь восемнадцать лет назад, когда Элиен бежал из Варнага. Вспомни одну мелочь: ты послал на розыски Элиена сагерны со своими людьми. И одна из них погибла очень странно. По свидетельству уцелевших, раздался подводный гром и сагерна камнем ушла под воду. Как ты думаешь, что с ней случилось?"

Из письма Властелина самому себе

2

По харренскому календарю уже давно истек месяц Вафар, сменившись лютым и вьюжным Эдаром, а зима все не наступала.

Шли непрерывные ливни. Непроглядная серая пелена стояла над Малым Междуречьем, простираясь на сотни лиг к северу и югу от Орина.

Двенадцать конных и смешанных теагатов собрал Аганна со всей Асхар-Бергенны и от подвластных племен. Семьдесят две тысячи воинов – больше, чем некогда имел Эстарта, пересекая южные границы Ре-Тара.

Раскисшая ковыльная степь, сплошь покрытая плотными ковтунами омертвелых трав, препятствовала продвижению грютского войска сильнее, чем это было бы в силах любого неприятеля.

Варанские военные советники и Ийен, не отступавшая от своего жирного любовника ни на шаг, требовали одного: двигаться быстро. Тридцать лиг в день. Чтобы успеть до настоящих холодов – так объясняли грютским улларам. Чтобы успеть одновременно с флотом Гаассы окс Тамая – так говорили варанские советники. Успеть прежде, чем закончится Год Тайа-Ароан – так говорил Урайн хушакам, но даже они не понимали его слов.

Быстро. Быстро! Таково было первоочередное требование Урайна. Таковы были слова страсти Ийен на разбухших от влаги коврах в походном шатре гоад-а-рага. Быстро! – единственное слово горело в мозгу Аганны неугасимым огнем.

Быстро! – и под дождем оставлены фуры обоза с продовольствием.

Быстро! – и остатки обоза, в которых они поначалу волочили сотни больных, тоже брошены под вечным дождем.

Быстро! – и два придворных теагата вместе со щитоносцами среди ночи вытаптывают три тысячи наемных пращников из Нарабитских гор. Они много едят. Они не умеют идти быстро.

Мертвые лошади, мертвые люди, изодранные палатки и гниющие груды отбросов – от Радагарны до Киада.

Степь закончилась. Из нее вышли пятьдесят девять тысяч триста человек. Прочие остались в степи навсегда.

Перед грютами открылся Киад. Топи – где некогда прозябали патты, скрываясь от герверитов, где в лесной глуши все еще можно было разыскать руины Хоц-Але, непроходимые болота и засеки – Аганна оставил к востоку.

Грютам предстояло переправиться через Киад, пройти по его северному берегу и увидеть Горные Ворота, откованные из чистейшего небесного железа.

Для этого у них было ровно три дня. Более чем достаточно. Они успевали. И они успели.

3

Таможенная Плотина, которая была воздвигнута по указанию свела как раз против всяких там непрошенных гостей с востока, располосованная неровными штрихами дождя, была замечена с флагманской галеры в десятом часу утра девятого числа месяца Эдар.

Во дни мира на шлюзах Таможенной Плотины ирвамессы по указанию свела собирали пошлину со всех торговых судов, которым вздумалось бороздить Орин и Киад в обоих направлениях. На случай дней войны Таможенная Плотина была укреплена. По обе стороны от нее стояли небольшие, но мощные крепости. На самой плотине были оборудованы стрелковые галереи и обшитые медью башенки для метательных машин.

Сам по себе варанский флот в составе восьмидесяти превосходных трехъярусных галер, построенных по образцу алустральских файелантов, рисковал провести у Таможенной Плотины неделю. Две недели. Месяц. Если бы не изощренный ум Урайна.

Урайн знал, что пройти через Таможенную Плотину при помощи Девкатры и хушаков они смогут приблизительно за один-единственный короткий варанский колокол. Может быть – за два. Но шуму будет слишком много. Элиен раньше времени поймет, что Урайн не один. Совсем даже не один. И тогда, возможно, противоборство с первейшим среди Звезднорожденных займет слишком много времени.

Поэтому Властелин выбрал компромиссное решение и сообщил его себе, Урайну.

4

Все было спокойно, как и должно было быть. Умиротворенный успехами Урайн размышлял.

"Элиен, конечно, знает, что войско грютов подползает к Орину с севера. И он, конечно, пронюхал, что варанский флот подымается вверх по Орису. Но он слишком самоуверен, чересчур ленив. Он ждет, когда я открою ему свое местоположение. И тогда на темного слугу Хуммера, на меня то есть, " – Урайн криво ухмыльнулся, – «обрушатся молоты его тайного знания. Поэтому оринское войско будет выжидать за неприступными стенами Орина и вместе с ним будет выжидать свел. Что же, выжидай на здоровье, Звезднорожденный.»

По приказанию Урайна, галеры прижались к берегам Ориса.

На всякий случай часть дисциплинированных варанцев все-таки высадилась на берег и, неторопливо перестроившись, двинулись к крохотным крепостям, прилепленным по обеим сторонам плотины.

Пусть враги думают, что готовится штурм. – Звезднорожденный, разреши нам начать… – это был неугомонный Лоскир. Урайн. Он покосился на Лоскира и отрицательно покачал головой.

– Нет, еще не время, – строго сказал он, провожая взглядом две облегченные галеры, битком набитые гребцами-смертниками.

Галеры стремительно летели вперед, к Таможенной Плотине, навстречу своей громовой гибели. И лишь немногие знали, что ожидает их в самом скором будущем.

Защитники Плотины привели в действие камнеметы. Ну что же, галерам все равно тонуть. Защитники Плотины засыпали их градом зажигательных стрел. Какая разница?

По знаку Гаассы окс Тамая на варанских кораблях протрубили «бой» и они осторожно, не торопясь, поползли вперед.

Галеры неслись вперед и когда их носы были уже готовы с треском расколоться о железные ворота шлюзов, они развернулись поперек течения, став вдоль плотины и сразу же выбросили якоря – с носа и кормы.

Пользуясь тем, что галеры прикрывают их от оринских стрел, варанцы спустили с левого борта маленькие лодки.

Урайн с восхищением наблюдал за этими отменно дрессированными муравьями, воюющими не только с пользой для него, но и на радость себе.

Одна лодка отчалила вовремя.

Второй повезло меньше – камнемет накрыл ее «навесом» и муравьи посыпались в воду.

Несколько утомительно долгих мгновений. Подводный грохот. Галеры очень быстро ушли под воду.

«Ну и хрен с ними! Гребцов тоже не жаль – все как один разбойники, бродяги и фальшивомонетчики.»

На Плотине царили недоумение и замешательство. Что происходит? Зачем? Варанцы только что показательно угробили два своих корабля. Вдобавок, непонятно как они их угробили…

Флагманскую галеру варанцев от Плотины отделяла какая-то тысяча локтей, когда воды Ориса под плотиной вспухли огромными мутными фонтанами. Столбы воды, грязи, ила, досок. Оглушенные исполинские налимы. Скользкие черно-зеленые водоросли.

И, спустя кратчайший миг бытия, – снова грохот…

…Ни шлюзов, ни большей части Плотины теперь не существовало – проем вышел отменный.

Про это в письме сказано ничего не было и Урайн долго не мог решить – то ли плотина была построена оринцами абы как, то ли очень уж мощным оказался «гремучий камень».

– Крепости брать не будем, – презрительно бросил Урайн Гаассе окс Тамаю. – Пусть прячутся там, как бабы и дальше.

Галеры быстро подобрали высаженные на берег отряды и гребцы снова налегли на весла. До Орина оставалось несколько часов.

Урайн не сомневался в том, что Аганна уже подходит к городу – если что умница Ийен в два счета вылечит всевеличайшего от медлительности.

5

Элиен знал – грюты не умеют брать настоящие большие крепости.

Безусловно, во время Ре-Тарских войн самый неистовый из грютских полководцев – Эстарта – взял и разрушил немало укрепленных северных городов. Но всякие там Суэддеты и Нелеоты можно было не принимать в расчет – это были, конечно, крепости, но чересчур скромные. Такие скромные, что сдавались после первого же обстрела «горячей кашей». А вот Тардер, столица Ре-Тара, выдержал полуторагодовую осаду, пока из Харрены не пробился Эллат. А если бы не пробился – Тардер стоял бы еще столько, сколько надо.

Элиен подозревал, что в правление Аганны грюты едва ли успели подковаться в осадном деле. Скорее наоборот. Это значит, Орин выстоит против грютов. И будет выдерживать осаду столько, сколько потребуется.

Другое дело – варанцы.

Эти были искусны и затейливы. Превосходные механики и умелые строители, они могли месяцами терпеливо громоздить осадные башни-колоссы и вести умопомрачительно длинные подкопы. Пожалуй, рано или поздно они могли бы взять Орин, располагай они достаточным временем. Но кто им даст им это время?

Так думал Элиен, обходя Орин по гребню внешней стены.

«Не пройдет и месяца, как, повинуясь моему зову, здесь будут воины со всей Сармонтазары. И тогда сбрендившему тирану Аганне и князеубийце окс Тамаю не поздоровится. Да, Урайн – изворотливая бестия. Он вновь заставляет с собой считаться. Но что он может? Да, ему посчастливилось проскользнуть через Врата Хуммера, он ухитрился уйти от нас на руинах Варнага. Да, он подбил к самоубийственному походу Аганну. Потом – Варан. Но что может он сам, в своем жалком теле Сделанного Человека? Ничего. Именно поэтому он обречен.»

– Милостивый гиазир-свел!

Элиен остановился. Перед ним, тяжело дыша, стоял насквозь мокрый ирвамесс при полном вооружении, но без положенной кожаной накидки.

– Говори, Ариафор, – Элиен помнил по именам добрую половину ирвамессов. Теперь, когда две сотни ирвамессов остались на пепелище Даранка и на руинах Варнага это было не очень-то трудно…

– Я пришел с Таможенной Плотины. Варанцы… – Ариафор запнулся.

– Продолжай, – Элиен сразу почувствовал недоброе и именно поэтому старался казаться непринужденным.

– Я не знаю, как сказать точно… Мы сами не больно-то поняли… Но Плотины больше нет. Разрушена. Галеры варанцев идут вверх по Орину.

«Плотина разрушена? Но каким образом? Ведь я лично заговаривал ее от всех несложных разрушительных заклинаний, какие сейчас по силам Урайну?»

– Подробности?

Ариафор начал свой сбивчивый рассказ, особо напирая на то, что не заметил ничего сверхъестественного.

– Просто грохот…Как гроза под водой. Огонь… Пар… Короче, дырища там в Плотине теперь… – Какова ее ширина? – Чья? – Ну этой, «дырищи» твоей? – Да галеры, в две, если нос к корме оные составить…

Элиен с облегчением вздохнул. «Значит, поработал „гремучий камень“. Ну и ну, господин Бадалар и госпожа Фао! Не уберегли вы свои секреты… Как премудрость эверонотов оказалась в руках варанцев сейчас не важно. Главное, Плотину сгубили не темные искусства Урайна… Ну а то что построена она была на скорую руку – так кому как ни мне об этом знать?»

– Наших-то хоть немного погибло? – осведомился Элиен.

– Много. Все больше лучники… Из ирвамессов вроде двое… Их на плотину для куражу занесло. Зато крепости стоят – варанцы времени на них пожалели. И глупо сделали, опрометчиво. Наши здоровски одну ихнюю галеру достали.

– А теперь скажи мне главное. Видел ли ты среди варанцев того человека, о котором я говорил тебе? – Да, гиазир-свел. Я его видел.

Элиен опустил глаза и нахмурился. Он услышал то, что ожидал услышать уже давно. Ариафор помрачнел вместе со свелом – ясно же, что высматривать среди варанцев хорошего человека свел его не послал бы, хорошие люди в походы на Орин не ходят…

– Что ж, благодарю за службу, полутысяцкий! – наконец процедил Элиен и ободряюще похлопал воина по спине.

Ариафор несмело улыбнулся. Он – полутысяцкий? А утром был еще простым сотником…

6

Гаасса окс Тамай брезгливо поморщился и на всякий случай отошел от нетопыря подальше.

Тварь, виденная им десять лет назад в Синем Алустрале, за истекшие годы не стала ни привлекательнее, ни дружелюбнее.

Притихший нетопырь Хегуру, любимец царя Аганны, смотрелся на палубе варанской галеры удушливым ночным кошмаром.

Зато хушаки встретили появление нетопыря воистину ребяческим восторгом. Они ласково трепали его холку, смыкали за хвост, пытались кормить.

Шотор, которого переполняли эмоции, захрюкал в надежде завладеть вниманием Хегуру.

Сав показал Нетопырю голую задницу, нисколько не смущаясь присутствием Ийен.

Нальк что-то прошептал на ухо Хегуру. Тот зафыркал и испуганно втянул шею – видно, хушак пообещал Нетопырю съесть его злые глаза, если тот не будет слушаться.

Урайн смотрел на все проделки хушаков сквозь пальцы. В преддверие решающего сражения очередной воспитательный час был совсем не кстати.

– Все. Хватит издеваться над животным, – наконец сказал он и все поняли: пора.

Хегуру принял на спину двух хушаков – Сава и Фарга – и, понукаемый Ийен, тяжело поднялся в воздух.

Он вез их к Аганне. Четверо хушаков оставались с Урайном. Спустя полчаса им предстояла смертельная схватка с Элиеном Тремгором.

7

Элиен взял с собой только тех, в ком нуждался. Полторы тысячи ирвамессов. Четыре тысячи панцирных пехотинцев – паттов и уроженцев Харрены, служащих в Орине по найму. Больше едва ли потребуется, чтобы добить или пленить тех, кто останется после его неистовства – неистовства Звезднорожденного.

Остальных Элиен выслал под началом Ашеры Тощего к Горным Воротам, через которые, быть может, решат проломиться продрогшие под дождем орды Аганны.

Ворота грютам сокрушить будет, конечно, не под силу – кишка у них тонка на такие чудеса. Это если они вообще помышляют о немедленном штурме. На месте Аганны он, Элиен, ни за что не стал бы торопиться – только безумцы и полуграмотные варвары нападают на такие могучие крепости, как Орин, с ходу.

Городские стены оканчивались приблизительно в полулиге от места слияния Киада с Орисом, где располагался известный всем кормчим вольных торговцев Гибельный Мыс.

Некогда Гибельный Мыс представлял собой восточную оконечность Лон-Меара. Как и повсюду в Сумеречном Лесу, там росли измененные ясени, корявые вязы и изуродованные не человеческой рукой клены. Туманными осенними ночами в том лесу раздавались голоса умертвий, а обманные видения, вида нечеловеческого и незверского, не раз спускались к самой реке и губили экипажи крутобоких «купцов».

После того как Чаша Хуммера была сокрушена, все переменилось к лучшему – и видения, и голоса стали редкостью. Но Гибельный Мыс по-прежнему пользовался дурной славой. Правда, «купцам» на Гибельном Мысу больше ничего не грозило. А вот супостат, дерзнувший прорваться через Таможенную Плотину, рисковал заплатить у Гибельного Мыса непомерную цену за свою дерзость.

Потому что по указанию Элиена десять лет назад на нем был воздвигнут Страж Реки.

8

Элиен поднялся по узкой лесенке и вошел внутрь Стража Реки.

Ирвамессы и панцирная пехота остались ожидать своего предводителя на песчаном берегу Гибельного Мыса.

Стражем Реки называлось исполинское каменное изваяние хищного налима, погрузившего свои длинные массивные усы в быстрые воды Ориса. Мало кто знал, куда тянутся толстые матовые жгуты из хуммерова серебра. И, главное, – зачем тянутся. Внутри изваяния имелась небольшая комната с высоким резным креслом – туда-то и направлялся Элиен.

Страж Реки не охранялся. Вход в него не был даже заперт – вроде бы, заходи кто хочет!.

Впрочем, любой простофиля, дерзнувший проникнуть через отверстое подбрюшье внутрь недобро выпучившей глаза каменной рыбины, неизбежно был бы обращен в груду холодных углей. Но Элиен, свел Вольного Города, не был простофилей.

Он поудобнее уселся в кресле и прикрыл воспаленные веки.

«Ну что же, Урайн, пришла пора поквитаться…»

Элиен мысленно попрощался с Гаэт, единственной женщиной, сумевшей зажечь любовь в его сердце и по его щеке поползла слеза, выкатившаяся из-под обожженных ресниц.

Да, он принял решение уничтожить Урайна – и, следовательно, Гаэт – еще в Варнаге. Но теперь, когда Таможенная Плотина взлетела в воздух от «гремучего камня», решимость Элиена только окрепла.

Он открыл глаза.

Перед ним возвышалась стела из цельного куска горного хрусталя, в точности повторяющая все изгибы Ориса на две лиги вниз по течению от Гибельного Мыса. Это был «внутренний глаз» Стража Реки. Оставалось лишь привести его в действие.

Основание «внутреннего глаза» выгибалось изящной плавной волной, гребень которой как раз находился на уровне груди Элиена, где и вырождался в гладкую горизонтальную поверхность, что придавало ему сходство со столиком писца. Но вместо письменных принадлежностей на нем имелся только отпечаток десницы Элиена.

Звезднорожденный вспомнил было, как в поте лица трудился над этим чудом магической мысли пятнадцать лет назад. Но был вынужден немедленно изгнать воспоминания прочь. Слишком много места в них занимала Гаэт и теплые летние ночи, которые они некогда проводили в утробе Стража Реки, разыгрывая любовников, что, таясь от ревнивого мужа, ищут уединения в самых необычных местах.

Нет, теперь в его душе не было места этим воспоминаниям…

Элиен вложил десницу во «внутренний глаз» и пальцы вошли в нее плотно, неразделимо. Тогда он произнес слова, на которые меч Эллата не замедлил откликнуться глухим отзвуком потревоженной стали.

Ладонь мягко погрузилась в горный хрусталь, словно бы тот был соткан из тончайших шелковых волокон. И «Внутренний глаз» ожил.

Поверхность стелы потекла медленноструйным Орисом. Варанские галеры – крохотные, но превосходно различимые – находились сейчас как раз там, где их спустя мгновение уже не будет.

Обнадеженный зрелищем Элиен даже признался себе, что, пожалуй, переусердствовал с осторожничаньем. Ирвамессы могли запросто оставаться в своих казармах.

9

Горные Ворота Орина назывались горными по одной-единственной причине – они выходили на новую дорогу, построенную уже в правление Элиена поверх разрушенного Тракта Хуммера.

Этот тракт некогда соединял сердце Лон-Меара с Варнагом. Новая же дорога не доходила до Варнага. Она вела в Линниг и в Линниге оканчивалась. Дальше к западу лежали леса, еще дальше – Хелтанские горы и Врата Хуммера. Именно поэтому главные западные ворота Орина назывались Горными.

По наущению Ийен, а также по приказанию варанских военных советников, чьими устами вещал сам Урайн, грюты оставили обоз. У них не было метательных машин, таранов, самоходных башен и другой осадной техники. У них не было даже лопат.

Теагаты грютов кое-как выстроились под проливным дождем. Прямо напротив Горных Ворот – придворные теагаты Сеттел и Авента, остальные – на флангах.

Зачем так? – этого не понимали даже опытные уллары, повидавшие на своем веку всякое.

Со стен Орина глумливо улюлюкали и надрывно дудели в трубы.

Среди защитников Вольного Города не было никого, кто хоть на мгновение усомнился бы в неприступности города. Вода в противоштурмовом рве шириной в сорок локтей поднялась до самых краев и бурлила грязными водоворотами. Нет, грютам не пройти.

Аганна, запихивая в пасть огромные ломти нежнейшей тернаунской дыни, нервно расхаживал, переваливаясь с боку на бок, под импровизированным навесом. Сорок щитоносцев, воткнув копья в раскисшую землю, натянули на них скрепленные железными застежками плащи – увы, шикарная златотканая палатка, под пологом которой пристало воевать всевеличайшему, разделила судьбу обоза. То и дело через зазоры в отяжелевшей ткани на Аганну срывались ледяные струйки дождя.

Аганна не был идиотом. Он с ужасом думал о том что будет, если прекраснобедрая Ийен и сладкоголосый Урайн ошиблись. Тогда его войска простоят впустую под проливным дождем целый долгий день. Без пищи, без согрева, без доброй драки, которая – и это знает каждый войсководитель, укрепляет дисциплину куда лучше, чем банальная децимация.

Падеж коней, который обозначился еще неделю назад, превратится в настоящую катастрофу. Наемники, припомнив судьбу вырубленных под чистую в недавнем конфликте нарабитских пращников, просто сбегут. Нестойкие теагаты из западных провинций, укомплектованные в основном жителями вольнолюбивой Гердеарны, последуют их примеру. И хорошо если просто разбегутся. А то ведь могут и ударить в спину своим…

Порыв холодного ветра, густо напитанного мокрой пылью, прервал мрачные размышления Аганны. Он обернулся.

Чавкая лапами по непролазной грязи, к навесу приближался только что приземлившийся Хегуру – он казался жалким и истрепавшимся, ведь ему пришлось тащить троих.

«Бедняжка, зайчик мой, замерз, устал цацкаться с этими дуроломами… Ничего, вот вернемся, будешь у меня на золото ходить!» – мысленно пообещал нетопырю Аганна.

Хегуру был единственным существом, которое он, Аганна любил совершенно беззаветно. Даже в собственной любви к сыновьям Аганне хватало проницательности обнаружить элемент корысти…

– Уф-ф, – тяжело вздохнул Хегуру, когда с него слезли Ийен и двое варанцев из Совета Шести.

Аганна немного знал их. Несколько раз за время похода их привозила Ийен. И всякий раз они отдавали короткие, впрочем, дельные приказания и очень странно шутили…

– Грютскому индюку привет. Что, хвостик больше не сохнет? – осведомился Ларв окс Шаатта.

Аганна едва не поперхнулся куском дыни. В устах почтенного сивобородого старца эти слова звучали по меньшей мере дико. Даже при всех своих странностях, ничего подобного варанцы себе прежде не позволяли.

– А-а, дыньку жрем? – это был Нар окс Нон. – Не время, дядя. Пора гнусить наступление.

Щитоносцы, во множестве окружавшие Аганну, напряглись, ожидая приказаний. Виданное ли дело – такое хамство по отношению к всевеличайшему!

Аганна бросил вопросительный взгляд на Ийен. К его изумлению, ее глаза смеялись, хотя лицо оставалось непроницаемо серьезным, почти скорбным.

– Не обращай внимания, – сказала она. – А вообще, они дело говорят. Прикажи трубить сигнал готовности. Все будет хорошо.

Аганна безропотно повиновался, стараясь не глядеть на недоумевающих телохранителей.

Он боялся признаться себе, что давно уже перестал быть владыкой грютов, перестал быть всевеличайшим. И превратился в безвольную колотушку в руках странноватых сущностей, лишь по виду являющихся людьми. В колотушку, которой забивают деревянные гвозди в головы некогда гордых сынов Асхар-Бергенны…

Заслышав песню горнов, грюты вскочили в седла. Впрочем, никто из них не понимал, что происходит. Куда мчаться, кого рубить? Ведь впереди ров, неприступная стена, ворота.

На стенах Орина веселье вошло в фазу безудержного куража.

В грютов не стреляли. Таков был строгий приказ свела – ни в коем случае не начинать первыми. Но, не в силах выдерживать бездействия, горожане зарядили в метательные машины несколько кулей с навозом и под всеобщий хохот отправили их на головы придворных конников царя Аганны.

На надвратной башне плясала полуголая и пьяная девка. «Э-эй, солдатики! Бросай оружие, всех полюблю!» – неслось над угрюмыми рядами грютов.

Даже сдержанный Ашера Тощий не мог без смеха смотреть на огромное мокрое стадо, кое-как выстроенное в боевые порядки. Казалось, Аганна задумал потрясти хронистов будущего невиданным сочетанием глупости и самонадеянности. Впрочем, хохот Ашеры Тощего звучал жутковато, гулко отдаваясь в железной маске, покрывающей его лицо, обожженное среди руин Варнага.

Тем временем хушаки и Ийен, не обращая на кого внимания, прошли меж боевыми порядками придворных теагатов, над которыми расползался густой навозный душок, и, не дойдя до Горных Ворот трехсот шагов, остановились.

Из-под плащей хушаков появились каменные ножи.

Ийен, не смущаясь, разделась донага и стала по-собачьи на четвереньки. Шотор срезал с ее головы небольшую прядь волос.

– Лук Гестры, фигура первая, – с пафосом прокомментировал Фарг для ошалевшего уллара теагата Сеттел. Имя уллару было Сарганна.

– Лук Гестры, фигура вторая, – с этими словами Фарг сел сверху на Ийен и, прильнув животом к ее спине, широко расставил руки, словно бы подражая птице.

Никто не уловил момента, когда прядь волос Ийен в руках Шотора обратилась лохматой веревкой длиной локтей в шесть. От веревки шел пар.

Ашера Тощий, пристально наблюдавший за странной тройкой, занятой каким-то удивительным непотребством, перестал ухмыляться.

Было что-то непередаваемо зловещее в обнаженной женской фигуре, изготовившейся к неведомому соитию, и в движениях двух варанских вельмож, совершающих вокруг нее откровенно колдовские манипуляции.

Расталкивая воинов, Ашера бросился по крепостной стене к ближайшей башне, туда, где была установлена метательная машина.

– Лук Гестры, фигура третья, – сообщил Фарг.

Концы веревки были вложены Шотором в его широко расставленные ладони. Получилась как бы тетива, растянутая на луке. Все это действительно напоминало небольшой «скорпион».

«Что за дрянной балаган?» – недоумевали грюты, неприязненно косясь на происходящее. Сарганна тот и вовсе брезгливо сплюнул наземь – действия троицы казались ему откровенным издевательством, ведь войско стоит перед лицом поражения!

Шотор зачерпнул грязи прямо из-под ног и слепил из нее катышек.

– Ну, земля-мамаша, не подведи… – серьезно заявил он.

Вслед за этим он оттянул импровизированную тетиву и руки Фарга послушно отошли назад – как и положено дугам «скорпиона».

Ийен экстатически выгнула спину. Ее бедра дрожали мелкой сладострастной дрожью. Шотор небрежно вложил вмиг отвердевший ком грязи в тетиву.

– Стреляйте в мерзавцев! – заорал запыхавшийся Ашера, врываясь на вершину башни.

– Гиазир-свел не велели… – затянул начальник обслуги бесцветным голосом.

– Я приказываю! Немедленно! – рявкнул Ашера.

– Так не достанет ведь, – резонно заметил кто-то из-за спины Ашеры.

– Не достанет – полетишь сам, вместо стрелы!

– Лук Гестры, отходняки, – громко пояснил Шотор и отпустил тетиву.

Кому грязи, выпущенному Фаргом, подобало бы упасть в трех шагах от Ийен. Развалиться в воздухе. Бухнуться в ближайшую лужу. Но этого не произошло.

Снаряд, на глазах разбухая и разгораясь ослепительным малиновым пламенем, с нарастающим воем устремился прямо к Горным Воротам, волоча за собой оглушительно шипящий хвост пара. О да! Это был снаряд!

Его вели страшные заклинания хушаков.

Через несколько мгновений в Горные Ворота с грохотом врезалась косматая звезда двенадцати локтей в поперечнике. В месте ее столкновения с Воротами расцвел с немыслимой скоростью растущий огненный цветок, в хищных колыханиях которого исчезли и ворота, и надвратная башня.

Грохот. Тысячеголосый рев восторга и ужаса. И хриплый вскрик страсти Ийен.

Снаряд, выпущенный из стреломета по настоянию Ашеры Тощего, бессильно вонзился в землю, не пролетев и двух третей пути.

Шотор снова зачерпнул земли, Ийен неспешно разворачивалась лицом к следующей башне, а придворные теагаты, сливаясь в одном торжествующем реве глоток и стали, уже устремились ко рву.

Если есть цель, ров – не препятствие для лошадей, натренированных переплывать Киад. В худшем случае – тысяча лишних трупов. Для Аганны это не играло никакой роли. Для Урайна – подавно.

Главное, что Горные Ворота сокрушены. Ясно же, что с такой осадной техникой вот-вот начнут рушиться и другие башни. И тогда ничто уже не удержит озлобленных, изголодавшихся и промокших до нитки грютов от кровавого пиршества в Орине.

10

Варанский флот весь, до последней галеры, втянулся в ловушку.

Образ правой руки Элиена теперь появился в глубине стелы – его рука теперь была размером с две-три галеры. Наугад избрав себе галеру-жертву, Элиен ухватил ее, ощущая как под его пальцами, словно бумага, сминается обшивка и шпангоуты.

Один из варанских кораблей, следующих в конце первой колонны, с оглушительным треском превратился в хаотическое месиво из хрустящего дерева и раздавленных людей. Плеск воды, крики отчаяния и возгласы недоумения сопровождали это ужасное превращение.

Октанг Урайн, бывший всему этому свидетелем, бросил небрежный взгляд за спину и процедил:

– Что ж, мальчики, пришла пора показать мне то, чему вас учил старый плут Леворго. Иначе мы все – мертвецы.

– А что, уже того? – ухмыльнулся Лоскир.

– Уже! – взревел Урайн. Ему было не до шуток.

Элиен, слившись со Стражем Реки, потихоньку входил во вкус. Он снова схватил первую подвернувшуюся галеру и дернул ее в сторону.

О ужас! Гаасса окс Тамай побелел, как полотно.

Прекрасный, новый корабль с резным изображением Шилола Тысячерукого на носу, гордость Пиннаринских верфей, разгоняя вокруг себя высоченную волну, стремительно врезался боком в берег, расшвыривая обломки весел.

«Так не бывает. Так не может быть. Но так есть. В этой авантюре погибнут все!» – подумал окс Тамай.

И то, что среди этих «всех» окажется Урайн, Гаассу утешало слабо. Как, впрочем, и то, что он погибнет не Первым Кормчим, а Сиятельным Князем…

Оценив эффективность Стража Реки Элиен наконец решил взяться за варанцев серьезно.

Образ его руки переместился к голове колонны.

«Там, именно там, на одном из этих кораблей – Урайн. На этот раз он не должен уйти!»

Сконцентрировав в этом движении всю свою чувствительность Звезднорожденного, Элиен провел рукой под днищем нескольких варанских кораблей.

«Не этот. И не этот. Вот!»

Как и следовало ожидать, Урайн находился на первой галере правой колонны.

«Ирвамессы, которые построены сейчас на Гибельном Мысу, наверняка уже видят его. Чтобы Урайн не ушел, достаточно вырвать галеру из воды и грянуть ею оземь за спиной Стража Реки. Там ее, уже порядком покалеченную, подлечат своими „облачными клинками“ ирвамессы.»

Элиен помедлил мгновение и ухватился за образ галеры.

Сила Звезднорожденного в третий раз вошла в хуммерово серебро усов Стража Реки и окутала галеру, словно зябкий туман – опрометчивого путешественника на опасном горном перевале.

Напрягшись, Элиен вырвал галеру из воды.

– Мальчики, пора! – проорал Урайн, когда над поверхностью медленноструйного Ориса к ужасу Гаассы окс Тамая появились весла нижнего яруса. С них стекали потоки мутной речной воды. – Да слышим! Слышим! – буркнул Лоскир.

В этот момент острия каменных ножей хушаков встретились в одной точке и обратились вниз. Воздух вокруг корабля задрожал.

Элиен почувствовал необъяснимое сопротивление своей воле.

«Что случилось со Стражем Реки?»

Еще мгновение назад невесомый прообраз галеры легко оторвался от горного хрусталя, а теперь он стремительно наливается неподъемной тяжестью.

Элиен напрягся. На его лбу вздулись вены, на голове с тихим потрескиванием зашевелились волосы. Глаза Звезднорожденного больше не изменяли своего цвета. Теперь в них застыли ослепительно-белые звезды, что свидетельствовало о немыслимой концентрации воли.

Наконец корабль подался.

– Ш-ш-шкур-ра! Протраханная ш-шкура! – прошипел Лоскир, когда галера, кренясь на левый борт, снова поднялась, обнажая успевшее обрасти темно-зелеными водорослями днище.

Ожесточенно ругаясь, хушаки разом упали на колени. Урайн заметил, как на заемных лицах варанских вельмож появляется досадливое мальчишеское выражение.

Каменные ножи разом воткнулись в палубу. Колеблющийся воздух замутился, словно бы побелел.

И тогда Урайн понял – сами хушаки не справятся. И он снова призвал Девкатру, хотя и знал, что сильно рискует, злоупотребляя услугами последнего.

«Войди в ножи и дай им тяжесть», – приказал он Девкатре, не размыкая губ.

Но и на этот раз Девкатра оказался послушен ему. И он сделал то, о чем его просили.

Галера снова застыла, натужно подрагивая в воздухе.

Гаасса окс Тамай, схватившись обеими руками за борт, нашел в себе самообладание удержаться от самоубийственного прыжка вниз, ибо попытка спастись с борта галеры, окутанного колдовским мороком, сулила одну только смерть.

Теперь Элиен по-настоящему разозлился. Он рывком высвободил правую руку из податливой материи горного хрусталя, выплевывая в воздух одну из самых страшных формул обращения. Вслед за этим он обнажил Поющее Оружие.

В этот миг галера снова рухнула в воду и Урайн понял – сейчас случится самое страшное.

– Ножи – в небо! – приказал Урайн.

Теперь даже хушаки толком не могли сообразить, что происходит. Именно поэтому они повиновались беспрекословно. Четыре ножа, по-прежнему сомкнутые остриями, обратились в небо.

«Впусти меня и дай мне право», – потребовал Урайн у Девкатры.

Клинок Эллата в косом рубящем ударе обрушился на прообраз галеры. Теперь даже он, Звезднорожденный, пожалуй не смог бы спасти ее, будь он там, на палубе.

Тысячекратно умноженная Стражем Реки, сила удара сообщилась мирозданию и воздух снова сгустился над варанским кораблем. Ему было суждено погибнуть от всеиспепеляющего пламени, которое, подобно клинку, раскаленной стеной должно было обрушиться на Орис.

Гаасса окс Тамай, обмирая от ужаса, мог видеть, как огненный вал, зародившийся из ниоткуда на левом берегу реки, со скоростью молнии достиг флагмана соседней колонны. Флагман захлебнулся пламенем.

«Еще мгновение – и меня, кажется, не станет.» – подумал он.

Грохот, казалось, сейчас разорвет саму ткань мироздания. Над водой, от самого Стража до последних кораблей варанского флота, вдоль обеих берегов реки, вспухли два пламенных жгута. Но главное – вал, который неумолимо должен был положить предел и Урайну, и всем его спутникам, необъяснимым образом прервался в ста локтях от корабля и воскрес лишь на мгновение уже на противоположном берегу Орина, чтобы озарить тамошний лес яркими факелами пожаров. Неужели пронесло?

– А-ах-х-х-хум-мер-вас разнеси! – Урайн буквально заходился от восторга. – Хушаки! Дети природы! Ну и сукин же кот этот Леворго!

Никто никогда не видел темного слугу Хуммера просветленным такой неземной радостью.

Он подскочил к Лоскиру и, обхватив его голову обеими руками, поцеловал хушака в гладко выбритую щеку варанского вельможи.

– Ты того… полегче, дядя… – проворчал Лоскир. Но по его лицу было – он сам не помнит себя от ликования.

11

Страж Реки задрожал и его каменное тело побежало внушительными трещинами.

Когда гиазир-свел Элиен опрометью выбежал из его каменного брюха, ирвамессы поняли, что их развеселый пикник на Гибельном Мысу можно считать оконченным.

В лице Звезднорожденного не было ни кровинки. Пустые, съехавшие на бок ножны болтались у него на поясе бесполезной обузой. В руках Элиен сжимал обломок меча Эллата. Куцый, бесполезный обломок с косым сколом длиной в пару ладоней.

Элиен остановился и обвел тяжелым взглядом первый ряд ирвамессов: свою былую гордость, вепрей бурана лезвий. После Даранка и Варнага они больше не казались Элиену непобедимыми. После того же, что произошло только что, они казались ему и вовсе обреченными…

«Бараны, собранные для заклания. Они – ничто перед теми, кто положил предел Поющему Оружию…»

Элиену было грустно – так грусно, как бывает грустно человеку, осознавшему собственное бессилие.

– Воины! – сказал гиазир-свел твердым голосом, в котором по-прежнему звенела непреклонная воля. – Победы не будет – только смерть. Те из вас, кто знает пути к спасению, могут воспользоваться ими незамедлительно. Я освобождаю вас от присяги на верность свелу и Вольному Городу. Спасибо за все.

Сказав так, Элиен зашагал прочь с Гибельного Мыса, к которому через четверть часа должны были подойти корабли варанцев.

За ним в тягостном молчании потянулись ирвамессы – какой прок оборонять никому не нужный Гибельный Мыс?

За их спинами неумолимо распадалась исполинская громадина Стража Реки – и некому теперь было одухотворять его поражение.

12

– Госпожа Гаэт! Гиазир-свел Элиен велел мне доставить вас к Ясеневому Спуску, – сказал Ашера Тощий.

Гаэт узнала голос Отца Ирвамессады сразу, но долго, очень долго не оборачивалась. Ею владело сонное оцепенение, верный спутник дурных предчувствий.

– Госпожа Гаэт, гиазир Элиен велел мне… – повторил Ашера. Он старался казаться спокойным даже теперь, когда битва была проиграна.

– Я слышала, Ашера.

– Времени на сборы нет, госпожа. Мы отправляемся немедленно, – в голосе Ашеры прозвучали нотки раздражения.

Гаэт горестно вздохнула. Конечно, для раздражения у Ашеры были все причины. Ему, Ашере, пристало сейчас сражаться рядом с гибнущими защитниками Орина. А ему приходится нянчиться с женщиной, будь она хоть сто раз женой свела!

– Я никуда не пойду, – сказала наконец Гаэт со всей твердостью, на которую была способна.

Ашера Тощий отрицательно покачал головой.

– Не выдумывайте, госпожа. В конце концов, есть приказ свела, который я не вправе нарушить. Пока что мы терпим поражение за поражением. Ваша безопасность под большим сомнением. Если грюты ворвутся во дворец…

– Мне плевать на мою безопасность, – бросила Гаэт и ее глаза наполнились слезами. – Любезный Ашера! Ты знаешь гиазира-свела так же хорошо, как и я. Неужели ты не понимаешь – если я останусь жива, Элиен никогда не решится уничтожить Урайна! И, между прочим, снова из-за моей проклятой безопасности!

Железная маска скрывала лицо Ашеры. Но даже не видя его, покрытого струпьями заживающих волдырей, можно было легко догадаться, что Отец Ирвамессады опустил очи долу.

Да, как человек он понимал Элиена. Как государственный муж – осуждал.

Эти два чувства никогда не находили компромисса, а особенно теперь. Однажды Элиен уже дал Урайну вольницу, превратив море человеческих страданий в настоящий полноводный океан. Смерть тысяч молодых воинов мудрый свел уже счел однажды достойной платой за жизнь своей возлюбленной жены. Не исключено, если даже они одержат победу в этой битве, все закончится новой войной…

– Дай мне свой меч, Ашера, – Гаэт, чьи глаза сияли словно два горных родника, обласканных солнцем, приблизилась к Ашере. – Мне нужен твой меч!

– Нет, госпожа, – Ашера в испуге отстранился. – Вы не сделаете этого!

– Сделаю! Все эти годы я жила с тяжелым камнем на сердце. Не будь меня, тысячи юношей, жизнелюбивых и прекрасных, как мой Элай, были бы сейчас живы… Я больше не в силах думать о том, что будет, если рука Элиена дрогнет и в этот раз …

– Нет, – Ашера отступил еще на шаг назад, к двери. За ней уже вовсю слышался лязг оружия и звуки приближающейся резни.

– Да, Ашера, – Гаэт со значением провела ладонью по своим шелковым косам, в которые еще с утра ею были вплетены бледно-зеленые траурные ленты.

Ашера Тощий молча кивнул.

Рука Гаэт выпросталась из расшитого речным жемчугом рукава.

Ашера Тощий колебался еще секунду. А затем вынул из ножен меч и отдал его Гаэт.

Она поцеловала лезвие, обратившись лицом к востоку, приставила острие клинка к подвздошной впадине и, осушив слезы, сказала Ашере:

– Скажешь Элиену, что я ушла достойно. Скажешь Элаю, что… Нет, Элаю ничего не нужно говорить. Если что-то будет не так – перережешь мне горло.

– Я скажу всем, что ты была храброй. Если буду жив, – спустя несколько минут шепнул на ухо мертвой госпоже седовласый Ашера.

Он все же откинул железное забрало своего шлема. Теперь, когда его никто не видел, он позволил себе поцеловать подол платья госпожи Гаэт.

Ашера пережил Гаэт ненадолго. Всего лишь один короткий варанский колокол спустя грютские стрелы нашли его у выхода к Ясеневому Спуску.

13

– Это, батя, просто бараны какие-то, а не солдаты! Они со своими конями одного поля ягоды – по уму, – заключил проницательный Сав, наблюдая за тем, как грюты орудуют таранной машиной, пытаясь достучаться в Обитель Диорха.

Очередной гулкий удар тарана в ворота, сработанные из твердого герверитского вяза, не дал никакого эффекта. На них не осталось даже обыкновенной вмятины. Но грюты, славные своим упорством, продолжали.

«Бум-м-м-м», – снова разнеслось над пылающим Орином.

Урайн – теперь, после ошеломляющего триумфа его магической сметки подле Стража Реки хушаки постановили именовать его «батей» – был поглощен явленным зрелищем и ответить Саву не соизволил. Вместо него отозвался Лоскир.

– А кто тебе сказал, что ты, придурок, если бы на лошади с четырех лет ездил вместо того чтобы жрать томами всякую там магическую премудрость, сам бы таким бараном не стал? Да ты и так не больно-то соображаешь…

– Ну ты мужика опустил… При всех опустил! Ты уже, типа, второй батя у нас. Все про всех, типа, знаешь… – скривился Шотор.

Все шестеро хушаков временно бездействовали и теперь могли себе позволить поразмять языки. Урайн не мешал им, хотя и не понимал, что смешного они находят в действиях грютов.

«В конце концов, они славно потрудились сегодня. И не будь их… Впрочем, как это – „не будь их“?»

«Бум-м-м!»

– Не все грюты – бараны, – сказал рассудительный Двайр и добавил: – Некоторые грюты – гораздо глупее самого глупого барана..

Хушаки заржали, тыча пальцами в неподдающиеся ворота. Даже Урайн сподобился на улыбку – за компанию.

«Сегодня с ними нужно быть поласковее. Мальчики устали, вспыльчивые, смеются над всякой ерундой…Тем более, что сейчас им придется сделать последнюю и самую важную работу. Ту, ради которой вообще был затеян весь сыр-бор.»

«Бум-м-м-м-м!»

– Батя, ну хоть ты скажи – что они бараны! Это ж видно невооруженным взглядом, что на двери заклятие! – Фарг заискивающе заглянул в лицо Урайну. – И чего долбить без толку, когда надо пригласить грамотного человека?

«Вот так да!» – присвистнул Урайн. Только тут до него дошло, отчего смеялись хушаки. «Ведь на дверях действительно заклятие! Чтоб оно сгорело, это тело Сделанного Человека!» – в сердцах воскликнул Урайн. Он не увидел заклятия, хотя раньше, в теле Звезднорожденного, на свою проницательность по отношению к подобным вещам не жаловался…

– Действительно, заклятие есть. Но ведь интересно, когда грюты об этом догадаются! – быстро нашелся Урайн. Сейчас он, как никогда ранее был озабочен тем, чтобы сохранить и упрочить свой авторитет в глазах этих вульгарных, жестоких, но необыкновенно могущественных пацанов.

– Да задолбало уже ждать, пока догадаются. Может лучше пошли его сломаем? Это нам проще чем целку… – прогундосил Фарг.

– Кого пошлем? – ощерился Нальк.

– Тебя и пошлем. А то ты сегодня и так полдня прохалявил – отозвался Шотор.

Таким образом, площадная прибаутка обыкновенно молчаливого Налька оказалась очень кстати. Благодаря ей Урайн был избавлен от необходимости собственноручно снимать заклятие, о существовании которого он еще недавно даже и не подозревал.

14

Урайн и пятеро хушаков, нарочито вальяжным шагом, направлялись к многострадальным воротам Обители Диорха, с интересом наблюдая за Нальком, который, беспардонно отобрав у подвернувшегося грюта кобылу, помчался вперед.

Сквернословящим вихрем Нальк ворвался в средоточие деловитых грютов, ласкающих бока своего тарана, словно бы перед ними был конь и уговоры хозяина могли для него что-либо значить.

Потом он на некоторое время затерялся в толпе грютов – надо полагать, крепко ругался с грютским начальством. Начальство оказалось сговорчивым и очень скоро толпа грютов откатилась от ворот. Перед ними остался лишь одинокий варанский вельможа.

Своим кургузым обсидиановым ножом Нальк прочертил в воздухе короткое заклинание.

«Бум-м-м-м!».

Заклинание, полыхнув плотоядным бурым пламенем, осыпалось черным углем к ногам грютов.

«Ух-х-х-ты!», – пробормотала ошарашенная зрелищем толпа грютов, которой, казалось бы, после демонстрации четырех фигур «Лука Гестры» было не привыкать.

В следующую минуту и ворота Обители Диорха осыпались тлеющими углями, последовав примеру материализовавшихся магических слов молодого мага.

И на этот раз Урайн едва сдержал ликование.

Вступая в Обитель Диорха, он вновь поблагодарил самого себя за отличную идею пойти на немалый риск в плане дружбы с хушаками. «Ради эти бешенных стоило рискнуть. Эх, сведи я с ними знакомство хотя бы десятью годами раньше!»

Вопреки ожиданиям, Обитель Диорха не охранялась. Урайн приказал грютам оставаться у ворот и стеречь вход в Обитель на случай непредвиденных вылазок оринцев, в которые он впрочем, не очень-то верил.

Наконец, в сопровождении шести хушаков, Урайн вступил во двор и сразу же увидел приземистое здание, накрытое переливающимся всеми цветами радуги стеклянным куполом. Не узнать его было невозможно. И Урайн, и хушаки, на миг застыли в немом восхищении. Впрочем, пауза длилась недолго.

– Кушать подано. Жрите не обляпайтесь! – схохмил Шотор.

15

Хранители шара, диофериды, не стали прятаться. Они не бросились на мечи, не отравились крысиным ядом, предчувствуя близкий конец.

Одетые в просторные белые хламиды, расшитые всякой небесной всячиной, они рядком стояли подле Шара в позах, выражающих покорность судьбе и глаза их были закрыты. Все шестеро безмятежно улыбались.

«А-а, Сделанные Люди…» – догадался Урайн, как только завидел эти улыбки. Рыбак рыбака, как известно, узнает по крючкам и удочкам.

Хушаки притихли. Видимо, торжественность момента ощущалась ими с такой остротой, что даже зубоскалить охота пропала.

Их шестеро – и диоферидов шестеро. Иначе и быть не может. Но во всем остальном они отличались как небо и земля.

Правда, по мере того, как хушаки приближалась к Шару и к безмолвствующим диоферидам, их глаза все плотнее забирала тугая пелена ненависти.

Каждый из хушаков теперь удивительно смахивал на ревнивца-мужа, заставшего жену с поличным. На мужа, идущего вершить самосуд посредством мордобоя с членовредительством.

Урайн покосился на Лоскира. Ноздри его агрессивно раздувались в такт дыханию. Взгляд его был злым, непримиримым.

«Хоть бы мальцы не растерзали эти несчастные пугала раньше времени!», – с надеждой подумал Урайн, извлекая на свет Железную Рукавицу, которая досталась ему в том памятном и таком нелегком путешествии по подземельям разрушенного Варнага.

Наконец они приблизились к невозмутимым до комичного диоферидам на расстояние десяти шагов. В самый раз для просвещенной беседы, но многовато для молниеносного убийства. Урайн знаком приказал хушакам остановиться. Те повиновались. Но заставить их молчать Урайн был не в силах…

– Вы заняли наше место, мужики, – заявил Шотор. – И вы, короче, не жильцы.

– Ты не сказал ничего нового, – отозвался один из диоферидов.

– Подожди, говорить буду я, – одернул Шотора Урайн и самым что ни на есть будничным тоном продолжил, обращаясь на этот раз к диоферидам:

– Милостивые гиазиры, я хотел бы знать, где Элиен.

– Свел Вольного Города Орин и Хранитель Шара Элиен, сын Тремгора, изволил покинуть этот мир. Он удалился в Диорх, – ответил тот же диоферид, он был в Обители Диорха за главного.

– Я так и думал, – кивнул Урайн. Его левая рука, одетая в Железную Рукавицу, показалась из-за спины.

Диофериды молча переглянулись, не в силах скрыть тревогу и изумление. И куда только девалась деланная безмятежность!

– Не лгут ли мне глаза, Сделанный Человек, имени которого я не знаю? Но в твоих руках знаменитый Хват Тегерменда, некогда изготовленный в эпоху войны Первого Вздоха Хуммера «ледовоокими», а после растворившийся в небытии безвестности?

– Не лгут. – кивнул польщенный реакцией диоферидов Урайн.

– Это значит что ты собираешься войти в Диорх вослед Элиену. А еще это значит, что ты намерен не только войти, но и выйти. Выйти в прошлом, а после вернуться в настоящее?

– Надо полагать, так, – ухмыльнулся Урайн.

– И сейчас ты убьешь нас, – на сей раз скорее утверждая, нежели спрашивая сказал диоферид, – чтобы вверить Шар хушакам, беспутным сыновьям Шара.

Урайн снова кивнул

– Тогда действуй. Мы – Сделанные Люди и убить нас не сложно. Но помни – всякое действие находит себе отражение в год Тайа-Ароан. Ты, Звезднорожденный, увидишь отражение содеянного собственноручно очень и очень скоро.

Хушаки быстро поняли куда ветер дует. Заключив, что «батя» уже насытился просвещенной беседой, они дружно шагнули навстречу своим жертвам – что твои кавалеры на танцах. Однако последние слова диоферида заставили Октанга Урайна наморщить лоб в непонимании. Или, если угодно, в смутном понимании.

– Что ты имеешь в виду, когда говоришь об отражениях в год Тайа-Ароан? – поинтересовался Урайн, снова осадив хушаков.

Диоферид снисходительно улыбнулся.

– Отражений будет более чем достаточно. Ты будешь разбит и повержен в прах в точности так же как Элиен, твой Звезднорожденный брат. Ты будешь повержен в этом же городе. И точно так же, как Элиен, ты уйдешь в Диорх, чтобы не вернуться из него никогда. Ты будешь бессилен над прошлым, как сейчас бессилен над ним Элиен. По ту сторону зеркала все будет так, как сейчас перед лицом его бездонной глубины. Не пройдет и года, как из нее подымется страшное отражение сегодняшних событий. Теперь ты доволен? – с откровенной издевкой в голосе спросил диоферид.

– Вполне, – высокомерно бросил Урайн и дал хушакам знак.

«Кто они такие, эти диофериды, чтобы запугивать меня какими-то отражениями?»

Его уже звал Диорх. Его уже сжигало нетерпение. Кончики его пальцев уже трепетали от предощущения прикосновения к мирам других ветров.

Он познает Диорх и будет властвовать над ним. Он извлечет из Шара ту выгоду, о которой простак Леворго не мог и помыслить в своей рабской покорности заветам Лишенного Значений.

«В конце концов, мне дано Судьбой больше прав, чем любому из этих миролюбивых ублюдков» – решил Урайн, брезгливо косясь на бурые кишки своего недавнего собеседника, хладнокровно распотрошенного Шотором, осквернившие белоснежный пол Обители Диорха.

16

– Здравствуй, Брат.

Тишина. Но Урайн знал, что Элиен его слышит. И он замолчал.

Вскоре до его ушей донесся голос Элиена – негромкий, лишенный интонации..

– Здравствуй, Брат.

– Я победил тебя. Я. Победил. Тебя. – Урайн упивался каждым своим словом..

– Победил не ты. Победил год Тайа-Ароан. А ты лишь жалкая фигурка в мировом Хаместире.

Урайн расхохотался.

– Ты ничего не понял, мой дорогой Элиен. И даже смерть не сделала тебя сообразительней! Я, жалкий беглец, смог в одиночку одолеть тебя. Тебя! Но ты по-прежнему спесив. И говоришь со мной так, словно это тебе, а не мне, удалось исполнить свою миссию Звезднорожденного перед миром! Ты говоришь со мной так, будто бы не ты, а я нахожусь там, где нет ни времени, ни славы, ни радости бытия.

Элиен промолчал. Он очень устал от слов. В конце концов, он ведь умер. Мертвые имеют право на молчание.

– Хорошо, я не буду заставлять тебя нервничать. Я-то знаю, что на самом деле ты всегда любил звук моего голоса, тебе нравились мои черные шутки. Тебе всегда было приятно осознавать, что меня ни в коем случае нельзя убить. И дело здесь не только в твоей возлюбленной Гаэт. А когда ты наконец решился переступить через свою приязнь ко мне и сполоснуть клинок Мудрого Пса Харрены в моей Сделанной Крови, то с ужасом убедился, что это не так-то просто, как казалось! Да? Ну да теперь тебе нечего бояться, ведь я тоже люблю тебя всем сердцем, которому совсем скоро суждено вновь стать ледяным. Люблю тебя, Брат!

Урайн нервно хохотнул и продолжал:

– Люблю как благодарного слушателя, который обречен слушать меня здесь столько, сколько мне заблагорассудится. Возможно, ты неважный собеседник. Но ты отменный слушатель – это уж точно!

Урайн неожиданно замолчал. У него впереди – Вечность. И у Элиена – Вечность. Но они разнятся так же, как поцелуй и воспоминание о нем, как тончайший шелк и засохший тутовый лист.

О да, Урайн знал, что сейчас весь мир и мириады его отражений подвластны его воле, как мрамор – резцу скульптора. А в руках у Элиена нет ничего кроме пустых пока Скрижалей и палочки для письма тушью. И, быть может самое ужасное, – тушь никогда не иссякнет и пустые пока еще страницы Скрижалей никогда не будут заполнены до предела, ибо имя числу их не названо.

Урайн мог уйти из Шара когда ему заблагорассудится и не вернуться назад никогда. Он был свободен в своем выборе. Элиен же был свободен лишь в одном – он мог испещрять чистые поверхности Скрижалей буквами, словами, символами Истинного Наречия Хуммера. Рисунками. Стихами. Чем угодно.

Увы, ни одна живая душа никогда не прочтет писания Элиена.

Урайн замолчал и молчание его длилось долго.

– Послушай…Ты еще здесь? – вдруг спросил Элиен. И впервые его голос показался Урайну наделенным неким подлинно-человеческим чувством. Урайн не торопился отвечать. Он наслаждался пыткой Элиена – пусть высокомерный гиазир-свел поймет, пусть ощутит в полной мере, какой это дар Судьбы – собеседник. Пусть мучится, думая что он, Урайн, вышел из Шара, вышел, чтобы не возвращаться.

– Эй! Брат! Ты здесь? – снова спросил Элиен и в его голосе звучала настоящая мольба.

Урайн едва слышно щелкнул пальцами.

– Брат!? Это ты? – Элиен, кажется, был уверен, что ослышался.

Урайн вновь затаился.

– Брат!!! Урайн, шлюхин сын, где ты!!? – Элиен заходился в отчаянном крике. Будь сейчас Урайн телесен в привычном смысле этого слова, у него, не ровен час, лопнули бы барабанные перепонки.

– Где, где… в гнезде! – проворчал Урайн, не скрывая улыбки.

– А я… я думал, ты ушел навсегда.

17

– Что я тебе скажу, любезный Элиен, – характер у тебя не подарок, – заметил Урайн. – Вот ты бы, пожалуй, на моем месте поступил бы именно так – вышел бы из Шара, не прощаясь. И плевать на милосердие, на добрые чувства… А я вот останусь. Ненадолго, конечно, но останусь. Ибо хочу спросить тебя кое о чем. Сейчас я не могу войти в твой мир без твоего соизволения, это прискорбно, но не больно-то и надо. А вот ты – даже с моим соизволением и при помощи всех шести хушаков – не в состоянии вернуться в мир, который я дерзну назвать моим. Следовательно, ты мертв. Я знаю, Элиен, перед тобой сейчас – бесконечные лиги чистейших Скрижалей. Скажи, намерен ли ты что-либо записать в них?

– Коль скоро у меня впереди – Вечность, значит я могу и должен жить в ней, описывая события той Вечности, которая осталась позади. Я напишу всю известную историю Круга Земель…

– А когда она закончится и тебе будет нечего описывать, кроме собственных снов и собственного безумия? Что будет тогда? – нетерпеливо перебил его Урайн.

– Тогда я займусь вымышленной историей Круга Земель. Падением твоего могущества, конечной гибелью Хуммера и собственным освобождением отсюда.

– А потом, потом?

– А потом я начну все с начала. Перепишу все по-новому…

– Я так и думал, – разочарованно пробормотал Урайн. – Так и думал. Даже Звезднорожденный не идет в своих фантазиях дальше вечного возвращения к началу… Как это скучно! Между тем, сегодня величайший праздник Круга Земель – пала единоличная тирания жестоковыйного Элиена и на смену ей грядет Эра Благодатного Процветания. Во дни праздников положено дарить подарки. Я принес дар, который ты, любезный брат мой, оценишь со временем. Я принес новые страницы для твоей безумной повести. – Что ж, я готов принять твой дар…

18

– Моя истинная история такова. Когда я глупым и жестоким подростком выторговал свою жизнь у Хуммера в обмен на вечное служение ему, я не ведал, что творил. Но я оказался чересчур способным учеником. Настолько способным, что прошло всего лишь несколько лет и я понял – пробуждение Хуммера, моего хозяина, не принесет мне ничего, кроме полного сокрушения моей личности, отягощенной собственными представлениями о надлежащем и величественном. Чтобы воплотить мои собственные представления, мне следовало уничтожить Хуммера, да. И в то же время я знал – стоит ему прознать о моем тайном замысле и я обращусь пылью на степном ветру. Да, я по-прежнему звался «Длань, Уста и Чресла Хуммера», но исподволь я уже начал готовить грядущее умерщвление Хуммера. Для этой безумной задачи, как я полагал тогда, требовалось единство воли и магического искусства всех Звезднорожденных – меня, тебя и Шета. Увы, ни ты, ни Шет не стали бы даже слушать мои предложения. Вспомни себя в возрасте двадцати лет и ты поймешь, почему было бессмысленно пытаться вступать с тобой или с Шетом в подобные переговоры. Ты даже в Хуммера тогда толком не верил! Я тоже был тогда молод. И моим методом стала грубая сила. Я пленил Шета и менее чем за год сокрушил его упрямство. Вторым должен был стать ты. Но ты все испортил, любезный брат мой.

– Особенно здорово я испортил Чашу Хуммера и Варнаг, – иронически хмыкнул Элиен.

– Вот-вот. Именно тогда, в День Судеб Лон-Меара, я понял, что проект единения Звезднорожденных – наивная утопия. Трое Звезднорожденных – это три солнца на одном небе. И я, войдя в тело Шета окс Лагина, изменил свои устремления. Я понял, что теперь мне по силам большее. Я понял, что могу сокрушить Хуммера единолично. И – прости меня за самохвальство, любезный Элиен – уж подавно могу сокрушить тебя. Потому что в моем новом видении мироустройства был необходим лишь один Звезднорожденный – я, сам себе Властелин, сам себе батя, Хуммер и отец-основатель. Знаешь ли ты, Элиен, отчего из непостижимой синевы Алустрала некогда поднялся Священный Остров Дагаат? «Хуммер дышал», как пояснял невежественный Ганфала? Хрена с два он надышал бы такое! – В чем же дело?

– Дагаат восстал из вод морских по моей воле. Там, близ Озера Перевоплощений, должна была свершиться конечная погибель Хуммера. Правда, вместе с ним погибла бы и Сармонтазара, но это уже издержки. Согласен, погибла бы уйма народу, но ведь за благо нужно платить! Зато мир был бы очищен от хуммеровой скверны навечно!

– Забавно, но я всю жизнь боролся ради той же самой цели, – откликнулся Элиен. – И теперь, кажется, мы подходим к самому интересному. Ибо десять лет назад твой замысел снова провалился и ты был побежден мной. Но что же было дальше, любезный брат мой?

– Дальше? Десять лет минули для меня как один миг – один миг, натянутый бесконечной струной на арфе Вечности. А когда этот миг окончился, я вернулся в мир Сделанным Человеком. И я ставлю тысячу Когтей Хуммера против одного поцелуя твоей прекрасной супруги…

– Подожди, а что сейчас там, в твоем мире, происходит Гаэт?! – насторожился Элиен.

Он ни разу не вспомнил о Гаэт в Диорхе – ибо боялся вспоминать о своем предательстве. За последние годы Элиен настолько привык к тому, что и живая, и неживая материя слушаются его приказов беспрекословно, что был уверен: раз уж он вверил Гаэт заботам Ашеры Тощего, значит она находится сейчас в совершенной безопасности.

– Что с Гаэт? – насмешливо переспросил Урайн. – С Гаэт? Я полагаю, ее сейчас любят все шестеро хушаков разом. А уж кого они полюбят…

– Ложь!

– Ложь, – с легкостью согласился Урайн. – Мои мальчишки не поклонники зрелой женственности. Так что, пожалуй, Гаэт сейчас в объятиях грютских мужиков. Если ты хочешь знать, попала ли она в мои руки, я скажу тебе: попала.

– Заклинаю тебя, если она жива – отпусти ее мир иной без мучений. Дай ей умереть, как подобает супруге свела. Как подобает твоей тени, в конце концов! – в голосе Элиена снова звучала мольба.

– Ты ведь знаешь, Элиен, – Урайн выдержал интригующую паузу, – что в твоей воле впустить меня к себе и принять смерть от моих рук. Я предлагаю тебе взаимовыгодную мену: ты отдашь мне свою жизнь; а в обмен на нее я дам твоей прелестной супруге легкую смерть. И все будут довольны!

Ответа Элиена не последовало. Урайн знал, о чем сейчас думает Звезднорожденный, и беззвучно смеялся над каждым переполошенным зигзагом его загнанных мыслей. «Да, прижал я любезного, – самодовольно подумал Урайн. – Жаль, оценить некому!»

Потом Урайн почувствовал – что-то изменилось. «Неужели? Неужели да?»

– Войди и убей меня, – твердо сказал Элиен. – Войди и убей, дверь открыта. Я не держу ее. Покончим с Вечностью навсегда!

– Теперь ты видишь, как плохо быть побежденным? – насмешливо спросил Урайн. – Вот он – миг моего полного торжества. Ты предложил мне свою жизнь сам. Сам! Элиен сдался! И моя победа тем сладостнее, что я могу отказаться от твоей подачки. Неужели же ты думаешь, любезный брат мой, что мне нужно твое никчемное бытие, которое хуже смерти? Нет, пытка Вечностью мне нравится больше.

Элиен не отвечал.

– Слушай, Брат, тебе не кажется, что самое время истошно закричать, теряя над собой контроль, «Я убью тебя!»?

Урайну так понравилась собственная шутка, что он заразительно расхохотался. К его огромному удивлению, из-за невидимой, но несокрушимой преграды ему ответил хохот Элиена.

19

– Только что… ты мог убить… меня… – Элиена душил смех и его слова с трудом пробивались сквозь приступы веселья, – и не сделал этого…

Вдруг голос Элиена переменился, стал суров и безжалостен:

– Второй возможности я тебе не дам. И отныне ты обречен говорить со мной, пока не выговоришься до конца. Ведь у тебя не осталось больше достойных слушателей под небесами.

«Хуммер меня раздери, он прав!» – озадаченно подумал Урайн, которому вдруг стало не до смеха. Он почувствовал себя войсководителем, который погубил гвардию, растерял отборную панцирную конницу, утопил в болоте колесницы, и все-таки еще может победить. Но эта победа будет угрюмой и невзрачной, ибо ее добудут непредставительные орды дрянных копьеносцев в потертых кожаных доспехах.

– Ты озадачил меня, но и ты развеселил меня. Я признателен тебе за это и не останусь в долгу. Знай же: твоя Гаэт умерла достойно от руки Ашеры Тощего, который тоже умер вполне достойно и вообще все в твоем Вольном Городе погибли более чем достойно… Не считая тебя, негодяя, который предпочел смерти вечное заточение в Диорхе. Доволен? – Да, – не без труда выговорил Элиен. – Я доволен.

– Итак, – продолжал Урайн, упиваясь проявленным великодушием, – я ставлю тысячу Когтей Хуммера против одного поцелуя твоей покойной супруги, что ты никак не можешь взять в толк, как же я вышел из своего узилища в Наг-Нараоне. И каким образом я прошел этот невероятный путь от беглого узника до Властелина. Ответ прост, любезный брат мой. Я, сегодняшний я в своем теперешнем качестве Властелина помог себе прошлому выйти из своего узилища в Наг-Нараоне и сделать все то, что я сделал впоследствии.

– Дело в том, Элиен, – Урайн возвысил голос, – что наш мир и время в нашем мире претерпели непостижимое Изменение в день возврата Великой Матери Тайа-Ароан. С этого дня начался год Тайа-Ароан, в который невозможное стало возможным. Представь себе два зеркала, поставленных друг напротив друга. В каждом отражается бесконечная анфилада зеркал. Левое зеркало – прошлое, правое – будущее. И еще представь себе дерево, от единого ствола которого наверху расходятся мириады веток, а внизу, под землей – мириады корней. Очень давно, в непостижимом прошлом, история нашего мира не существовала в единстве и никто не мог точно сказать, что же произошло. Каждый как бы видел один корень, отвечающий какому-то стихийному ходу событий. С приходом Хуммера и Лишенного Значений история наконец-то избавилась от хаоса и обрела единый строй, который все мы хуже или лучше знаем. До начала года Тайа-Ароан история Круга Земель оставалась единым стволом. Но вот все изменилось вновь и единый ствол разошелся бесчисленным множеством ветвей. И это не все, Брат. Представь, что небеса над этим умозрительным древом – есть зеркало. И когда ветви тянутся к небесам, вверх, с небес, вниз, спускаются их отражения. Навстречу нашим временам и нашей вечности несется будущее, неумолимо становящееся прошлым. И даже я не знаю, как выразить это лучше.

– Это понятно, любезный брат мой, это понятно, – обнадежил Элиен Урайна. – Пока что я не услышал ничего нового. И все-таки я не понимаю, как сквозь все эти ветви и зеркала пробилась твоя собственная рука, извлекшая тебя за волосы из наг-нараонского узилища. И если ты просветлишь перед моим разумом эту малость, я первым назову тебя Трижды Прекрасномудрым.

Урайн был ошарашен тоном Элиена, сочетающим исключительную серьезность с тончайшей глубинной издевкой. Урайн, впрочем, не подал виду и продолжал как ни в чем не бывало.

– Слушай же, Элиен. Диорх, «вещный костяк» и «твердое сердце» Лишенного Значений – есть средоточие отражений и ветвей истории. Полагаю, что в прежние времена лишь Леворго умел извлекать из этого выгоду. Полагаю, он владел искусством посещать Диорх и созерцать в нем прошлое и будущее. Но – вспомни древо, о котором я говорил – Леворго был ограничен только стволом и не мог вмешиваться в прошлое, равно как и создавать будущее – разве только собственным знанием о нем. В этом смысле он создал, например, твое будущее. Но это слишком утонченный вопрос и суть не в нем.

Урайн уже давно чувствовал, что его язык отнюдь не служит водворению ясности. И все же продолжал как мог:

– Одно событие – возврат Тайа-Ароан и одна вещь – Железная Рукавица возвышают меня над Леворго. Я могу зреть не только ствол, но и ветви древа. И, главное – я волен через обращение к прошлому избирать ту ветвь, которая ведет меня путем Властелина.

– Да уж, – В голосе Элиена сквозило раздражение. – Теперь ты ударишься в долгий рассказ о том, как ты, Властелин в грядущем, навещал прошлое и перекраивал его по своему желанию так, чтобы оно обратилось настоящим в виде бордового плаща Властелина на твоих плечах. Но ответь мне – почему твое настоящее скроено вкривь и вкось и похоже на работу подмастерья-недоучки, а не истинного мастера? Почему ты не смог сразу откатиться лет на восемнадцать назад и, например, попросту умертвить и меня, и Шета, в тот день, когда мы оба были твоими пленниками в Варнаге? Или, еще лучше – в колыбелях? Почему уже в этом году твоя игра была столь слаба? Почему я еще существую? Почему, в конце концов, еще существует Хуммер?

– Отвечаю, отвечаю, отвечаю, – размеренно закивал Урайн. – Любому могуществу есть предел. И ты сам испил сию простую истину до дна из кубка своих недавних злоключений. Во-первых, я могу влиять только на события, которые происходили с начала года Тайа-Ароан. Во-вторых, Диорх имеет власть над Железной Рукавицей и ржа времени покрывает ее тем сильнее, чем больше воздействий на прошлое я произвожу. Те внутренние миры Диорха, которые доступны мне, можно уподобить бескрайним дворцовым лабиринтам с бесчисленным множеством дверей, которые открываются в разные ветви древа истории. Я сделал лишь самое необходимое. Я разыскал другие тени – твою и Шета окс Лагина, которые стали пособницами моих начинаний. Я дал им имена – Ийен и Син. Я нашел и вывел из одного мрачного узилища Диорха, которое в чем-то похоже на твое, Девкатра, Крылатого Пса Хуммера, который во многом восполнил недостатки моего слабого тела Сделанного Человека. Через Ийен я склонил твоего сына к поездке в Наг-Нараон. Через Син я подтолкнул Тай-Кевра, если ты такого еще помнишь – к нападению на Гамелинов. Я свел эти нити вместе. Руками Гамелинов, Пелнов и твоего сына я освободил себя из наг-нараонского узилища, а заодно и снабдил самого себя дотошными указаниями к дальнейшим действиям. Все. Больше я ни во что не вмешивался, да это было и не нужно. Ты представить себе не можешь, Элиен, сколько событийного мусора я перебрал, прежде чем отыскать узкую и извилистую тропку над краем бездны небытия. Я несколько раз пытался убить Хозяев Гамелинов и всякий раз становился их жертвой. Я прошел через Пояс Усопших и был пленен воинами Ашеры Тощего у самых Врат Хуммера. Я нападал на тебя на руинах Варнага, но Поющее Оружие в твоих руках быстро обращало меня в прах. Один раз я привел к Орину и грютов, и варанцев, но со мной не было хушаков и я погиб от «облачных клинков» Ирвамессады. И, если уж говорить всю правду, которая покажется тебе совсем уж странной – я пытался оставить в живых Шета окс Лагина. Но Сиятельный Князь обманул меня. Он согласился на союз против Вольного Города, а потом сам вывел хушаков из Воздушной Обсерватории. Первым делом они прикончили Крылатого Пса Хуммера, потом – Гаассу окс Тамая, потом – меня. Я не знаю, куда ушла та ветвь событий, но боюсь, что где-то здесь, в Диорхе, за одной из бесчисленных дверей, окончательно обезумевший Шет окс Лагин погибает от каменных ножей неуправляемых хушаков, а вслед за этим озверевший свел Вольного Города топит в крови все княжество Варан. В общем, мне стоило немалых трудов закрутить непостижимое колесо судьбы в нужную сторону. Последней моей удачей стало обретение прежнего тела – только что, войдя в Шар, я наконец-то сделал это! Тебе, возможно, будет приятно узнать, что я сейчас пребываю в подлинном обличье Октанга Урайна – я вновь препоясан Когтем Хуммера, вновь неуязвим, в моем единственном ухе блещет зеленый камень власти.

– Поздравляю, – мрачно отозвался Элиен. – Но я почему-то в этом не сомневался. – И что ты намерен делать дальше, когда вернешься из Диорха в растоптанный Орин?

– Дальше? Дальше все народы Сармонтазары, а вслед за нею и Синего Алустрала станут подвластны моей воле как мой собственный язык. Я стану Всем. Всем, Брат! И тогда, в долгожданный день Освобождения, Всё, которым стану Я, изопьет бытие Хуммера до дна, как все звезды небес, собравшись воедино, смогли бы сожрать Солнце Предвечное!

– Понятно, – Элиен был убийственно краток.

Урайн чувствовал, что сказал Элиену все. Ему было нечего прибавить к своим словам. Орды копьеносцев в потертых кожаных доспехах одержали предсказанную победу. Угрюмую и невзрачную. Но Урайн чувствовал, что уходить еще рано. Слишком много говорил он, и слишком мало – его благодарный слушатель.

– Понятно? – раздраженно переспросил Урайн. – Все-все?

– Все кроме одного. Ты не боишься, что Хуммер услышит твои хвастливые фантазии?

– Не боюсь, – убежденно ответил Урайн. – В год Тайа-Ароан победитель Лишенного Значений глух, как камни оринских стен.

– Ты прочел это в зраке Великой Матери Тайа-Ароан?

– Да.

– Хорошо, любезный брат мой! Замечательно! Тогда иди и сожри Хуммера! Доброго тебе аппетита!

– Ты не веришь мне? – обескураженно переспросил Урайн.

– Я? Не верю? Тебе? – Урайн чувствовал, что Элиен исходит неподдельной яростью, рвущейся из самых глубин его души. Но голос Звезднорожденного был спокоен. – Как я могу верить тебе, если ты сам не веришь собственным словам? Ты, ослепленный своей поддельной победой, судишь о сути вещей не искусней торговки рыбой с оринской пристани! «Колесо судьбы», «дерево истории», «Год Тайа-Ароан»… Ты сам не понимаешь, что стоит за этими словами! Не ты создал их, нет – их создал Хуммер. И ни кто иной! Тот самый, которого ты вознамерился убить! Увы, как ты был рабом, так рабом и остался. Разве что, рабом, уверенным в том, что хозяина можно убить…

Это было последнее, что услышал Урайн от Элиена Тремгора.

20

– Ты вообще просек, что эти козлы бате говорили про отражения и все такое прочее? – поинтересовался Сав.

– Ну… только общий смысл. Общий смысл такой, что батю кто-то будет обижать за то, что мы тут всех обижали. Это и есть отражение. Ну то есть повторение того, что уже случилось. Понял? – пояснил сметливый Лоскир.

– Так это они погнали, по-моему, – отозвался Нальк.

– Если и погнали, то у них это получилось не хило, – вставил Шотор. – Я припас, что у бати очко немного заиграло, когда они свой тупой замут тут начали…

Хушаки собрались в кружок, поодаль от Диорха, чтобы перекинуться парою слов, пока их «батя» вершит судьбы мира внутри Шара. В конце концов, не так-то часто им в последнее время выпадала возможность поговорить без свидетелей.

Вообще говоря, им должно было бы находиться подле Шара – там же, где они застали диоферидов, вломившись в Обитель. Но ведь Урайн еще не сделал их диоферидами. А только пообещал…

Ведомые страхом быть услышанными, они столпились в дальнем углу Обители. Подальше от трупов, да и от Диорха… – И чего батя так нервничает? – это снова был Лоскир.

– Может, придуривается, надуть нас хочет? Как Леворго? – понизив голос, предположил Двайр.

– Не-а. Батя с нами честно играет. Что обещал – все…

Но не успел Шотор договорить, как все звуки в Обители Диорха на секунду пропали и она, всего на одну, но зато на очень памятную секунду, погрузилась в полное безмолвие.

Это была отнюдь не банальная «тишина», когда просто-напросто никто не шумит, не кашляет и не болтает. Это было полное отсутствие каких бы то ни было звуков. И каждому из хушаков вдруг со всей полнотой сопутствующих эмоций показалось, что его поразила глухота. Другие шевелят губами и что-то явно говорят, а ты не слышишь… – Мама! – заорал Сав. – Е-мае! – взвыл Нальк. – Что за херня? – прошептал Шотор.

Но не успели хушаки как следует устрашиться своей мнимой глухоты, как лавина звуков, что ворвались в их разверстые уши, принесла с собой новую, неожиданную волну первобытного, стихийного страха. – Бунт? Что это вы там задумали, мальчики? Чего по углам прячетесь? – А вот и батя… – сказал Фарг.

– Повело кота на блядки, – вполголоса сказал Лоскир. – Сейчас опять нас воспитывать начнет…

Октанг Урайн приближался к хушакам со стороны Шара с необычайным, будто бы ледяным мечом в правой руке.

Это было весьма неожиданное явление – Урайн пробыл в Шаре не более пяти, ну от силы семи коротких колоколов. Сами хушаки представляли себе странствия в Диорхе делом более длительным и хлопотным и ждали «батю» к ужину.

Но было еще кое-что достойное удивления. «Батя» вернулся из Диорха, мягко говоря, не совсем похожим на самого себя.

Теперь «батя» был молод. Точнее, имел совершенно неопределенный возраст. То ли ему сорок, то ли ему двадцать пять – все никак не мог решить Лоскир.

Где-то там в Диорхе Урайн навсегда расстался со своим старым телом – телом Сделанного Человека. Больше он не был лыс – теперь его голову украшала причудливая прическа из тысячи прихотливых косиц, в каждой из которых тускло поблескивали бусины.

Если бы кому-то из хушаков было не лень штудировать «Страны и Народы», он бы тотчас же определил, что «батина» прическа была типичной для герверитов царских кровей…

Теперь Урайн был одноух. Правда, отсутствующее ухо довольно сносно маскировали все те же косицы. Зато другое, присутствующее, было у всех на виду. И в нем нестерпимо ярко горел зеленый изумруд. Неземное сияние, казалось исходившее из самого сердца камня, пробирало хушаков почти до костей, внушая страх, покорность и благоговение.

Бордовый плащ с изумрудной каймой и изумрудным же подбоем придавал в целом неказистой фигуре Урайна статности.

В левой руке Урайн нес что-то тяжелое. Но что именно – хушакам не удалось рассмотреть, ибо ноша была накрыта полой плаща.

Хушаки настороженно молчали.

– Что-то я не услышал пока ответа. Неужто и впрямь заговор?

– Нет, батя, никакого заговора нету. Мы тут просто побазарили о своем… – начал выкручиваться Лоскир.

– Просто обсуждаем, что делать дальше.

– И чего бы вам хотелось делать дальше? – спросил Урайн. Его новый, или, точнее, улучшенный старый голос со знакомыми интонациями стал несколько более глубоким и вкрадчивым.

– Мы хотим, чтобы ты сделал нас дионагганами, батя. Как было обещано. А потом посмотрим, – с нарочитой непринужденностью сказал Шотор.

– Именно за этим я здесь. Надеюсь, я отсутствовал не слишком долго? Вы, наверное, успели тут проголодаться?

– Нет, батя, мы только и успели, что перемыть кости этим козлам, – Нальк указал на мертвых диоферидов.

– Что ж, тогда пусть Лоскир подойдет ко мне, – благосклонно сказал Урайн.

– Я? – переспросил Лоскир.

Урайн кивнул. Его рука, держащая нечто под полой плаща, подалась немного вперед.

Лоскир пожал плечами. – Меня что, собираются принести в жертву? – спросил он, ребячливо кривляясь.

– Не говори ерунды. Мне не нужны никакие жертвы. Ты будешь первым среди дионагганов, мой мальчик, – сказал Урайн и, приблизившись к хушаку почти вплотную, запечатлел на уже не мальчишеских и еще не мужских губах хушака поцелуй.

Лоскир стал лепетать что-то невразумительное о своей безграничной благодарности, Урайн вынул из-под плаща меч.

Короткий и с виду совершенно обыкновенный меч. Однако душе Лоскира этот клинок был во сто крат милее «облачного клинка» или Поющего Оружия. Это был один из мечей, обещанных Леворго своим несостоявшимся воспитанникам.

Еще пять мечей, сделанных Леворго для сынов Шара, висели в ножнах на левом боку властелина.

– А теперь ты, Шотор. Ты ведь согласен править миром вместе со мной? – Урайн улыбнулся. – Я завсегда, батя…

Все-таки вещный мир, при всех своих недостатках, имеет одно неоспоримое преимущество – здесь достаточно глупцов, чьи восхищенные глаза делают твое мнимое сияние и мнимое величие подлинными. Вот о чем подумал Урайн, искоса наблюдая за тем, как глаза хушаков наполняются слезами благодарности.

– И еще одно: отныне зовите меня Властелином, – сказал он напоследок.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЗВЕЗДА И ЗАКАТ ВЛАСТЕЛИНА

ГЛАВА 13

ГЕРФЕГЕСТ

1

Хармана правила к Поясу Усопших. Она позволила себе передышку только вечером, когда Лорк остался далеко позади.

За время, проведенное в плену, Хармана несколько подотстала от жизни. Кто остался с Гамелинами, а кто пошел против них? Что вообще творится в Синем Алустрале? На чьей стороне император? Выжил ли Октанг Урайн и если выжил, то куда направился? Ответов на эти вопросы Хозяйка Гамелинов не знала.

Хармана была твердо уверена лишь в том, что доверять можно Лорчам, ни разу не нарушавшим клятву верности, данную ими некогда Дому Гамелинов.

Но земли Лорчей лежали далеко на севере. А впереди, на пути к Поясу Усопших, находился лишь мертвый архипелаг Лорнуом.

Некогда он принадлежал Пелнам. Потом туда пришли корабли Гамелинов – их привел Стагевд. Гамелины сотворили с Лорнуомом то, что Стагевд обещал сотворить с Лорком и прочими владениями Дома Пелнов, если только те не присоединятся к союзу против Ганфалы.

«Темное пламя» и «кричащие девы», накачанные магией Стагевда, сделали свое дело – из созвездия плодородных островов с мягким климатом, Лорнуом превратился в череду мрачных безлюдных скал, торчащих посреди моря черными маяками. Разумеется, после вылазки Гамелинов Лорнуом больше не принадлежал Пелнам. Но и к Гамелинам не перешел, потому что владеть там было нечем.

Таким образом, формально Лорнуом не принадлежал никому. А фактически – принадлежал контрабандистам.

2

Те, кто имел с контрабандистами дело из соображений выгоды (а таких было немало), предпочитали звать их вольными торговцами.

Ненавистники, львиную долю которых составляли счастливцы, все-таки «соскочившие» с дым-глины именовали их «трюмными крысами».

Сами себя они называли ласково – «лорнуомская братва».

У них были города и деревни. А точнее, скопища безобразных построек, именовавшиеся городами и деревнями за отсутствием иных подходящих слов. У них была власть – власть железа и силы. И были законы, над которыми главенствовал очень простой принцип: «Если враг вырвал тебе волос, сними с него скальп вместе с головой».

И контрабандисты жили по этим законам.

Они никогда не пьянствовали. «Лорнуомская братва» не брала в рот ни гортело, ни бражки. У них было кое-что получше. Например, дым-глина, которую они истово собирали в Поясе Усопших, не зная страха, для себя и на продажу.

Дым-глина делала тело легким, а ум свободным. Она открывала тайны и помогала преодолевать преграды. Она делала доступными иные миры и освобождала душу от печалей.

Но дым-глина не была бескорыстной дарительницей. Тот, кто дружил с дым-глиной, редко засиживался под Солнцем Предвечным больше, чем на пару-тройку беспокойных, упоительных и красочных лет.

Именно поэтому все контрабандисты были молоды.

3

Хармана стремилась в Пояс Усопших, ибо гадание на серебряной чаше, которое она умудрилась совершить в Лорке, подарило ей видение разрушенного города, которого она никогда ранее не видела.

Но «не видела» в данном случае отнюдь не означает «не знала».

Поразмыслив над тем, что некогда рассказывал ей о Поясе Усопших Герфегест, она пришла к выводу, что знает как зовется это угрюмое нагромождение исполинских руин.

«Это – Денница Мертвых!» – решила Хармана. В этом городе уже очень давно не селился никто, кроме теней и пустоты.

Герфегест, о судьбе которого спрашивала Хозяйка Гамелинов, взывая к предсказательным магиям Пути Стали, отражался в окаменевшей воде чаши словно бы в зеркале. Он сидел у колодца. Интуиция подсказывала Хармане, что этот колодец находится в центре города. Герфегест тревожно всматривался в горизонт, облитый лиловым варевом догорающего заката. Такие закаты бывают только в Поясе Усопших.

Тогда Герфегест был еще жив. Гадание свершалось всего лишь два дня назад, а стало быть, рассуждала Хармана, у нее еще есть шансы застать Герфегеста где-то поблизости.

Денница Мертвых была расположена вдалеке от побережья. Этот город лежал на пути, соединяющем Врата Хуммера со Старым Портом Калладир. Даже если они с Элаем достигнут Калладира на «морской колеснице», дальше им придется идти посуху. Неделю. Десять дней. Или, быть может, месяц?

Это значит, им нужен проводник или на худой конец карта, вода и хоть какая-нибудь пища. А разыскать все это было негде. Разве только на островах Лорнуомского архипелага.

Но как встретят опальную Хозяйку Гамелинов контрабандисты?

– Госпожа Хармана, мне кажется, я вижу остров! – робко сказал Элай, преданно глядя на Хозяйку Гамелинов, холодность которой приводила его в отчаяние.

– Ты и в самом деле видишь его. Без всяких «кажется», – устало вздохнула Хармана и направила «морскую колесницу» к Лорнуому, разумно предпочтя общество контрабандистов смерти от жажды в обществе своего опостылевшего любовника.

4

– Гляди-ка, к нам тут благородные пожаловали! Небось тоже раскумариться хотят, – пробасил заросший щетиной мужичок, похлопывая по тощим ягодицам свою чумазую подружку. Его звали Манга.

Пока «морская колесница» со скромным императорским гербом на боку причаливала, они занимались любовью прямо в лодке, мерно покачивавшейся на волнах у крохотного причала из десятка полусгнивших бревен.

На вид парочке было лет по тридцать, хотя Хармана была уверена – на самом деле обоим любовником едва ли исполнилось восемнадцать.

– Ты хоть прикройся что ли – а то разложила тут свои причиндалы…

– Угу, – отвечала девушка, закрывая грудь и живот обтерханной дерюжкой. Сообщение любовника не сподвигло ее даже на то, чтобы поднять голову и полюбопытствовать Фелиб, как и многие любители дым-глины, была совсем-совсем не любопытна. – Ты че, даже посмотреть на них не хочешь? – Не-а.

– Ну ты и дура! Ты хоть «морскую колесницу» видела когда? – не унимался Манга, во все глаза наблюдая за тем как Хармана, стоя у «воротила», управляется с двумя чудовищной величины тварями – У-гу. – Ну и как – скажи клево? – Не-а.

– Что б ты сдохла, Фелиб! Даже поговорить с тобой не о чем! – Манга раздраженно сплюнул выпрыгнул из лодки на пристань, благо Хармана и Элай были уже совсем близко. – Эй! Эгегей! Не боись! Причаливай! – закричал он.

По всему было видно, что Элай и Хармана отнюдь не морская стража Пелнов, а значит – почти друзья. Хотя какие могут быть друзья у контрабандистов?

5

– Ты…Ты Хозяйка? – спросил ошарашенный Манга, когда его взгляд упал на перстень, украшающий руку Харманы.

Перстень, в котором сиял огромный алмаз, являлся знаком главенства над Домом Конгетларов. Десять лет назад Хармана и Герфегест, последний из Павшего Дома Конгетларов, обменялись перстнями в знак равенства их союза.

– Да, Хозяйка Гамелинов, – кивнула Хармана. – И Конгетларов тоже.

Впрочем, Манга освоился с этой умопомрачительной новостью очень быстро. В самом деле, дым-глина показывала ему и не такое. В его скромной лачуге бывали Хозяйки и позабористей.

– А я – Элай. Из Сармонтазары… – представился юноша, озирая крохотное поселение, состоящее из пяти неопрятных домиков, крытых сушеными водорослями.

Манга не был одним из тех невежественных рыбаков, что предпочитают вести беседы, не удаляясь от своей лодки. Ему были ведомы нравы аристократов столичных трущоб. Он видел много благородных в столице и вдосталь насмотрелся на их церемониальные расшаркивания. За то его и прозвали Столичным Щеголем. Он бы и сейчас здесь не сидел, если бы не эта проклятая история с его друзьями, которые с месяц назад подобрали в Поясе Усопших какую-то чудную девку по имени Син, а она возьми и сдохни. Ну им все было хихоньки да хахоньки – пустили по кругу, пока теплая. Только он один, Манга, отказался – своя Фелиб под боком и, хвала Намарну, живая. Потом все врубили по дым-глине и о девке позабыли. Наутро продрали глаза – девка все еще теплая. Позубоскалили – и снова по кругу. Манга им – «все, завязывайте, отдайте на прокорм крабам», а те к ней вроде как привязались. В общем, дурни, поплыли в Лорк дым-глину сбывать, а девку с собой взяли. И с концами – ни друзей, ни девки. Одни знакомые рыбаки из Лорка недавно приволоклись вместе пыхнуть после доброго лова, от них и узнал – погорели они. А за то, что с девкой дохлой валандались, выдал им Тай-Кевр по самые не балуйся. В общем, ясно, эта Син всех сгубила. Рыбаки еще потом клялись Яростью Вод Алустрала (вроде благородные!), что девка эта живехонькой оказалась. Так Манга им, чтоб не клялись всуе, насовал по наглым дыням от души. Даром, что один против четверых…

В свете всех этих печальных событий появление Хозяйки далекого северного Дома показалось суеверному Манге загадочным, но добрым знаком. Он еще не вполне понимал, какую выгоду сможет извлечь из этой встречи, но чувствовал, что выгода будет. А с теми, кто несет выгоду – будь вежлив. Вежлив до тех пор, пока не улучишь удобного момента выпустить им кишки.

– Прошу в мой дом, – сказал Манга, отвешивая радушный и вполне столичный поклон Хармане и ее спутнику.

– Фелиб, вставай! Надо гостей принимать! – крикнул он через плечо своей подружке.

– Угу, – послышалось в ответ.

6

– …Итак, мне нужны еда, вода и карта. Помоги мне и ты не будешь жалеть о том, что поступил так.

Манга почесал пятерней затылок. Слишком многого хочет эта высокородная беглянка.

– Хм… А что ты заплатишь, госпожа? – поинтересовался он и в его карих глазах заиграли искорки вполне умеренного своекорыстия.

Как ни странно, этот вопрос застал Хозяйку Гамелинов врасплох. Она давно отвыкла платить собственноручно за что бы то ни было. Впрочем, никогда особенно и не привыкала. Будучи не просто «благородной», а благороднее всех благородных Гамелинов, Хармана впитала кое-какие дурные привычки вместе с молоком матери, которая, как и она, была Хозяйкой Дома. Платить? Но на то существуют распорядители, казначеи и прочая дворовая шушера. Руки женщины, которой ведом Путь Стали, не должны быть запятнаны прикосновениями к презренному металлу.

Но теперь, похоже, от нее требуют именно его – этого самого металла. Золота. Золотишка. Рыжняка.

– Не подождешь ли ты до нашего возвращения? – спросила Хармана. – Слово Хозяйки, ты получишь сполна и даже больше. Деньги привезут тебе мои доверенные люди…

Рот Манги скривился в недоброй ухмылке.

– Не подожду, Хозяйка. Я не могу ждать долго. Тем более, я не могу ждать вечно. Ведомо ли тебе, Хозяйка, что тот, кто следует в Пояс Усопших, обычно обрекает своих кредиторов именно на вечное ожидание?

– Резонно, – отрезала Хармана.

Она осмотрела себя с головы до ног. Ничего. Ровным счетом ничего, кроме прекрасного тела.

«Но расплачиваться с этим мужланом своим телом – это чересчур. Его проще убить».

И если бы только Харману не тошнило при одной только мысли об очередном бессмысленном убийстве, она бы уже давно прикончила и Мангу, и его не отличавшуюся разговорчивостью подругу.

Впрочем, у Харманы был перстень Конгетларов. Никто из Пелнов, обыскивавших ее, не решился посягнуть на него, ибо под небом Синего Алустрала алчность никогда не переходит некоторые границу, по другую сторону которой лежат Перстни Хозяев Домов. Люди Алустрала были уверены – над тем, кто посмеет присвоить себе Перстень, будет тяготеть тяжелое проклятие.

Перстни Хозяев не продаются. И дарить их можно только равным. Нет, Манга не возьмет перстня Конгетларов, даже если Хармана предложит его в уплату за бурдюк с водой и мешок пшена. Он не сумасшедший… «Но чем же в таком случае с ним расплачиваться?»

– Хармана, возьми вот это, – воцарившуюся тишину нарушил голос Элая.

Он держал в руках шикарный женский браслет из черных камней. От браслета разило странной, нездешней магией – Хармана не могла понять какой именно. «Надо полагать, той, что в ходу на его, Элая, родине?»

Хармана осторожно приняла браслет и повертела его на пальцах. Да, весьма дорогая вещица, способная украсить шкатулку любой модницы, хотя она, Хармана, не одела бы его на руку ни за какие блага мира. Какая-то пугающая, неживая мощь неслышно клокотала внутри черных камней. Какая-то неведомая злая сила таилась в них.

Хармана, едва сдерживая накатившее на нее отвращение, бросила странный браслет на стол перед Мангой. «И как он только сохранился у Элая в плену после всех перипетий?» – подумала она, делая Манге знак – дескать, бери, не бойся.

Браслет понравился Манге. Похоже, ничего подобного той глубинной тревоге, которую только что испытала Хармана, соприкоснувшись с черными камнями, Манга не испытывал и в помине. Он был заворожен браслетом – еще бы! Золотишко, камушки, хорошая работа (после жизни в столице Манга был уверен, что знает в этом толк).

Хармана украдкой бросила на Элая взгляд, исполненный одобрения. Впервые с того самого вечера в Наг-Нараоне, когда четверо Пелнов устремились к ним с оружием в руках, она почувствовала к Элаю нечто вроде нежности.

– Это пойдет, хозяйка, очень даже пойдет! – ощерился Манга и тут же скрылся за дверью, из-за которой доносились навязчивые кухонные запахи – его подруга стряпала ужин. – Ты глянь, Фелиб, ты глянь какая вещица! Неплохо за мешок пшена, ведь скажи неплохо?

7

Раздобревший благодаря браслету Манга позволил Хармане и Элаю скоротать на в своей крохотной хижине. По всему было видно – он упивался новой для себя ролью радушного хозяина. Он настолько увлекся, что даже уступил гостям единственную комнату, пригодную для жилья. Сам он – вместе с Фелиб – отправился спать в сени, служившие заодно и кухней, и отхожим местом.

Хармана спала, Элай караулил.

Не то, чтобы они боялись, что их ограбят. Похоже, Манга уже успел усвоить – у беглецов взять нечего. Конечно, можно было бы позариться на меч Элая и на его дорогое платье. Но ведь юноша хорошо сложен и явно обучен воинским искусствам. Едва ли отдаст свое дорогое платье просто так – придется возиться… А возни Манга не любил.

Что бы там не говорили о порочных тенетах дым-глины, но одной добродетели она все же учила своих беспутных детей: не быть чересчур требовательными к судьбе.

Манга получил браслет, стоимость которого в сотню раз превышала стоимость тех услуг, которые он в принципе мог оказать благородной госпоже и ее спутнику. Даже если Хармана и Элай проживут у них с Фелиб на полном иждивении год – браслета они с Фелиб все равно не отработают. Браслет – это хорошо, а ведь от добра добра не ищут!

Взвинченный нежданной удачей, Манга долго не мог заснуть. Стены хижины были тонкими и потому Хармане и Элаю выпало сомнительное счастье быть невольными слушателями спектакля, разыгрывавшегося в сенях.

Вначале Манга рассказывал Фелиб о своих столичных подвигах – судя по полному отсутствию слушательского энтузиазма со стороны Фелиб, он делал это не в первый раз. Затем они стали заниматься любовью. Когда утомленная назойливыми ласками друга, Фелиб захрапела, Манга принялся чистить деревянным скребком пузатый глиняный горшок с двумя деревянными трубками заместо ручек. Завтра утром – после того, как Хармана с Элаем унесутся прочь на своей верткой «морской колеснице» – Манга и Фелиб положат в этот горшок крохотные катышки дым-глины и как следует отметят свое обогащение. Но горшок был вычищен, а сна не было ни в одном глазу. Манга грубо растолкал сонную Фелиб и они снова стали любиться…

Хармана повезло – она заснула как раз на втором рассказе Манги про столицу. Как раз на истории, повествующей о том, как он, Манга, был приглашен в дом к торговцу шелком, чтобы ассистировать на подпольной оргии… Элай же был вынужден бодрствовать, положив перед собой меч. Правда, вскоре и он заткнул уши пальцами – стоны неопрятного сладострастия и развязные оханья Фелиб терпеть было не просто.

Впрочем, будь Элай менее щепетилен и чуть более любопытен по отношению к происходящему в сенях, пользы от его караула было бы гораздо больше…

– Все эти твои штучки, Фелиб, просто сводят меня с ума! Твоя попа… Да она просто шелковая! Ну тебе хоть понравилось? Скажи, тебе понравилось, что я делал с тобой? – басил, забыв о шепоте, Манга.

– Оу-у! – восторженный завой, принадлежащий Фелиб.

– Ты хорошея девчонка, Фелиб. Очень хорошая, – расчувствовался Манга. – Знаешь, ты такая хорошая, что, может, я даже позволю тебе примерить браслет, который дала мне госпожа… Признайся, ты же хочешь его примерить! Хочешь?!

– Угу.

– А что мне за это будет?

– О-у-у… – заурчала Фелиб и на этой многообещающей ноте разговор прервался.

Звуки усталой возни, страстные вздохи, хихикает Фелиб, городит какую-то похотливую чушь Манга, а потом – гробовой молчание, слышно только, как шелестит прибой.

– Хуммер тебя раздери, Фелиб, что это с тобой?! – испуганный голос Манги.

– Ты чего… ч-ч-чего… х-хум-мер, да ты что… С-Син? А тебя раз-зве н-не с-сожгли?

8

Элай не знал, кто такая Син. И хотя он мельком видел ее на Игрищах Альбатросов в Наг-Нараоне, он не интересовался именем вызывающе чувственной спутницы Тай-Кевра. Тогда Элай был всецело поглощен Харманой и других женщин для него не существовало..

Разговора между Фелиб и Манга Элай тоже не слышал и, стало быть, у него не было даже шанса понять, что за превращение произошло там, в сенях.

Браслет не настораживал его, как то было с Харманой, и он, разумеется, не мог предположить, что возня и сдавленные крики Манги как-то с ними связаны.

Однако к чести Элая он, несмотря на поздний час и усталость, не задремал. Даже сама мысль о сне претила ему – он боялся осрамиться перед своей возлюбленной Хозяйкой…

Хармана просила разбудить ее когда зайдет луна. Но он, Элай, не мальчишка и вполне может отоспаться на борту «морской колесницы». Он не станет будить ее – проявит великодушие. На этот раз он покажет себя настоящим мужчиной! Одним словом, Элай был истерически бодр, его сознание бороздили мысли о подобающем воину.

Но Хармана все же проснулась – проснулась сама незадолго до того момента как луна скрылась за горизонтом.

Ведущая из сеней в комнату дверь хижины, сколоченная из прогнивших корабельных досок, вздрогнула от чудовищной силы толчка и слетела с петлиц. Запора на ней, естественно, не было. Впрочем, перед тем как расположиться ко сну, Хармана основательно подперла дверь деревянным горбылем – если этот Манга все-таки задумал дурное, решила осторожная Хармана, это задержит его на пару лишних минут.

Элай вскочил и его вмиг вспотевшая рука сжала рукоять меча.

«Неужели решился-таки, недоносок? Не иначе как снова нанюхался – для храбрости!» – пронеслось в сонном мозгу Харманы.

Она ошиблась – Манга тут был не при чем.

На пороге стояла женщина – поджарая и высокая, с длинной неряшливой гривой волос. Лицо ее было искривлено гримасой ярости.

В руках женщины поблескивал длинный рыбный нож, явно позаимствованный на кухне Манги. Лезвие ножа было обильно обагрено кровью – ее тревожный запах ударил в ноздри. – Фелиб? – сердито спросил Элай.

Женщина не отозвалась. В этот момент Элай окончательно осознал, что на Фелиб ночная гостья похожа, как шишка на ананас. «Может, соседка? У Манги ведь должны быть соседи? И с каких-то пор в гости к соседям ходят нагишом?»

– Чего надо? – взревел Элай. – Поболтать не с кем?

Его взвинченность наконец-то нашла себе достойное применение. В том, что он одержит победу над этой угрюмой обнаженной бабенкой с длинными черными космами и бездонными глазами, в которых плясали изумрудные искорки неведомого пламени, он почему-то не сомневался.

Но Син не сочла нужным объясниться – вместо ответа в Элая полетел кухонный нож.

Элай едва успел закрыться – нож благополучно вонзился в его плечо, дойдя до самой кости. Элай обиженно вскрикнул – нет, эта смурная красотка, кто бы она не была, явилась отнюдь не для просвещенной беседы.

Полученная рана быстро отрезвила Элая.

Рядом с ним – госпожа Хармана и он должен защитить ее. Она, безоружная и беззащитная, свернулась сейчас калачиком под вонючим тряпьем контрабандиста Манги и спокойно спит!

«Спит и даже не подозревает о том, что здесь творится… Она прекрасна… Как трогательно она накрыла голову этим завшивленным одеялом….Она прекрасна! И я буду последним ублюдком если…»

Не без труда Элай извлек из раны нож и уверенно метнул его в ночную гостью.

Син омерзительно завыла – бросок Элая оказался точным.

«О Ярость Вод Алустрала, я попал!»

Хотя нож и вонзился в ее бедро, причинив ей сильную боль, Син не намерена была уступать из-за такой ерунды.

Пока Элай терял драгоценные секунды на то, чтобы извлечь из предплечья нож, она теряла их по-своему. Она была полностью обнажена, лишь на ее густо обернутой мускулами талии красовалось одно-единственное украшение, которое с некоторой натяжкой можно было бы назвать и деталью костюма.

Это был пояс, сотканный из тонких серебряных нитей и украшенный разновеликими неограненными изумрудами. А к поясу был приторочен мешочек, в котором-то рылась Син, теряя драгоценные секунды!

– Нужно было убираться подобру-поздорову, мерзавка! – рявкнул Элай.

В следующий миг его собственный кинжал полетел в живот незваной гостьи по одной из самых изысканных фехтовальных траекторий – с легким предательским перекрутом вершины клинка.

Чудо! Элай снова попал – кровь Син брызнула ему прямо в лицо. Она рухнула на пол.

Элай ликовал и недоумевал одновременно.

С одной стороны, все, что он ни делай, все получается. С другой стороны, воевать с женщиной, теперь уже безоружной и смертельно раненой – не слишком достойное занятие.

«Впрочем, все равно придется снести ей голову – по обычаю да по Алустральскому. Пусть даже это и не очень достойное занятие. Не то Хармана будет сердится – снова начнет распекать за малодушие…» – решил Элай.

Пересиливая жгучую боль в предплечье, он извлек из ножен меч и приблизился к лежащей с открытыми глазами Син. Вспомнив советы своего наставника по фехтованию, он слегка вынес меч назад, и чуток присел, примеряясь к горлу ночной гостьи.

Но тут его их глаза – глаза Элая и глаза Син – встретились и Элай… опустил меч. Вдруг ему стало так больно и так холодно… Словно в оба его глаза одновременно воткнули по ледяной игле, от которых мозг начал потихоньку покрываться инеем…

– Дай мне свою левую руку, мальчик, – властно сказала Син. Она приподнялась с пола, нисколько не смутившись торчавшим из живота кинжалом. – Бери… – промямлил Элай.

– Мне нравятся послушные мальчики, – улыбнулась Син и встала. Теперь ее лицо и лицо Элая разделяло расстояние в один поцелуй. – Приятно слышать, – пробормотал Элай, окончательно потерявший над собой контроль.

Увы, он был не в силах оторвать взгляд от бездонных глаз неубиенной Син. И возражать он тоже был не в силах.

Он выронил меч и Син, не отпуская Элая взглядом, медленно подобрала его.

Теперь в ее руке была мужская варанская серьга с зеленым камнем – за ней-то она и лазила в поясной сарнод.

Элай покорно следил за манипуляциями истекающей кровью Син.

Его галопирующие мысли сделали бы честь любому безумцу: "Ведь все-таки она тоже прекрасна… хотя и не так прекрасна, как Хармана… Не правда ли, милостивые гиазиры, она хороша? Такие трогательные кудряшки внизу живота… И волосы – не такие дивные, как у Харманы…Но тоже густые… Да, жесткие, как конская грива… но тоже ведь, в сущности, волшебные… И пальцы тонкие… с такими острыми ноготками… На запястье – о-о-о! Да это же тот самый, мой браслет! Наверное, я ей его подарил… Он ей как раз впору! Как раз впритык к косточке…. И губы тоже ничего… Хоть и бескровные, но притягательные… "

Губы Син сложились в некоем подобии воздушного поцелуя. Она подалась вперед, к Элаю – она шепнет ему на ухо то, что обязательно должны знать такие красивые, такие наивные мальчики, как он…

Но Син не успела осуществить задуманное, ибо в следующий миг шелковый шнур обвил ее смуглую шею и смертоносно натянулся.

Две сильные руки, державшие шнур сомкнулись за спиной Син крестом, а вместе с ними сомкнулись крестом и концы шнура. Под сводом хижины зазвучали пресекающие злоименное бытие заклинания…

Руки натянули шнур и неумолимый шелк глубоко впился в плоть Син, которая захрипела и забилась в конвульсиях. Но душитель был неумолим. Он повелевал шнуром так же твердо, как минуту назад сама Син повелевала Элаем. Но только власть Син над Элаем теперь окончилась, ибо глаза ее закрылись навсегда.

– Хармана?

9

– Элай, Хуммер тебя разнеси! Где тебя угораздило подобрать этот проклятый браслет? – спросила Хармана, бегло осмотрев запястье побежденной Син, украшенное браслетом из черных камней.

Элай сидел у ног Син и тупо смотрел в одну точку. Точка располагалась где-то посередине между большим и вторым пальцами босой ноги незваной гостьи.

– Я? – переспросил Элай. Он еще не вполне пришел в себя.

– Ты, Элай, ты! Хуммерова кукла! Что у тебя за счастье такое – ублюдочное! – прошипела Хармана. – Говори быстро, где взял браслет, не то я изобью тебя!

Если бы в тот момент Элай был в состоянии соображать, он бы, пожалуй, удивился – что это такое нашло на госпожу Харману, слывшую в Синем Алустрале эталоном сдержанности и хладнокровия.

– Я даже сам не знаю…кажется еще в Наг-Нараоне… одно из огненных щупалец подбросило… но я не уверен.

– Ты не уверен? А ну-ка, напряги свою память! – и тяжелая оплеуха легла на затылок Элая. И еще одна – на правую щеку.

Как ни странно, это возымело действие – к Элаю вернулась былая ясность мыслей.

– Да нет, госпожа, нет, я совершенно уверен! Совершенно! – зачастил Элай, – Когда мы нашли Тай-Кевра, то есть его объеденные доспехи, тогда еще с нами был Герфегест…

Элай с надеждой посмотрел на Харману – он ведь все рассказывает правильно? Хармана лишь обреченно кивнула, побуждая его продолжить.

– …Тогда я не совсем понял, откуда он вообще взялся… Я просто положил его в сарнод… Так его с собой и носил до самого Лорка… И потом, когда Тарен Меченый отослал меня обратно в Орин, браслет тоже был при мне… Меня ведь не обыскивали… то есть обыскивали какие-то глухонемые, но браслет не взяли… У меня по этому поводу даже есть кое-какие соображе…

– Не надо, – перебила его Хармана. – Не надо мне твоих соображений. Свои в избытке…

Она провела рукой по вспотевшему лбу. Шутка ли – спросонья задушить исчадие магии Хуммера почти голыми руками?

10

Манга был мертв – они нашли его основательно окровавленное тело в сенях.

Похоже, Син умертвила его тем же кухонным ножом, какой спустя несколько минут угодил в плечо Элая.

Хармана накрыла тело Манги дерюгой, которая в мгновение ока окрасилась тем же цветом, каким была окрашена та ночь, каким уже давно окрасились воды Синего Алустрала. «В сущности, Алустрал уже давно перестал быть синим.» – нервно вздохнул Элай.

– А что сталось с Фелиб?

– Фелиб обрела изменчивость, мой мальчик. А потому мне пришлось ее убить.

– Ты шутишь со мной, госпожа? – обижено спросил Элай.

Еще недавно она дарила ему свою любовь, а теперь, теперь называет его «своим мальчиком», словно какого-нибудь постельничего или придворного шута!

«И вдобавок толкует об „изменчивости“, будто сейчас время разглагольствовать о сути обращений, изменений и прочей этой голимой философии…» К философии стараниями папеньки Элай питал отвращение с самого раннего детства.

– Я не шучу с тобой, Элай, – Хармана обернулась к нему и ее глаза гневно блеснули.

Как вдруг ей стало жаль Элая и она старательно смягчила тон. Она даже улыбнулась.

Все-таки Элай был так красив и статен! Все-таки на его лице цвело непреодолимое обаяние молодости. В Элае было что-то, что навсегда утратил Алустрал. Это «что-то» еще теплилось в Сармонтазаре – но Хармана не могла подобрать этому «чему-то» имени. Нет, она не будет строга с Элаем. Она просто не может быть строга с ним, сколько бы глупостей и безрассудств он не творил.

– Я объясню тебе все, Элай, – сказала Хармана. – Однажды, совсем недавно, я уже видела это существо – то, что лежит сейчас за стеной. Я видела ее на Игрищах Альбатросов. Она была спутницей Тай-Кевра и ни один мужчина не мог устоять против того, чтобы переспать с ней хотя бы в мимолетных мечтах. Сам Тай-Кевр не сводил с нее глаз и повиновался ей словно бы ее устами глаголило Провидение. Теперь я нисколько не сомневаюсь в том, что именно она, эта женщина подбила Тай-Кевра к бунту против Гамелинов. Возможно, это она дала в руки Пелнам средство, которое позволило уничтожить Наг-Нараон и наш флот. Пелны всегда были никудышными магами. Никто из них не ведал Пути. Знали они лишь Танец Альбатроса. Где уж этим ничтожествам было набраться наглости пойти против Дома, владеющего Путем после нескольких сокрушительных поражений!

– Скажи, госпожа, кем же была эта женщина? – спросил Элай.

– Судя по браслету, она была тенью, которой дана власть воплощаться в тела живых, не спрашивая у них соизволения.

– Тенью? Ты хочешь сказать, она воспользовалась телом Фелиб, чтобы воплотиться? С каких-то пор тени воплощаются в живых людей, изменяя их физический облик до неузнаваемости?

– Она была такой же тенью, как твоя мать, Элай, – голос Харманы был тверд. – Кажется, мне придется сказать тебе правду ибо ее утаили от тебя твои родители. Эта женщина была тенью Звезднорожденного. А теням Звезднорожденных, как впрочем и самим Звезднорожденным, позволено очень многое…

– Но моя мать никогда не охотилась с кухонным ножом на спящих гостей! – возмутился Элай.

– Потому что Гаэт, твоя мать – воплощенная тень Октанга Урайна. В ней воплощено все то благородное и светлое, что было отринуто самим Октангом Урайном в день, когда он пережил свое второе рождение в сумраке Лон-Меара. Гаэт незачем ходить охотиться с кухонным ножом на гостей. За нее это делает сам Октанг Урайн…

– Значит, это была тень моего отца? – с иронией спросил Элай.

– Никто не может сказать этого наверняка. Быть может, это была тень Шета окс Лагина…Если тебе неймется это узнать, можешь снова надеть этот браслет на руку какой-нибудь дурехи, вроде Фелиб, и спросить ее об этом лично… – Не настолько уж я любопытен…

Элай обнял госпожу Харману за плечи и посмотрел за окно. Светало. Магия обращений отступала и тело Син мало-помалу вновь обретало черты сходства с немногословной Фелиб…

11

– Что такое Денница Мертвых? – спросил Элай, которого смущала манера Харманы молча мерить шагами Пояс Усопших.

– Денница Мертвых – это город, который ты видишь сейчас на горизонте, Элай, – сдержанно ответила Хармана.

– Я хотел спросить не об этом. То, что это город – я знаю. Я не знаю, что такое «денница мертвых».

– Тогда было бы резоннее спрашивать что такое денница.

– Можете считать, госпожа, что я уже спросил, – буркнул Элай, теряя надежду обрести в Хармане благосклонную собеседницу.

– Денница – это рассвет, – отрезала Хармана.

– А при чем тут мертвые?

– При том, что здесь только мертвые – на то он и Пояс Усопших. Даже те, кто еще живы, рано или поздно умрут. Значит и мы с тобой – тоже мертвые, – отвечала Хармана с нарочитой серьезностью. – А потому все рассветы, закаты и города, которые встречаются здесь, в этих проклятых землях, принадлежат мертвым.

– Но мы живы! – громко возмутился Элай, озирая буро-коричневую равнину и холмы, которым, казалось, не будет конца. – Мы живы, Хармана! – Это поправимо.

– Да, это, Хуммер нас всех разнеси, поправимо! И все равно мне не нравится то, что ты говоришь! Ты говоришь ужасные вещи, госпожа Хармана!

Хармана остановилась. Повернула голову в сторону Элая и окинула его придирчивым взглядом придворного церемониймейстера. Мысленно пригладила кудри на его голове. И… Расхохоталась.

Впервые со дня их побега из Лорка. То, что она, Хармана, исчадие Алустрала, считает чем-то само собой разумеющимся он, Элай, возлюбленный сын благообразной Сармонтазары, считает кошмаром и жутью! Это ли не забавно!

– Выслушай меня, Хармана! Здесь нет ровным счетом ничего смешного! И ты, и Герфегест, и все остальные люди здесь – все вы мрачные, словно упыри. Все вы – жестокие хищники, любители человеческой падали. Мертвые… Смерть… Я не могу больше слышать эти слова! Я ненавижу эти слова! Сколько можно думать о смерти и питаться чужой смертью? Да вы когда-нибудь живете вообще? Или только ходите резать друг друга? Дом против Дома, Пелны против Гамелинов, брат против брата! Если у вас в Алустрале заброшенный город – значит это Денница Мертвых! Если у вас казнь – так это в клетке на морское дно! Да вы люди вообще или действительно упыри?! – Элай был в истерике. Хрустальный смех Харманы, звенящий в тлетворном безветрии Пояса Усопших, нагнал на него страху, который мучительно искал себе выхода.

– В твоих словах немало правды. Помимо прочего, мне не нравится, когда ты так нервничаешь, малыш, – сказала Хармана, отсмеявшись. – И у меня созрело решение: ты можешь называть этот город так, как тебе больше нравится. Оплотом Древних Доблестей, например.

12

Элай не верил в то, что это возможно. Однако, они все-таки отыскали Герфегеста.

Когда Хармана с настойчивостью умалишенной твердила: «Герфегест ждет меня Деннице Мертвых», Элай лишь скептически пожимал плечами. В конце концов, он лично за Герфегестом не то чтобы соскучился, а вот с Харманой был готов тащиться хоть на край света, хоть на поиски самого Хуммера-Светоносца…

А потому, когда в ромбообразном окне мрачного серого строения, предназначавшегося явно не для жилья – по крайней мере, не для жилья человеческих существ – показалось гладко выбритое лицо Герфегеста, Элай лишь опустил глаза.

Хармана была вне себя от радости и не считала нужным скрывать это от обмирающего от ревности Элая.

Когда Герфегест, неэлегантно волоча за собой раненую ногу, вышел им навстречу, Хармана с истошным воплем бросилась перед ним наземь, и, обхватив руками колени Хозяина Гамелинов, заплакала, трагически всхлипывая и лепеча какую-то любовную чушь, словно была не Хозяйкой Дома, а простой зеленщицей или, допустим, молочницей.

Элай ожидал от нее чего угодно, но не такого.

Все время их пути он бережно пестовал надежду на то, что вот-вот Хармана перестанет гневаться и их отношения снова обратятся благоуханным цветником плотских радостей.

С самого Лорка он надеялся и ждал того утра, когда Хармана, в чьем взгляде он временами помечал и прежнюю нежность и даже намеки на прежнюю страстность, снова одарит его своей любовью. И он вновь возрадуется тому, что явился на зов женщины из бронзового зеркала. «Кстати, я не разу не спрашивал ее про Ийен. Кто она ей – служанка, или, может, подруга?»

Не сводящие глаз друг с дружки, Герфегест и Хармана, казалось, полностью забыли о существовании Элая.

Тот, оставил Хозяев Гамелинов наедине, устроился поодаль – на краю разрушенного колодца. И хотя его представлениям о достойном поведении это отвечало плохо, Элай то и дело с завистью поглядывал на Герфегеста и Харману. Крепко обнявшись, они любезничали друг с другом, словно бы не было ни падения Наг-Нараона, ни той ночи, при одном воспоминании о которой кровь в жилах Элая вскипала неутолимым плотским желанием.

«Интересно, знает ли Герфегест, что его жена не верна ему?» – злорадно подумал Элай, когда Герфегест одарил свою пепельновласую госпожу мучительно долгим поцелуем.

Элай спрятал лицо в ладонях. Такой неловкости, какую ему довелось испытать в Деннице Мертвых, ему не доводилось испытывать никогда раньше.

13

– …выход их каменной утробы, где прохлаждался некогда Урайн, завалило и я оказался замурованным в подземелье Игольчатой Башни, словно мумия в склепе, – с обаятельнейшей улыбкой Герфегест посвящал Харману и Элая в перипетии своего бегства из сокрушенного Наг-Нараона. – Я был один, если не считать четверых мертвых Пелнов. Ждать освобождения извне было бессмысленно. Ибо поверить в то, что Гамелины смогут отстоять Наг-Нараон, мне не хватало самонадеянности. А значит, как впрочем и всегда, оставалось надеяться только на себя.

– И что же ты предпринял? – поинтересовалась Хармана, не сводя восхищенных глаз с Герфегеста, который за то весьма короткое время, что они его не видели, успел постареть лет на десять и чудовищно исхудал.

– Я вспомнил кое-какие уроки, полученные мною в гостеприимных землях Сармонтазары.

– И в самом деле Сармонтазара помогла вам, дядя? – осведомился Элай.

– Те огненные щупальца, что сокрушили Наг-Нараон, были стеблями Огненной Травы ноторов – народа бедного, дикого и непросвещенного, но наделенного властью над растениями и… и не совсем растениями. Я уже видел эту огненную траву когда-то, давным-давно. Тогда она послужила во благо – в два счета она сожрала герверитов, осадивших крепость Хоц-Але. Я знал человека, что заклинал эту траву с той же легкостью, с которой перехожие чудотворцы заклинают огонь. Мне казалось, я напрочь забыл, какими заклинаниями следует побуждать огненную траву к росту. Но, спустя два дня, которые я провел без пищи и почти без воды в обществе разлагающихся трупов собственных же врагов, я понял, что недооцениваю собственную память и, хуже того, недостаточно к ней требователен. Утром третьего дня мне удалось заставить огненную траву работать на меня – она стала расти, вгрызаясь в каменные плиты. И вечером третьего дня я уже был на свободе.

– А Пелны? Что, они отпустили тебя с миром? – недоверчиво спросил Элай.

– В общем-то с миром. Правда, я не уверен, что кто-нибудь из Пелнов знает, что он отпустил меня с миром, – Герфегест ответил Элаю бесшабашной улыбкой. – Я ушел из Наг-Нараона, не сообщив об этом Пелнам. Мне помог один солдат. Он не был Пелном, хотя очень хотел им казаться. Правда, для того, чтобы он из врага стал помощником, мне тоже пришлось потрудиться. Для начала мне пришлось напомнить этому перевертышу, сколь многим его отец, Нисоред, в прошлом владетель Суверенной Земли Сикк, захваченной Пелнами, обязан мне, подарившему ему ни много ни мало, а целую человеческую жизнь. Затем моему кинжалу пришлось попробовать крови из его вены – это сразу придало ему и преданности, и искренности. Он помог мне бежать из Наг-Нараона – бежать сюда.

– Скажи, Герфегест, отчего ты избрал для изгнания такое мерзкое место, как Денница Мертвых? Разве эти руины достойны Хозяина Дома, помышляющего об отмщении? – спросил Элай, боязливо поеживаясь при одной мысли о том, сколь много прожорливой бестелесной нечисти вьется сейчас за чертой охранительного круга, внутри которого они сидят.

– Место как место, Элай. Я бывал здесь и раньше. В Поясе Усопших я стал Хозяином Конгетларов. В конце концов, не мне страшиться того, чего пристало страшиться простолюдинам. Между тем, Денница Мертвых имеет немало преимуществ перед всеми прочими городами Синего Алустрала. Во-первых, здесь нет Пелнов. Во-вторых, ни одному магу Алустрала, кроме тебя, моя возлюбленная госпожа, – Герфегест послал Хармане воздушный поцелуй, – не обнаружить меня здесь посредством гадания. – Что же теперь? – спросил Элай.

– Теперь? – хором спросили Герфегест и Хармана, переглянувшись. Похоже, ответ на этот вопрос занимал их ничуть не меньше, чем Элая.

14

Птица в Поясе Усопших – как корабль с пустыне, слишком похоже на горячечный бред.

В Поясе Усопших не живут птицы – им нечего пить, нечего кушать.

В полнейшем изумлении Элай, Хармана и Герфегест наблюдали за тем, как подвижная точка, недавно появившаяся на горизонте, растет, по мере приближения превращаясь в белого альбатроса. Все они глядели на птицу с надеждой.

– Почтовый? – предположила Хармана.

– Похоже, – отвечал Герфегест. – И, кажется, он ранен.

Когда альбатрос сел на землю, Герфегест решительно зашкандыбал к нему, оставив Харману и Элая строить предположения относительно того, что за загадочный корреспондент посылает почтовых альбатросов в Пояс Усопших.

– Бьюсь об заклад, это письмо от императора, Торвента Мудрого, – сказала Хармана. – Если, конечно, Герфегест, спасаясь из Наг-Нараона, не завел себе какую-нибудь смазливую дамочку, которой не лень марать бумагу любовными каракулями.

– А что, это было бы славно, – не сдержался Элай. – По крайней мере, тогда я не чувствовал бы себя таким паршивцем…

Очень скоро к ним присоединился Герфегест – в одной руке его было небольшой футляр для писем, а на запястье другой нетвердо сидел альбатрос – одна из его лапок была сильно искалечена.

– Ну что? Скрипит ли ось колеса мироздания? – сверкнула глазами Хармана.

Герфегест, глядя в пустоту перед собой, покачал головой в нерешительности. Похоже, письмо поразило его больше, чем он сам мог ожидать.

– Это письмо от Торвента Мудрого, – сказал наконец Герфегест. – Орин пал. Сармонтазара погружается во мрак.

15

Письмо, доставленное почтовым альбатросом, спутало все планы и разрушило все надежды на сравнительно бескровный и сравнительно благоприятный исход истории, участниками которой оказались Хармана, Герфегест, Элай и еще половина Синего Алустрала. Орин пал. Это значило, что вместе с Орином в объятия Хуммера и Октанга Урайна пала и вся Сармонтазара.

Только невежа мог остаться равнодушным к этому факту. И вопрос еще, имеются ли в Алустрале такие невежи.

Ибо, по меньшей мере всякий благородный, вне зависимости от того, к какому Дому он принадлежал и каким Путем следовал, после Дагаата понимал, что Алустрал и Сармонтазара – это близнецы, навеки связанные единой пуповиной, которую не перерезать, не изжить.

Об этом твердили древние книги, об этом говорили оракулы. Не может быть зла в Сармонтазаре, которое немедленно не откликнулось бы эхом, быть может, стократным эхом в Алустрале…

Герфегест сидел, обхватив руками колени – он был погружен в невеселые раздумья.

Торвент Мудрый, та-лан отражение его учителя Зикры Конгетлара, предложил ему единственное возможное решение. И он примет его. Падение Орина означает – Война Домов должна прекратиться. Это ясно императору, это ясно и Герфегесту. И даже этому ублюдку Тарену Меченому, которого Герфегест с удовольствием насадил бы на кол при большом стечении просвещенного народа, тоже ясно.

Торвент установил мир и урезонил всех – и Пелнов, и их немногочисленных союзников. Казалось, можно было бы радоваться. Но радоваться было нечему. Ибо конец этой войны означал начало другой – куда более страшной и кровавой.

Войны с Сармонтазарой.

И эта война будет идти до последней капли вражеской крови – потому, что Семь Благородных Домов Алустрала никогда не объединяются из гуманных побуждений. Ибо у них нет гуманных побуждений.

Герфегест знал – армии под водительством Торвента Мудрого предстоит встретиться с армией Октанга Урайна. Не ясно, на чьей стороне будет удача и благословение небес. Но одно было ему очевидно – если Алустрал сделает попытку отсидеться в кустах, то вскоре он будет захвачен. Захвачен быстро, четко, хорошо. То есть так, как умеют захватывать страны варанцы во главе с Гаассой окс Тамаем, так, как воюют грюты во главе с Аганной.

«Вот и Торвент об этом же» – Герфегест снова развернул письмо:

«Кое-где уже можно заметить вершины бесплодных черных островов. Они поднимаются из вод, как то случилось с Дагаатом. Каждый из этих островов окутан едва заметной пока малиновой, или скорее бордовой дымкой с изумрудными отсветами. Глупцы полагают, что эти жуткие острова нужны затем, чтобы наводить ужас на наших людей. Но не Урайну водить меня за нос, Герфегест. Я понимаю, что эти острова – ни что иное как зародыши будущего Тракта Хуммера который проведет посуху войска Урайна от самого Пояса Усопших и до моей столицы.»

Герфегест тяжело вздохнул. Перемены были слишком стремительны.

– Что с моим отцом? Что с матерью? Они живы? – спросил Элай.

– Я не знаю, – солгал Герфегест.

– Если война окончилась, значит мы возвращаемся в Наг-Нараон? – спросила Хармана. – Ведь, раз так, пока что и нам, и Элаю нечего делать в Орине?

– Нам есть что делать в Орине, – сказал Герфегест. – Мы поедем туда все вместе – я, ты, Элай… Пришла пора навестить самозваного властелина Сармонтазары. И мы навестим его в обществе благородных мужей всех Семи Домов Алустрала. Я вижу, Октанг Урайн по-прежнему обожает шумные сборища с лязгом оружия и кровавыми возлияниями. Так он их получит!

ГЛАВА 14

ЭРА БЛАГОДАТНОГО ПРОЦВЕТАНИЯ

1

Когда Орин был взят, Аганна закатил пир. Для всех. Благо, устраивать пиры за чужой (а именно за оринский) счет – дело нехитрое.

Солдаты гудели два дня, а на третий войско грютов один к одному валялось в лагере, сраженное духом пьянства. Когда солдаты протрезвели, Аганна закатил еще один пир, поскромнее – для военачальников.

И солдаты, и их командиры были в общем-то довольны, как и положено победителям. Да и сам Аганна был на подъеме.

Когда Ийен и ее варанские дружки снесли половину западной стены Орина, Аганна летел впереди войска на Хегуру, вдохновляя своих солдат на штурм.

Как в былые времена его солдаты кричали «Да удлинятся дни Аганны Всевеличайшего!». И, как в былые времена в их глазах сияло воодушевление…

«Нет, я не безвольная кукла в руках Урайна. Это я использую его, а не он меня! Потому, что мне выгодно его использовать. Урайн – везунчик и непревзойденный интриган. Почему бы не проехаться разок на его везении и на его смекалке?»

На пятый день после взятия Орина Аганна почувствовал себя неважно – правый бок словно бы налился свинцовой тяжестью. На языке стояла горечь, а взбунтовавшиеся кишки ни за что не хотели переваривать съеденное.

Варанский лекаришко – а своего Аганна не уберег во время штурма – через толмача сообщил ему какую-то чушь про умеренность в еде и воздержанность в мыслях. Лекарь всучил ему бутыль зломерзкой коричневой микстуры, которую он, Аганна Всевеличайший, должен был пить вместо еды. Не «до», не «после», а «вместо»! А еще лекарь велел ему лежать в постели, покуда боли не уйдут.

«Но ведь это унизительно – лежать целый день! Что я – роженица? Я молод, я здоров как бык, моя девочка, моя северная птичка никогда не уходит недовольной из моего шатра. Я – победитель и мои солдаты смотрят на меня с восхищением. Почему я должен слушать какого-то варанского зануду, который привык пользовать чахлых варанцев и понятия не имеет о том, сколь крепки Сыны Степей? Да они просто двужильны! И вообще, не мужское это дело без еды сидеть…»

Короче говоря, Аганна вылил вонючую микстуру на коротко стриженную голову лекаря. И приказал нести ужин.

Он молод и здоров. Он силен и весел. Он будет править Новым Миром вместе с Властелином. Он еще покажет этим варанским хамам, когда все образуется, что с ним нужно быть вежливым, – стучало в мозгу Аганны глухим боевым барабаном, когда он послал за Ийен.

Оставшись в одиночестве, всевеличайший перевалился на левый бок и свернулся на ложе калачиком, хоть это было и не просто при его комплекции. Он ни за что не хотел сознаваться себе, что лежать на правом боку ему просто больно – что-то там в этом правом боку было не то.

"Знать, эти паршивцы повара снова подсунули мне несвежий сыр…Доберусь я еще до них ", – успокоил себя Аганна, с тоской глядя в шелковую стену походного шатра.

За его спиной послышалось какое-то движение. Но Аганна не обернулся – не было сил.

– Это я, мой возлюбленный господин, – промурлыкала Ийен и, не дожидаясь приглашения, прыгнула на ложе к Аганне.

– Ты пришла? Что ж…иди ко мне, – процедил Аганна, стараясь выглядеть непринужденным. – Ложись-ка тут… рядышком…

Приход Ийен подействовал на него благотворно – спустя несколько минут он уже забыл о боли и своих перепутавшихся кишках, и о кусачей тяжести в правом боку. Впрочем, в присутствии Ийен он обыкновенно забывал обо всем, кроме некоторых нетрудных параграфов науки любви.

– Тебе нездоровится, мой сладенький? – встревоженно спросила Ийен. – Ты такой бледный!

– Ничуть. Я здоров как жеребец. Не веришь? Так можешь убедиться в этом сама!

Аганна с гордостью раскинул полы халата, обнажая заросшие шерстью чресла, местами уже тронутые сединой.

– О-ля-ля! – Ийен вздернула брови, озирая набухший черен всевеличайшего.

Аганна самодовольно ухмыльнулся – он и не сомневался в том, что все в порядке. С этим в последнее время – а именно после появления Урайна в тронном зале его дворца – у него вообще проблем не возникало. Правда, – и об этом Аганна вспоминал неохотно, – правда только когда он занимался любовью с Ийен. С прочими же отроками и отроковицами дела обстояли по-прежнему. Он даже в поход никого из них не взял, изменив заведенному правилу…

«Ну да не пошли бы они подальше – эти отроки с отроковицами? Мне и Ийен за глаза хватает.» – поспешил утешить себя Аганна.

– Сегодня ты покажешь мне как грютские девы объезжают иноходцев, моя северная птичка, – с плохо скрываемой усталостью в голосе повелел Ийен Аганна.

Та с готовностью вскочила «в седло» и, уперев свои когтистые пальчики в его грудь, понеслась вскачь.

Вообще говоря, Ийен всегда была «в готовности». И в этом заключалось ее выгодное отличие от прочих смертных женщин, которых Аганна, содержатель самой большой в Сармонтазаре женской уманны, познал не менее трех сотен. «Даже когда эти мерзавки говорят, что готовы, их пересохшие фонтаны неизменно обличают их во лжи!», – с раздражением подумал Аганна, ощущая как его грузное тело медленно, но уверенно продвигается к законному наслаждению.

Нецеломудренно скалясь, Ийен скакала во всю прыть. Она умела делать свою работу хорошо, потому что делала ее не без удовольствия. Правда, Аганна был далек от идеала мужской красоты, который мог бы рисоваться в предутренних грезах такой стройной золотоволосой деве, как Ийен. Но она была не из переборчивых – в конце концов, у теней Звезднорожденных не бывает «предутренних грез»…

Ийен не отрывала взгляда от обрюзгшего лица Аганны – скачки вошли в ту фазу, когда нелишне прислеживать за выражением лица своего повелителя.

Глаза всевеличайшего были закрыты – впрочем, как всегда. На низком лбу – крупные капли пота. Ийен сняла пальцем одну и слизнула ее. Пот был липким и горьким.

«Кажется, он все-таки нездоров. Может, лучше остановиться?» Но самой Ийен останавливаться совершенно не хотелось. Она сжала бедра и приготовилась к последнему крещендо.

Вдруг Аганна жалобно застонал и враз обмяк. Это произошло несколько быстрее, чем ожидала Ийен. «Но так, пожалуй, даже лучше – меньше возни» – решила она и в несколько экстатических рывков обрела свое собственное, заслуженное наслаждение.

Вскоре Ийен остановилась и, осторожно выпроставшись, чтобы не потревожить своего господина, прилегла на ложе рядом с ним. Прилепив к правому плечу Аганны свой обычный поцелуй, она отметила, что у всевеличайшего, похоже, жар.

Прошла минута. Еще одна и еще десять.

– Тебе хорошо? – шепотом спросила Ийен, склонившись над ухом грютского военачальника.

Но ответа не последовало.

«Спит?»

Ийен провела пальчиком по шершавым губам Аганны. Туда-сюда. Аганна терпеть не мог щекотки и всегда просыпался, когда она поступала так.

– Мой господин, ты спишь? – Ийен потрепала всевеличайшего по плечу.

Ответа не последовало.

Ийен приподняла правое веко Аганны. Потом левое. Зрачки Аганны окаменели. Тогда Ийен приложила ухо к его губам.

«Все понятно – не дышит…»

2

– Ну и прикол! Дядя врезал дуба! Зато врезал, как и положено Сыну Степей – на коне! – заржал Фарг, когда озадаченная Ийен изложила Властелину свежую новость.

– На коне? – нервно усмехнулся Урайн. – Скорее уж на кобыле!

Не то чтобы ему было жаль Аганну. Его нерасторопность и самомнение уже давно начали раздражать его.

– Я не убивала его, Властелин. Я здесь ни при чем. Он сам просил меня об удовольствии! Не могла же я отказать ему? – твердила расчувствовавшаяся Ийен. Как и все окружение Властелина, больше всего на свете Ийен боялась его гнева.

– Да я и не обвиняю тебя, – бросил Урайн. – Я просто думаю, что теперь делать.

– Да не велика потеря, батя, – вступил Фарг, при разделе земель между хушаками получивший должность Друга Грютов. – Этот воткнул – назначим нового.

Притихшая Ийен смотрела на Урайна и Фарга с благодарностью. Это хорошо, что им наплевать на Аганну Всевеличайшего. Ибо в противном случае – не сносить ей головы.

– А что, у тебя есть кто-нибудь на примете? – поинтересовался Урайн. Он с радостью ухватился за возможность приобщить к радостям землеустройства Фарга. Нужно ведь и хушакам начинать вершить государственные дела!

– М-м… Да есть тут один козел… Мы рядом с ним «Лук Гестры» изображали. Да и зайка наша, кажется, его знает…

– Если речь идет о Сарганне, то знаю… – отозвалась Ийен.

За время фавора у Аганны она перезнакомилась со всей грютской военной верхушкой. Вместе с Аганной она слушала доклады и донесения, внимала соглядатаям, что приходили к грютскому царю не реже раза в день… В частности, про Сарганну она помнила, что тот питает страсть к чудовищно толстым рабыням. А еще – что Сарганна втайне обучался грамоте и стихосложению, дабы не чувствовать себя неотесанным варваром.

– Ну если знаешь, так и отправляйся сейчас же в походный шатер к новому грютскому царю. Нечего тут поминки разводить! – скомандовал Урайн.

3

Прежняя Сармонтазара – благодатный край, раскинувшийся к востоку от Хелтанских гор до самого Океана – прекратила свое существование в тот день, когда был взят Орин.

Это случилось девятого числа месяца Эдара в год пятьсот сорок пятый до скончания Эпохи Войн Хуммера.

Прежняя Сармонтазара прекратила свое существование. Но это поняли далеко не все и отнюдь не сразу.

Властелин знал, что народам и их правителям потребуется время, чтобы осознать происшедшее. С другой стороны, теперь Властелин мог сделать Сармонтазару покладистой в считанные недели.

Вести о падении Орина распространились быстро. Через день об этом говорили аргинские горцы и гервериты, через три – керки, дугуны, ивлы и, конечно, грюты Асхар-Бергенны. Через пять дней сообщение о том, что Элиен мертв, а Орин захвачен получили при дворе ре-тарского царя Неферналлама и, разумеется, в Урталаргисе, куда оно было доставлено посредством огней сигнальных башен. Спустя еще два дня оделась в белый траур Харрена. Через десять дней судьбу Вольного Города оплакивали северные народы и Тернаун. И только тираны загадочного и замкнутого Аюта приняли вести бесстрастно – как и вообще любые вести из внешнего мира. Ноторов словесные сообщения вообще не достигли, ибо некому и незачем было доставлять их через безжизненные пески пустыни Легередан. Но Лахалл, сын Мана, прознал о тяжелом роке Орина по горсти семян харренского кедра, которые некогда подарил свел прежнему вождю ноторов. Семена сами собой дали угольно-черные ростки, а на следующий день рассыпались в серую пыль.

Вслед за слухами сармонтазарским владыкам, племенным вождям, советам и градоправителям вольных городов стали приходить письма. Их доставляла колеблющаяся оранжево-красным маревом пустота. На самом деле почетную миссию почтового голубя исполнял Девкатра, но об этом знали одни лишь хушаки и Властелин.

Письма были просты и незатейливы. Все они были написаны в один день на превосходной лимонно-желтой бумаге, которую Властелин обнаружил в рабочих покоях свела. Правда, бумагу несколько портили гербы Вольного Города, но Властелин расправлялся с этой досадной мелочью очень просто – он выжигал оринские геральдические кувшинки своей десницей, перекрывая прежнюю печать привычной Дланью Хуммера.

Когда Властелин, похохатывая, диктовал двести писем одновременно двум сотням писчих палочек, к нему заглянул Шотор.

Двести заточенных тростинок погрузившись в соответствующее количество чашечек с тушью, выскочили обратно и вновь вернулись к бумаге, выписывая дивные каракули на потребных языках.

Шотор одобрительно ухмыльнулся и вновь исчез за дверью. «Не годится беспокоить батю за таким серьезным делом» – решил он.

Вот, над чем трудились писчие палочки:

"Человек!

Отныне у мира появился истинный Властелин. Нет больше ни государств, ни народов. Есть только я, Совершенная Воля, и мироздание – мой Совершенный Орган.

Круг Земель вступил в вечную Эру Благодатного Процветания.

То, чем ты владел ранее, ослепленный властолюбием и гордыней, отныне не есть твое. То, чем ты владел ранее, отныне подлежит моей гегемонии на правах (здесь следовало пустое место; Урайну еще предстояло решить, кто будет Вольной Провинцией, кто – Вольным Уездом, кто – Вольным Селением).

Приготовься вверить себя и то, чем ты владел ранее, в руки моих доверенных лиц – Советников, Посланцев, Наблюдателей и Друзей. Не пытайся вредить им или моим воинам. За ослушание тебя ждет смерть, твой город – разрушение, твой народ – истребление. Но если ты будешь покорен, ты сможешь надеяться на соискание должности в Эре Благодатного Процветания, а твой народ сполна вкусит плоды нового мира без войн и скорби.

Свой письменный ответ требую дать в течение одного дня. Письмо оставить на том самом месте, где тебя застало это послание. Его подберет тот, от которого ты получил мое благосклонное письмо.

Отсутствие ответа расценивается как объявление войны со всеми вытекающими из этого последствиями.

Первый год Эры Благодатного Процветания, второй день месяца Хуммер.

Писано в Столице.

Властелин.

После письма: бывшие правители Вольной Провинции Варан и Вольной Провинции Асхар-Бергенна уже совершили свой судьбоносный выбор. Грютский царь Сарганна назначен Другом и оставлен во главе грютского войска. Сиятельный Князь Гаасса окс Тамай назначен Другом и оставлен во главе варанского флота."

4

Первыми, кто отозвался на письмо Властелина, стали гервериты, столица которых, после разрушения Варнага, находилась в Линниге.

Гервериты покинули свои селения все разом и двинулись на запад – подальше от Властелина, чью власть они уже изведали некогда – они не желали добровольно лезть в это страшное ярмо снова.

Четыре грютских теагата, Ийен на Нетопыре Хегуру и двое хушаков настигли их в четырех дневных переходах к западу от Линнига. Царь герверитов, его свита и лучшие воины были уничтожены сразу. Уцелевшие сложили оружие. Будь на то воля Сава – он истребил бы их всех на месте. Но Властелин дал строжайшие указания щадить всех, кто не будет упорствовать в своих заблуждениях. От лица Властелина хушаки предложили жителям Земли Герва войти в Эру Благодатного Процветания на правах Вольного Уезда.

Герверитам оставалось только согласиться со слезами умиления на глазах.

Примеру герверитов незамедлительно последовали другие народы Большого Междуречья – керки и дугуны.

Потом пришел черед аргинских горцев.

Потом – харренитов. Новый харренский сотинальм, один из многочисленных племянников Эллата по имени Висморлин, уничтожил послание Властелина и, памятуя о подвигах Элиена, не склонил колен перед темным инородцем.

Висморлину оставался только один путь – война и гибель. Он доблестно встал на него и прошел его до конца. На берегах Кассалы шестьдесят две тысячи харренитов и союзных северных народов во главе с Висморлином были уничтожены, три с половиной тысячи пленных – показательно казнены перед стенами Харрены. Великий северный союз свободных городов стал еще одной Вольной Провинцией.

Ласар – родина Элиена – был сметен с лица земли по личному приказанию Властелина.

Таргон – родина Эллата – был обрушен в воды залива по всеобщему ходатайству грютов.

5

К лету пятьсот сорок четвертого года по старому стилю почти вся Сармонтазара вступила в Эру Благодатного Процветания.

Исключений было два.

Ноторы отказались и от войны, и от ярма. Все их немногочисленное племя приняло смерть в один день и в один час, унося с собой в небытие тысячи тайн и заклинаний.

Повелевающие Травами собрались в самом большом селении и под веселый перестук ритуальных барабанов, предались блуду. А потом – съели и выпили все зимние запасы, в которые загодя были подмешаны растолченные семена Плюща Блаженства.

Глазам посланцев из Столицы открылась живописная и безотрадная для самолюбия Властелина картина: селение Повелевающих Травами обратилось жизнелюбивыми непролазными зарослями, трепещущими под сокрушительным южным ливнем. И ни одного нового подданного.

Вторым исключением стали эвероноты, населяющие подводные пещеры непостижимого острова Хеофор. Властелин помнил, что некогда Элиен, описывая в землях Сармонтазары Знак Разрушения, побывал там. И был даже номинально провозглашен эверонотами своим повелителем.

Элиен никогда более не посещал Хеофор. Но магические прорицания имели для эверонотов такую несокрушимую силу, что они по-прежнему терпеливо ожидали Элиена Звезднорожденного, который, в соответствии с предсказанным, должен был всенепременно возвратиться .

Октанг Урайн решил, что эверонотам не обязательно знать о том, что случилось с Элиеном. Отрекомендовавшись его братом, Властелин лично предстал перед старейшинами эверонотов. Поскольку его чело было мечено Печатью Власти, они приняли его вполне благосклонно.

Властелин предложил эверонотам свою гегемонию. Эвероноты вежливо, но твердо отказались.

Властелин предложил им войну. Эвероноты с удивительной легкостью согласились, заметив вскользь, что раньше от войны их удерживали только прорицания, но если он, Властелин, настаивает, то они готовы воевать до тех пор, пока последний земноживущий не будет повержен.

В тот момент Властелин заключил, что, пожалуй, будет нелишним уничтожить Хеофор в будущем.

«Но пока что этого лучше не делать. Слишком странное место. Слишком странные существа эти эвероноты. В конце концов, воевать разом и с Синим Алустралом, и с Хеофором – чересчур накладно даже в Эру Благодатного Процветания!»

Властелин предложил эверонотам мир в обмен на кое-какие магические секреты. Эвероноты потребовали встречи с Элиеном. Переговоры зашли в тупик.

Пока Властелин в обществе трех скучающих хушаков препирался с эверонотами, Девкатра выполнил главную задачу – пронюхал, где именно следует поместить «гремучий камень» для того, чтобы заносчивый Хеофор быстро и надежно взлетел на воздух.

Очень скоро Властелин покинул Хеофор. А спустя шесть часов не стало ни острова, ни эверонотов. Море навсегда сомкнулось над Местом, Которого Нет.

«Война, война… – бормотал Властелин, похлопывая по склизкому боку Морского Тритона. – Да что вы понимаете в войне, жабы?»

Он оглянулся назад. Там до самого крайнего предела простиралась незамутненная ласковая гладь южных морей.

6

Свита царя Неферналлама встретила посланцев Властелина с елейным радушием, в целом свойственным ре-тарскому этикету.

Каков пастырь, таково и стадо. Неферналлам был девяностолетним патриархом ре-тарского интриганства – существом неконфликтным, но хитрым и своекорыстным. Таков же был и ре-тарский двор, в котором Кальт занимал свою скромную, но весьма денежную нишу, подвизаясь Советником по Градостроительству.

Он занял эту должность лишь после того, как неоднократно явил престарелому царю свои таланты лозоходца. Не будь он чужестранцем и, в общем-то, варваром по изощренным ре-тарским меркам, он бы достиг этой должности куда раньше. А так нашедшему Венец Золотого Цветка пришлось как следует поднатореть в искусстве умерщвления конкурентов.

Пока северные земли Сармонтазары расхлебывали кровавую кашу, щедро сдобренную пряностями славословий Властелина, двор Неферналлама, а с ним и весь Ре-Тар, жил так же размеренно как и раньше.

Новые порядки были приняты безропотно. Неферналлам пичкал своих подданных увещеваниями, вкратце сводившимися к призыву не ерепениться, ибо ерепениться незачем, – ведь все равно день ото дня будет все лучше и лучше.

Подобные обращения к народу были вывешены на воротах городских управ, на площадных столбах и даже на бойких рыночных прилавках – служба оповещения граждан традиционно поддерживалась Неферналламом на должной высоте.

То, что делал Неферналлам, очень нравилось Властелину. В разношерстом стаде стран и народов Ре-Тар оказался самой послушной овечкой.

Царь Неферналлам обещал Властелину помощь и всемерную поддержку. Царь был заранее согласен со всеми нововведениями, который только возжелает ввести в Ре-Таре Властелин. Свита Неферналлама была во всем согласна со своим царем. А народ, как обычно, никто не спрашивал.

Когда из Орина прибыли посланцы Властелина, ре-тарские вельможи были готовы на любые условия. Естественно, каждый был в тайне уверен в том, что с ним лично слуги Властелина будут добры и ласковы…

Впрочем, миндальничать с ре-тарским двором Урайн не собирался. Новый Мир не нуждался в таком количестве дармоедов и маразматиков для своего процветания. «Неферналлам, конечно, хорошая марионетка, но уж очень трухлявая и скрипучая».

На Ре-Тар у Урайна были обширные планы – этому тихому царству предстояло стать плацдармом, где будут готовиться войска для нового, сокрушительного и по всей видимости последнего большого похода. Похода на Синий Алустрал.

А значит, не стоит пускать дела в Ре-Таре на самотек, оставляя его под властью Неферналлама.

Именно поэтому Урайн уполномочил Лоскира проредить дармоедов в Суэддете и поставить над оставшимися дельного и лояльного государственного мужа.

– Желательно, не старого. И чтобы с живым умом – с таким тебе будет проще ладить. Но главное – во всем покорного Властелину, – напутствовал Лоскира Урайн. – А за тем, чтобы будущий Советник Вольной Провинции Ре-Тар не баловал, ты, Лоскир, будешь прислеживать самолично!

7

– Э-м-м… мы… приветштвуем ваш, м-м-милоштивые гиазиры, и м-м-молим Жергвед о вамшем ждравии… – зашамкал Неферналлам, вырядившийся по случаю прибытия людей Властелина в самое помпезное из своих одеяний – на одну мантию пошло не менее тысячи рубинов. Весьма неблаговиден был контраст между агрессивным сиянием красных камней и землистым, мертвенным лицом девяностолетнего старца, изведавшего все мыслимые пороки и удерживаемого на земле лишь искусством знахарей, которых, как и лозоходцев, Неферналлам привечал издавна и всерьез.

– Видать, достал уже свой Зергвед такой мурой. Здравие у нас и так нормальное, тебе могу одолжить, – перебил царя Лоскир, размашистой походкой преодолевая церемониальное расстояние, которое по правилам этикета преодолевать было не положено.

Неферналлам не расслышал сказанного Лоскиром, а потому как ни в чем ни бывало продолжал.

– …и м-м-мы, царь Ре-Тара Неферналлам Второй, выражаем швое шогласие с волей Влаштелина, в чем бы она ни заключалась.

– Она заключается в том, что Ре-Тар теперь будет зваться Вольной Провинцией. А ты, то есть не ты, а кто-то другой, будет зваться его Советником. Царству капец. Теперь тут Провинция. Все слышали?

Неферналлам, который снова недослышал, обратился к своему казначею, что стоял по правую руку от него, за разъяснениями. Впрочем, с разъяснениями казначей не торопился Последовав примеру прочего придворного люда, он низко склонился перед варанцем. Мол, Провинция так Провинция.

– Вообще-то это одна малина – что Провинция, что царство. Но всем места не хватит, – взял быка за рога Лоскир. Он не любил произносить речи и хотел побыстрее покончить с распределением должностей. – Поэтому будет так. Кто сейчас тут у вас центровые?

Раздались нестройные и робкие голоса. Все, кто занимал более или менее значительные должности при дворе, назвали себя и выступили вперед. Кальт был в их числе.

Лоскир, довольно потирая руки, повернулся задом к Неферналламу, у которого от новостей нефигурально подкосились ноги, и занялся вельможами.

– Ты, ты, ты и ты – свободны. Вижу по лицам, вы малехо перетрудились. И я, так и быть, освобождаю вас от этих нудных державных дел. Вы все тоже, – поначалу Лоскир просто тыкал в кандидатов на вылет указательным пальцем, но потом, догадавшись, что всех не перетыкаешь, начал означивать целые группы вельмож широкими обводящим жестом. В число обведенных и перетыканных попал и Кальт.

– Короче, остаются те, на кого я не указал, – с усталым вздохом сказал наконец Лоскир, – Остальные, те, кого я выделил, могут валить в свои имения и разводить там брюкву. Можно также удить рыбу. Или дрочить до посинения…

Ремарка относительно «посинения» была произнесена Лоскиром довольно-таки зловещим тоном. А потому те, кому волею странного жребия удалось усидеть на занимаемых должностях, не знали толком – завидовать ли тем, кто поедет разводить брюкву вдали от смелых замыслов нового Властелина или же все-таки радоваться своим сохраненным местам под новым солнцем Эры Благодатного Процветания?

– Все. Гуляете.

Покончив с прореживанием ре-тарского двора, Лоскир решил вернуться к Неферналламу – старикашка хоть и маразматик, а отправляться на тот свет, небось, не очень жаждет и тут тоже требуется определенная дипломатия. (Верховного военачальника двор не досчитался еще поутру, сразу после прибытия посольства из Орина. Разумеется, к разведению брюквы его исчезновение не имело ровным счетом никакого касательства).

Вельможи, названные Лоскиром, заторопились к выходу, хотя в общем-то оставалось не ясным, что имел в виду этот странный варанец когда говорил «гуляете». Быть может, как раз прогулки по тронному залу? Заготовив на крайний случай именно такую отговорку, Кальт остался стоять, где стоял.

– А если кто не согласен? – со значением спросил он.

– Это ты, что ли, не согласен? – взвился Лоскир.

– Я не согласен. Ибо без меня дальнейшее строительство Суэддеты в интересах Эры Благодатного Процветания будет невозможным.

Вспоминая впоследствии этот эпизод своей жизни, Кальт каждый раз дивился собственной дерзости.

Тогда, конечно, ей были оправдания. Во-первых, он не разделял всеобщего, всепобеждающего страха перед Властелином и его подручными поскольку попросту недооценивал могущество нового владетеля Орина и жестокость хушаков. Во-вторых, ему действительно было жаль бросать дело, которому он отдавал все свои силы. А в-третьих, он терпеть не мог хамства. Если бы сказанное Лоскиром было сказано иначе, он, быть может, и не возвысил бы своего голоса против.

Лоскир настороженно рассматривал Кальта, заложив большие пальцы обеих рук за пояс.

«Убить выскочку на месте? Даже не обагряя меча, удавить одними руками, как кутенка, чтоб другим не повадно было? Обратить волосы на его голове в огненный смерч? Опечатать его уста простеньким, но гадким заклинанием из тех, что особенно нравятся бате? Или, например, позвать молодцов с секирами, заковать в цепи, привезти в Орин и там?..»

Физиономии оставшихся в зале придворных были похожи на лица с полустертых фресок. Такие же бледные, с полностью утраченной выразительностью глаз, бровей, губ.

Никто из них не сочувствовал Кальту – независимого лозоходца недолюбливали все, кому не лень. Но каждый молил тени своих предков о том, чтобы никогда, никогда, никогда не оказаться на месте Кальта. На некоторых лицах явственно читалось выражение нечистого любопытства, приводящего простолюдинов к дощатым помостам публичных казней.

– Хм, нашелся тут еще… несогласный… – начал Лоскир и вновь замолчал, в раздумии почесывая шею.

И, когда присутствующие уже были готовы забиться в истерике за мыслимым пределом ужаса, который наводила на них каждая минута ожидания, Лоскир наконец вынес свой приговор:

– Ну…Мне говорили, что нужен мужик с живым умом… Ты, вроде, ничего, если не согласен. Можно подумать, я что-то умное предложил… А раз ты с этим не согласен, значит ты и будешь Советником Вольной Провинции Ре-Тар, Хуммер тебя раздери. То есть вроде как новым Неферналламом. Или ты снова не согласен?

– Я согласен, – ответил Кальт мгновенно. – В самом деле, Неферналламу уже лет тридцать как пора заняться огородничеством.

ГЛАВА 15

ВОСТОЧНЫЙ ПОХОД

1

Все было всерьез. Потому что все не на шутку перепугались.

Когда бесплодные черные острова стали появляться повсеместно, увеличиваясь в размерах не по дням, а по часам, загораживая выходы из гаваней, образуя мели, соединяя то, что ранее было разделено, даже скептически настроенные Хевры сказала Торвенту «да».

Когда море обуяли неслыханной силы шторма, не прекращавшиеся неделями, а на небе появилась бордовая звезда Тайа-Ароан величиной в пол-луны, даже Ганантахониоры, с недавних пор предпочитавшие поглядывать на драки соседей со стороны, изредка помогая деньгами то одним, то другим, сказали «мы согласны на все».

А когда в страшных снах, навещавших неспокойные головы Сильнейших Семи Домов, заревели ветры Бездны Края Мира, а наблюдать за соперничеством двух лун на небосводе больше никому не хватало храбрости, все Семь Домов собрались в Реме Великолепном для Великой Клятвы.

Собрались, чтобы выступить на Сармонтазару.

2

Церемонией верховодил Горхла, в то время как император Торвент, сидя на небольшом возвышении, посматривал на собравшихся Хозяев Домов сквозь кисею церемониального веера.

Многим присутствующим казалось, что цепкие пальцы Торвента прощупывают сейчас все закоулки их черепов, а его красные глаза рассматривают сокровенные чуланы их душ, вытаскивая на свет плетения потайных мыслей.

Мало кому это нравилось, но никто не возражал. Не то время, чтобы возражать.

Сначала Хозяева Домов поклялись в верности друг другу. Поклялись своим посмертием и восхождением к Намарну – самой страшной клятвой, из всех, какую только способны произносить человеческие уста.

Затем Тарен Меченый и Герфегест – непримиримые враги после наг-нараонской бойни – привселюдно облобызались и попросили друг у друга прощения через церемонию целования перстней.

Их примеру последовали смутьяны помельче – все те, кто вел пограничные споры и никак не мог взаимовыгодно переженить свое прижитое второпях потомство. Вопреки обыкновению, никто не шипел и не становился в позы – все понимали, что междоусобная вражда, буде она продлится еще хоть один день, сотрет Синий Алустрал с лица земли. Вместе со всеми спорными границами и неженатым потомством.

– Мы должны сделать с Сармонтазарой то, что Октанг Урайн задумал сделать с нами, – сказал наконец Торвент, когда круг так называемых «малых клятв» был завершен. – Сейчас в наших рядах единство. И этим мы сильны. Никогда за всю историю Алустрала Семь Благородных Домов не объединялись против чужаков. Но за всю историю не было среди чужаков столь истового исчадия Хуммера. Дабы ему не внести раскол в наши ряды, нам нужно помнить несколько правил, которые с сегодняшнего дня станут для всех нас законом. Иначе нам не выжить. И уж тем более – не победить.

Торвент Мудрый сделал паузу и бросил на каждого из Хозяев испытующий, властный взгляд.

– Вы хотите знать каковы эти правила? Тогда пусть ваша кровь смешается с моей.

Хозяева извлекли из ножен кинжалы и сделали надрезы на своих запястьях. Алая капель застучала по мозаичному полу.

– Во-первых, с той минуты, как мы войдем в Пояс Усопших, все законы Синего Алустрала, касающиеся военного времени, перестают действовать. Я, император, разрешаю вам и вашим солдатам делать все, что может принести пользу нашему делу. Забудьте словосочетание «чрезмерная жестокость». Отныне и до того дня, пока не падет Орин, ни одному из вас жестокость не должна казаться «чрезмерной» .

– Теперь во-вторых. – продолжил Торвент, – Многие из нас владеют Танцем, многие Путем, многие – магиями первой и второй ступени. Все мы знаем, сколь опасны некоторые из них и какая кара полагается нарушителям запретов. Я, император, разрешаю использовать в землях Сармонтазары все, на что способны вы и ваши мудрые советники. Здесь нет больше места для сострадательного и праведного, ибо мир стоит перед угрозой уничтожения.

– И, наконец, в-третьих. Не верьте никому и ничему. Любой человек Сармонтазары отныне враг и только враг. Союзнические договоры с народами Сармонтазары отныне не существует для нас. Люди Сармонтазары, бывшие нашими друзьями, поставили нас перед ледяными ветрами Бездны Края Мира, проявив тупость и малодушие. Они заронили в мироздание семя зла, которое грозит уничтожить и Синий Алустрал, и само имя нашей земли. Если это сделали друзья, что же говорить о тех, кого мы называем врагами?

Торвент надрезал свое запястье и смешал кровь кровью Герфегеста, мрачно смотревшего в пол – это к нему обращался Торвент, говоря о «союзнических договорах». Затем император проделал то же самое с главами Домов Пелнов, Лорчей, Эльм-Оров, Хевров, Ганантахониоров, и Орнумхониоров…

– Пощады не будет! – прогремели восемь глоток. Губы Хозяев устремились к кровоточащим ранам, дабы вдосталь испить из них во имя своего дела.

– Все правильно, – удовлетворенно кивнул карлик Горхла, надзиравший над тем, чтобы церемониал был соблюден полностью.

3

Файеланты Семи Домов держали курс на Старый Порт Калладир.

Лучшие кормчие вели флагманы. Лучшие воины угрюмо помалкивали на палубах. В Алустрале оставались только старики и женщины с малыми детьми. Девы, обученные воинскому делу, тоже были там. В Алустрале не оставалось никого, кто способен был держать в руках оружие. Впрочем, в Алустрале больше незачем держать в руках оружие – междоусобия прекратились и Семь Благородных Домов впервые за всю историю и официально, и фактически находились в состоянии полнейшего, безоговорочного мира. Долго ли он продлится? Сейчас это никого не интересовало.

Но даже лучшим кормчим приходилось нелегко, поскольку флот приходилось вести сквозь шторм. Даже четырехъярусные файеланты болтались на волнах, словно дынные корки. Не говоря уж о кораблях поменьше.

Они очень торопились – Торвент знал: если они не опередят Урайна и не нападут первыми, собрав все силы для отчаянного рывка через Пояс Усопших и Хелтанские горы, в Алустрал войдут грюты, варанцы и шлемоблещущие стердогасты Ре-Тара. Двести тысяч воинов, собранных в единый кулак волей Октанга Урайна. И тогда остановить их будет уже невозможно.

4

Хармана, Герфегест, Горхла, Элай и император Торвент Мудрый в сопровождении надежных телохранителей из числа Лорчей стояли прямо перед Вратами Хуммера.

Врата, некогда распахнутые настежь Элиеном, были заперты вновь по воле Властелина. Как одиннадцать лет назад.

Герфегест помнил заклинания, необходимые для того, чтобы отпереть Врата, но не был уверен, что они сработают. Помнил заклинания и Горхла.

Герфегест бросил взгляд вниз. Там, змеясь по горной дороге, то и дело выплескиваясь на узкие тропы, шла армия Алустрала.

Они пересекали Пояс Усопших очень медленно. Если Аганна, ведя грютов к Орину, жертвовал всем ради скорости продвижения, то союзники, не постояли ни перед чем, ради того, чтобы сохранить людей, чтобы не оставить в гибельных песках драгоценные боевые машины. Армия Торвента располагала отменными метательными машинами и превосходными стрелометами. Но, главное, с ними были смертоносные богатства Арсенала Молочной Котловины и даже кое-что, доселе невиданное под Солнцем Предвечным.

Ради того, чтобы переправить боевые машины через перевалы Хелтанских гор, они сокрушали скалы и прокладывали новые дороги, они строили подъемники. «Они» – это тысячи рыбаков и землепашцев, десятки тысяч рабов и преступников, покинувших гребные галереи файелантов.

Все корабли были сожжены вместе со Старым Портом Калладир. Дороги назад нет! – это знал каждый.

Герфегест вздохнул и возвратился мыслями к Вратам Хуммера. Несомненно, Властелин приложил все свои знания к тому, чтобы они остались непроходимыми.

Свистнула стрела. В первый момент никто не понял, откуда она взялась, но Лорч, который стоял рядом с Герфегестом, вскрикнул и, раскинув руки, рухнул на камни.

– Это из-за Врат! – проорал Торвент, сшибая на землю остолбеневшую Харману

Не успели они скрыться за ближайшим валуном, как количество стрел удесятерилось.

Лорчи сразу потеряли несколько человек.

Элай получил первое в своей жизни ранение.

Похоже, невидимые защитники Врат немного поторопились со стрельбой. Изготовься они получше, им было бы по силам выбить всю верхушку вражеского войска в два-три плотных залпа!

«Да, дисциплина там, в Сармонтазаре, не на высоте», – злорадно подумал Герфегест, вжимаясь всем телом в небольшое укрытие за дорожным камнем, на котором красовалась горделивая надпись на семи основных наречиях Круга Земель: «Я, Элиен, Звезднорожденный, навеки сокрушил Врата Хуммера и ничто отныне не препятствует добрым людям в хождении через Хелтаны.»

«Навеки» – это каких-то несчастных десять лет! Ну а о «добрых людях» и говорить не приходится…" – подумал Герфегест, оттаскивая от Врат умирающего воина из Дома Лорчей.

5

Итак, Врата Хуммера были заперты лишь для гостей из Алустрала. Со стороны Сармонтазары в любой момент можно было ожидать крупных неприятностей. Но Торвента Мудрого этого не смутило.

Первым делом против Врат Хуммера были выставлены штурмовые щиты, обшитые кожами, на которые, не скупясь, воины плеснули драгоценной воды – от зажигательных стрел.

За ними расположились лучники. Поближе к Вратам подтянулись пятьсот тяжеловооруженных воинов Эльм-Оров – на случай неприятельской вылазки. И, наконец, к исходу дня из хвоста колонны была доставлена волоком «кричащая дева».

Чудовищную диковину из Пояса Усопших подняли на подходящую скалу и развернули в точности против Врат.

Вслед за этим сразу же стали обустраивать деревянные подпорки и лестницу, чтобы страже было поудобней загонять обслугу внутрь «кричащей девы».

Перевязанный умелой рукой Харманы Элай, ранение которого оказалось пустяковым, наблюдал за этими манипуляциями, не переставая удивляться изворотливости людей Алустрала. «Впрочем, за шесть веков беспрерывных междоусобий можно было бы пожалуй, и из огородных пугал выпестовать закаленных воинов …».

Нападения из-за Врат теперь можно было не бояться. Хармана, Герфегест, Торвент и Горхла могли спокойно заняться растворением заклятий Властелина.

6

Они мучились над Вратами битых полдня. Один раз им показалось, что Врата уже готовы распахнуться, но вместо этого непроницаемая завеса изрыгнула такой язык пламени, что от половины штурмовых щитов не осталось и пепла.

Пока доставляли новые, взмокшие и выжатые маги Алустрала, вволю осквернив землю и небеса отборной руганью, препирались по поводу дальнейших действий.

Элай, который чувствовал себя не только чужаком, но и бесполезной обузой, все-таки нашел в себе смелость вмешаться.

– Послушайте, я ведь сын Звезднорожденного… – робко начал он, подходя к Торвенту.

– А я – сын Ветра, ну и что? – довольно грубо заметил Торвент. Втайне император уже почти расстался с надеждой вскрыть Врата и это худшим образом сказывалось на его вежливости.

– Я не знаю – почему, но несколько раз в жизни у меня получались удивительные вещи. Я их боялся… пытался забыть…Но от этого они не переставали случаться!

– Например? – нахмурился Герфегест, бросив косой взгляд на Харману.

– Ну, когда мне было семь лет, я очень хотел поймать одну редкую бабочку, мой наставник звал «девкатриллой».

– Чудное имечко, – хмыкнул Герфегест.

– Пусть говорит, – подал голос доселе безмолвный Горхла.

– Я гулял по городской стене под присмотром няньки – отец давно обещал мне эту прогулку. Неожиданно я увидел девкатриллу, которая нежилась на разогретом солнцем стенном зубце. Всего в десяти шагах от меня.

Хармана заметила, как просветлилось лицо Элая. «Все-таки, он совсем-совсем ребенок!» – невольно отметила она.

– Я вырвался из рук няньки и побежал за девкатриллой. Но она упорхнула и полетела вдоль стены. Наконец я догнал ее на башне. Нянька не поспевала за мной, а стража пребывала в совершенной растерянности – стоит ли перечить сыну свела? В общем, так получилось, что в погоне за девкатриллой я уже почти схватил ее, как вдруг неожиданно сорвался с башни вниз. Подо мной были пятьдесят локтей пустоты, а внизу – штабель каменных плит. Там как раз, помню, строили Стража Реки. Мне очень хотелось заполучить девкатриллу и мне очень не хотелось умирать. Я упал со стены, но…не разбился.

– Неужели? – скептически спросил Герфегест. – У тебя отросли крылья?

– Нет, – серьезно сказал Элай. – Я просто не разбился. Я пришел в себя, целый и невредимый, лежа на теплых греовердовых плитах, а в моей руке была зажата девкатрилла. Правда, мертвая.

– Чудо чудесное, – проворчал Герфегест. – А еще что-нибудь ты можешь вспомнить?

– Ну, было еще много разного… – смущенно покраснел Элай. Он уже сам начал стыдиться нежданно нахлынувшей на него откровенности.

Хармана помалкивала – кое-что из «разного» она и сама могла припомнить…

– Ладно, юноша, – Торвент впился своими красными глазами-буравчиками в лицо Элая. – Мне, право слово, все равно, чей ты там сын – хоть самого Хуммера. Но мы не откажемся от твоей помощи, если ты к этому вел своими быличками. Но учти: если от тебя останется горсть обугленных костей – в этом будешь виноват один лишь ты. Это тебе не бабочек выхватывать из Гулкой Пустоты!

7

Элай стоял внутри импровизированной медной башни, наскоро собранной из восьми прямоугольных полноростных щитов – Торвент позаботился о том, чтобы смельчака не достала шальная стрела.

Сквозь узкий просвет между щитами Элай видел невыразительный фрагмент Врат и более же ничего. За его спиной находились Хармана и Герфегест с обнаженными клинками Стагевда. Перстни Хозяев на их пальцах медленно тяжелели, набухая багровым светом.

Горхла произнес простое Заклинание Врат. Как и десятки раз до этого, его слова не возымели никакого действия.

Торвент возложил руки на головы Хозяев Гамелинов. Те прикоснулись своими перстнями к мочкам ушей Элая.

– Воплоти свое предназначение, сын Звезднорожденного, – подсказал Горхла, предусмотрительно отступая за спину Торвента.

Ничего не происходило. Разве только чуть заметно дрогнули несколько камешков у самых Врат. Тогда Горхла, горестно вздохнув, извлек из-за голенища длинный стилет.

Он протиснулся к Элаю мимо Харманы и Герфегеста, что при его комплекции было сравнительно несложно, и вперил острие стилета в шею новоявленному магу.

Элай хотел было отдернуть шею, но с ужасом почувствовал, что под воздействием перстней Хозяев все его члены окаменели и он не в силах даже пошевелить пальцем.

– Слушай, сын Звезднорожденного, – прошипел Горхла. – Я считаю от пяти. Если ты не откроешь Врата, я наколю тебя на этот стилет, как ты накалывал на иглы своих девкатрилл. Итак, пять!

Элай знал, что люди Алустрала вообще не склонны шутить с оружием, а Горхла – тот и подавно не склонен шутить.

– Четыре.

Элай очень хотел жить – еще больше, чем в тот проклятый день близ Таможенной Плотины. «Но только тогда я мог потерять лишь собственную никчемную жизнь. А сейчас я могу навсегда утратить счастье зреть госпожу Харману…»

– Три.

Элай представил себе, будто сила, которую сейчас пытаются передать ему Торвент и Хозяева Гамелинов – это всего лишь слова, которые можно слышать ушами. Элай весь обратился в слух и его рассудок наполнился тысячами слов и образов Силы, которых он не видел и не слышал никогда ранее.

– Два.

Врата стали стеклом, а он – Элай – молотом, которому суждено обрушиться в хрупкое средоточие слабости и сокрушить его в искрящуюся пыль.

– Один.

8

Горхла восхищенно присвистнул.

Элай, постепенно приходя в себя, озадаченно потирал шею. На ней выступила увесистая капля крови – стилет Горхлы слегка перестарался.

Самого стилета-обидчика, впрочем, больше не было. Горхла не без удивления обнаружил, что сжимает в руках одну лишь его рукоять.

Торвент в изнеможении присел на камень. Хармана и Герфегест одарили друг друга пламенными поцелуями. Потом Хармана, взглядом выспросив соизволения супруга, поцеловала и Элая. Героя сегодняшнего и многих грядущих дней.

Врата Хуммера исчезли, растаяли, словно мираж в пустыне. А за ними открылась крепость, которой – Элай это помнил совершенно точно – раньше и в помине не было.

На невысокой крепостной башне хрипло рявкнул боевой рог и несколько бессильных стрел ударились о медную обшивку щитов, прикрывавших людей Алустрала от именно таких неожиданностей.

Не дожидаясь приказа Торвента, воины Пелнов погнали к «кричащей деве» четверых бледных и очень худых людей – подневольную обслугу.

9

Крепость, поставленная у Врат Хуммера четыре месяца назад по указанию Наблюдателя Вольного Уезда Герва, называлась Привратницей и имела гарнизон в семьсот герверитов.

Властелин не вполне понимал, зачем там нужна какая-то Привратница, раз уже есть наглухо запертые Врата Хуммера, но против инициативы своих подчиненных не возражал. Если задрипанский Уезд Герва изыскал средства построить крепость на временных границах Эры Благодатного Процветания – очень хорошо.

«Крепость, конечно, говно, но зато гервериты классно выдрючились перед Властелином. Все бы так!» – заметил по этому поводу Сав.

Властелин имел очень простой план кампании против Синего Алустрала.

За месяц до того, как черные острова образуют непрерывный мост от Старого Порта Калладир до Рема Великолепного, в окрестностях Столицы соберутся самые надежные войска. Разумеется, под началом пятерых из шести хушаков, имеющих сейчас титулы Друзей и фактически являющихся наместниками огромных провинций, на которые разделена Сармонтазара.

И, главное, – из Суэддеты будет доставлено оружие, которым сейчас занимается Лоскир. Собравшись, армия пройдет через Врата Хуммера, пересечет Пояс Усопших, а потом по новоявленному природному мосту – о Ужас Хуммера! – достигнет Рема Великолепного. Вот и все.

А потом в Синем Алустрале будет разыграна та же пьеса, которая с таким успехом прошла в Сармонтазаре.

Что же до упреждающего нападения Синего Алустрала на Сармонтазару, то по этому поводу Властелин тоже имел кое-какие мыслишки.

Вообще говоря, Урайн почти не сомневался в том, что людям Алустрала не удастся отпереть Врата Хуммера. Но если они на свое горе все-таки сделают это, то его задача лишь упроститься!

«Пусть войдут в Сармонтазару. Пусть пройдут первые сотни лиг по землям Эры Благодатного Процветания! Пусть идут к Орину! Я встречу их там, где мне заблагорассудится. И ни один человек Мира Воды не уйдет от моего гнева!»

10

Путь в Сармонтазару был открыт – разве только досадная преграда в виде крепости теперь затрудняла его.

Торвент понимал, что эта крепостца – ничто по сравнению с объединенной мощью Синего Алустрала. Но Торвент был магом и знал: от того, как именно будет сметена первая препона, зависело очень многое.

К войне удалось подготовить всего лишь трех «кричащих дев». Если сейчас же преподать врагу непростую науку покоряться при помощи дрожащей пустоты, «кричащих дев» останется всего лишь две.

Но «оливковое пламя» император использовать пока что не хотел, чтобы не раскрывать прежде времени своей истинной силы. А брать крепость по всем канонам осадного дела было очень хлопотно – уж очень неудачное для армии место эти горы!

Поэтому Торвент не стал останавливать Пелнов, которые погнали обслугу к «кричащей деве».

«Пусть гонят. Все равно эти четверо смертников – человеческие отбросы, убийцы и насильники. Хоть умрут достойно!» – решил он.

Крепость должна быть сокрушена одним беспощадным ударом, чтобы слуги Властелина поняли – люди Алустрала способны сокрушить все что угодно.

Начальник крепости был, похоже, весьма воинственным человеком. Из-за угловой башни, за которой, видимо, и находились ворота, показался отряд герверитов. Сотня, две сотни, три сотни…

«На что они надеются, это варвары в глупых рогатых шлемах?»

За спиной Торвента уже слышался бодрый лязг оружия – это на подмогу Эльм-Орам подходили воины Южных Домов.

Один из смертников долго не хотел лезть в основание «кричащей девы». Он орал благим матом и, прислушавшись, Торвент разобрал что-то про неправый суд и лжесвидетельство. Дюжий Пелн весьма ловко дал бунтарю по зубам древком топора, а двое других запихали преступника туда, откуда не было и не могло быть возврата. Медная дверь захлопнулась, прогрохотали затворы.

Гервериты разворачивались в боевой порядок. «Глупцы полагают, что им удастся застать людей Алустрала врасплох!» – недобро усмехнулся Торвент и снова обернулся к своим.

Вслед за стражей к «кричащей деве» поднялся Горхла и выжидающе поглядел на императора.

Торвент сделал нетерпеливый жест правой рукой – чего, мол, глазеешь? Пора!

Горхла перевернул свой топор – на другом конце его древка имелся трехреберный копейный наконечник. Горхла осторожно вставил его в ключевое отверстие на постаменте «кричащей девы» и провернул его на полный оборот.

Плоть и разум четырех обреченных соединились в песне невыразимой муки с неодухотворенной бронзой и жадным до человеческой боли естеством «кричащей девы».

И она закричала.

11

Одиннадцать лет назад, когда корабль Гамелинов, носящий гордое имя «Жемчужина морей», настигли два файеланта враждебных Пелнов, Торвент, бывший тогда заодно с Гамелинами, впервые увидел «кричащую деву».

Тогда его становой хребет помимо его воли вбирал разрушительный вопль чудовищного изобретения древних магов Алустрала. Тогда он выжил, хотя ужас тех минут остался с ним навсегда.

Теперь, не то, что тогда, Торвент находился с безопасной стороны от огромного медного зеркала, имевшего форму раскрывающегося цветка, направляющего неслышный крик девы в сторону врагов. И он знал: варварам в рогатых шлемах теперь не позавидуешь.

Гервериты находились в двухстах шагах от штурмовых щитов людей Алустрала, когда их накрыл сводящий с ума вопль.

Строй герверитов замедлил движение. Дрогнул. Несколько самых чувствительных воинов упали на колени, обхватив голову руками.

Потом гервериты побежали, оглашая окрестности Врат Хуммера оглушительными воплями ужаса..

На их боках лопались застежки нагрудников. У многих носом пошла кровь. Вскоре черед дошел и до внутренностей…

Но это было только начало. Мельчайшая дрожь, ползущая по земле, подобралась к стенам крепости.

Торвент удовлетворенно кивнул и пошел к Горхле, который, опершись на древко топора, безучастно наблюдал за происходящим. Горхла не был кровожаден. Он всего лишь ждал, когда дева допоет свою песнь до конца.

Угловая башня крепости не выдержала первой и рухнула, погребая под собой самых выносливых герверитов, которым посчастливилось добраться до ворот.

Вслед за башней рухнули и примыкающие к ней стены – крепость Привратница доживала последние мгновения.

Торвент поднялся по лестнице и оказался на площадке рядом с Горхлой.

– Может, прекратишь? – предложил император.

– Зачем? Она еще не кричала даже в полсилы. А потом ведь ее все равно придется оставить здесь. Экономить нам незачем…Ты же знаешь.

– Мне не нужна мясницкая, – спокойно пояснил Торвент. – Мне нужны живые очевидцы того, что произошло. Люди, которым могли бы поверить их собратья.

Горхла молча кивнул и вновь вставил свое древко-ключ в постамент «кричащей девы».

Через несколько коротких варанских колоколов воины Хевров, Эльм-Оров и Ганантахониоров первыми прошли через Врата и ступили на землю Сармонтазары.

За ними последовали Хозяева Гамелинов, Элай, Горхла и император под охраной беззаветно преданных Лорчей.

12

Торвент прекратил бойню вовремя.

Среди руин крепости уже не оставалось никого способного оказать сопротивление. Еще несколько коротких колоколов – и Торвента встретили бы одни изуродованные трупы.

В плен были взяты сто шесть человек. Из их числа в здравом рассудке пребывало менее половины. Ну а среди пребывающих в здравом рассудке к большому неудовольствию Торвента сыскались лишь два десятка, сохранивших слух.

Даже сохранившие слух и рассудок пленные никак не могли прийти в себя после пережитого кошмара. И только флягам с крепчайшим сельхом, которые всунули им в руки сердобольные лучники Эльм-Оров, оказалось под силу привести их в чувство. (Безумцев же Хевры по совету Харманы сразу уволокли подальше и там бесшумно перебили.)

– Переведи этим людям, что Благородные Дома Алустрала дарят им жизнь, – попросил Торвент Герфегеста.

Герфегест был уверен, что словосочетание «Благородные Дома» не скажет герверитам ровным счетом ничего. С трудом подбирая позабытые герверитские слова, Герфегест наконец процедил:

– Освободители из Алустрала… дают… вашу жизнь обратно.

Как ни странно, его поняли.

Перекошенные жутью лица герверитов немного просветлились.

Дальше дело пошло быстрее. Торвент говорил, а Герфегест более-менее складно перевирал услышанное на свой вкус.

– Мы пускаем вас на четыре стороны… и хотим… чтобы ваша речь звучала везде… говорите о нашей силе… говорите о свободе… ее приносим мы обратно… победить нас нельзя… Октанг Урайн или Держатель-власти будет мертвым… дальше все кто об руку с Держатель-власти будут умирать без пощады… все кто встанет против Держатель-власти будут друзьями… будут жить в добре…

Гервериты внимательно слушали незнакомца и их взоры наполнялись тревогой. Увы, из слов Герфегеста вытекало, что вместо вечного мира в Эру Благодатного Процветания Сармонтазара получила новую кровопролитную войну. И теперь они, фигурки Хаместира в руках безжалостных владык, должны теперь выбирать между гибелью от рук пришельцев и смертью от рук Друзей и Наблюдателей Властелина. Ибо тем, кто принесет с поля боя поражение, Властелином была обещана беспощадная кара.

– Извини, господин, – перебил Герфегеста воин с отличительным знаком пятидесятника герверитского войска.

Герфегест воззрился на смельчака.

– Говори.

– Мы благодарим тебя за наши жизни. Но мы не можем вернуться. Нас казнят как изменников. Сжальтесь же над нами еще раз! Не гоните от себя прочь!

Герфегест перевел слова пятидесятника для Торвента. Император ответил герверитам:

– Вы не стоите сожаления… уходите быстро… через полчаса вас начнем убивать мы.

ГЛАВА 16

БИТВА ПРИ ЛИННИГЕ

1

Войско Синего Алустрала, пройдя через сокрушенные Врата Хуммера, начало свое неторопливое движение на восток, по лесистым склонам Хелтанских гор.

Они продвигались в настойчивой методичностью землекопов, ведущих тайный лаз под неприятельскую крепость. Они проходили десять, очень редко двенадцать лиг за дневной переход. В конце каждого дня обозные рабы и так называемые «вольнонаемные рабочие» валили тысячи деревьев. Вокруг лагеря обустраивали сторожевые башни, засеки, местами отрывали ров и насыпали вал.

Горхла, Торвент, Герфегест и Хармана, сменяя друг друга, попарно бодрствовали всю ночь у чаши со Слезой Намарна. Они ожидали попытки Урайна подослать им какую-нибудь ночную нежить или явиться с личным визитом, но Слеза Намарна, к счастью, пока что оставалась незамутненной.

После бесплодного Пояса Хуммера, в котором люди Алустрала были вынуждены довольствоваться нищенской дневной пайкой в две кружки воды и ломоть вяленого тунцового мяса, Сармонтазара казалась страной из щедрой сказки. Ни Торвент, ни Хозяева Гамелинов не препятствовали вольностям продовольственных команд, которые каждые сутки отряжались от определенного Дома.

Почти каждый вечер из очередного лагеря можно было видеть зарева пожарищ. Это люди Алустрала уничтожали все, что не могли унести с собой. Керки отчаянно защищали свое добро и свою честь. И уходили в небытие целыми деревнями.

На десятый день отряд Эльм-Оров помимо огромного стада коз из разоренного селения, привел с собой много женщин. Торвент окинул их оценивающим взглядом и вынес свой короткий приговор:

– Умертвить немедленно.

– Да, но ведь все-таки женщины… – начал один из Сильнейших Дома Эльм-Оров.

– Сердце воина должно служить победе, а не чреслам, – оборвал его Торвент.

– Тогда, быть может, их следует просто отпустить? – несмело предложил начальник отряда.

– Нет, император прав. Их следует умертвить, – ко всеобщей неожиданности, это был Элай.

Зло прищурившись, сын Элиена добавил:

– Они видели наш лагерь. Они видели, как мы расставляем дозоры. Если они уйдут – считайте, что враг знает о нас все.

– Какая чушь! – фыркнула Хармана.

– Чушь? – Горхла издевательски склонил голову набок. – Чушь? А ты вспомни поцелуй слуги Хуммера.

К удивлению всех, но только не Торвента и Герфегеста, Хармана мгновенно замолчала и отошла в сторону.

Это было одиннадцать лет назад на Дагаате. Но Хармана помнила все так же отчетливо, как если бы это случилось вчера.

– Хорошо, – Герфегест тяжело вздохнул. – В наших рядах не должно быть никаких колебаний, никаких споров. Если мы не будем подчиняться императору беспрекословно, мы точно погибнем и притом погибнем бесславно. Пленных надо умертвить.

2

Голова Властелина раскалывалась от чтения панических донесений, которые присылали с западных границ Эры Благодатного Процветания Наблюдатели, Посланцы и Советники.

Врата Хуммера сокрушены. Крепость Привратница уничтожена необъяснимым образом.

Уцелевшие гервериты из гарнизона Привратницы наводнили западные Уезды дикими слухами о невиданной магической мощи пришлецов из Синего Алустрала. Разумеется, все паникеры были выловлены и истреблены местными сторожевыми отрядами, но слухи успели распространиться с неимоверной быстротой.

Вольный Уезд Керков разорен с жестокостью, бессмысленность которой была в новинку даже для Властелина. Местные воины ничего не могут противопоставить обнаженным размалеванным чудовищам («Это Лорчи, конечно», – подумал Урайн) и мощным алустральским лукам высотой в человеческий рост. Наблюдатель Вольного Уезда Керков пленен и привселюдно четвертован как приспешник Властелина.

Дальше следовали еще более странные новости. Пройдя земли керков, войско Алустрала вдвое увеличило скорость передвижения, вот уже третий день проходя около двадцати лиг за день. И это несмотря на плохие и немногочисленные дороги, которыми издревле славна Земля Герва!

Так или иначе, получалось, что армия Алустрала достигнет Столицы самое большее через сорок дней. Даже если сбавит темп в подтопленной частыми дождями центральной части Талайской равнины.

Смена ландшафта и народов, его населяющих, никак не повлияли на настроения людей Алустрала. Они были столь же жестоки, как и раньше. Люди разбегались из селений Вольного Уезда Герва на север и на юг – подальше от страшных воинов с Тунцами и Турами на больших круглых щитах. Все в один голос просили помощи из Столицы.

Властелин ухмыльнулся. Конечно, помощь придет. Конечно, он победит в этой войне. Но просто удивительно, до чего глупы люди Алустрала!

Ведь даже с точки зрения Права Народов (которого, впрочем, уж год как нет) он, Властелин, будет в этой войне доблестным и благородным избавителем, а они, пришельцы – исчадиями самого Хуммера. И когда их сотнями будут сжигать на своих огненных празднествах гервериты, никто не обронит ни слова жалости. А потом все радостным кличем поприветствуют вторжение Сармонтазары в Синий Алустрал.

По неслышному зову Властелина в тронный зал новой цитадели Тайа-Ароан, воздвигнутой нарочно посреди прежнего дворца свела, явились хушаки.

Он созвал их всех в Столицу еще десять дней назад, как только поступило первое донесение о падении Врат Хуммера. Сегодня утром Хегуру наконец-то доставил последнего, Лоскира.

Хушаки выглядели, как всегда, бодро и подтянуто. Только в глазах Лоскира придирчивый взгляд Властелина уловил мимолетную тень какой-то новой, дерзкой мысли. Наверное, совсем одурел от работы там, в Суэддете.

– Ну вот что, мальчики, – сказал Властелин, подымаясь с трона. – Вы, я думаю, догадываетесь, зачем я собрал вас в Столице.

– Чтоб вместе повеселиться, да? Выпить там, по девочкам пробежаться, тако-ое… – подмигнул проницательный Шотор.

– В определенном смысле да, – благосклонно кивнул Властелин. – Нам предстоит последняя, но большая бойня. Из Алустрала привалило очень много сердитых мужиков, с которыми надо расправиться одним ударом. Это так же просто, как в свое время было одержать победу на Кассале, и, пожалуй, даже легче, чем взятие того самого городишка, где мы с вами сейчас находимся.

– Так идем прямо щас! – неожиданно предложил Двайр. Обычно он предпочитал молчание. – Всемером да еще с Девкатрой мы вынесем из всех!

Властелин улыбнулся. Улыбка получилась несколько напряженной.

– Вынесем. Но помни, что им удалось вскрыть Врата Хуммера. Помни, что они разнесли Привратницу в пыль, а это, казалось бы, умеем делать только мы. И, главное, я уже посылал к ним Девкатру.

Этого никто из хушаков не знал. Их благообразные лица варанских вельмож вытянулись в тупом недоумении.

– Да, посылал. Я дал ему очень простое задание – убить людей, в чьих руках клинки Стагевда. Есть там такие клинки, кто не знает. Так вот, Девкатра не смог сделать этого. Он уже почти подобрался к ним, но Хозяева Гамелинов подняли тревогу. И один человек его не пустил.

– Кто? – в два голоса выдохнули Лоскир и Шотор.

– Элай, сын Элиена. Он оказался неожиданно силен. Ему удалось отогнать Девкатру.

– М-да, – Фарг почесал затылок. – Знаешь, батя, по-моему пора твоего Девкатру отправить на ветеранское пособие. Что-то он слаб стал.

– Нет, – серьезно ответил Властелин. – Просто люди Алустрала оказались достаточно сильны. Но мы сильнее.

Последние слова были сказаны так, что хушаки на несколько мгновений ссутулились, словно бы ожидая удара бича. Батя был в голосе.

Довольный произведенным впечатлением, Властелин продолжал уже вполне благодушно:

– Итак, мальчики, война. Как я ее вижу? Очень просто. Гаасса окс Тамай и его флот отправятся вверх по Киаду. За ним будут стоять Двайр и Сав.

– Извини, батя, а зачем по Киаду? – осведомился Двайр. – Мы ж с ними разминемся.

Властелин снисходительно скривился.

– Да, Двайр, они, конечно, пойдут немного севернее. Но разминуться вам никак не удастся. Люди Алустрала никогда не решатся оставить вас у себя в тылу. Они будут вынуждены остановиться и принять сражение. Удовлетворен?

– Да, батя, хотя это и не девка, конечно.

Хушаки осклабились. Властелин тоже. Впрочем, он быстро стал серьезен и продолжил:

– Грюты во главе с Сарганной пойдут вдоль берега Киада вместе с варанским флотом. С грютами – Фарг, Шотор и, разумеется, наша милая Ийен. Там же будем я и Нальк. Ну, Хегуру с Девкатрой – понятно. А ты, Лоскир, подымай ре-тарскую армию и веди ее в Орин. Когда будет готово Последнее Оружие?

– Оно уже готово, – не без самодовольства ответил Лоскир. – Мне здорово помог Кальт, Советник Провинции.

– Так что же ты молчишь? – Властелин нахмурился, хотя новостям был обрадован. – Это же меняет дело!

– Ну знаешь, батя… Во-первых, ты раньше не спрашивал, а, во-вторых, отягощенные Оружием мы сможем достичь Орина не раньше чем через шестьдесят дней.

Это было правдой. Это Властелин и сам знал. А через тридцать пять, самое большее – сорок, пришельцы достигнут Орина. Можно, конечно, посидеть двадцать дней в осаде, но не зашевелились бы от этого в разных там головах разные всякие плохие мыслишки… В харренских головах и тернаунских головах тоже.

Нет. Надо выйти навстречу армии вторжения. В конце концов, тянуть нечего.

– Хорошо, Лоскир. Тогда все как я сказал. Возвращайся в Суэддету и веди войско с Оружием в Орин. В конце концов, когда мы разгромим людей Алустрала здесь, нам все равно потребуется идти к ним в логово, штурмовать Рем Великолепный. А для этого Оружие нужно иметь под рукой.

– Слушай, батя, а может я лучше с вами пойду? В битве от меня польза еще какая, а над обозом присматривать – и Кальту по силам.

Властелин пристально посмотрел в глаза Лоскиру.

– Вот и хорошо. Этот твой Кальт пусть смотрит за обозом, а ты, Лоскир, смотри за Кальтом. Ты должен быть там, где Оружие. За своих братков не волнуйся. Развеем пепел вонючих алустральским рыбарей по всему Междуречью!

3

Торвент не знал, когда войско Властелина вышло из Орина. Но Торвенту было, по большому счету, все равно. Он не сомневался в том, что Урайн рано или поздно выйдет навстречу армии Алустрала. Хотя бы для того, чтобы не утратить ореол всемогущества в глазах подданных Эры Благодатного Процветания.

Поэтому Торвент воспринял как должное сообщение начальника передового дозора о том, что в близлежащих герверитских селениях болтают о приближении Властелина.

На следующий день удалось кое-что уточнить. Оказалось, варанский флот движется вверх по Киаду, а следом за ним, по берегу, идет грютская конница. Разумеется, в армии Властелина имелись и гервериты, и нарабитские пращники и аргинская легкая пехота, но всю эту шушеру Торвент в расчет не брал. Ее и сам Властелин не мог воспринимать сколько-нибудь серьезно. Так – мальчики для компании.

Проходя землями герверитов, Герфегест не без удивления отмечал, что в его времена здесь все было совсем не так. Дико. Неприютно. Мрачно. Но когда в Орине воцарился Элиен и прошли годы, гервериты частично отошли от охоты, рыбной ловли и умеренного разбоя, превратившись во вполне трудолюбивых пахарей.

О переходе герверитов к систематическому земледелию по лучшим харренским сельскохозяйственным трактатам Герфегест, в первую очередь, судил по отличной пшенице и прочей провизии, которую в изобилии поставляли продовольственные команды. Ну а уже во вторую очередь – по обработанным полям, которые все чаще встречались на их пути.

На двадцатый день пути лес окончился. До самого горизонта тянулось бескрайнее поле. Вдали, к северу, виднелась большая деревянная крепость. Это был Линниг – столица герверитов, а с прошлой зимы – главный город Уезда Герва.

Герфегест долго не мог оторвать взгляда от словно бы нарисованных на тончайшем шелке осеннего воздуха, удивительно высоких башен Линнига. И только разговор между приближающимся Торвентом и начальником передового дозора вывел Герфегеста из оцепенения.

– Ты не ошибаешься?

– Нет, ошибки быть не может, Первый Сын Синевы. Это были именно грюты. В огромном числе. А на реке я видел большие трехъярусные корабли, похожие на наши файеланты.

– Слышал, Герфегест? – осведомился Торвент у Хозяина Гамелинов.

Герфегест не успел ответить, потому что в этот момент, растолкав телохранителей, к ним присоединилась Хармана.

– Зрак Намарна замутился! – взволнованно выкрикнула она едва ли не прямо в лицо Торвенту.

– А что думает по этому поводу наш юный Звезднорожденный? – иронично осведомился император.

4

Нет, так не начинаются правильные сражения, о которых столь много писал Хаулатон. Так – в кровавой сумятице, сумбуре, хриплом лае сотников и тысяцких – начинаются только сражения между двумя сильными, жестокими, нетерпеливыми и насмерть перепуганными врагами.

Гогочущая масса грютских конных лучников появилась на правом фланге алустральского войска неожиданно, как океанский шквал. На Ганантахониоров, поспешно перестраивающихся из походной колонны в боевые порядки, обрушилась плотная туча стрел.

Контуры строя, которые только-только начали проступать из бесформенной массы шлемов, щитов и доспехов, вновь безвозвратно расплылись. Легкие теагаты Хок и Алд превосходно выполнили свою задачу – привести врага в замешательство и удобрить почву для тяжелой кавалерии.

Но Торвент не даром готовился к войне как одержимый, муштровал войска, сажал на кол нерадивых, повышал в чине расторопных.

Когда в самую гущу Ганантахониоров врезались грютские рубаки в тяжелых кожаных доспехах, молотя кавалерийскими седельными мечами налево и направо, Ганантахониоры по команде ударились в бегство. Они откатились назад, оставив под копытами грютских коней немало своих. Но когда теагат Авента, окрыленный легкой победой, увлекся преследованием, во фланг ему ударил сомкнутый строй тяжелой пехоты Хевров. А спины бегущих Ганантахониоров скрылись за несокрушимой стеной щитов с гербами Синего Тунца.

Из-за щитов грянули дальнобойные луки Орнумхониоров. Сарганна, сквозь зубы цедя святотатства, приказал трубить отход.

Час пробил. Сейчас или никогда – эта истина предстала перед Торвентом осязаемо и зримо. Либо они погибнут все до единого и Круг Земель навсегда погрузится во тьму жестокого владычества Урайна, либо… либо после неизбежных жестокостей освобождения Круг Земель вернется к Праву Народов, гарантами которого станут справедливые Надзиратели над Равновесием из Синего Алустрала.

Десятки тысяч людей Алустрала, зачастую не дожидаясь сигналов труб и окриков военачальников, споро занялись каждый своим делом. Огромный обоз, ради которого тысячи рабов и «вольнонаемных рабочих» погибли под бичами надсмотрщиков, стал похож на город, подверженный разграблению.

И все же, в этом муравьином хаосе были тайный смысл и высший порядок. Из деревянных балок сооружались помосты для «кричащих дев». Обслуга разгрузила трубы с «оливковым пламенем» и водрузила их на сборные колесные станки. Спешно были приведены к бою метательные машины.

Несмотря на позднюю осень, дождя не было. Стояла ясная холодная погода. Посреди неба болталось яркое безрадостное солнце. Все было как раньше.

Почти все. Потому что над горизонтом, еще недостаточно яркая, чтобы затмить Солнце Предвечное, но уже видимая даже в разгар дня, тускло мерцала Великая Мать Тайа-Ароан.

5

– Теперь мы знаем все, – Властелин говорил на ходу и его отрывистые фразы стелились за ним почти материальным шлейфом, неохотно растворяясь в застывшем прозрачном воздухе. – Мы знаем их точную численность. Мы знаем их силу, знаем их слабость и расположение их вождей.

Они шли за спинами грютских теагатов, построенных к бою. Над головой Властелина неотступно вился Девкатра, чья тонкая плоть была едва заметно проявлена слабыми лучами Тайа-Ароан и клубилась переменчивым туманом.

Властелин был окружен тремя хушаками. Вслед за ними на невесомой и несокрушимой цепи плелся одуревший от бесконечных полетов Хегуру.

Сарганна под надзором Ийен остался в центре грютских боевых порядков. На вопрос Шотора, не следует ли повторить трюк с огнемечущим «Луком Гестры», который всем так понравился при штурме Орина, Властелин раздраженно бросил, что у них сегодня нет времени на ребячество.

Грютские теагаты были выстроены косым строем, перекрывавшим поле от Линнига до правого фланга алустральского войска. Правее грютов, прикрывая Линниг, стояли две герверитские девеги – все, что удалось собрать под свои знамена Наблюдателю Уезда в обезлюдевшем Междуречье. С этими девегами были три тысячи дугунов, туда же Властелин отослал легкую пехоту из аргинских горцев.

Варанцы, высадившиеся с кораблей на Киаде, подошли с юга и нависли над правым флангом пришельцев угрожающим молотом. К ним, к их военачальнику Гаассе окс Тамаю и сопровождающим его хушакам и направлялся Властелин. По его подсчетам, сражение должно было начаться через четверть часа и вслед за этим закончиться через несколько коротких варанских колоколов.

6

Шансов на победу с точки зрения классической военной науки люди Синего Алустрала не имели. Они не располагали конницей. Они в два с половиной раза уступали по численности войскам Эры Благодатного Процветания. У них, в конце концов, не было обеспеченных тылов, в то время как Властелин мог позволить себе при необходимости отступать хоть до Океана.

Поэтому Торвент решил не ждать ни мгновения больше. Колесные станки с «оливковым пламенем» еще не достигли переднего края, а Хевры уже размеренным шагом двинулись вперед – прямо под копыта конницы грютов.

«Что они творят, эти самоубийцы?» – подумал Сарганна, глядя как Хевры, пройдя половину разделяющего войска расстояния, перешли на бег. Ну колонна, ну плотного построения, и что с того? В ней от силы пять тысяч. Меньше, чем один полностью укомплектованный теагат.

Сарганна с недобрым прищуром посмотрел на обреченных. Чего ждать? Ай, нечего ждать! Вся первая линия грютских теагатов сорвалась с места и рысью двинулась вперед, вынося фланги вперед по обеим сторонам колонны Хевров.

Хриплый рев рожков. Короткий, короткий и заливистый длинный. В одном слаженном движении пятнадцать тысяч стрел покинули колчаны.

Три коротких вопля боевой меди. Пятнадцать тысяч стрел вошли в натянутые луки.

Один длинный, заливистый лай, от которого стынет кровь в жилах каждого, кто хоть раз слышал его прежде. На Хевров обрушился смертоносный град.

– Что делает Сарганна? – Властелин на мгновение остановился и бросил взгляд через правое плечо.

– Воюет, – безучастно бросил Фарг.

– Кто приказал? – серьга в ухе Властелина подмигнула зеленой искоркой.

– Он получил волю воевать от тебя, батя, – напомнил Фарг.

– Ладно, идем, – кивнул Властелин. Он вспомнил, что на прощание разрешил Сарганне действовать на свое усмотрение. Запрещены были только отход и, разумеется, бегство.

Хевры, испытав на себе ярость грютских стрел, остановились. Передние ряды припали на одно колено, уперев в землю высокие щиты. В задних наметилось некое подозрительное шевеление, но Сарганна пока не мог сообразить, из чего оно происходит.

Неожиданно над строем Хевров вознесся в небеса какой-то с виду легкий и безобидный предмет. Пролетев шагов сто пятьдесят, он упал где-то в гуще конных лучников теагата Улагса.

Сарганна напряг взор и разглядел едва заметный красноватый туман, который заклубился среди фигур всадников. Ясно, какая-то колдовская дрянь, но какая именно?

Потом над теагатом Улагса разнесся нечеловеческий крик боли, вырвавшийся разом из нескольких глоток. Сарганна увидел, как несколько человек упали под копыта коней.

Вслед за этим легкие переносные камнеметы Хевров выпустили разом четыре горшка с Туманом Огненной Травы.

Это послужило сигналом для Пелнов. Восемь тысяч воинов самого могущественного Дома Алустрала двинулись Хеврам на подмогу. За щитами первых рядов Пелнов скрывались шестнадцать колесных станков с «оливковым пламенем».

7

Хармана, Герфегест, Горхла, Элай и император знали, что им ни в коем случае нельзя разлучаться. Если даже им по плечу противостоять темному могуществу Властелина и его приспешников, то лишь всем разом, собранным в единый кулак Силы.

Туман Огненной Травы, к счастью, произвел в рядах грютов грандиозные опустошения. Но решающее слово принадлежало отнюдь не этому диковинному средству, запасы которого были весьма скромны.

Властелин и пятеро хушаков тоже собрались вместе. На правом фланге войска, у Сарганны, явно творилось что-то неладное.

«Пора начинать, пока грюты еще в настроении сражаться», – подумал Урайн.

– Гаасса, твои готовы?

– Готовы, – не без гордости кивнул Друг Вольной Провинции Варан.

Девкатра перестал увиваться вокруг своего хозяина и стремительно взмыл вверх. Его глаза стали глазами Властелина.

Хушаки разом обнажили мечи. Извлек Коготь Хуммера и Властелин.

8

– Слеза Намарна почернела! – закричал перепуганный Элай.

И впрямь, продолговатый магический кристалл из Десницы Мертвых замутился клубящимся непроглядным мороком.

– Ага! – возликовал Горхла.

Карлик сорвал запечатанную воском крышку с серебряного сосуда на трех змеевидных ножках. В сосуде недвижимо покоилась ртуть, налитая до середины.

Горхла одел кольчужные рукавицы. Затем карлик схватил Слезу Намарна и положил ее на поверхность ртути. Кристалл стремительно повернулся. Его тонкий конец указывал на стык варанских и грютских боевых порядков. Теперь они знали, где находится Властелин.

И в этот момент над окраиной леса за спиной алустральского войска заклубился оранжево-черный морок.

Властелин начинал сражение по-настоящему.

9

День, прежде ясный и безоблачный, обнажал свой истинный лик, имя которому было Ужас.

Солнце молниеносно задернулось багровой дымкой и потускнело, обращаясь из сверкающего золотого авра в кровавый зрак Хуммера. Блуждающая звезда Тайа-Ароан разгорелась над восточным пределом мертвенным холодным светом. В ее лучах проявлялась истинная сущность Девкатры, поднявшегося над бранным полем на высоту орлиного полета.

Теперь все решали считанные мгновения. Пелны, не дожидаясь императорского приказа, привели в действие разом все трубы с «оливковым пламенем».

Грютские всадники, смешавшиеся во всепожирающем Тумане Огненной Травы, неуверенно топтались на месте, когда в их нестройные ряды вгрызлись ревущие столбы огня.

Сразу несколько теагатов ударились в беспорядочное бегство. Даже если бы сами грюты проявили сверхчеловеческую волю и решили держать строй, на глазах превращаясь в дымящиеся головешки, обезумевших коней было не сдержать. Подобное огненное извержение ввергло бы в черный сплин и Магдорнского Тритона.

Но Ийен была приставлена к Сарганне не даром. Она погнала своего коня в самую гущу смертного столпотворения. В спину ей летел предостерегающий крик Сарганны, а в лицо несся тысячеголосый разъяренный рев Хевров и Пелнов.

В первых рядах Пелнов, как и подобает главе Дома, шел вместе со знаменосцами Тарен Меченый. Он сбавил шаг и прикрыл глаза ладонью, чтобы защитить их от нестерпимого жара.

Впереди метались объятые пламенем фигуры. В конском ржании тонули вопли горящих людей. Еще немного – и Пелны вместе с Хеврами бросятся вперед, разя конных варваров до последнего предела жестокости.

Тем временем, весь западный край мира закутался в оранжево-черные одеяния. Стена губительного сумрака, которую направляли Властелин и хушаки, пошла трещинами голубых молний и, резко сорвавшись с места, двинулась на восток, надвигаясь на тылы алустральского войска.

Клинки Стагевда в руках Хозяев Гамелинов светились, будто были выкованы из небесных светил. Элай, на виски которого уже давно давила неизъяснимая тяжесть, не выдержал и упал на колени.

– Уши! Его уши – в них вошел Зов Властелина! – надрывно проорал Горхла, пытаясь перекричать многоголосый вой надвигающейся со стороны леса черной стены.

Хвост обоза, который находился под охраной немногочисленных Гамелинов, уже разлетелся в мелкую щепу. В глазах оглянувшегося Герфегеста отразился гибельный хаос, в котором роились множественные светлые пятна, подсвеченные молниями – это возносились вдоль черной стены, влекомые неодолимой силой, обозные рабы. И «вольнонаемные рабочие». И Гамелины. Точнее, их бездыханные тела.

Хорошо, что они успели разгрузить все необходимое. И плохо, что все необходимое погибнет вместе со всей армией Алустрала через десять коротких колоколов.

Потому что Стена Сокрушения приближалась неумолимо.

Потому что Элай, их последняя надежда, корчился на земле от нечеловеческой боли, а его зрачки закатились под веки, обнажая страшные слепые бельма белков, испещренных синими прожилками.

Две «кричащие девы», опасно раскачиваясь вместе с деревянными башнями, томительно-медленно поворачивались в направлении стыка варанской и грютской армий. То есть – в направлении Властелина.

Торвент был рад лишь одному: интуиция не подвела его и «девы» были изначально водружены на правом фланге. Если б «девы» были размещены в центре или, хуже того, на левом фланге, пришлось бы ждать, пока сотни двуногих тягловых животных перетащат это смертоносное оружие поближе к Властелину.

Но Властелину хватало и глаз, и воли, и внимания. Он отлично понимал, что случится, когда цветы-зеркала «дев» отверзнут свои гибельные пасти навстречу ему, Властелину.

Стена Сокрушения сожрала обоз уже до середины. И в этот момент она остановилась. Среди уцелевших Гамелинов и Эльм-Оров, которые составляли резерв Торвента и были ближе всего к обозу и Стене, послышались неуверенные радостные крики. Мол, нашла коса на камень!

Но радость рассеялась, как дым. Со всех концов непроницаемой оранжево-черной завесы к ее сердцу ударили трескучие молнии и… застыли пронзительно-голубой глазурью на поверхности Стены.

Затем в той точке, где они сошлись, блеснула вспышка. Сотни молний, сбежавшихся со всех концов Стены Сокрушения, породили одну-единственную, сверкнувшую изумрудно-зеленым ослепительным солнцем в лад с серьгой Урайна.

Одной «кричащей девой» – той, что уже почти развернулась в сторону Властелина – стало меньше. Она разлетелась на раскаленные куски меди, серебра и кровавые останки четырех несчастных, которых уже загнали внутрь, чтобы напитать страшное оружие человеческой болью. Осиротевшая деревянная башня на грубых колесах загорелась от верхушки до основания и с натужным скрипом упала на охраняющих ее Ганантахониоров.

А новые молнии уже зародились в мглистых недрах Стены Сокрушения и всем стало ясно, что вторая «кричащая дева» тоже обречена.

10

Грютское войско от разгрома спасла Ийен. Когда ревущее «оливковое пламя» расчищало дорогу для Пелнов и тысячи грютов покидали строй, готовые бежать, не разбирая дороги, самого моря Фахо, Ийен – самая могущественная из теней Звезднорожденных, ибо она была тенью Элиена – сорвала с себя браслет с восемью черными камнями и перерубила коротким грютским мечом серебряную проволоку, на которую они были нанизаны.

Много, очень много могущественных Изменений и Обращений таили эти неприметные черные камни. Но Ийен сейчас нужно было лишь одно, отнюдь не самое диковинное.

Дым застил глаза. Жар от пламени и проносящихся мимо горящих коней был страшен. Ийен была всего лишь тенью Звезднорожденного и она была вполне смертна в обычном смысле, как и все грюты вокруг нее. Но она знала: за невыполнение долга Властелин введет ее в смерть так, что смерть от его руки будет неизмеримо страшнее той, обыденной, которую можно принять от пламени или мечей Пелнов.

Ийен швырнула камни перед собой. Истинное Наречие Хуммера в устах тени Звезднорожденного обратило их плотными облаками, каких не рождает природа. В этих облаках, похожих на исполинские клочья распушенной шерсти, смешались влага и земляная пыль. И подобно тому, как над лесом Властелин и хушаки восставили убийственную стену яростного ненастья, Ийен бросила на «оливковое пламя» и сотни объятых пламенем грютов стену-щит, стену-спасение.

– Умница!

Сарганна ликовал. Жизнь нравилась ему все больше и больше.

11

Хармана и Герфегест пребывали в губительном оцепенении. Было ясно, что гибель близка, и совершенно неясно, как ее предотвратить.

Царил такой шум, что разобрать даже самый громкий крик не представлялось возможным. Горхла отчаялся что-то втолковать им. В красных глазах Торвента застыл ужас.

Они знали, где Властелин, но были, похоже, бессильны предпринять хоть что-то. Сейчас погибнет вторая «дева» – и тогда конец. Молнии на Стене Сокрушения наливались гибельным огнем.

Тело Элая содрогалось в конвульсиях. Изо рта пошла кровавая пена. Властелин взялся за своего «племянника» всерьез.

И тогда блеснул топор Горхлы. Но конвульсии сына Элиена были столь сильны, что карлик промахнулся и широкое лезвие вошло в землю справа от его головы.

– Ты что делаешь?! – проорала Хармана, отталкивая Горхлу в сторону.

Карлик не расслышал ее гневного возгласа. Но лицо Хозяйки Гамелинов говорило само за себя.

Скорчив такую дикую рожу, что от ее созерцания мог бы свалиться в обморок и хушак, Горхла схватил себя за ухо.

– Уши, Хуммер вас раздери! Зов Властелина!

Понимая, что его никто не расслышит и на этот раз, Горхла выхватил нож и показал на себе, проведя лезвием вдоль основания уха.

Первым понял Герфегест. Ну что же – уши значит уши. Вот только рубить их совершенно необязательно. Все равно не поможет.

Герфегест демонстративно заткнул свои уши пальцами – мол, может так лучше? Горхла утвердительно кивнул.

Хозяин Гамелинов лихорадочно соображал, что может послужить хотя бы временной преградой зову Властелина. Времени на аккуратные надрезы, из которых можно было бы неспешно надоить потребное количество крови, не было. Герфегест хватил себя ножом по мякоти в промежутке между большим и указательным пальцами на левой ладони.

Герфегест и Элиен – Братья по Крови. Элай – родной сын Элиена. Как знать, может быть даже крохотной пылинки отцовской крови сейчас достанет Элаю, чтобы перебороть гибельное наваждение?

Хармана и Горхла опустились на колени, придерживая бьющегося в конвульсиях Элая. Герфегест щедро загреб ладонью земли и смешал ее со своей кровью. Он вылепил два сочных земляных шарика.

Хармана ухватила Элая за нос, а Герфегест залепил уши непутевому сыну Элиена кровавой землей. Для надежности он сорвал с себя пояс и перевязал уши Элая, пропустив матерчатую змею по лбу юноши.

Конвульсии Элая продолжались. Тогда Хармана, не долго думая, наградила его двумя увесистыми пощечинами. И еще двумя. И еще.

Тем временем Горхла уже взобрался на деревянную башню со все еще целой «кричащей девой». Торвент, затаив дыхание, следил за карликом. В любое мгновение совсем крохотная на фоне внушительного обнаженного зада «девы» фигурка могла раствориться в огненном вихре.

Зрачки Элая наконец показались из-под век. Хармана с Герфегестом рывком поставили наследника оринского престола на ноги, без особых церемоний разворачивая его лицом к Стене Сокрушения, на которой дозревала молния, призванная сокрушить вторую «кричащую деву».

Элай, кажется, пришел в себя. И не просто пришел в себя – он вновь изменился, как в тот день, когда с его помощью были сокрушены Врата Хуммера.

– Я иду к тебе, Властелин, – сказал он.

К своему удивлению, и Хармана, и Герфегест, и Торвент расслышали его слова. Потому что они были произнесены на Истинном Наречии Хуммера.

«Я иду к тебе, Властелин», – гулким эхом отдалось в сознании Урайна, который, соединив Коготь Хуммера с пятью мечами хушаков, был уже почти готов вложить свою волю в быстрый, как мысль, огонь, направленный на сокрушение «кричащей девы».

С такими словами, по замыслу Властелина, Элай должен был уйти в небытие, ибо именно к этому склонял его Зов.

Но нет! Потрясенный Властелин услышал продолжение: «Хуммер-Дархва…»

Элай заклинал Хуммера могущественной Формулой Обращения.

«Молчать!» – послал Властелин истерический приказ.

Но Элай был глух к нему. Зато Властелин услышал: «…рагга-ннэ арпал вахав-дарх».

«Хуммер-Светоносец, дай мне Свет!»

Те же слова, какими Урайн чуть больше года назад призвал из небытия хушаков.

Великая Мать Тайа-Ароан помогла своему дерзкому внуку, передав его просьбу Спящему. Свет пришел.

12

Хармана и Герфегест с первых слов Элая разгадали его замысел. Разгадал его и Торвент.

«Я иду к тебе, Властелин», – этим Элай принимал на себя всю мощь слуги Хуммера, которую тот намеревался обрушить на «кричащую деву».

Второй формулой, обращенной к Хуммеру, Элай укреплял свое несгибаемое намерение вернуть Урайну его же собственную мощь в виде светозарной огненной стрелы.

Как и в день сокрушения Врат Хуммера, Хармана, Герфегест и Торвент соединились с Элаем в единый самосозвучный клин Силы и помогли сыну Звезднорожденного в его самоубийственном начинании.

Сто тысяч людей замерли, ослепленные и потрясенные до глубины души ярчайшей мертвенно-зеленой вспышкой, которая озарила поле битвы.

Свет пришел.

Он вошел в плоть и разум сына Звезднорожденного и в него же вошла молния, исторгнутая Стеной Сокрушения по призыву Урайна и хушаков – не в их власти было обратить ее назад.

Спустя неделимое мгновение времени, Коготь Хуммера и мечи дионагганов приняли всю исполинскую ярость Стены Сокрушения. И всю ярость Великой Матери Тайа-Ароан. Но прежде них этот сверхчеловеческий удар испытал Элай, сын Элиена, бывшего свела Вольного Города Орин.

13

Перед глазами Властелина стлался непроглядным узорочистым саваном лилово-алый туман. Он не видел ничего.

Из звенящей пустоты возник вопрос, но Властелин не расслышал его.

Вопрос повторился.

– Батя, ты чего?

Кто это тут «батя»? Кто смеет называть его, Властелина Эры Благодатного Процветания, «батей»?

– Кто здесь?! – рявкнул Властелин, с изумлением осознавая, что руки его пусты и что обе его ладони обхватили голову смертной хваткой. – Где… мой… меч?!

– Да вот он, батя.

Клубящийся туман в глазах чуть разошелся и сквозь него проступили очертания клинка. Темного, словно бы отлитого из чугуна.

Властелин с трудом оторвал правую руку от головы и протянул ее к мечу. Меч отскочил в сторону.

– Осторожно, батя, руку покалечишь.

Из тумана возникла рукоять с ослепительно-белым яблоком. Властелин резко схватился за нее, как утопающий за соломину.

Ему сразу же полегчало. Правда, не до конца. Но все-таки, теперь он мог видеть.

Хушаки. Сплавленная в стеклянистую корку земля под ногами. Крохотное красное солнце. Бесцветное небо.

И до сих пор целое бронзовое зеркало «кричащей девы», которая, кажется…

ГЛАВА 17

ЯРОСТЬ ВОД АЛУСТРАЛА

1

Элай победил и ушел победителем. В его глазах застыла легкая насмешка превосходства, которой даже Хармане, знавшей сына Элиена лучше других, никогда раньше видеть не доводилось. Его красивое лицо было обезображено спорыми струйками крови, которая стекала из ноздрей, с уголков губ и из лопнувших вен на лбу. Сердце Элая безмолвствовало.

Элай победил. Стена Сокрушения на изумленных глазах Хозяев Гамелинов расползалась лохмотьями черной гари, словно бы сгоревший ветхий парус.

Рев мироздания затихал. «Кричащая дева» была цела. Горхла повернул древко-ключ, высвобождая ее губительный безмолвный крик.

– Сын Элиена все-таки стоил своего отца, – покачал головой Торвент. – А я думал, он просто избалованный засранец.

Хармана грустно улыбнулась. Герфегест окинул тело Элая отсутствующим взором.

– Элай всего лишь искупил свою вину перед Кругом Земель и перед Домом Гамелинов. Он исполнил свое долженствование и умер воином. Мы похороним его со всеми почестями, какие установлены для Хозяина Дома.

– С императорскими почестями, – настоял Торвент.

– Хорошо, с императорскими.

Герфегест поднял глаза на своего сюзерена.

– Но прежде, Первый Сын Синевы, мы должны сделать то, ради чего пришли сюда.

2

Синий Алустрал славился многим. Превосходными кораблями, непревзойденным коварством владык, исполинскими каракатицами и Войной Всех Против Всех. Но кроме раззолоченных доспехов и гребнеувенчанных шлемов, кроме могучих файелантов и затейных полусамострельных стрелометов, в Алустрале было оружие, о котором в Сармонтазаре не знали почти ничего.

Оружие, подчас незаменимое в морских сражениях. Это было живое оружие и называлось оно «нагиры».

Приуготовляя поход в Мир Суши, Торвент учел многое. Недаром он в свои далеко неполные тридцать прозывался Мудрым. И, несмотря на то, что война затевалась на сухопутье, не были забыты и нагиры.

Их было совсем немного – шестьдесят девять. Семидесятым был их командир. Остальные – а их во всем Алустрале едва ли насчитывалось больше полутора сотен – были выбракованы придирчивым Торвентом.

В Синем Алустрале нагиры обычно пользовались дельфинами. На Киаде ни о каких дельфинах не могло быть и речи. Торвент учел и это. Были изготовлены воздушные колокола.

Ранним утром, когда Торвент уже знал о приближении варанского флота и неизбежности встречи с войском Властелина, все нагиры вместе с половиной запасов Тумана Огненной Травы и воздушными колоколами были высланы в густые тростниковые плавни вдоль северного берега Киада.

Когда началось сражение, пять воздушных колоколов, каждый из которых вмещал двух нагиров, двинулись под водой вниз по течению реки. Остальные нагиры, укрывшись в лесу, занялись сооружением плотов.

И даже когда Стена Сокрушения отрезала их от остального войска, они невозмутимо продолжили свою работу. Ведь они получили приказ из уст самого императора! Даже если бы Киад на глазах нагиров обратился вспять, обессмысливая их работу окончательно, никто из них не усомнился бы в мудрости Торвента Мудрого.

3

До сего момента варанское войско играло роль безучастных наблюдателей. По замыслу Властелина, в сегодняшнем сражении оно должно было отрезать людей Алустрала от Киада и тем самым воспрепятствовать бегству правого крыла армии вторжения от Стены Сокрушения. И только.

Всю кровопролитную работу, которую обычно на поле брани выполняет сталь, должна была взять на себя Стена Сокрушения. Но Элай, обратив через себя мощь Властелина и хушаков, разрушил этот превосходный в своей простоте план. Теперь варанцам предстояло испытать на себе жестокий рок войны.

Вопль «девы» обрушился на варанские ряды прежде, чем Властелин окончательно пришел в себя.

Первые мгновения варанцы не чувствовали ничего. Но по мере того, как крик «девы» усиливался, варанцы занервничали.

В Сармонтазару в свое время просачивались смутные слухи о каком-то чудовищном оружии Алустрала под названием «немая погибель». Но болтунам по приказу Властелина отрубали пальцы и вырезали языки. Как увесисто шутил Урайн, «вот вам и немая погибель». Тем самым у прочих как бы вырезались и сами мысли об алустральских колдовских изобретениях, и сам тот таинственный орган, посредством которого человек боится.

Но когда по коже варанцев пошла невесть откуда взявшаяся отвратительная мелкая зыбь, загнанные вглубь страхи поднялись на поверхность. А когда у многих воинов в передних рядах пошла носом кровь, над рядами вознесся панический вопль: «Немая погибель, братцы!»

Смутьян пал от меча сотника, но почти сразу вслед за этим сам бдительный страж порядка упал на колени, выпуская из рук окровавленный меч. Тетива терпения ближайших воинов лопнула и они, уже не помня себя от страха, бросились назад.

В задних рядах варанского строя тоже начали чувствовать что-то неладное. Паника распространилась со скоростью огня, пожирающего стог пересушенного сена.

Вслед за паникой пришла смерть. Все правое крыло варанского войска, затопленное волной ужаса, ударилось в бегство. Вслед за правым крылом бросились бежать и остальные – даже те, до кого вопль «девы» доходил ощутимо слабее или вообще не доходил.

Властелин и хушаки, совершенно нечувствительные к крику «девы», с презрением смотрели на побелевшего Гаассу окс Тамая. Друг Вольной Провинции Варан еле стоял на ногах, но дать волю своему ужасу перед лицом Властелина не мог.

А крик «девы» еще только входил в полную силу…

4

Сарганна полностью утратил понимание происходящего. В самом начале сражения его легкая конница с разлету обрушилась на людей Алустрала, но была отогнана умелыми лучниками.

Потом на грютов, казалось бы самоубийственно, бросились воины с тростником на щитах. А за ними – другие, с гербом в виде большой ширококрылой птицы, имени которой Сарганна не знал.

Потом – страшное пламя, которое, казалось, способно решить судьбу сражения за считанные минуты. Но Ийен спасла грютов, а на людей Алустрала двинулась Стена Сокрушения, уже один раз виданная Сарганной в битве на Кассале.

И вот теперь Стена исчезла, а на левом фланге, где стоят варанцы, творится нечто неописуемое. Теагаты Сарганны топтались перед Хеврами и Пелнами, приводя строй в порядок после огненного шквала. Воняло горелым мясом.

– Чего ждешь, грют?

Это была Ийен, которую Сарганна уже считал погибшей. Она гордо восседала на чужом коне, подобранном среди смятенных теагатов вместо собственной лошади, которая сдуру сбросила Ийен и исчезла в неизвестном направлении.

Ийен выглядела бесконечно усталой. Ее губы посинели, сделались почти черными. Но она была жива, невредима и весела каким-то безумным весельем.

Сарганна, Друг Вольной Провинции Асхар-Бергенна, еще никогда не слышал, чтобы Ийен называла его вот так, пренебрежительно: просто «грют». Впрочем, будучи человеком умным, он понимал, что обижаться на Ийен нельзя.

Во-первых, она спасла его армию от разгрома. А, во-вторых, чересчур обидчивые Друзья Провинций с удивительной легкостью превращаются во Врагов со всеми вытекающими отсюда последствиями. Поэтому Сарганна сдержанно спросил:

– Есть какие-то новые указания Властелина?

Ийен презрительно выпятила губы и заговорила, подражая грютской речи:

– Какой же ты мужчина, ай!? Тебе что – пока яйца не протухнут ждать здесь, ай!?

Сарганна широко улыбнулся:

– Так бы и сразу. А то ведь неясно, что еще там заготовлено у этих морских крыс.

– Ничего у них больше нет, кроме неуемной злобы, – убежденно и очень серьезно сказала Ийен. – Но Стена Сокрушения сегодня не прошла. Поэтому придется растоптать морских крыс просто так, как в старые времена. Как ваш Эстарта некогда растоптал армию Дотанагелы в Тучном Побоище.

Сарганна улыбнулся еще шире, дурачась:

– Ай, понимаю, ай! Как в старые времена – ай, хорошо!

Послушные воле гоад-а-рага, теагаты вновь двинулись вперед.

Гервериты, которые прикрывали Линниг, понимали в происходящем еще меньше, чем Сарганна. Вдобавок, с ними не было Друзей Властелина. Один только завалящий Наблюдатель (троюродный племянник бывшего царя). Поэтому Сарганне пришлось послать к ним гонцов с приказом на общее наступление. Чего ждать? Ждать нечего!

Туман Огненной Травы был исчерпан. «Оливковое пламя» поглощено неведомым колдовством. У людей Алустрала в центре боевых порядков не оставалось ничего, кроме обычных секир, мечей и ратного искусства.

Тяжелая масса грютов неумолимо надвигалась. Честная схватка была неминуема. Тарен Меченый отдал Пелнам и Хеврам приказ на жесткую оборону. Если им и удастся устоять против тяжелой конницы, так только в плотном построении, ощетинившемся длинными копьями.

Один из знаменосцев упал, пронзенный стрелой. Тарен в оцепенении следил, как оседает наземь его родственник, облаченный в зеленый плащ. Десница главы Дома Пелнов опередила рассудок и успела перехватить древко знамени прежде, чем оно рухнуло ему под ноги.

«Мы обречены», – думал Тарен, вгоняя древко знамени в землю на добрый локоть.

Знамя будет стоять здесь. Но он, Тарен, сейчас пойдет вперед. Ему вовсе не хотелось стать прежде времени соломенным болваном для грютских лучников – знаменосцев всегда убивают первыми.

5

«Мы спаслись от Стены Сокрушения, но по-прежнему все висит на волоске», – бесстрастно подумал Горхла, наблюдая с вершины деревянного помоста «кричащей девы», как волна грютских теагатов, волоча с собой разноцветные шелковые знамена-драконы, захлестывает Хевров и, обтекая их выдвинутый вперед клин, накатывает на Пелнов.

«Дева» захлебывалась собственным криком.

Что наступит вслед за этим, Горхла знал слишком хорошо. Сейчас ее уже не остановить – слишком уж она раскричалась, не то что перед Вратами Хуммера.

Горхла поспешно покинул площадку.

Казалось, что варанское войско сметено яростным ураганом невиданной силы. Варанцы бежали безостановочно, оставив лежать недвижно или корчиться на земле в мучениях тысячи своих воинов. Спаслись лишь самые быстроногие.

Властелин и пятеро хушаков делали все, что было в их силах. Но свет изумрудной серьги в ухе Властелина был чересчур слаб, а его голос, некогда способный перекрыть боевой клич целой армии, теперь казался всего лишь воплем сварливого сотника.

Варанцы бежали к кораблям. Только Властелин со своей свитой, да еще струхнувший от страховидности всего сущего Хегуру оставались на месте, как маленькая скала посреди бурного потока.

Горхла ступил на землю и успел отогнать ближайших Лорчей от деревянной башни. Вслед за этим «кричащая дева» лопнула с печальным звоном.

Не успели ее обломки попадать на выставленные над головами щиты воинов, как из алустральских боевых порядков вычленилась и устремилась точно по направлению к Властелину грохочущая колонна воинов.

Это были Эльм-Оры, Лорчи, немногочисленные Гамелины. С ними шли Торвент, Хармана, Герфегест. Ядро армии Синего Алустрала.

Император знал, что дорого каждое мгновение. Властелину могут прийти на помощь грюты. Властелин может восстановить повелевание Девкатрой. Властелин, в конце концов, может прекратить панику среди варанцев.

Все решает время. И времени сейчас совсем мало.

6

– Батя, она, кажется, замолчала, – заметил Шотор как бы между прочим, присаживаясь на корточки над упавшим Гаассой окс Тамаем. Он приложил ладонь к шее варанца – не надеясь, впрочем, услышать отголоски биения его сердца.

Шотор имел в виду «кричащую деву». Но Фарг насмешливо осведомился:

– «Она» – это «Сиятельная князя»?

Бывший Первый Кормчий, бывший Сиятельный князь, бывший Друг Вольной Провинции Варан…

Несколько коротких колоколов назад Гаасса окс Тамай обрел свою смерть – столь же странную, по-своему величественную и по-своему презренную – как и вся его жизнь. Гаасса окс Тамай не мог перед лицом Властелина удариться в бегство вместе со своими людьми. И он держался до конца, превозмогая отвратительную дрожь в становом хребте и боль, разрывающую сознание в клочья.

– Еще бы не замолчала, – деланно отмахнулся Властелин, – если она разлетелась в мелкие клочья!

В действительности же Властелин был угрюм и подавлен. Варанское войско как организованная сила перестало существовать. Теперь варанцы, словно огромное стадо насмерть перепуганных баранов, топтались у берега Киада, частью громоздясь на галеры, частью бросая стыдливые взгляды через плечо.

Девкатра не откликается на его призывы. Коготь Хуммера почернел, как ночь. И только хушаки бодры и веселы. Ну этим бы по жизни все смеяться…

Надо было что-то делать. Что-то предпринимать. И в то самое мгновение, когда Властелин принял решение направиться к Сарганне и выиграть сражение, возглавив грютов и герверитов, Фарг неприятно переменившимся голосом заметил:

– Милостивый гиазир Урайн. К нам гости.

Еще никогда хушаки не были столь вежливы. Они никогда не называли его ни «Урайном», ни тем более особенно зловещим в их устах «милостивым гиазиром».

Властелин остолбенел. Прямо на них с пугающей быстротой надвигались обнаженные люди, размалеванные охрой и «медной зеленью».

Лорчи. Но не только Лорчи. Среди прочих, Властелин увидел штандарт с Черными Лебедями. Ну а где Гамелины – там и их Хозяева. Хармана и Герфегест. Давненько не виделись. С самого Наг-Нараона. Но тогда встреча вышла чересчур сумбурной.

И только теперь Властелин осознал то, что, похоже, мгновение назад осознал Фарг.

Шестеро в поле не воины. Даже если один из них – Звезднорожденный, а остальные пятеро – дионагганы.

Теперь – не воины. Потому что сын Элиена, расплатившись своей жизнью, выкупил и обратил в ничто девять десятых их силы. А «кричащая дева» смела варанские ряды, прикрывающие их, как дуновение ветерка – легчайшую пушинку.

Никто не заметил, как нетопырь Хегуру, подрагивая от вожделения, воспользовался всеобщим замешательством и, вырвав глаза Гаассы окс Тамая, быстро сожрал их, воровато озираясь.

Нетопырь зря страшился наказания за невоздержанность. Когда Властелин бросил на него вроде бы ничего не значащий рассеянный взгляд, этот взгляд в действительности выражал простую, но важную мысль: только в крыльях нетопыря Хегуру отныне видит свое спасение Властелин Эры Благодатного Процветания.

7

Люди Алустрала неумолимо приближались.

Властелин украдкой посмотрел на хушаков.

Фарг озабоченно покусывал нижнюю губу. Двайр и Сав, словно сговорившись, вложили клинки в ножны. Нальк в прострации воззрился на окровавленную пасть Нетопыря. Шотор подобрал из-под ног ком земли и легонько подбрасывал его на ладони.

– Послушайте, милостивый гиазир, а зачем вы отослали эту суку, Ийен, к Сарганне, а?

Властелин не ответил. Он хотел дослушать до конца, не перебивая. Даром, что глаза застило слепым бешенством от первых же звуков хушачьего голоса – противного, наглого, развязного. Последний раз хушаки пытались так разговаривать с ним еще в Варане.

– Ведь, будь она с нами, – Шотор нервно возвысил голос, – мы могли бы учудить сейчас «Лук Гестры» и превратить этих, – хушак указал неопрятным ногтем на приближающийся штандарт Гамелинов, – в кучу угольев.

Краем глаза Властелин заметил, что Двайр и Сав – опять же, словно по команде – потянули мечи из ножен. Властелин, однако, продолжал хранить молчание.

– И вот теперь получается, милостивый гиазир…

Шотор в бессильной злобе швырнул ком земли в направлении Лорчей. До них оставалось шагов двести. Ком земли с легкостью преодолел это расстояние и, со слабым хлопком развалившись на сноп искр, исчез над головами людей Алустрала. Это было все, на что хватило силы Шотора.

– …получается, что мы будем вынуждены либо драться на мечах с этим мужичьем, как последние смерды, либо…

Шотор ударил Урайна носком сапога под колено, но тот, ожидавший чего-то подобного, притворно ойкнул и отдернул ногу. В следующее мгновение Шотор выронил вместе с отрубленной кистью меч дионаггана, уже готовый сверкнуть гибельной молнией над головой Урайна.

– …либо преподнести этому мужичью мою голову, чтобы откупиться?! – яростно прохрипел Властелин, отскакивая назад.

Нетопырь Хегуру угрожающе зашипел и бросился на Налька. Тот, резко обернувшись, махнул мечом перед оскаленной рожей твари. Шотор орал благим матом.

– Так вот, глупцы, – Урайн парировал выпад Двайра и уклонился от меча Сава. – Вам суждено погибнуть в любом случае…

Коготь Хуммера все еще сохранял часть своих сверхъестественных свойств. Меч Двайра, повторно повстречавшись с ним, разлетелся вдребезги.

Нальк полоснул нетопыря мечом по глазам, но было поздно. Полуослепленная тварь повалила его и в следующий момент Нальк захлебнулся кровью, которая хлестала из его разодранного горла. Хегуру, уже не таясь, сожрал глаза Налька, философично проворчав: «А обещал мои съесть, змеиная кровь…»

– …в любом случае, потому что вашей смерти хотят все. Все!!!

Властелин обманным движением усыпил бдительность Сава, дал ему рукоятью меча по затылку и, когда тот неловко валился лицом на землю, перерубил хушаку позвоночник.

Фарг тем временем отшвырнул свой меч. Никто не заметил, когда он успел пройти навстречу Лорчам тридцать шагов. Фарг сделал тридцать первый и, широко расставив руки, что было мочи закричал на варанском языке:

– Я есть Нар окс Нон! Я сдаюсь! Сдаюсь!

К огромному удивлению Властелина, который только сейчас, вскакивая на спину Хегуру, обратил на Фарга внимание, его не постигла смерть от удара алустральской секиры. Двое Лорчей скрутили хушака, а остальные со всех ног понеслись прямо на него, на Властелина.

Хегуру был ранен. Но лететь он мог, хотя гнусная слизистая кровь залила ему всю морду. Кое-как оторвавшись от земли, нетопырь поднялся в воздух. Шотор, перехвативший меч левой рукой, в припадке последней злобы пытался достать его мягкое подбрюшье.

Он забыл об осторожности. Классически кавалерийский удар Когтя Хуммера – прямая отмашка сверху вниз – едва не расколол Шотору череп. Хушак отлетел назад, заливаясь кровью.

Не считая трусливого Фарга, хушаков осталось двое: дважды раненый Шотор и Двайр, подобравший взамен своего меч Сава.

Властелин гнал Хегуру на восток. Он не видел, как Двайр крепко обнял Шотора, а когда он отпустил своего «братка», тот был уже мертв – меч Сава пронзил его насквозь.

Потом Двайр криво улыбнулся Лорчам и ушел в небытие вслед за Шотором.

8

– У-ушш-шел, с-сыть Хуммерова! – досадливо прошипел Торвент, глядя, как Хегуру тяжело набирает высоту.

– Зато нам достались трупы пяти самых главных варанцев. Это Гаасса окс Тамай – узнаю мерзавца – а это четверо членов бывшего Совета, – Герфегест небрежно пнул одного из мертвых хушаков, облаченных в личины давным-давно умерщвленных истинных варанцев. – А Урайн от нас никуда не денется. Через пару недель будем в Орине.

– Ты так уверен в победе? – спросил Торвент.

Вопрос Торвента был отнюдь не риторическим. Властелин-то, конечно, позорно бежал, но оставались еще грюты, гервериты, да и варанцы, в общем-то, тоже.

– Я всегда уверен в победе и лишь поэтому еще жив, – отрезал Герфегест, оглядываясь назад, где гром и рев рукопашной схватки сотрясал небеса над Пелнами.

Хармана никак не могла отдышаться после стремительного броска против Властелина. Она пристально глядела на Налька.

Лицо его, обезображенное болью, зеленоватое в свете Великой Матери Тайа-Ароан, почему-то не казалось мертвым. Быть может, потому, что кожа на лице Налька едва-едва заметно подрагивала. А затем, прямо на глазах у Харманы, кожа Налька треснула на лбу, на подбородке, за ушами… Кожа ползла!

С лица сползала маска варанского вельможи и под ней проступали черты безусого подростка. Теперь и Торвент, и Герфегест, и сопровождавшие их Лорчи с ужасом заметили то же, что и Хармана. Торвент перевернул Шотора и отшатнулся – тот тоже утратил благообразную старческую седину и превратился в мальчишку с широко распахнутыми, словно бы безмерно удивленными глазами.

Герфегест с интересом перевел взгляд на пленного «Нар окс Нона».

– Ну а ты, друг, – спросил Хозяин Дома Гамелинов на чистейшем варанском, – тоже перекрашенный или как?

– Я не понимаю, о чем ты… – начал Фарг, изо всех сил стараясь говорить по-варански без акцента, но закончить ему не дал Торвент.

– Милостивые гиазиры, – начал император ровным голосом, – сражение еще не выиграно и не будем сейчас ломать голову над чужими Изменениями и Обращениями. А поэтому приказываю…

Торвент возвысил голос.

– … Эльм-Орам – уничтожить варанцев, Гамелинам и Лорчам – ударить во фланг грютам!

Глава Дома Эльм-Оров осторожно заметил:

– Да, Первый Сын Синевы, но варанцев еще по меньшей мере семь тысяч, а нас – две.

– Две тысячи – мало? – Торвент вздернул свои белесые редкие брови. – Две тысячи – и ты жалуешься? Да там, на берегу Киада, не войско, а стадо баранов! К тому же, – по устам Торвента зазмеилась зловещая ухмылка, – их корабли обречены.

Продолжать спор с императором было равнозначно смерти.

– Да! – бросил Торвент вслед уходящим к Киаду Эльм-Орам. – Варанцы – закоренелые враги империи. Их не перевоспитать ничем. Я не желаю видеть пленных. Ясно? Никаких пленных!

9

Торвент Мудрый не ошибался. Толпа варанских воинов больше не была войском, а являла собой стадо полуоглохших баранов. Большинство баранов желало бежать прочь, в родное княжество. На многих варанских файелантах поползли вверх якоря.

Но кое-кто из них по-прежнему полагал почетной смерть на бранном поле. Смельчаки затравленно всматривались в приближающихся Эльм-Оров.

Но людям Алустрала не пришлось биться. Нагиры недаром провели больше часа в ледяной воде под варанскими кораблями и недаром двадцать зажигательных плотов покинули тростниковые плавни в двух лигах вверх по течению Киада.

Ни одна галера не смогла отойти от берега. Тысячи тонких, но во множестве своем приобретших исключительную прочность корешков Огненной Травы прочно удерживали теперь варанские корабли у берега.

Когда варанцы обнаружили, что файеланты не могут сдвинуться с места, их обуял повторный приступ животного ужаса. Им казалось, что люди Синего Алустрала имеют буквально беспредельную власть над мирозданием, какая и не снилась их позорно бежавшему Властелину. А когда из-за излучины Киада показались объятые пламенем плавающие острова, которые предательское прибрежное течение выводило в аккурат на галеры, варанцы потеряли остатки воли к сопротивлению.

Когда Эльм-Оры приблизились к варанцам вплотную, им под ноги, словно колосья под безжалостным серпом, сотнями и тысячами легли копья, мечи, топоры и в прошлом гордые знамена с Пенными Гребнями Счастливой Волны. Теперь над Пенными Гребнями золотом было вышито издевательское «Вольная Провинция Варан».

Стараясь не глядеть в глаза пленным, глава Дома Эльм-Оров приказал отогнать пленных на пятьсот шагов вверх по течению Киада.

Плоты уткнулись в варанские корабли. Нагиры, исчерпавшие в подводных колоколах запас воздуха, выбирались на берег, с радостным удивлением подмечая, что варанцев что-то не видать. Они-то думали, что обречены на смерть от варанских мечей… А вот они, эти мечи и копья – в огромном числе лежат, брошенные трусливыми варанцами, близ кораблей.

Немолодой, бывалый нагир, помнящий еще Войну Всех Против Всех и бывший одним из немногих, кому посчастливилось спастись на борту трофейного «Молота Хуммера» во время низвержения Дагаата, с особым довольством человека, образцово выполнившего свою работу, наблюдал, как пламя победно шествует вдоль строя покинутых варанских кораблей.

Потом его внимание было отвлечено странным шумом в сторонке.

Нагир присмотрелся. Спины Эльм-Оров, часто вздымающиеся древки копий, возносящиеся над головами клинки. Императору не нужны пленные.

10

Сарганна был готов торжествовать победу. Грютские теагаты охватили людей Алустрала с трех сторон. Их превосходство было очевидно. Хевры были вырублены почти подчистую. Число Пелнов уполовинилось. Южные Дома тоже были вынуждены сражаться не за победу, а за жизнь.

Тарен Меченый был все еще жив, хотя знамя Дома, которое он перехватил у убитого знаменосца, уже давно втоптали в кровавый прах копыта грютских коней. Равно как и переносные камнеметы Хевров. Равно как и станки с опустевшими трубами «оливкового пламени». Натиск грютов был неудержим.

Тарен Меченый ловко ушел от удара грютского меча, нырнул под лошадь супостата и, вспоров ей брюхо, стремительно отскочил подальше от рушащейся с душераздирающим ржаньем животины. И тут удача изменила ему в первый раз с того дня, как он, Тарен Меченый, принял главенство над Домом Пелнов. Легкий кавалерийский дротик вонзился Тарену в левое колено.

Боль была страшная – злое железо раздробило кость. Тарен упал, заходясь в крике, который против его воли рвал, казалось, все покровы его существа. К счастью для Тарена, двое Сильнейших прикрыли его щитами.

Разгорелась ожесточенная схватка за жизнь и честь Хозяина Дома. Грюты жаждали украсить свои бритые головы отменным шлемом Тарена, а нашейные амулеты – коренными зубами родовитого Пелна.

Сарганна не принимал личного участия в схватке лишь потому, что не мог пробиться сквозь уплотнившуюся до невозможности массу своих воинов к противнику. Они с Ийен ожидали исхода сражения в стороне от грохочущего бурана стали.

Сарганна бросал озорные взгляды на правый фланг, где не очень-то охотно, но все же не без пользы, рубились гервериты. Потом он сосредоточил свое внимание на левом, где одно за другим рушились знамена Южных Домов.

Когда Сарганна обратил для разнообразия свой взор в сторону Киада и варанцев, он не вполне понял, что там творится. Сарганна сделал не вполне справедливый, но близкий к истине вывод, что варанцы – трусы и, похоже, ударились по каким-то неясным причинам в повальное бегство.

Это его только порадовало. Сарганна не сомневался в том, что раз от Властелина не поступают дополнительные указания, значит все идет как по маслу.

Но вот Друг Вольной Провинции Асхар-Бергенна вновь воззрился на герверитов и с изумлением обнаружил, что их варварские штандарты в виде раззолоченных и посеребренных звериных черепов на длинных шестах беспорядочно и спешно движутся по направлению к Линнигу.

– Кто посмел?! – выкрикнул багровеющий Сарганна в пустоту, ибо гервериты его, конечно, слышать не могли.

– Не очень-то хочется в это верить… – пробормотала Ийен, глядя куда-то на восток.

Сарганна проследил направление ее взгляда и обмер. Нетопыря Хегуру нельзя было спутать ни с чем иным. Нетопырь стремительно удалялся прочь от поля битвы. Меж его крыльев недвусмысленным указанием на своего владельца развевался багровый плащ Властелина.

Сарганна оценил обстановку молниеносно. Герверитам не впервой видеть своего бывшего царя бегущим прочь с поля битвы и оставляющим их на произвол судьбы. Поэтому они, пренебрегая законами Эры Благодатного Процветания, спешат убраться поскорее да подальше. Знают, сволочи, к чему все идет.

Итак, грюты остались одни. Против них – люди Синего Алустрала.

Любят ли Властелина люди Синего Алустрала? Нет, они пришли, чтобы убить его.

Любят ли грюты Властелина? Любят, как любили бы всякого, кто способен обогатить их, грютов, за счет Орина и Харренского Союза.

А не все ли равно грютам, развращенным правлением Аганны, кто будет Властелином – Октанг Урайн, император Синего Алустрала или хоть сам Хуммер? Да, грютам это совершенно все равно.

– И что ты думаешь по этому поводу? – спросил Сарганна у Ийен после довольно продолжительного молчания.

– Я, грют, рождена не чтоб думать. Я рождена действовать. В объятиях страсти или на поле боя с мечом и словами Хуммера – все едино.

Слова Ийен были как жала копейного частокола – холодные, жестокие. Проницательности Сарганны вполне хватало, чтобы понять: Ийен не сомневается в победе.

Ну что же, Сарганна пока что согласен. Пока что.

11

Лорчи, малочисленные Гамелины, их Хозяева и сам император Торвент Мудрый уподобились небольшому, но острому дамскому кулачку, удар которого настигает подвздошье здоровенного жирного лавочника-приставалу.

Их было немного, но они появились вовремя. Секиры Лорчей вгрызлись в спины грютских теагатов левого крыла, которые, ослепнув от ярости, охмелев от крови, безоглядно крушили нагрудники с Тунцами Южных Домов.

Клин людей Алустрала рассек теагат Дархват, укомплектованный уроженцами Гердеарны, с неожиданной легкостью. Это были отнюдь не лучшие грютские воины – скорые в нападении, нестойкие в обороне.

Герфегест, Хармана и Торвент сражались наравне с простыми воинами.

Герфегест упивался радостью честного рукопашного боя, в котором нет места ни Изменениям, ни Обращениям. За долгие годы супружеской жизни с Харманой Герфегест так и не стал магом. Он чувствовал себя по-настоящему хорошо лишь там, где пролегал чистый Путь Ветра, незамутненный хуммеровыми искусствами.

Хармана рубилась с полным безразличием и презрением к происходящему. С момента гибели Элая она чувствовала себя совершенно опустошенной. Настолько опустошенной, что даже ей, Черной Лебеди Наг-Нараона, было страшно заглянуть внутрь тайников собственной души.

Только теперь Хармана поняла, насколько сильно была влюблена в Элая. Теперь нет его, нет любви, есть лишь пустота. А пустота, остающаяся после любви – наилучшее вместилище для ненависти.

Торвент, в отличие от Харманы, ощущал невиданный прилив сил. Он, Торвент Мудрый, император Синего Алустрала, теперь уверен в победе. Предельной и окончательной победе, после которой…

…Торвент из озорства подставил под грютский меч ладонь…

…Точно, так и есть! Грютской стали очень далеко до его плоти, обновившейся под живительными лучами Тайа-Ароан. Торвент заколол потрясенного грюта трофейным мечом дионаггана.

Когда шелковый дракон теагата Дархват был разодран в клочья поднятым на плечи родичей Хозяином Лорчей, это увидели все.

Впервые со времен Эстарты знамя теагата оказалось в руках врага.

Впервые со времен падения Вольного Города Орин грюты усомнились во всемогуществе Властелина и собственной непобедимости.

12

Над Киадом поднимались черные столбы дыма. Они знаменовали гибель варанского флота.

Сарганна исподволь обвел взглядом свою свиту. Трубачи, посыльные… Сотня щитоносцев, после взятия Орина перевооруженная «облачными» клинками. И, конечно, Ийен.

После того как люди Алустрала на глазах у обеих армий овладели знаменем теагата Дархват, Сарганна принял решение, в свете которого все его сопровождающие становились бесполезной обузой.

Сарганна подозвал к себе бесстрастного начальника щитоносцев.

– Бери всех, кого видишь перед собой, бери своих людей, бери даже трубачей. Делай что хочешь, но ты должен вернуть герверитов на поле сражения.

Сарганна требовал невозможного и прекрасно осознавал это. Он смотрел прямо в глаза своему телохранителю и видел, что тот не верит ни единому слову своего гоад-а-рага. Но преданный пес, конечно, не решался выказать свое недоверие.

– Да, гоад-а-раг. Но что мне делать, если они откажутся?

– Убей их Наблюдателя от имени Властелина. Угрожай и требуй. Убей еще десять несогласных. Заклинай Эрой Благодатного Процветания. Скажи, что в случае неповиновения три наших теагата вытопчут их прежде, чем они успеют скрыться за стенами Линнига. Я даю тебе полную свободу речей и действий.

Если бы начальник щитоносцев не боялся прогневить гоад-а-рага, он бы тяжело вздохнул.

Спустя три коротких колокола Ийен и Сарганна остались вдвоем.

– Это решение воина, грют, – удовлетворенно заметила Ийен.

Сарганна уловил в ее голосе едва заметную лихорадочную дрожь, свойственную безумцам. Гоад-а-раг не стал ломать себе голову, иронизирует ли она, проверяет ли его на преданность Властелину или и впрямь медленно сходит с ума от осознания безнадежности их положения.

Сарганна просто погрузил свой меч в ее плоть на две ладони, а после вытер окровавленное лезвие меча об опустевшее седло лошади Ийен.

Он так никогда и не узнал, что Ийен и без того была обречена. Растратив силу своего браслета во имя спасения грютской армии, она должна была умереть на рассвете следующего дня.

13

Лорчи пробились к Пелнам, когда те стояли перед лицом полного истребления.

Среди хаоса битвы Герфегест к своему удивлению довольно быстро сумел разыскать Горхлу, который, размахивая своей огромной секирой с легкостью тростинки, крушил грютские шишаки налево и направо.

– Где Тарен Меченый? – прохрипел Герфегест, не переставая ворочать отяжелевшей кистью с клинком Стагевда.

Горхла с забавным звуком, похожим на тяжелый сочувственный вздох, перерубил наискось лошадиную морду, над которой маячил израненный, но все же не покидающий седла грют, и ответил:

– Все никак не могу к нему…

Грют, со стоном выкарабкиваясь из-под содрогающейся в предсмертных конвульсиях лошади, с благодарностью принял смерть от секиры Горхлы.

– … пробиться. Он шагах в двадцати… там! – направление Горхла тоже указал ударом секиры, обрушившимся в центр дрянного деревянного щита какого-то занюханного нарабитского наемника. Щит раскололся и Герфегест, отбив ногой неумелый выпад горца, заколол его. Нечего лезть без спросу в беседу просвещенных мужей.

За спиной Герфегеста работали мечи и секиры Лорчей. Рядом с ним, шатаясь, возникла окровавленная Хармана.

– Мерзавцы… – прорычала она. – На женщину – с топором!

Правый наплечник ее доспехов был расколот. От железной маски остались только два изуродованных крепежных ушка. Через лоб тянулся длинный разрез от касательного удара.

За свою супругу Герфегест не очень-то беспокоился. Если она еще в состоянии рычать и зубоскалить, значит, ничего серьезного с ней не приключилось. Так думал Хозяин Гамелинов, но он ошибался.

– Дорогая, останься с Горхлой, а я должен пойти потолковать с твоим былым гостеприимцем.

– С каким это… – начала Хармана, но Герфегест, знаком призвав следовать за собой ближайшего сотника Лорчей вместе со всей его сотней, уже оседлал бесхозную грютскую лошадь, которая металась неподалеку после очередного удара Горхлы.

– И-и-эйя! – гаркнул Герфегест, как самый заправский грют, и поднял лошадь на дыбы, пропуская под ее копытами круговой удар вражеского меча.

14

Последний из Пелнов, оберегавших раненого Тарена от грютской ярости, получил свое и повалился рядом с главой своего Дома.

Четверо грютов спешились и, оживленно болтая, грубо подняли истекающего кровью Тарена на ноги. Глава Дома Пелнов, который, помимо прежнего ранения в колено, получил в ходе боя еще две стрелы в правое плечо, неловко махнул припасенным загодя кинжалом.

Самый высокий и, судя по убранству оружия, самый высокопоставленный из его пленителей, ловким ударом меча перебил Тарену левую кисть вместе с кинжалом. Он что-то сказал. Остальные грюты жизнерадостно засмеялись.

Потом начальственный грют-весельчак, не церемонясь, поддел острием меча ремень шлема и разрезал его, пренебрегая тем, что раздирает заодно и полскулы Тарена. Он сорвал шлем с головы Дома Пелнов и примерил на себя. Остальные грюты одобрительно загудели.

Тарен Меченый был на грани обморока от боли и потери крови. Поэтому когда сквозь мутную пелену он увидел, как голова, увенчанная его шлемом, заваливается куда-то набок, а вслед за ней открывается спина с глубоко вошедшим «крылатым ножом», глава дома Пелнов почел, что неспешно отходит в мир Намарна, мир сладостных грез и добрых видений.

Следующим видением стал какой-то необычный грют с Черными Лебедями на нагруднике, который по неведомой причине ожесточенно разил своих собратьев.

И, наконец, – Тарен встретил это с блаженной и одновременно понимающей улыбкой – небеса перевернулись и небесные руки подняли его высоко-высоко.

Теряя сознание, Тарен не мог взять в толк лишь одного: почему мир Намарна так сильно воняет конским потом.

15

– Первый Сын Синевы, к нам в гости какая-то важная грютская птица! – крикнул Сильнейший Дома Орнумхониоров.

После того, как они прорубились сквозь теагат Дархват, император Торвент Мудрый почел за лучшее выйти из боя. Он наблюдал за ходом сражения с полуразрушенной, но еще вполне пригодной деревянной башни-помоста, на которой раньше стояла вторая «кричащая дева». Торвент видел приятные и странные вещи.

Приятным было то, что гервериты, которые пытались досаждать их левому флангу, прекратили свои бесплодные попытки и почли за лучшее начать отступление к Линнигу.

А странным – появление в поле видимости небольшого конного отряда, который во весь опор помчался вслед отступающим герверитам. «Впрочем, – справедливо заключил Торвент, – странного ничего нет. Грютский военачальник пытается вернуть герверитов на поле боя.»

– Первый Сын Синевы!

Торвент расслышал Сильнейшего Орнумхониоров только с третьего раза. Он посмотрел вниз.

Там скучились несколько воинов Дома Орнумхониоров и с ними – разоруженный грют в очень богатой и исключительно добротной кольчуге с вплетенным на груди золотым зерцалом. На грюте был длинный песочно-желтый плащ с зеленой каймой и круглый, прекрасных форм шлем – не чета обычным грютским шишакам.

– Что ему надо?!

– Он ни слова не понимает на Синем Языке! Прискакал, сдал оружие и, насколько мы смогли понять, хотел встречи с вами.

Торвент Мудрый тихо и очень злостно выругался. Потом он обвел взглядом поле огромной сечи и, высмотрев главный штандарт Лорчей, ткнул в него пальцем.

– Разыщите Герфегеста и позовите сюда. Там и без него добрых клинков хватает.

В этот момент Торвент приметил крылатый шлем Герфегеста, который – что значит кровь Конгетларов! – пробивался сквозь сражающихся на трофейной лошади, отяжеленной еще чьим-то телом, в котором расстояние мешало узнать кого-либо знакомого.

– Да, точно, наш Конгетлар там, – улыбка тронула уста Торвента.

16

– Торвент, мы побеждаем! – крикнул Герфегест, которому сейчас был совершенно безразличен этикет, все эти «Ваши Величества». – Но если так пойдет дальше, мы останемся без войска!

Герфегест приблизился еще. Теперь император увидел, что через седло его лошади переброшено тело в разодранном, черном от крови и все-таки узнаваемом плаще Пелнов.

Торвент не стал отвечать Герфегесту. Армия Синего Алустрала таяла, это было ясно и без Герфегеста.

Торвент подождал, пока тот подъедет вплотную к деревянной башне, пока слезет с лошади и снимет с нее свой сомнительный трофей. Теперь Торвент видел лицо Пелна – это был Тарен Меченый собственной персоной.

– Есть здесь добрые лекари?! – гаркнул Герфегест, обводя взглядом Орнумхониоров и Лорчей, охранявших пленного Фарга.

Неожиданно Герфегест услышал ответ на варанском языке:

– Гесир, может быть я…

Это был пленный варанский вельможа из свиты Гаассы окс Тамая.

– Ты? – Герфегест бросил на него изумленный взгляд. – Хорошо. Тебе вверяется жизнь главы Дома Пелнов и, возможно, тебе удастся заслужить прощение.

– Герфегест! – раздраженно крикнул Торвент. – Я вызвал тебя не для того, чтобы ты болтал с этим фальшивым варанцем. Ты мне нужен как толмач грютского.

Только теперь Герфегест обратил внимание на грюта со связанными за спиной руками, который безучастно ожидал своей участи в окружении Орнумхониоров. Герфегест присмотрелся к его благородному лицу с широкими скулами, которые грюты полагали первым признаком мужской красоты.

– Сарганна? Ты?! – воскликнул Герфегест по-грютски.

17

Герфегест знал его. Сарганна, младший брат Фараммы, пятнадцать лет назад был молодым сотником щитоносцев. Во время своего последнего прихода в строящийся Орин Герфегест встречал Сарганну во дворце Элиена. Тот возглавлял охрану тогда еще здравствующего Наратты, приезжавшего в гости к Элиену выпить-поболтать.

Это было, кажется, тысячу лет назад, но Герфегесту навсегда запомнились забористые байки, травить которые Сарганна был большой мастер.

Но вот сам Сарганна-балагур, похоже, совершенно не узнавал Герфегеста.

На зерцале Сарганны был изображен паук-солнце – знак гоад-а-рага, «ткача мудрости». Либо Сарганна под шумок где-то прирезал теперешнего грютского гоад-а-рага и разжился его кольчугой, либо…

– Сарганна, Хуммер тебя пожри, вспомни печального гиазира Герфегеста, который только твоим шуткам и смеялся! Вспомни, чем отличается добропорядочная дева от портовой шлюхи, ну?!

Только тут до Герфегеста дошло, что его лицо по-прежнему закрыто железной маской и он поспешил поднять ее.

На лице Сарганны сменились недоумение, изумление и, наконец, грют расплылся в широкой улыбке.

– Печальный гость из Хелтанских гор! – воскликнул Сарганна, проворно вскакивая на ноги. – Годы, как я вижу, пошли тебе на пользу!

– Тебе тоже, – уже серьезно, почти угрюмо, заметил Герфегест, подходя вплотную к Сарганне и постучав по зерцалу гоад-а-рага.

– Да, – Сарганна грустно кивнул. – Как видишь… И этим я отличаюсь от добропорядочной девы.

18

– Кто ты? – сурово спросил Торвент, придирчиво оглядывая грюта с ног до головы.

– Я – гоад-а-раг, верховный военачальник войска грютов. По принятым в так называемую Эру Благодатного Процветания титулам – Друг Вольной Провинции Асхар-Бергенна, – обстоятельно ответил Сарганна устами Герфегеста.

От себя Герфегест добавил:

– Я знаю этого человека. Думаю, он не врет.

– Думать буду я, – резко оборвал его Торвент.

– Чего ты хочешь? – обратился император к гоад-а-рагу.

– Я пришел, чтобы предложить союз против Властелина.

«Милое дело! Мы жестоко рубимся с грютами уже больше двух часов, и тут приходит их гоад-а-раг с разговорами о союзе!» – мелькнуло в голове у Герфегеста, пока он механически подбирал слова, переводя предложение Сарганны на Синий Язык.

Торвент задумался на несколько бесконечно долгих мгновений.

– Хорошо, Сарганна. Все твои люди должны немедленно прекратить сражение, отойти на лигу к востоку и сложить оружие.

– Грюты выполнят любой приказ своего гоад-а-рага, но они ни за что не сложат оружие.

– И это правда, – добавил от себя Герфегест. И прежде, чем император Торвент Мудрый успел побагроветь от ярости и начать совершать необдуманные поступки, Хозяин Гамелинов поспешно продолжил:

– Но у меня есть мысль получше. Пусть грюты выкажут к нам свое дружеское расположение, перебив герверитов, которые, насколько я могу заметить, почему-то остановились на полпути к Линнигу.

Торвент был воистину мудр. Несмотря на то, что он ненавидел чужие советы, император нашел в себе силы улыбнуться:

– Мысль, достойная Конгетлара. Растолкуй Сарганне наше предложение.

19

Великая Мать Тайа-Ароан сияла все ярче, озаряя поле сражения, на котором не прекращались безумства этого бесконечно длинного дня.

Развести два сражающихся войска столь же непросто, как разнять две своры дерущихся собак. И все же им удалось это, потому что никто не хотел умирать. Слишком много ужаса выпало в этот день на долю обеих сторон. Слишком много для воинов двух разных миров, которые никогда раньше не были и не могли быть заклятыми врагами.

Сарганна был показан своему безмерно удивленному и насмерть перепуганному войску. Сильнейшие Домов вывели по приказу Торвента своих воинов из сражения. Грюты, увидев добрую волю своих яростных противников, тоже откатились назад. Между двумя армиями пролегла полоса шириной в двести саженей.

Ошметки плоти, кровь, трупы, кровь, былая слава оружия, кровь без конца и без края…

Щитоносцам Сарганны удалось невозможное. Они выполнили бессмысленный приказ гоад-а-рага и остановили герверитов. Те действительно вознамерились вернуться на поле битвы.

В это время грютские теагаты по команде своих улларов перестроились и развернули фронт на северо-восток. Глазам изумленных герверитов и втрое от того потрясенных грютских щитоносцев предстала изрядно поредевшая, но все еще грозная конная орда.

Пропели боевые трубы. Восемь теагатов, сохранивших боеспособность, на рысях двинулись против герверитской колонны, втрое уступавшей им по численности и вдесятеро – по воинскому искусству.

– Хозяин Гамелинов! Хозяин!

Герфегест, который наравне с Торвентом и Сарганной был полностью поглощен умиротворением противников, а после – чудесным превращением грютов из ненавистных врагов в добрых союзников, не сразу понял, что эти возгласы обращены к нему.

Группа Лорчей с двумя парами носилок на плечах.

20

Они нашли свою смерть вскоре после того, как Герфегест оставил их в полной уверенности, что теперь им ничего не грозит. Они нашли свою смерть совсем незадолго до примирения.

Хармана ушла вслед за Элаем потому, что увидела в нем сегодня то, чего она уже давно не могла найти в Герфегесте. И, убивая своего девятнадцатого за день противника, Хозяйка Гамелинов поняла, что бессмысленно длить жестокость в мире, который и без того обречен лишь на еще большую жестокость.

Хармана была уже очень слаба, когда грютская стрела пробила ей шею. Разумеется, не случайно, как справедливо полагала Хармана, перед глазами которой открывалась истинная дорога к Намарну.

Горхла был зарублен, когда древко его топора, не выдержав двадцатилетнего кровопролития и ежедневных тренировок, треснуло в руках и изумленный карлик первый раз в жизни оказался безоружен перед лицом противника. Грют, который убил его, удивлялся, почему карлик так и не попытался извлечь длинный кинжал, торчавший у него из-за сапога.

Но Герфегесту все это было безразлично. Его самообладания хватило, чтобы приказать Лорчам поставить носилки с Харманой на землю и удалиться вместе с телом Горхлы куда им заблагорассудится – хоть в пасть к самому Хуммеру.

Потом Хозяин Гамелинов тяжело опустился на вытоптанную траву рядом с Харманой. Он положил ее отяжелевшую голову себе на колени, закрыл глаза и окаменел на долгие часы.

Он ненавидел Элиена, чей отпрыск пришел в Наг-Нараон и разрушил их счастье до основания.

Он ненавидел Элиена, чья нерешительность и безумная страсть к Гаэт дважды сохраняли жизнь самому чудовищному слуге Хуммера за всю историю Круга Земель.

Он ненавидел Элиена, которого некогда полагал своим лучшим другом.

21

В тот день пали сильные. В тот день погибли лучшие. В тот день остались жить лишь те, кто был угоден Хуммеру. Те, кто были призваны расшатать и обрушить долу колонны мироздания. Те, кто должны были подвести под темный венец нового слуги Хуммера двадцатишестилетнего альбиноса с красными глазами.

Торвент Мудрый не был Звезднорожденным и не имел Братьев по Рождению. Торвент Мудрый, та-лан отражение Зикры Конгетлара, был человеком, некогда ушедшим в небытие и возвращенным к бытию.

Возвращенным через собственное искусство – такова была правда Торвента.

Возвращенным через волю Хуммера – такова была правда Хуммера.

Сегодня Торвент взял от Элая и опального Властелина то, что в неделимом единстве давало ему силу, о которой он пока что мог только догадываться.

Сегодня Торвент начинал сражение, имея сорок две тысячи воинов. Он закончил его с шестьюдесятью тысячами, ибо отныне грюты стояли на его стороне.

Люди Синего Алустрала и грюты имели разные конечные цели и разные упования. Но пока что их объединяла одна цель – сокрушение проклятой Эры Благодатного Процветания и ее Властелина.

Святая цель, как полагали они, ибо Властелин – единственный проводник хуммерова зла во всем Круге Земель.

Призрачная цель, как следовало бы полагать мудрейшим, ибо сегодня Властелин был развенчан и на смену ему Хуммер выдвигал новых, еще более страшных ставленников.

22

Над горящим Линнигом, который грюты взяли с ходу после того, как истребили слабое войско герверитов, поднимались густые клубы дыма.

Солнце уже зашло за горизонт, но по-прежнему было очень светло. Великая Мать Тайа-Ароан посылала миру свой гибельный свет.

В самой чудовищной битве эпохи Третьего Вздоха Хуммера, рядом с которой меркли сражения в Лон-Меаре и на Священном Острове Дагаат, погибло слишком многое, чтобы Круг Земель мог надеяться на возрождение. В битве при Линниге погибла последняя вера людей и родилась надежда Хуммера на Пробуждение.

ГЛАВА 18

ПОСЛЕДНЕЕ ОРУЖИЕ

1

– Ну вот, ты опять мне накепал, Советник, – досадливо шморгнул носом Лоскир, с беспомощным изумлением взирая на то, как колесницы невозмутимого Кальта занимают холм Эригон на игровом поле Хаместира.

– В следующий раз у тебя будет возможность накепать мне, – парировал Кальт. – До следующего раза еще дожить надо… – Но ведь мы можем начать уже завтра. Завтра вечером!

– Завтра вечером… – Лоскир скроил кислую мину. Его бы воля – он бы начал новую партию прямо сейчас. Но он промолчал – ему не хотелось показаться Кальту несдержанным. Кальт начал складывать фигурки Хаместира в шкатулку, тайком позевывая в кулак. – Спать хочешь? – спросил Лоскир. – Да пора вроде. – Ну, пора так пора. Спокойной ночи! – Взаимно!

Последние слова Кальта привели Лоскира в уныние. Фигурки сложены, слова вежливости – проговорены. Значит, пора удаляться в свои покои!

Спать Лоскиру совершенно не хотелось, а сидеть в гостевой комнате Кальта без такого замечательного предлога, как игра, было как-то неловко.

Он, Лоскир, конечно приставлен батей к Кальту соглядатаем, чтобы тот чего-нибудь не напортачил. Но ведь тот же батя недвусмысленно приказал ему, Лоскиру, не доставать Советника Кальта и не вызывать у него всяких там ненужных подозрений.

В общем-то, Лоскиру было нетрудно выполнять оба этих требования. Но только не по вечерам. Остальные хушаки были далеко, а общаться с простыми смертными он, Лоскир, так и не научился. Кальт был единственным исключением. Иногда Лоскиру даже казалось, что он готов променять общество всех пяти хушаков на счастье играть с Кальтом в Хаместир ежевечерне.

Лоскир нехотя встал из-за доски Хаместира, помялся вокруг, будто бы изучая печальную историю своего поражения, а на самом деле мучаясь вопросом, при помощи какой хитрости можно было бы продлить общение с Советником еще хотя бы на полчаса.

– Если ты не возражаешь, почтенный Тэн окс Мата, я прикажу принести сюда ужин. Если хочешь, можешь составить мне компанию. Поболтаем о том о сем, выпьем вина, а там глядишь, и сон к тебе придет, – предложил Кальт, уловивший суть душевного движения своего партнера по Хаместиру.

Лоскир просиял.

Не возражает ли он?

Нет, он не возражает.

Да он просто в восторге!

2

Доброе аютское – гордость погребов процветающей Суэддеты, расположенной в венце Золотого Цветка. Кувшин аютского – и мысли становятся легкими, язык – болтливым, а память – податливой.

Впрочем, Лоскир не боялся сболтнуть лишнее – пара заклинаний, развеивающих хмель, решала проблему быстро и радикально. Не боялся и Кальт – дед, которому он был обязан столь многим, научил его укрощать пьяную откровенность при помощи конопляного масла, желтка гусиного яйца и щепотки морской соли.

И Кальт, и Лоскир были совершенно уверены в своей трезвости. Но оба были не против использовать свою мнимую нетрезвость в своекорыстных целях. Оба знали, что под доброе аютское можно задавать такие вопросы, на которые в трезвом виде не повернулся бы язык.

– Скажи мне, Тэн окс Мата, ты ведь приставлен ко мне Властелином, чтобы следить за мной и давать мне мудрые советы? Ты как бы советник советника, да?

Лоскир оторопело кивнул. Неожиданная прямота Кальта его удивила.

Вообще говоря, за все то время, что он пробыл в Суэддете, он еще не дал Кальту ни одного совета. И ни разу не настучал на него бате. Правда, ничего крамольного Кальт не делал, а, напротив, был послушным проводником воли Властелина. Правда, насколько мог заметить Лоскир, Кальт был не в восторге от бати. Более того, Лоскир подозревал что в глубине души Кальт недолюбливает Властелина и его новые порядки. И все-таки, Кальт был настолько лоялен и сдержан и вдобавок настолько усерден, что заподозрить его неповиновения было невозможно!

– А раз так, скажи мне, Тэн окс Мата, – продолжал Кальт улыбаясь самой обаятельной из своих улыбок, – что ты сделаешь, если… ну я не знаю… если я сделаю что-то неправильно? Ну, например, вступлю в сношения с каким-нибудь самоубийцей, задумывающим свержение Властелина?

Челюсть Лоскира, до времени мерно жующая поджаристую цыплячью шкурку, безвольно повисла. Он, однако, быстро совладал с собой и промямлил:

– Ну вообще-то, если по правилам, то мне нужно бы тебя убить, Кальт.

Кальт склонил голову набок и снова улыбнулся. Казалось, он пропустил мимо ушей услышанное. Кальт долго думал о чем-то своем, а потом, подбавив себе и Лоскиру аютского, продолжил.

– Ага. Значит тебе нужно было бы меня убить. И ты убил бы?

Лоскир, принявшийся было за творожную лепешку, поперхнулся.

«Блин! Ну и вопросики… Убил бы я его? Ну, допустим, убил бы. И что бы я делал потом? Вернулся к своим, к бате? Члена с два! Опекал бы какого-нибудь очередного мудака, в сто раз более тупого и чванного, чем Кальт! И никакого тогда Хаместира… Да и вообще…»

Как следует откашлявшись, Лоскир наконец нашелся с ответом.

– Не знаю, Кальт, убил бы или нет. Сукой буду – не знаю. Ты ж мне все-таки друг, – последняя фраза вырвалась у Лоскира совершенно неожиданно. Слово «друг» он вообще употреблял в первый раз в жизни. Других хушаков он называл либо «братки», либо «придурки».

Кальт улыбнулся и поднял свой кубок – во здравие Лоскира.

– Это хорошо, что ты не знаешь, почтенный Тэн окс Мата. Ведь все-таки неприятно знать наверняка, что человек, с которым ты играешь в Хаместир, охотишься и пьешь аютское, убьет тебя чуть что случись. А так все-таки есть надежда, что, может, и не убьет. Помилует…

– Блин, Кальт, давай лучше не будем об этом, – предложил Лоскир. Он чувствовал, как заемное лицо покойного Тэна окс Маты наливается красной краской стыда. – Почему «не будем»? Что в этом такого? Ты же сам сказал…

– Пожалуй, Кальт, я лучше пойду…

3

Разгоряченный аютским Кальт лежал в постели, то и дело отхлебывая из фляги с вином – сна не было ни в одном глазу. «Наверное, от Лоскира бессонницей заразился…»

За окном медленно начинало сереть. В былые времена в это время он обычно уже просыпался. Царь Неферналлам был ранней пташкой. Волей-неволей ранними пташками стали и придворные…

Но теперь – теперь все иначе. Теперь в Ре-Таре можно спать хоть до полудня.

Погода изо дня в день становилась все отвратительней. Даже созерцание рассветов и закатов над Ре-Таром перестало доставлять Кальту былое удовольствие.

Мир изменился. И он сам, Кальт, изменился вместе с миром.

Вот и приятный вечер в обществе Тэна окс Маты окончился отвратительной сценой.

«Не нужно было к нему цепляться…» – ругал себя Кальт. Настроение у него было отвратительным.

С одной стороны, дела шли сравнительно хорошо. Он, одаренный и нахальный лозоходец из дикой северной земли, всего полтора года назад промышлявший поисками честных мест для деревенских колодцев, стал правителем Ре-Тара и сменил на троне царя Неферналлама, на службе у которого совсем недавно состоял.

Он сделал то, что не удавалось до него никому. Он нашел новый венец Золотого Цветка. И новая столица, Суэддета, на окраине которой он теперь цвел, подвластна ему в той же мере, в какой раньше ему было подвластно лишь собственное тело.

Он не только выстоял и выжил в новом мире – в мире нового Властелина – но и стал в этом мире персоной, которой Властелин доверял настолько, что поручил ему формирование костяка новой армии Эры Благодатного Процветания. И, буде случится поход в земли Синего Алустрала, он поведет около трети всей армии…

Да, все это тешило самолюбие Кальта. Но сердце его оставалось холодным.

Он перевернулся на другой бок, мысленно сожалея о том, что природа наделила человека лишь четырьмя возможными положениями для сна. Будь этих положений хотя бы вдвое больше, шансы в борьбе с бессонницей учетверились бы…

Клинок Кальта, подаренный ему Сегэллаком, ныне покойным Жрецом Гаиллириса, покоился у изголовья ложа с правой стороны на резной подставке из лиственницы.

Кальту не нужно было открывать глаза для того, чтобы увидеть его. Он мог видеть свой меч даже с закрытыми глазами и, даже не глядя на него, мог определить, на месте он или нет. Кальт знал – это признак того, что он овладел оружием в полной мере. Но мысли о мече лишь еще больше раздосадовали Кальта. Он сжился с мечом, прошел с ним долгий путь, проложил им путь к успеху, это с его стальной помощью он урезонил интриганов и завистников, бдительно охранявших путь ко двору Неферналлама. Все это так. Но ведь Сегэллак дарил ему, Кальту, клинок вовсе не затем, чтобы он отсекал им головы дураков! Сегэллак верил, что его великому детищу суждено великое будущее.

«Какое же за великое будущее я могу предложить своему клинку? Пойти с ним в Алустрал и обагрить его кровью инородцев, не сделавших мне лично ничего дурного? Пойти и зверствовать там вовсю под водительством Властелина, поставившего на колени родину самого Сегэллака? Это и есть великое дело?»

Кальт вскочил на ноги и подошел к окну. Луны не было – ее уже давненько не было видно. Впрочем, после того, как у луны появилась соперница в лице страховидной косматой звезды, любование луной перестало нравиться Кальту.

Далеко на востоке занималась перламутровая заря. Но Кальт знал – солнце не взойдет, тяжелые серые тучи задушат его раньше.

Кальт оглядел двор и к своему удивлению обнаружил, что не он один мучится бессонницей в столь поздний – или уже ранний? – час.

Его внимание привлек свет масляного светильника, поставленного на край парапета крыши гостевых покоев.

Кальт присмотрелся.

Тэн окс Мата, завернувшись в плащ, сидел на краю крыши, по-мальчишески обхватив колени руками и так же, как он только что, смотрел на восток. Холодный ветер развивал его волосы.

«Да из него такой же варанец, как из меня – человек Синего Алустрала. Варанцы кутаются в свои плащи совсем по-другому. Тэн в плащ заворачивается – как харренит», – заметил наблюдательный Кальт.

Кальту нравился Тэн окс Мата. Он охотно делил с ним досуг и с удовольствием беседовал. Но при всех своих симпатиях, Кальт не мог не признать, что Тэн окс Мата – очень странный малый.

«Вот, хотя бы, этот его странный говор. Хорош варанец, не знающий толком по-варански. Да и вообще – внешность тридцатилетнего семьянина и прихлебателя Сиятельного Князя, а ухватки и манера говорить – сорвиголовы из отряда охраны престола Эррихпы Древнего.»

На подобные мелочи Кальт уже научился закрывать глаза. «А тут еще этот плащ…Да хоть что-нибудь варанское, кроме имени, в нем вообще есть?»

Кальт снова посмотрел в окно – Тэн окс Мата сидел на том же месте, неподвижный, словно ящерица. Кальт не мог различить выражение лица сидящего, но чувствовал – Тэн окс Мата бесстрастен и хладнокровен, как обычно…

«Тэн окс Мата убьет меня, если я сделаю шаг к неповиновению.»

«Властелин убьет меня, если я откажусь от похода на Синий Алустрал.»

«Я сам убью себя, если по-прежнему буду всечасно радеть о благе Властелина…»

Кальт вспомнил ту девушку из гостиницы, чьего имени он так и не удосужился узнать. Ту самую, что так трогательно выдавала себя за гадалку. Он искал ее весь этот год, но так и не нашел. Не даром еще тогда он обратил внимание на малиновый румянец, что был разлит по ее худым щекам. Увы, чахотка свела ее в могилу раньше, чем Кальт, успел осознать, сколь мало на свете девушек, которые нравились бы ему хотя бы вполовину от того, как ему нравилась смешливая гадалка. Тогда он подарил ей сапфиры….Она говорила, что у него звезда во лбу…

– Так отчего же не светит она, эта звезда? Отчего мой меч лежит на подставке праздной игрушкой, словно меч старика? – вслух сказал Кальт. Получилось довольно громко.

Придя в неизреченное бешенство посредством подобных размышлений, Кальт с силой швырнул подвернувшийся под руку футляр для писем в стену, а затем не без интереса наблюдал, как дипломатическая почта опадает на пол вместе с расщепленным деревом и осколками сургуча. – Видать, у Властелина звезда-то побольше будет, – снова вслух заключил Кальт.

В дверь постучали: это, разбуженный ночными криками господина, явился перепуганный слуга.

4

Поздний завтрак, в соответствии с договоренностью, достигнутой еще вечером за аютским, был накрыт на две персоны в библиотеке Советника.

Баре изволили заспаться – повару пришлось четыре раза разогревать грибной суп в высоких кувшинчиках, который должно было подавать горячим. Помимо него на столе скучал жареный угорь, пироги с зайчатиной и перченая курага в сметане. Увы, ни Лоскир, ни Кальт не выглядели проголодавшимися – оба казались мятыми и невеселыми, да и глаза у обоих были красными, похмельными…

– Наверное, ты на меня в обиде после того, что я вчера сказал, – начал Лоскир, нехотя придвинув к себе кувшинчик с супом. Он старался говорить как можно правильнее.

– Ничуть.

– И все-таки, ты затаил на меня зло, я это чувствую! Это я вчера это сдуру сболтнул. Насчет того, что тебя урэкаю в случае чего, – настаивал Лоскир, его пальцы подрагивали

«Урэкаю», от которого не смог удержаться Тэн окс Мата в своих упражнениях в вежливости, вызвало у Кальта легкую улыбку. – Нет, Тэн окс Мата. Ты ошибаешься. Я ведь понимаю – это твоя работа. – Никакая это не работа! – Ну, не работа, значит долг. Долг перед Властелином.

– Да нету у меня перед ним никаких долгов! Что за пургу ты метешь, Кальт! Раз уж на то пошло, это он мне должен! До Дня Охарада хрен со мной теперь расплатится за мои услуги! – в запале воскликнул Лоскир.

– Наверное, не стоит об этом… прямо здесь… за столом, – Кальт со значением кивнул в сторону слуг, притаившихся за портьерой со второй переменой блюд. – Может, поговорим лучше…ну о лошадях, например?

– Можно подумать, когда ты сегодня на рассвете стоял возле окна, ты о лошадях думал, – с горькой иронией в голосе бросил Лоскир.

Кальт не изменился в лице, только ресницы его вздрогнули, выдавая его волнение.

«Похоже, этот фальшивый варанец умеет видеть спиной… Иначе откуда ему знать, что я не спал сегодня на рассвете?»

– Конечно, ты прав. О лошадях я не думал, – сказал Кальт и знаком приказал слугам убраться. «Хуммеру вторую перемену блюд! Доесть бы первую…»

– В таком случае, о чем думал во время бессонницы Советник Вольной Провинции? – с издевкой спросил Лоскир.

– Я думал о тебе. Я думал вот о чем. Ты очень необычный варанец, Тэн окс Мата. Во-первых, ты не говоришь по-варански. Во-вторых, не владеешь варанской секирой. В-третьих…мне даже лень перечислять, не то дойдем до в-тридцатых… – Ну, это ладно. А еще?

– Еще я думал о том, почему твое лицо – лицо зрелого мужчины, а твой голос и манера говорить скорее пристали бы юноше. Я не настаиваю на том, чтобы ты давал мне исчерпывающие ответы. Но раз уж ты сам спросил… Короче говоря, я совершенно беспардонно разглядывал тебя, сидящего под моросящим дождем и думал о том, кто ты…

– Значит тебя достал этот вонючий маскарад?

– Можно и так сказать, – подтвердил Кальт.

– Знаешь, Кальт…мне он тоже надоел, – буркнул Лоскир и извлек из ножен кинжал.

Кальт, стараясь сохранять невозмутимость, уткнулся в свою тарелку, решив предоставить Тэна окс Мату самому себе. «Может, ему кинжал нужен чтобы пирог с зайчатиной разделать или чтобы подберезовики в супе разболтать…»

Расправившись с порцией перченой кураги, Кальт, однако, не удержался от того, чтобы бросить на своего визави косой взгляд.

«Но что это он делает, Хуммер его раздери?».

Лоскир плевать хотел на пироги с зайчатиной – у него были совсем не гастрономические заботы.

Три не очень аккуратных надреза – мимо правого уха вдоль скулы, мимо левого и под подбородком. Кровь? Ничего, кровь – это ненадолго, хушаки не боятся ни крови, ни боли. Далее – заклинания. Очень простые. Такие же простые, как и сам этот трюк.

«Жаль только, что Кальт не смотрит.»

Но Кальт смотрел. Его глаза теперь были величиной с две зрелых сливы. И хотя Кальт понавидался всякого на своем веку, он никогда не видел, чтобы человек резал собственное лицо с невозмутимейшим выражением этого же самого лица!

Когда заклинания были произнесены, Лоскир хладнокровно подцепил кожу у правого надреза пальцем и рванул ее вперед.

И… к вящему удивлению Кальта, он оторвал свое собственное лицо вместе с носом, скулами, бровями и двухдневной щетиной.

А оторвавши его, он хладнокровно положил его на пустующую тарелку.

Но самое удивительное было в том, что после этой странной манипуляции у него остались и глаза, и брови и все остальное.

– Пацан, так я и думал, пацан! – прошептал оторопевший Кальт.

На него смотрел пятнадцатилетний юноша. Хушак. Правда, Кальт не знал, что на него смотрит хушак, ибо не был искушен в магической истории Круга Земель. А даже если бы знал, то едва ли был бы поражен больше.

Лицо хушака было окровавлено, но его глаза сияли ликующей, пронзительной голубизной. Черты лица юноши, между тем, отличались вполне северной правильностью – узкий длинный нос, приподнятые скулы, высокий лоб, тонкие губы.

Юноша опустился на свое место напротив Кальта и сложил руки на колени, словно бы провалившись в странное оцепенение.

Он словно ожидал чего-то. Не то молнии, которая вдруг поразит его, пробив купол библиотеки, не то рукоплесканий, которые вот-вот грянут из-за портьеры…

– Если по правде, то меня звать Лоскиром, – сказал наконец хушак, возвращая кинжал ножнам.

– Мне так больше нравится… Лоскир. Это лицо на тебе лучше сидит… – Кальт сконцентрировал все свое самообладание в вымученной улыбке.

5

Единственное, что мог бы поставить Кальту в вину Властелин – так это превратный образ мыслей. Со всем же, что касалось действий, у Кальта был полный порядок.

Приказания из Орина исполнялись беспрекословно – без лишней самодеятельности и даже с некоторым вдохновением.

Например, когда Властелин завелся с Последним Оружием, Кальт, не слишком сведущий в военном деле, но ведающий тайны Путей Силы, сообщил Лоскиру (а тот, разумеется, передал Урайну) что знает способ, как сделать это Оружие более мощным и как ускорить процесс его изготовления вдвое.

Секрет был прост. Изготовлять Последнее Оружие следовало в честном месте, которое Кальт пообещал специально отыскать для такого случая. План был с восторгом принят. И Последнее Оружие начало свое существование в подземных известняковых пещерах у южной окраины Суэддеты.

Последнее Оружие не было оружием в том смысле, в каком им является клинок или стреломет. Магия и материя переплелись в нем, словно корни двух растений, высаженных в один тесный горшок – для его производства был необходимо прямой контакт с силами земли, ведь именно их должна была накапливать в себе мутно-зеленая жидкость, не имеющая, до поры до времени, выраженного запаха.

Затем, темная сила земли, вобранная жидкостью, должна была выплеснуться на врагов – а врагов у Властелина всегда хватало.

Правда, у Последнего Оружия был и один существенный недостаток. Вследствие его чувствительности к Путям Силы, его можно было перевозить лишь очень, очень медленно.

А потому, когда двенадцатиосная фура, запряженная сорока тягловыми волами, выдвинулась из Суэддеты в Орин, Кальт и Лоскир понимали: их путешествие не будет быстрым.

Кальт на совесть послужил Властелину и в деле сколачивания армии – Последнее Оружие сопровождали тридцать тысяч человек.

Две тысячи из них являлись стердогастами – тяжеловооруженными конниками, экипированными по классическим требованиям времен блистательного Хаулатона, а не в соответствии с теми нелепыми правилами, каковым следовали в правление царя Неферналлама.

Кальт лично привел к присяге стердогастов.

Как Советник Вольной Провинции, он обладал верховной (хотя и временной) властью над новой армией. И хотя поначалу вершить дела войска показалось ему делом скучным, мало-помалу он вошел во вкус.

Из трофейного харренского оружия по приказу Кальта были составлены восемь тысяч комплектов для тяжелой пехоты. Еще пять тысяч дали кузницы Тардера и Суэддеты. Легкопехотного барахла в распоряжении Кальта вообще было хоть отбавляй. Но Кальт питал стойкое предубеждение против легкой пехоты и поэтому снарядил для похода на запад только пятнадцать тысяч дротометателей, пращников и подвижных «бегунов» с короткими грютскими мечами.

Еще две тысячи тяжелой пехоты Кальт, воспользовавшись собственными дипломатическими способностями и авторитетом Властелина, набрал в растоптанной Харрене.

Харрениты согласились: даже после страшной бойни на Кассале, нашлись в Харрене люди, для которых власть Урайна означало меньшее зло, чем предполагаемые зверства невиданных «рыбочеловеков» из Синего Алустрала.

Стердогасты выступали из Суэддеты, горланя удалые песни о былой доблести ре-тарской армии.

Боевой дух новых солдат Властелина был высок, хотя их боевые качества оставляли, увы, желать лучшего – за последние пятьдесят лет царствования Неферналлама Второго ре-тарская армия не вела ни одной серьезной войны. Конечно, на площадях Ре-Тара стердогасты любили похвалялся своей свирепостью, задираясь к случайным прохожим. Но Кальт подозревал, что от этой свирепости не останется даже воспоминания, когда против них выйдут алустральские моревладетели с шестисотлетним стажем непрерывных усобиц…

Пехотинцы шли молча. Кое-кто шутил относительно черепашьих темпов марша, анонсированных начальством. Некоторые строили догадки о том, зачем Синий Алустрал полез на Сармонтазару – на этот счет начальство высказаться не изволило.

Кальт и Лоскир ехали в голове войска. Лицо Лоскира было скрыто забралом.

– А знаешь, Лоскир, когда эта война кончится, мы с тобой обязательно съездим в Северную Лезу, – осторожно предложил Кальт, который все никак не мог решить, следует ли понимать «разоблачение» Лоскира за завтраком как демонстративный акт неповиновения Властелину или же просто как жест доверия лично ему, Кальту?

– А на фига нам эта Северная Леза?

Кальт неуверенно пожал плечами – мол, не хочешь, не надо. – Но… если ты ручаешься, что там клево, почему нет? – поторопился добавить Лоскир.

– Просто там моя родина… Я хорошо знаю те края…Но главное, я покажу тебе целое озеро, наполненное жидкостью, очень похожей на то, что входит в состав Последнего Оружия. Это озеро сияет ночью, словно золотое…

– Ух ты! Вот это я бы глянул! – заинтересованно отозвался Лоскир и добавил. – Скорей бы она кончалась, что ли, эта траханая война?

Кальт и Лоскир переглянулись и, устыдившись собственных мыслей, оба опустили глаза. Кому приятно чувствовать себя потенциальным дезертиром?

6

Последнее Оружие берегли словно невесту.

Когда ре-тарское войско во главе с Кальтом подошло к Сагреале, передовые отряды, загодя посланные на берег, уже наводили последний лоск на барку, на которой Последнее Оружие будет бережно сплавляться вниз по реке до места слияния Ориса и Сагреалы. А там уже и до Орина рукой подать.

Известий от Властелина все не было, и это не на шутку тревожило Кальта. «От Властелина можно, конечно, ожидать фокусов и позабористей, чем трехдневное молчание. Но только к добру ли эти фокусы? Может быть, молчание Властелина как-то связано с последней выходкой Тэна…то есть Лоскира?»

Стердогасты и легкая пехота следовали маршем по гористому берегу. Песен теперь никто не пел – казалось войску передалась настороженность военачальников. А может, всему виной были жутковатые горные пейзажи, открывавшиеся взглядам солдат. Тропа, по которой они следовали, была густо усеяна выбеленными ненастьем человеческими костями. Создавалось даже впечатление, что некто умышленно стащил множественные человеческие останки к самой тропе и разложил их там наиболее эффектным образом.

Кальт подозревал в этом происки аргинских горцев. Этот народ, обделенный судьбой по части плодородных земель и охотничьих угодий, отличался, однако, редким безрассудством и свирепостью, когда дело касалось защиты собственных бесплодных территорий. И в этом аргинские горцы были удивительно похожи на керков. Разве что фантазии у них – судя по живописным россыпям костей и черепов – было поболе.

– Идти через владения горцев, не задобрив всех вождей лестью и дарами – не самая хорошая идея. На нашем месте я бы подумал об этом загодя… Но теперь уже чего? Остается уповать на авторитет Властелина… – сказал Малла, выдвиженец Кальта.

7

Нападения не ждали.

Кальт и Лоскир как раз начали новую партию в Хаместир на корме барки, неспешно ползущей по мелководной в тех местах Сагреале, когда со скалистых склонов впереди стали срываться каменные глыбы, сея смятение и ужас среди идущих по берегу солдат.

О неистовстве стихий не могло быть и речи – ветра не наблюдалось. Да и какому ветру под силу обрушивать огромные валуны в таком количестве? И хотя нападавших пока что не было видно, никто не сомневался в том, что это нападение.

– Вот я и накаркал… Это горцы! – бросил Малла и опрометью бросился к лодке, которая должна была доставить его на берег.

– Очень надеюсь, что это действительно горцы, – вполголоса сказал Кальт, когда Малла удалился на достаточное расстояние.

Лоскир понимающе покачал головой – Кальт, конечно же, был прав. Настоящую опасность для их войска представляли люди не какие-то чокнутые дикари, а люди Синего Алустрала..

Впрочем, в ближайшие же минуты у Кальта отлегло от сердца – правота Маллы стала очевидна.

Когда передовой отряд пехоты был передавлен камнями, а перепуганные кони стердогастов, ломая ноги и сворачивая хребты, стали разбегаться по ущелью, горцы наконец показались из своих укрытий на вершине утеса. Их лица, разрисованные боевым узором деловито мелькали среди скал.

Засвистели стрелы, полетели дротики и копья. Десяток-другой обалдевших от неожиданности пехотинцев упали замертво.

Остальные наконец догадались закрыться щитами.

Вскоре ураган стрел ослабел, зато со скалы посыпалась новая порция камней.

Солдаты затаились. Сотники благоразумно воздерживались от команды «вперед» . К берегу причалила лодка, в которой сидел забранный в дорогие доспехи Малла…

Кальт и Лоскир следили за происходящим, стоя по правому борту барки.

Да, участь передового отряда была плачевна. Однако теперь даже самому отъявленному пессимисту было ясно, что ре-тарскому войску, растянувшемуся неспешной змеей вдоль берега Сагреалы, ничего не угрожает.

– На всех у них камней не хватит, – с кривой усмешкой заключил Лоскир, с одобрением наблюдая за тем, как задняя часть колонны перестраивается в боевой порядок.

Три отряда направились в обход предательских скал с севера.

Гонцы от Маллы, понеслись к сотникам и пятидесятниками с новыми ценными указаниями…

Спустя полчаса в вершины раздался условный сигнал боевого рога – победа. Пустячная победа. Но пехота и стердогасты, немного струхнувшие поначалу, встретили сигнал восторженными криками.

Кальт и Лоскир снова переглянулись. Неужели все так просто?

8

– Да они рехнулись вообще! – кипятился Лоскир. – Подумай только – напасть на нас, на людей Властелина, на тридцатитысячное войско! Когда на дворе, как это батя выражается, Эра Благодатного Процветания!

– Не исключено, что они думали, будто нападают на армию Синего Алустрала. Впрочем, не думаю, что нас так легко спутать…

– Вот сейчас мы их и спросим, недоношенных… Легко нас было спутать, или что вообще… – Если в той лодке вообще пленные, – с сомнением сказал Кальт. – Да пленные, ясное дело! Кто же еще! Разве у нормальных людей бывают такие хари?

Кальт и Лоскир с нетерпением ожидали, когда лодка, в которой был Малла и еще несколько человек, причалит к барке.

Солдаты на берегу разбили лагерь. Нужно было похоронить тела, а заодно и дождаться возвращения карательных отрядов, разосланных по окрестностям в поисках остатков смутьянов, дерзнувших покуситься на армию Властелина.

Барка тоже встала на якорь, чтобы не удаляться от своих.

Наконец-то Малла и пятеро стердогастов, под конвоем которых находилось двое плечистых горцев, поднялись на барку. Лоскир был прав – это были пленные.

– Вы, блин, хоть понимаете, на кого напали? – спросил Лоскир на ре-тарском.

Первый горец – угрюмый бородач, во рту которого Кальт смог насчитать лишь два желтых зуба – охотно ответил.

– Знаем-знаем. На Властелину.

– А зачем вы напали? Разве ваши вожди не клялись Властелину в верности? – спросил Кальт.

– Клялися-клялися. Только то было давно. Теперь эти слова ничего не работает, – отвечал бородач.

– Почему ты говоришь, что клятвы не работают, разве их кто-то отменял?

Бородач расплылся в беззубой улыбке и облизнул сизые потрескавшиеся губы. Похоже, он с нетерпением ждал возможности выложить вражеским вождям свежую новость.

– Властелины нету, и клятв тоже нету. Вот они ничего и не работают.

– Как ты сказал, вонючка!?

Лоскир выразил свое удивление услышанным весьма своеобычно. Он двинул горца под дых, да с такой силой, что у бедняги пошла горлом черная кровь. Горец согнулся в три погибели, закашлялся и упал к ногам Лоскира. В спине его зияла аккуратная колотая рана, о существовании которой ни Кальт, ни Лоскир раньше не подозревали.

– Гм… Не рассчитал, – виновато развел руками Лоскир..

– У нас есть еще второй, – бесстрастно заметил Малла.

Второй горец изъяснялся по ре-тарски чуть лучше первого.

– Скажи нам, почему твой товарищ сказал, что Властелина нет? – с усталым вздохом продолжил допрос Кальт, на всякий случай придерживая Лоскира за плечо.

– Потому, что Властелины взаправду нет. Братья-налимы говорят нам вчера, что Властелина разбит людьми из-за гор. Что все его люди умерли тоже. Такой Властелина мы думали легко победить всех людей из-за гор. Но мы не правильно думали…

– Братья-налимы? – обалдело переспросил Лоскир. Его нижняя губа едва заметно подрагивала.

– Уведите его, – скомандовал побледневший Кальт. – Я дарю ему жизнь до утра.

9

«Верить? Не верить?» – спрашивал себя Кальт, бездумно перемещая фигурки по разноцветному полю для игры в Хаместир.

«Верить наполовину? Не верить наполовину?» – спрашивал себя Лоскир в перерывах между налетами на «царства» Кальта.

Малла дал команду войскам продолжать движение. Баржа снялась с якоря, оставляя позади земли аргинских горцев, где ре-тарская армия, несмотря на разительный перевес в силах, все-таки оставила три сотни пехотинцев, около полусотни стердогастов и сотню лошадей.

Спускались сумерки.

Партия в Хаместир двигалась к развязке.

Кальт и Лоскир упорно молчали – так всегда бывает, когда обсудить нужно слишком многое.

В глубине души каждый из них склонялся к тому, чтобы верить словам пленных горцев. И максима «невероятное достовернее очевидного» здесь очень даже годилась.

И хотя прямых доказательств не было, для того, чтобы пребывать в сомнениях относительно непобедимости Властелина достаточно было и косвенных. Вот, например, полное отсутствие известий от Властелина.

«Что он – писать разучился что ли?»

Кальт заметил, что вот уже несколько часов Лоскир не надевал шлема. Это, по мнению Кальта, свидетельствовало как минимум о том, что страх разгневать «батю» своим несанкционированным разоблачением, перестал его донимать.

С другой стороны, перед глазами Кальта все еще стояла сцена, когда Лоскир нанес горцу смертельный удар под дых только потому, что тому хватило дерзости произнести вслух ложь (или правду – неважно) о поражении Властелина.

«Выходит, он по-прежнему считает само предположение о поражении Урайна святотатственным?»

Окончив перемещение своих фигур на доске, Кальт прикоснулся к ножнам, в которых покоился меч, подаренный ему Сегэллаком. Они отяжелели и вроде как нагрелись.

«Отчего бы им нагреться при такой погоде? Не от солнца же? Нет, за мечом такого раньше не водилось! Впрочем, мало ли что за кем раньше не водилось? В стоклятую Эру Благодатного Процветания возможно все, что угодно…»

10

Лоскир возился со своим последним ходом долго. По несколько раз примерял разные перемещения для одних и тех же фигур с жаром башковитого новичка. Пыхтел. Почесывал затылок.

В Хаместире Лоскир и впрямь был новичком – это Кальт научил его основам стратегии. И хотя поначалу играть с Лоскиром было не очень интересно, Кальт покорно играл. Поначалу – от скуки. Затем – из благодарности, ведь все-таки именно Лоскир сделал его Советником Вольной Провинции Ре-Тар.

Еще не было раза, чтобы Лоскир выиграл. А потому Кальт смотрел на стратегические изыски, в которые ударился его напарник, сквозь пальцы, не находя нужным реагировать в полную силу на его приготовления.

Пока что Лоскир ему не соперник на доске. Просто партнер. Просто приятный собеседник, хоть и изъясняется он словно портовый мальчик из бардака для людей «с варанскими странностями».

Кальт даже не смотрел на доску. Он думал о Властелине, о неповиновении, о риске.

Когда Лоскир радостно воскликнул «Тиара Лутайров!», знаменуя этим свою победу, Кальт вздрогнул от неожиданности.

Да, Лоскир победил, хотя и был заведомо более слабым игроком.

«Вот, пожалуйста, еще одно чудо», – подумал Кальт, удостоверившись в том, что ошибки нет и что фигуры Лоскира заняли Холм Эригон, на котором теперь была водружена его, Лоскира, черненькая Тиара. Тиара Лутайров.

Он бросил на Лоскира неуверенный взгляд. Нужно было что-то сказать. Но первым сказал Лоскир.

– Слабость торжествует над силой, – изрек хушак и откинулся на спинку деревянного кресла с многозначительной улыбкой.

11

Но Лоскир не успел насладиться победой – прибыли новости.

За плечом Кальта гулко задрожало бордовое марево, намекая на скорое появление Крылатого Пса Хуммера.

– Явился не запылился, – процедил Лоскир, когда силуэт гигантского бражника стал проявляться.

– Между прочим, письмо, – отметил Кальт, деревенеющими пальцами принимая лишь наполовину материальный сверток, от которого исходило ощутимое даже кожей изумрудное сияние.

Обычно Девкатра приносил два письма. Одно предназначалось Кальту, другое – Лоскиру.

Свои письма Кальт обыкновенно читал вслух – ведь все равно у него не должно было быть никаких тайн от Лоскира. Лоскир же, хотя и мог иметь тайны от Кальта, обычно этим правом не пользовался. Наверное, просто ленился читать. Таким образом получалось, что Кальт читал вслух абсолютно все письма от Властелина…

Разворачивая сгусток измененной материи с письменами Властелина, Кальт бросил на Девкатру косой взгляд.

«Что-то с ним не ладно. Крыло словно обгорело… Кто это его так?»

Лоскир тоже был поглощен изучением увечий Девкатры.

– Ну, что там? – наконец спросил он с деланной небрежностью.

– Как обычно? – Да уж сделай одолжение… Кальт прочистил горло и торжественно начал:

"Любезный Лоскир!

Ты будешь в Орине в ближайшие семь дней вместе с ре-тарским войском и Последним Оружием. Жду тебя. Властелин."

– Гм… – Лоскир в задумчивости почесал подбородок. – Как-то негусто. Не в службу а в дружбу, прочти-ка еще раз?

Кальт перечел письмо – медленно, едва ли не по слогам.

Затем он передал письмо Лоскиру – пусть удостоверится в том, что это не подделка. Не розыгрыш Властелина, призванный спровоцировать его на необдуманные действия.

«Впрочем, Властелину, кажется, теперь не до розыгрышей…»

Лоскир снова пробежал записку глазами. И Кальт наконец догадался: Лоскир попросту тянет время.

Девкатра не спешил исчезать – он ждал от Лоскира подтверждения его готовности исполнить все так, как желал Властелин.

Как будто невзначай Кальт коснулся ножен. Теперь они были не просто теплыми, они жгли руку. «Что же в таком случае меч? Закипел что ли?»

Кальт испытующе взглянул на Лоскира.

"Слабость торжествует над силой… Может, эта фраза и есть ключ к пониманию того, что произошло? Ключ к поражению Властелина? По всему видно – дела Властелина идут из рук вон плохо. Теперь он не доверяет никому. И чтобы не ронять своего достоинства в наших глазах, чтобы не толкать нас обоих в горнило измены, он ломает комедию деловитой немногословности!

«Ты будешь в Орине в ближайшую неделю». Да как сие возможно – добраться до Орина за неделю, волочась на этой проклятой барке, груженой Последним Оружием? Когда на это Оружие страшно даже лишний раз дунуть, потому, что в случае чего от нашего войска останется только гора трупов?!! Только вот что думает по этому поводу Лоскир?"

Горящие потусторонним холодом глаза Девкатры, вперенные в читающего Лоскира, говорили красноречивее любых слов.

За ним, Лоскиром, последнее слово.

Лоскир отрывается от письма и с надеждой смотрит на Кальта.

Его взгляд сияет странной решимостью. Кальт улыбается, но тут же мысленно одергивает себя.

«Мало ли – что это за решимость? Быть может, это решимость выпустить мне кишки и спешить, сломя голову, на выручку своим „браткам“ и „бате“?»

– Знаешь, Кальт, я вот тут подумал…может и впрямь было бы недурно в эту твою Лезу мотнуть? А то заколебался я как-то воевать… Все на посылках тут бегаю со всякими оружиями… Отдохнуть охота по-человечески…

С этими словами Лоскир обратил свой горящий яростью взор к Девкатре.

Пусть Властелин, если он сейчас смотрит на него очами этого исчадия бездны, вызванного к жизни волею недоступной ему магии, видит: он, Лоскир, больше не Тэн окс Мата. Он даже не пытается им казаться!

Кальт выхватил из ножен подаренный Сегэллаком меч.

«Только возьмет ли эту нежить мое оружие?»

Вмиг Кальт сменил вельможную размеренность на стремительность профессионального фехтовальщика. Он хоть и был Советником, но успел забыть, как сносят головы.

Полузамах.

Отчаянный посвист клинка.

Громокипящая струя стали, некогда укрощенная рукой Жреца Гаиллириса в строгих формах клинка, входит в бордовую плоть почтового голубя Властелина. И уродливая зломысленная тыква с длинным хоботком, покрытая жесткими, колышущимися туда-сюда волосами, падает на землю…

– Это и будет наш ответ, – подытожил Лоскир, рассекая обездвиженную плоть Девкатры надвое своим мечом дионаггана. – А что делать с этим? – Кальт брезгливо пнул останки Девкатры.

– Сначала нужно отрезать крылья, расчленить туловище и вырезать сердце. А потом мы все это сожжем, говоря нужные слова и покрывая ткань мироздания узорочьями запретительных знаков. Чтобы в этом аспекте бытия он больше не мог собраться, – пояснил Лоскир специально для Кальта. – Что ж, полдела сделано!

ГЛАВА 19

СМЕРТЬ ВЛАСТЕЛИНА

1

Когда встречаются две хорошенькие девушки из свиты Хозяйки Благородного Дома, разговор обычно идет о щедрых, но плешивых покровителях, шелковых платьях и шелковых платьях других девушек.

Когда встречаются двое харренских воинов, болтают о грютских скакунах, доходных уездах и пристойных оружейных лавках.

Когда встречаются двое Звезднорожденных, даже Хуммеру неведомо, о чем они будут говорить.

– Жаль, что Диорх столь непредсказуем, Брат. Жаль, что я вновь пришел сюда и что мне не дано видеть тебя, – сказал Октанг Урайн, упершись ладонями в непреодолимую для зрения и тела преграду, скрывающую от него Брата по Рождению. Заклятого врага. Последнего друга.

– Не думал, что ты придешь сюда вновь, Брат. Но раз уж ты пришел… Я в прошлый раз забыл справиться о судьбе своей серебряной флейты – она осталась в шкатулке, где-то там, в библиотеке. Я как раз дошел в Скрижалях до того места, где описываются все малозначительные, но милые моему сердцу предметы, – голос Элиена был тихим и усталым.

– О чем ты!? Какая флейта, какая библиотека? Неужели ты думаешь, что я вошел в измененный мир Диорха, истратив на это последние силы, для того, чтобы открыть тебе судьбу твоей хренофлейты?

Раздраженная тирада Урайна надолго застряла в измененном воздухе измененного мира, словно песнь все той же флейты в вечернем сумраке ущелья – игрушка в руках горного эха.

Странное здесь было эхо. Оно то завладевало целыми фразами надолго, склоняя их на все лады, то напрочь исчезало.

Урайн прислушался, но не услышал ответа – одни лишь кривлянья десяти Урайнов:

"…флейта, какая… флейта силы… флейта, какая…

флейта силы… флейта, какая… флейта силы…

флейта, какая…

какая-какая!..

хренофлейта!.."

Элиен, похоже, не торопился с ответом.

Тогда Урайн переступил через свою гордость:

– Я прошу тебя, Брат… Не держи зла, но мне сейчас нет дела до твоей флейты.

– Но ведь ты тоже начал издалека, Длань, Уста и Чресла Хуммера, – слова Элиена переливались всеми оттенками неземной, измененной иронии.

– Да, мне, как и всем умным людям, свойственна убийственная глупость, – сознался Урайн.

Разговор надолго угас.

По вине ли Элиена? По вине ли Урайна?

Не по вине ли самой природы Сердца Лишенного Значений, прозванного «Диорх» среди друзей и «Хуш» среди врагов?

2

– Ладно, говори. Я тебя слушаю, – наконец разрешил Элиен.

– Орин пал.

– Неужели?

– Так и есть. Я теперь в том же дерьме, через которое совсем недавно провел тебя. Мне ничего не оставалось – только бежать в Диорх. Что я и сделал. Благо, дорожку ты уже протоптал.

– Хм. Ну это значит только, что я был прав. И кто же пришел в Орин? Впрочем, молчи, я постараюсь угадать… Не иначе как Благородные Дома. Я прав?

– Ты прав, – сказал Урайн. – Но не только. Мои союзники отложились, большинство хушаков перебито, остатки моего войска отравлены Последним Оружием. Ты, пожалуй, не слышал о нем?

– Нет.

– Это настоящий шедевр. Представь себе ядовитый дым, который умерщвляет все живое. Как смертоносное семейство Туманов Фратана, но дешевле и надежней в тысячу раз. И вдобавок…

– Шедевр, шедевр, я уже поверил. А что за союзники отложились? В варанцах я не сомневался, но неужто и грюты презрели союзную клятву?

– Презрели. Как сделали это годом раньше в твоем случае, – мрачно подтвердил Урайн. – Но дело не только в грютах. Армия Ре-Тара вместе с ее предводителем по имени Кальт и одним из хушаков по имени Лоскир вступила в сражение на стороне Алустрала. Орин погублен отнюдь не Торвентом Мудрым. Орин погублен Кальтом – быть может, ты слышал о нем. Это тот подающий надежды молодец, что нашел Золотой Цветок для старого осла Неферналлама.

– Что ж, спасибо тебе, Брат. Ты принес хорошие новости, – жизнерадостно подытожил Элиен.

– Ты был бы прав, Элиен, если бы в этих новостях действительно содержалось что-нибудь хорошее. Будь в них что-нибудь хорошее хоть для одного из нас, я бы устыдился приходить сюда.

– Не стоит передергивать. То, что плохо для тебя – хорошо для меня. И наоборот.

– Но в том-то и дело, Хуммер тебя раздери, что новости плохи и для тебя и для меня!

– Для меня – хороши, – настаивал Элиен. – Бьюсь об заклад, я знаю, что будет дальше. Кальт впустит своих союзников, Герфегеста и Торвента Мудрого, в Орин. Гамелины очистят от трупов мой многострадальный город и уже сегодня войдут в Обитель Диорха. Быть может, это будут не они, а упомянутый тобою северянин Кальт. Неважно чьей магической силы – Торвента ли, Харманы ли, Кальта ли – хватит на то, чтобы помочь мне вернуться в мир. Быть может, и Элаю достанет на это сил. Они смогут вырвать меня из объятий Вечности так же, как это не столь давно произошло с тобой в Наг-Нараоне. А дальше будет еще интересней. Над землями Сармонтазары воцарится долгожданный мир. И ты ничего не сможешь сделать с этим, ибо то, что происходит сейчас – это вполне логичное завершение событий, вызванных из небытия твоей, Урайн, хитростью.

– Ты заблуждаешься, Звезднорожденный. Во-первых, Торвент и остальные маги Алустрала не войдут в поверженный город, пока не умертвят своих непрошенных союзников в лице Кальта и Лоскира. Когда простодушный Кальт сделал грязную работу, расправившись с гарнизоном Орина моим же оружием, он не учел главного: Синий Алустрал пришел в Сармонтазару не на день и не на месяц. Торвент Мудрый не собирается отказываться от освобожденных земель, потому что он, Торвент Мудрый, «освобождая» Междуречье от «хуммерова морока», тем самым завоевал его для себя. Императору Кальт совершенно ни к чему. Торвент истребит многочисленную, но вялую и неумелую армию Кальта с такой быстротой и жестокостью, какая несведущему в военной науке Кальту не могла пригрезиться в самом страшном ночном кошмаре. А Последнего Оружия у него больше нет. Потому что резервуар, который он доставил из Суэддеты был единственным и, стало быть, последним.

Урайн истерично расхохотался, но быстро затих. Сообразил, видать, что каламбур яйца выеденного не стоит.

– Эта новость не меняет общей картины. Предположим, Кальт будет разбит. Но все остальное будет так, как я и предрекал, – Элиен был краток.

– Нет, Звезднорожденный. Все будет совсем, совсем не так. Потому что есть еще «во-вторых», которое важнее, чем «во-первых». Ни Герфегест, ни Торвент, ни Хармана не станут трудиться над тем, чтобы помочь тебе вернуться из Измененного мира в обычный. Они просто уничтожат Диорх. Уничтожат вместе с тобой и вместе со мной. Потому что мы, Звезднорожденные, слишком опасны.

– С Герфегестом меня связывает Братство по Крови. А с моим сыном Элаем меня связывает сама кровь. Я не сомневаюсь в том, что они не предадут меня, – бесстрастно сказал Элиен. Бесстрастно, ибо более всего боялся усомниться в своей правоте.

– Твой сын мертв, – медленно произнес Урайн. – А твой Брат по Крови Герфегест… похоже, он действительно будет бороться за твое возвращение в мир Солнца Предвечного. Но тогда Торвенту Мудрому придется убить Хозяина Гамелинов. Либо – что то же самое – переубедить. Торвент носит свое кичливое прозвище в неполные тридцать лет. Я, как побежденный, признаю, что «Мудрым» он провозглашен отнюдь не волею придворных льстецов. А мудрец на императорском престоле – это в высшей степени убедительный и доказательный ритор, ибо в его руках ключи Истины, Смерти и Правосудия.

Элиен молчал. Элай мертв? Элай мертв… Почему Диорх скрыл от него это знание???

– Люди Алустрала находятся в очень странных отношениях со Смертью и Истиной, – продолжал философствовать Урайн. – Ты знаешь, Элиен, чем они клялись, перед тем как выступить в поход? Они клялись своим посмертием. Ни одному из нас, Звезднорожденных, не хватило бы духу клясться такими вещами. Они расписались кровью в том, что любой из них безропотно примет смерть от руки Торвента, если его голос, его деяния или прежние клятвы внесут раскол в ряды их армии… Так что, отстаивая тебя перед Торвентом как своего бывшего друга и союзника, Герефгест рискует оказаться в крайне щепетильном положении.

– Я тебе не верю, – прошептал Элиен.

«Я бы и сам не поверил в это еще месяц назад», – мысленно согласился Урайн.

– Знаешь, Брат, – с досадой сказал Урайн, – не в моих силах доказать тебе свою правоту. Всей моей силы, собранной воедино, хватило лишь на то, чтобы войти в Диорх. Железная Рукавица рассыпалась в прах и выйти отсюда я уже не могу. Нет, мне не удастся сделать так, чтобы ты, любезный брат мой, увидел сейчас, словно бы наяву, боевые порядки Торвента Мудрого и Сарганны, которые надвигаются на объятых паникой стердогастов. Я не могу предпринять ровным счетом ничего, чтобы ты узрел воочию свою столицу, погруженную в клубы ядовитого светло-зеленого дыма со сладким запахом. Орин, заваленный трупами, тронутыми скорым разложением. Я не в силах нарисовать перед тобой картину втоптанного в кровавую грязь Линнига и таких же, как Линниг, городов и деревень. Я бессилен, честное слово, бессилен показать тебе Торвента, выдирающего языки у пленников ради своего увеселения. Не в моей власти дать тебе зеркало, в котором Алустрал показал бы тебе свое истинное лицо. Лицо, которое уже видел я, но еще не видел ты, любезный брат мой…

– Чего же ты хочешь теперь? Коль скоро ты теперь так же мертв, как и я?

– Я хочу, чтобы ты впустил меня к себе, Брат, – твердо сказал Урайн.

– Зачем?

– Чтобы обратить вспять безумие. Мое единственное желание – отомстить.

– Кому же ты собираешься мстить теперь? Неужто снова мне? Хм. Если даже предположить, что тебе удастся уничтожить мою мнимую телесность, то скажи мне: зачем? Или тебе по нраву коротать Вечность в одиночестве, лишившись даже такого, пусть посредственного, собеседника, каким являюсь я? А если нет, кому же ты будешь мстить?

– Хуммеру, Брат мой, Хуммеру.

Элиен присвистнул.

– Урайн, ты, сдается, хапнул лишку ядовитого дыма.

Развенчанный Властелин ухмыльнулся.

– Наконец-то мне удалось заинтересовать тебя, Звезднорожденный. Слушай же! Мой прежний дерзновенный замысел – победить и уничтожить самого Хуммера, возвысив свое могущество до уровня Спящего, потерпел крах. Впрочем, поделом мне: замысел был глупым и слишком самоуверенным. По мере того как я набирал силу, мне казалось, что я набираю самость. Мне начало мниться, что я ровня Хуммеру и даже способен одолеть его. Это, конечно, было иллюзией. Я думал, что действую так, как хочет Октанг Урайн. Но на самом деле что бы я ни делал, я был и оставался слугой Хуммера. Его Дланью, Устами и Чреслами. Все было так, как желал он. Я всего лишь послушное орудие. Я орудие, которое было отброшено, когда стало не нужным. Теперь я не слуга Хуммеру. Мое место – место идеального слуги – уже занято Торвентом Мудрым. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду… Но даже теперь я, похоже, все еще выполняю волю Хуммера. Наверное, стоя здесь, я остаюсь его слугой – пусть даже и опальным. Но я Звезднорожденный. Стало быть, крупица свободной воли теплится где-то на дне моей души. Итак, я, сломанный меч Хуммера с крупицей свободной воли внутри, хочу отомстить своему сюзерену.

– Но как?

– Я откажусь от служения и позволю тебе убить меня. Я отдам всю свою силу тебе. С тем, чтобы ты, Звезднорожденный, чья воля никогда не поглощалась без остатка ни одной из Высоких Сущностей, смог обратить вспять план моего недоброго господина. Ты спустишься по нашей ветви дерева истории вниз и зачнешь другую ветвь.

– А если я скажу «нет»? – задумчиво спросил Элиен.

– Это твое право, любезный брат мой. Тогда мы будем растворяться в безвременье вечного мира вдвоем. Ты и я. Двое мертвых. Двое побежденных. Двое никчемных Звезднорожденных, ни одному из которых не удалось исполнить свое предназначение. Ты будешь корпеть над своими Скрижалями, которые не прочтет никто, кроме меня. А я буду вырезать на измененной материи Шара рисунки – детей, играющих в кожаный мяч на лугу, женщин, заплетающих косы, и мужчин, занятых братоубийством. Тебе нравится такое будущее?!

Сложив руки на груди, Элиен сидел спиной к Урайну, опершись о преграду, за которой ждал ответа его Брат по Рождению. Его враг и единственный собеседник. Человек, чья жизнь унесла жизни его жены, его Брата по Слову, его сына…

О да, он снесет ему голову с превеликим удовольствием. Он сделает это, каковы бы ни были резоны. Хоть бы и просто так.

Элиен встал, убрал со лба волосы, смежил веки и прошептал несколько коротких слов. Преграда пала.

– Входи.

3

– «И снова здравствуйте». Ты помнишь этот анекдот? – осведомился Урайн.

– Я-то да. Но никогда бы не подумал, что его помнишь ты.

Элиен окинул своего гостя оценивающим взглядом.

Бордовый плащ с изумрудной каймой. Серьга в единственном ухе. Волосы, заплетенные в косицы со множеством бусин. Лицо с резко очерченными скулами. Переливающиеся всеми оттенками мироздания глаза. Разноцветные, непостижимые глаза Звезднорожденного. Такие же, как и у него самого.

– С виду ты не слишком изменился за восемнадцать лет.

– Разве что с виду, любезный брат мой, – сказал Октанг Урайн, извлекая из ножен Коготь Хуммера. Он перехватил меч за лезвие и подал его Элиену.

– Что ж, полагаю, тебе следует сделать то, ради чего ты впустил меня. Сейчас ты, Элиен из Ласара, возлюбленный Брат мой, снесешь мне голову. Ты примешь всю силу, которая прольется из моего тела, и отправишься в начало года Тайа-Ароан. Ты проползешь по ветвям непостижимого дерева истории. Ты встретишь там другого Элиена. Себя, обреченного на поражение и бегство в Диорх. Ты убьешь Элиена, то есть себя. Ты останешься там, в прошлом, и будешь жить дальше, отягощенный знанием того, что было. Или, если угодно, того, что будет. И ты сделаешь так, чтобы все случилось иначе.

– Почему ты считаешь, что я воспользуюсь этой возможностью? Я ведь могу просто убить тебя и остаться в Диорхе? – спросил Элиен.

– Нет, Элиен. Ты можешь, но ты все равно не сделаешь этого. В твоем сердце все еще жива любовь, я это слышу. Ради встречи с теми, кто погиб в год Тайа-Ароан, ты решишься на это путешествие. А кроме того, ведь ты сможешь взять с собой свои Скрижали. И, быть может, когда-нибудь им найдется читатель более достойный, чем твой непутевый Брат.

– Пусть так, но ты, что получишь ты? Ведь я же никогда не поверю, что ты готов принести себя в жертву благополучию Круга Земель! Что получишь ты, если я сделаю все по твоим словам?

– Все очень просто, Элиен. Все очень просто. Я получу надежду, что однажды ты, мой Брат по Рождению, вернешься в Наг-Нараон и спустишься в Склеп Игольчатой Башни. Ты сам, собственной рукой, пробудишь ото сна меня, ни о чем не ведающего Сделанного Человека. В день моего пробуждения ты дашь мне вот эти Скрижали и посвятишь меня в историю Властелина. И тогда…

– И тогда?.. – иронично осведомился Элиен, помахивая Когтем Хуммера, чтобы оценить его вес и балансировку.

– И тогда мы соберемся втроем. Ты, я и Шет окс Лагин. Все трое. И положим начало какой-нибудь новой песне.

– Не исключено, что именно так все и будет, – сказал Элиен и занес Коготь Хуммера.

Все, что успел сделать Октанг Урайн перед тем, как его голова и шея перестали представлять собой единое целое, так это одобрительно кивнуть.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

РАЗРЕШЕННЫЕ СУДЬБЫ

ГЛАВА 20

ВЫШЕДШИЙ ИЗ ДИОРХА

1

В то утро Элиен, свел Вольного Города Орин, проспал неожиданно долго – почти до полудня.

Солнце стояло высоко, во дворе азартно вздорили ирвамессы. Ругались, потрясали оружием и взывали к духам предков. В чем заключалась суть спора, понять было сложно Но Элиен знал: рано или поздно все окончится миром. Разумеется, уже после того, как спорщики вдосталь почешут друг о друга кулаки.

«Гаэт, должно быть, уже ждет меня в библиотеке!»

Элиен вскочил с постели.

Его вычищенное платье было разложено слугой на коротконогом столике у кровати. Но Элиен помедлил с одеванием. Что-то жгло кожу под левым соском. Какая-то свежая ранка.

«Комар, что ли, укусил?»

То был знак долгой смерти, нанесенный на его тело девятнадцать лет назад, когда он находился в плену у смегов. По иронии судьбы, тогда его собирались казнить люди той же крови, которые сейчас называли его гиазиром-свелом.

Элиен отлично помнил тот день. Два крепких и сухих старика вырезали на его коже ре-тарские буквы, смывая кровь грязной губкой. У смегов было в обычае наносить на тело врага назначенный ему приговор. Да только этот приговор так и не привели в исполнение: подоспели варанцы, избавив Элиена от двухдневной пытки, плавно уводящей обезумевшую душу в небытие.

Знак долгой смерти – это всего лишь татуировка. И над ней тоже властвует всесильное время. С каждым днем знак тускнел и становился все менее заметным…

Но теперь…

«Сыть Хуммерова!»

Теперь татуировка горела, словно ее буквы были врезаны в плоть инкрустацией из раскаленного железа. Элиен ощупал знак пальцами. Кожа вокруг него была горячей, воспаленной.

Он подошел к бронзовому зеркалу – самому большому бронзовому зеркалу, когда-либо отлитому в Орине, и присмотрелся.

Из зеркала на него, как и положено, глядело его собственное отражение.

Но только Элиен из бронзового зеркала был уже одет и подпоясан мечом. В левой руке он держал внушительный фолиант.

Элиен застыл в нерешительности. Знак долгой смерти зудел все сильнее.

«Кажется, не помешает заклинание, предшествующее переходу в мир Обращений и Изменений?» – подумал Элиен. Его правая ладонь невольно накрыла татуировку.

Отражение и не подумало повторить его жест.

Элиен вздохнул. Похоже, его жизнь действительно подошла к концу. И ему остается лишь довериться течению той силы, что неодолимо влечет его вперед, туда, в бронзовое «ничто», откуда улыбается ему другой свел этого же самого Вольного Города.

Остается только шагнуть вперед и прикоснуться к поверхности зеркала. Когда он заказывал его мастерам, то, конечно, не думал о том, что когда-нибудь…

…Дверь в библиотеку распахнулась. На пороге стоял Элиен со страховидным фолиантом в руках.

Гаэт, глотая сладкие библиотечные зевки, сидела у окна с потрепанным томом харренских сладкопевцев.

– Прости меня, милая, я спал слишком долго, – сказал Элиен, виновато улыбнувшись жене.

– Что это у тебя? – поинтересовалась Гаэт, разумея, конечно же, фолиант. – Что-то новенькое?

– Я назвал это «Исход Времен». Если позволишь, я расскажу тебе о нем несколько позже,

Элиен сел рядом с женой. Сердце его бешено колотилось, а на кончике языка застыли неуместные слова нежности. Ведь, все-таки, он не видел свою жену целую Вечность!

– Скажи хоть о чем?

– Что-то вроде невероятной истории Синего Алустрала и Сармонтазары, – брякнул Элиен и поцеловал Гаэт за ушком. – Интересное, но совершенно бесполезное чтение.

2

Элай шустро взбежал по лестнице, ведущей в библиотеку, где, по уверениям слуг, его родители предавались декламации дивной северной поэзии.

Пожалуй, Элай впервые преодолевал эту лестницу, глотая ступени словно нерадивый школьник – слова иноземного гимна. Обычно он тащился по ней в обществе наставника с энтузиазмом перегруженного поклажей мула.

У приоткрытой двери Элай замер. Нет, он не собирался подслушивать разговор родителей, он лишь хотел отдышаться и поправить платье.

Элиен и Гаэт сидели рядком на лавке и, вместо того, чтобы тихо листать заплесневелые тома всяких-разных классиков, предавались оживленной болтовне. Впрочем, за ними это водилось и раньше.

– …и девушки связывают себе колени шелковым поясом, перед тем как принять яд, – низкий бас отца.

– Я не совсем поняла, зачем? По-моему, колени – это последнее, о чем думает девушка перед тем как принять смерть, – мягкое сопрано матери.

– Это малоприятная подробность, – объяснял Элиен. – Смерть от синего аконита – тяжелая смерть. Оттого-то она в таком почете в Синем Алустрале. Там считают, что чем тяжелее смерть – тем легче посмертие. Отравиться змеиным ядом может даже ребенок. А вот несчастный, принявший синий аконит, бьется в судорогах, истекает зловонными жидкостями, а на губах у него выступает голубая пена. Невозможно владеть собой после того, как ты проглотил зернышко этого яда. Невозможно, разумеется, и принять достойную умершего позу. Девушки выходят из положения, связывая себе колени. Сколь бы ни были жестоки судороги, а ноги все равно останутся плотно сведенными. И вид у покойницы целомудренный и благообразный……

– Странные люди в этом Синем Алустрале, – задумчиво произнесла Гаэт.

– И не говори, – согласился с женой Элиен.

В этот момент Элай наступил на скрипучую половицу.

Значит, таиться больше нельзя. Элай нарочито громко постучал в приоткрытую дверь.

– Войдите! – потребовал Элиен.

В отличие от Элая, он знал, слишком хорошо знал, что будет дальше.

3

Элай очень старался казаться сдержанным. Всю дорогу до дому он только и делал, что обдумывал рассказ, подбирая наиболее впечатляющие риторические фигуры. И все равно, повесть о бездарной ловле бешеных в осеннюю пору налимов, гибели Вады и собственном спасении вышла короткой и сбивчивой.

«Эх, неблагодарный это труд – выкидывать из песен слова!» – подумал Элай.

А ведь поневоле ему пришлось заниматься именно этим. И хотя он утаил от родителей сущие пустяки, и отец, и мать, кажется, умудрились почувствовать фальшь.

«Уж больно отец хмурится…»

Затем Элиен донимал Элая вопросами, а Гаэт охала и ахала, воздавая хвалу судьбе, которая сберегла от напасти их единственного сына.

А когда позвали в трапезную на обед, Элай, сочтя момент наиболее удачным, сказал: – Отец, мне тяжело оставаться в Орине после всего, что произошло сегодня. – Вот как?

– Именно так. Лишь путешествие способно излечить меня от того холода, в который ввергло мою душу прикосновение черного крыла птицы смерти… – прибавил Элай.

Элиен испытующе воззрился на сына. Гаэт вздернула брови.

– И потому я прошу твоего и материного благословения на путешествие в Синий Алустрал.

– В Синий Алустрал! Не может быть! – истерично всплеснула руками Гаэт, изо всех сил стараясь казаться рассудительной матерью, которой даже в голову не приходит ущемлять в правах своего взрослого сына. – Какое совпадение! До твоего прихода мы как раз прохаживались тут по алустральским нравам.

Элиен кивнул. Мол, действительно прохаживались.

Теперь просьба сына показалась ему не такой сумасбродной, как в прошлый раз.

«В прошлый раз…» Элиен загадочно улыбнулся. «Ну что же. Алустрал так Алустрал, в конце концов!»

Нужно было, однако, соблюдать правила игры. Ни Элаю, ни Гаэт до поры до времени не следует знать, откуда вернулся он сегодняшним утром и сколь страшную ношу принес он из будущего. Элиен сомкнул брови и небесталанно изобразил отчее изумление:

– Но почему Алустрал? Почему не Харрена? Не Варан?

– Там процветают воинские искусства. Герфегест Конгетлар – знаменитый воин. Может быть, знаменитейший из всех воинов, искусству которых не требуется подспорье в виде магии или молитвы. Мне не найти лучшей школы… И эти Игрища… как их… – …Игрища Альбатросов, – подсказал Элиен.

– Ну да, Альбатросов… Разве есть для молодого воина зрелище более желанное?

«Увы, сынок, ты не понимаешь, как много истины в твоих лживых выкладках, изобретенных второпях для того, чтобы скрыть настоящую цель твоего путешествия – встречу с госпожой Харманой…» – вот о чем промолчал тогда Элиен, говоря:

– Меня радует строй твоих мыслей, любезный Элай. Тебе, похоже, и впрямь пришло время повидать Синеву Алустрала!

– Спасибо тебе, отец. Спасибо! – просиял Элай, покровительственно обнимая за плечи перепуганную неожиданными планами сына Гаэт.

– Синий Алустрал – замечательное место. И, пожалуй, мы отправимся туда вместе, – добавил Элиен с загадочной улыбкой. – Герфегест уже несколько лет зовет меня быть почетным гостем на Игрищах Альбатросов. А я, словно норный крот, лепечу ему в ответ что-то про неотложные государственные дела… Да и Шет окс Лагин, пожалуй, не откажется проведать старых друзей!

4

– Хозяин! Хозяин! Пора вставать! – продолжительные деликатничанья не привели к желанному результату и вестовой изо всех сил тряхнул Тай-Кевра за плечо.

– А не пошел бы ты Хуммеру срам сосать… – захрипел было спросонья Тай-Кевр, но, продрав глаза, в которых неспешно проступало осмысленное выражение, замолчал. – А, это ты… Спасибо, что все-таки добудился.

– Рад стараться! – вестовой приложил кулак к груди – туда, где сердце. Точнее, не к груди а на пол-ладони от груди – как того требовали морские традиции Пелнов.

Тай-Кевр не стал задавать вестовому вопросов вроде «Ну как?» или «Что там флот Гамелинов?». Он просто оделся, перепоясался мечом, набросил на плечи шерстяной плащ и поспешил на палубу.

Уже рассвело, но солнце еще пряталось где-то за наг-нараонскими скалами, окружавшими бухту с трех сторон. Син неподвижным изваянием застыла на мостике.

«Но кто это рядом с ней? Что за люди? Почему на них плащи с гербами Гамелинов?»

Тай-Кевр осмотрелся и невольно ахнул

«Память Лорнуома» была зажата с двух сторон черными файелантами Гамелинов! Расчехленные стрелометы, лучники в отменных тяжелопехотных панцирях…

– Благородный Тай-Кевр? – голос показался главе Дома Пелнов на удивление знакомым, разве что приглушенным железной маской… – Что? – Тай-Кевр нервно обернулся.

– Рад видеть тебя в добром здравии! – дружелюбно сказал Герфегест, поднимая наличник.

В этом дружелюбном тоне Тай-Кевру послышался убийственный сарказм, превосходящий границы мыслимого.

– Я… я… – начал Тай-Кевр, растерянно озираясь. Три часа назад он заснул в зловещей, но притягательной сказке о сокрушительной гибели Гамелинов, а проснулся в сущем кошмаре, где уже трижды умерщвленный в мыслях Герфегест явился к нему собственной персоной и жизнелюбиво ухмыляется, вновь воплощая собой власть и силу. – Я… я тоже…

– …Ты тоже рад видеть меня, – помог Тай-Кевру Герфегест, – в добром здравии. Верно? – Верно…

– Благодарю за любезность, Тай-Кевр. И прошу тебя подписать эту грамоту.

Герфегест протянул Хозяину Пелнов лист отменной бумаги с угольно-черными лебедями в левом верхнем углу. Тай-Кевр оторопело взял грамоту и прочел, проговаривая слова себе под нос.

"Сильнейшие Дома Пелнов, милостивые гиазиры Раш и Тарен Меченый!

Сим удостоверяю, что назначенного знака к нападению на Дом Гамелинов не последует. Посему прошу вас незамедлительно отвести вверенный вам флот в Лорк.

Легкой волны и попутного ветра!

Тай-Кевр Неистовый,

глава Дома Пелнов."

Удостоверившись, что Тай-Кевр ознакомился с грамотой, Герфегест щелкнул пальцами. Один из его сопровождающих поднес главе Пелнов полный письменный прибор.

– Но с чего ты взял, Герфегест, что мои люди примут эту грамоту во внимание? Да и вообще, кто доставит ее? У меня на борту ни одного почтового альбатроса… Не проще ли мне самому развернуть «Память…», э-э-э… «Грозу Западного Моря» и отдать моим людям соответствующие указания лично?

Герфегест лукаво улыбнулся.

– Ты подпишешь эту грамоту тайнописью Дома Пелнов, Тай-Кевр. Не поверить в подлинность твоей подписи будет невозможно. А о доставке не волнуйся – мои файеланты справятся с этой задачей не хуже почтовых птиц!

Тай-Кевр обернулся.

«О Ярость Вод Алустрала!»

Файеланты Гамелинов числом никак не меньше семидесяти четырьмя колоннами следовали на северо-восток. Туда, где через четыре часа окажется флот Раша и Тарена Меченого. Величественная и грозная картина.

«Они готовы к войне. Они чересчур хорошо готовы к войне!»

– Ты… Неужели ты, Герфегест, замыслил вновь погубить цвет Дома Пелнов? – спросил наконец Тай-Кевр и его пальцы побелели, стиснув рукоять меча.

– Я мог бы пустить на дно все твои корабли, а тебя самого распять на самой высокой мачте «Молота Хуммера». На том единственном бревне, которое я оставил себе на память о варанском исполине, что был сокрушен позавчера по моему приказу. Я мог бы, Тай-Кевр. Но я не хочу этого. Во имя мира между нашими Домами, я прошу тебя: подпиши эту грамоту.

Нахмурившись, Тай-Кевр взял палочку для письма тушью и поставил свое имя, а вслед за ним – несколько знаков тайнописи.

– Син! – неожиданно бросил Герфегест в спину сохраняющей неподвижность гостье из Пояса Усопших. – Не соизволишь ли подойти и растолковать мне, не врет ли твой хозяин? Ты ведь искушена в тайнописях! Действительно ли здесь начертано «Тай-Кевр Неистовый»? Или, может, «Убить сего подателей»?

Син медленно обернулась и уставила на Хозяина Гамелинов пустой взор.

– Син, ай-яй-яй, – укоризненно сказал Герфегест. – Ты сегодня такая неласковая! А ведь ты должна помочь нам и в этот раз, мы же договаривались!

И тогда Тай-Кевр не выдержал – он извлек из ножен свой меч и бросился к Син.

«Эта шлюха опозорила меня на весь Синий Алустрал! Я, Хозяин Дома, словно мальчишка доверился приспешнице Гамелинов! Кто из Пелнов сможет теперь верить своему Хозяину Тай-Кевру Неистовому!»

Тай-Кевр был не столь уж быстр. Герфегест мог остановить его. Но он не хотел.

Разрубленная жестоким ударом от левого плеча до правой груди, Син молча упала на доски мостика.

– Забирай свою шлюху, Гамелин, – прохрипел Тай-Кевр.

– Мне не нужна эта женщина, – пожал плечами Герфегест. – Я первый раз в жизни вижу ее.

Сказано это было так, что Тай-Кевр понял: проклятый Гамелин не лжет.

Герфегест и его свита ушли, унося подписанную грамоту. Тай-Кевр некоторое время глядел окаянным взором то на удаляющиеся файеланты Гамелинов, то на изуродованное тело Син.

Потом он возвратился в свою каюту и обратил свой клинок против себя. Вечером того же дня главой Дома Пелнов был провозглашен Раш.

Раш был очень рад своему возвышению. Он строил многочисленные планы (среди которых, как водится, был и план мести Гамелинам) не подозревая о том, что не успеет воплотить и сотой их части, ибо пробудет главой Дома совсем недолго. Раш падет от руки Тарена Меченого.

Тарен будет править Пелнами долго – почти полный год.

Так по-новому начали свершаться судьбы, уже один раз свершенные по воле Хуммера и Великой Матери Тайа-Ароан.

5

– Вы остаетесь здесь, – сказал своим телохранителям Шет окс Лагин у входа в Игольчатую Башню.

– Но, князь, мы не имеем права делать это, ибо народ Варана не простит нам если… – Канн, с мольбой поглядел на своего господина.

– Забудьте о народе Варана… В конце концов, он остался далеко за морем, – посоветовал Канну Шет окс Лагин. – Нравится вам это или нет, но вы со мной не пойдете.

«Слыханное ли дело – препираться со своими телохранителями?» – подумал Элиен, ставший невольным свидетелем этого разговора. Ему самому хватило бы одного слова, чтобы склонить своих ирвамессов к беспрекословному повиновению.

– А мне можно? – спросил кудрявый черноволосый мальчишка с умными глазами. – Мне очень интересно знать что там, а?

– Никаких «интересно»! Я сказал «нет» – значит нет? – с нарочитой строгостью сказал Шет окс Лагин.

Элиен догадался, что явленная Шетом суровость – это максимум, на который способен он в общении со своим маленьким слугой. «Впрочем, что тут странного, ведь детей у него нет. И вряд ли уж будут..».

– Милостивые гиазиры, – Элиен счел необходимым вмешаться, – с такими темпами мы будем препираться здесь до следующего утра…

Шет окс Лагин со значением развел руками.

Обиженным волчонком Инн поглядел на Шета. Канн и Телемт с каменными лицами встали по обе стороны двери. Они обнажили мечи – обязанности телохранителей следовало исполнять даже в отсутствие охраняемого.

Элиен решительно распахнул дверь в подземелья, где хранился роковой для Круга Земель клад. Под мышкой у него покоился необъятный фолиант.

6

Затем было долгое падение.

Они смежили веки, предавшись власти видений и голосов. Шет был, как всегда, рассеян и безмятежен. Элиен – собран и напряжен.

Наконец Склеп. И бордовый кокон, в котором, вне времени и пространства, недосягаемый для звуков и тишины, покоился Сделанный Человек, в чьем теле была заточена душа Октанга Урайна.

Элиен опустил фолиант на пол. Звезднорожденные приложили ладони к поверхности кокона.

Сейчас в Склеп ворвется жизнетворящая сила. Следует лишь произнести заклинание.

На губах Звезднорожденных заблестела изумрудная роса Истинного Наречия Хуммера.

Нужные слова прозвучали.

– Его ресницы дрожат, – прошептал Шет.

Время в Склепе ползло медленно. Но все же тот миг, ради которого Звезднорожденные спустились сюда, настал. Сделанный Человек открыл глаза.

– Здравствуй, любезный брат мой, – с неожиданной теплотой в голосе сказал Шет окс Лагин.

– «И снова здравствуйте», – проворчал Элиен.

Третий Звезднорожденный приподнялся на локте, глядя на своих гостей в полном недоумении.

Эти двое должны были убить его, но не убили. Учитывая «цепь теней» – это логично.

Они оставили его жить той жизнью, к которой слово «жизнь» применимо лишь в значении «не смерть». И это логично. Можно даже сказать – изящно.

Теперь они вызвали его к жизни, причем сделали это сознательно. Почему? Предположение о том, что кто-то из Звезднорожденных сошел с ума, еще можно было бы принять, но вот уже допустить, что они свихнулись на пару…

Октанг Урайн с наслаждением вздохнул полной грудью.

– Неужели? – наконец вымолвил он, осматривая свое новое нескладное тело.

– Мы разбудили тебя, чтобы предоставить тебе возможность ознакомиться с одной весьма толковой книгой, – сказал Шет.

– Ты найдешь ее на полу, – добавил Элиен.

Превозмогая апатию, Октанг Урайн подался вперед. Неужели в мире Солнца Предвечного еще остались «толковые книги»? Что же это за чтиво, ради которого двое Звезднорожденных разорвали Ткань Тайа-Ароан и извлекли заклятого врага из безвременья?

«Ага, вот он, сей многообещающий фолиант…»

– А он, вообще-то, не маленький, – кисло улыбнулся Урайн. – Может, как-нибудь потом?

– Никаких «потом».

– Ну, как скажете…братцы.

– Я полагаю, ты управишься с книгой к вечеру.

– В общем, мы ждем тебя к ужину в Нефритовой Гостиной, – сказал Элиен. – Надо же кому-то доедать все то, что не съели гости на Игрищах Альбатросов?

7

Нефритовая Гостиная была гордостью Наг-Нараона. Хармана любила повторять, что для того, чтобы дать в ней толковый ужин с должным количеством мясных блюд, нужно умертвить четырех кашалотов. Герфегест же, пребывая в плохом расположении духа, любил поправить свою супругу. Мол, и двух кашалотов хватило бы, чтобы заставить мясом все столы. Да и тех двух, добавлял Герфегест, было бы невозможно доесть, не созвав всех слуг и охрану.

«И вообще! – восклицал Герфегест, – когда ты видела, дорогая, чтобы кто-то ужинал в Нефритовой Гостиной?»

При Стагевде в центре Нефритовой Гостиной находилось возвышение, где располагались два трона – его и Харманы.

Когда Герфегест десять с лишним лет назад был провозглашен новым Хозяином, он приказал перестроить Нефритовую Гостиную, чтобы ее вид не напоминал Гамелинам о резне, которую «проклятый Конгетлар» учинил тогда среди Сильнейших.

Тронное возвышение убрали. На его месте было устроено разомкнутое каре роскошных столов. Предполагалось, что на левом и правом крыльях каре будут размещаться по шесть Сильнейших Дома. А за центральным столом, соединяющим крылья, должны восседать Хозяева: Хармана и Герфегест.

Таким образом, Хозяева по-прежнему занимали выделенное положение. Но отныне эта выделенность достигалась не посредством возвышения, которое вольнолюбивый Герфегест в свое время заклеймил «тираническим».

Сильнейших никогда не потчевали в Нефритовой Гостиной, потому что предназначалась она для решения головоломных вопросов, требующих предельного внимания и исключительной ясности мысли. Чему поедание деликатесных кашалотов, как известно, не способствует.

Но сейчас все было совсем иначе.

Во-первых, Сильнейших в Гостиную не пригласили и приглашать не собирались.

Во-вторых, добавился четвертый стол. Таким образом, каре замкнулось.

В-третьих, столы были хлебосольно уставлены напитками и яствами, значительно превосходящими четырех кашалотов по совокупной вкусности и сытности.

И, в-четвертых, Герфегест с Харманой не заняли своих привычных мест.

На троне Герфегеста сидел Элиен. На троне Харманы – Элай.

Слева от них расположились Шет окс Лагин и Октанг Урайн. Справа – Герфегест и Хармана.

Четвертый стол был сервирован на двоих, но седьмой и восьмой едоки пока отсутствовали. Кому же назначено занять свободные места?

Ни прислуги, ни стражи в дверях. Из хрустального яйца под потолком струился мягкий свет.

8

– Итак, нас шестеро, – сказал Элиен, когда они осушили кубки.

Шет пил гортело. Урайн из братской солидарности – тоже. Остальные предпочли вино.

– Все вы прочли Скрижали, которые начертал непостижимый рок моей рукой. Есть ли среди вас те, кто сомневаются в достоверности Скрижалей?

– Нет, – ответила Хармана.

– Нет, – покачал головой Герфегест.

Элай промолчал.

– Не я, – улыбнулся Шет.

– Нет, Хумме… – Урайн осекся. – Нет, конечно! Я с самого рождения не сомневался в том, что мне назначена власть над миром.

– И небытие в Диорхе как венец преуспеяния, – ехидно добавил Герфегест.

– Небытие? – насмешливо переспросил Урайн. Он звонко хлопнул в ладоши и заметил:

– Если тебе достанет смелости утверждать, благородный Хозяин Гамелинов, что хлопок моих ладоней прозвучал из небытия – пожалуйста. Но найдутся ли те, кому достанет глупости с тобой согласиться?

Шет окс Лагин прыснул со смеху. Взяв пузатую хрустальную склянку с гортело, он налил Урайну и себе по второй.

– Послушай, Элиен, – Герфегест, по всему было видно, начинал злиться. – Я вижу четвертый стол, за которым пустуют два места. Имена этих двоих гостей пока не названы. Пусть. Но, по-моему, среди нас есть и один лишний. Имя ему – Октанг Урайн!

Сказав так, Герфегест вскочил на ноги. Над столом блеснул клинок Стагевда.

– Спрячь. Меч. В ножны, – делая веские паузы после каждого слова, приказал Элиен.

– Но почему?! – в голосе Герфегеста смешались в невиданный яд мольба и ярость. – Почему?! Ты боишься уничтожить Длань, Уста и Чресла Хуммера, ибо вслед за тем погибнет одна-единственная женщина? Но ведь мы же все знаем, что жизнь Урайна стоит сотен тысяч человеческих жизней! А быть может – и всего Круга Земель! Ты это знаешь как никто другой! Убьем его – и покончим с войной навсегда! Убьем – и Третий Вздох Хуммера прекратится. Наши дети и внуки будут счастливы, как был счастлив ты в мире умиротворенных стихий, без кутах и хушаков!

– Спрячь меч в ножны, – повторил Элиен. – И знай: я не был счастлив в свои двенадцать лет. Мне до обмороков, до судорог нравилась пятнадцатилетняя дочь одного из жрецов Фратана. Но она уже была назначена в жены другому мальчишке, сыну столичного градоначальника. Таким несчастливым, как в свои двенадцать, я не бывал более никогда.

Герфегест в сердцах грохнул гардой меча об оковку ножен и, налив себе полный кубок вина, залпом осушил его. Затем он нехотя сел обратно и упер подбородок в кулак.

В этой позе Хозяин Гамелинов намеревался окаменеть по меньшей мере на час.

– Я отвечу тебе, Герфегест, отвечу. И обида уйдет из твоего сердца.

Элиен поднялся с трона Хозяина Гамелинов и отправился мерить шагами Нефритовую Гостиную, неторопливо обходя каре столов. Это было грубым нарушением этикета в первую очередь по отношению к Хозяину Гамелинов. Но коль скоро само мироздание преступило свои законы в год Тайа-Ароан, значит, это позволительно и Элиену, Звезднорожденному.

Так думали все, кроме Элиена.

Элиен полагал иначе. Во-первых, он, как свел, привык говорить стоя (скажем, на дворцовом балконе) или уж в крайнем случае сидя в седле боевого коня. Во-вторых, в Нефритовой Гостиной сейчас не было Хозяина Гамелинов. В Нефритовой Гостиной вообще не было никого, кроме покойников. Да и сам он, Элиен, был покойником.

9

– Ты, Герфегест, плохо читал Скрижали и не вник в их глубинную суть. Остальные, полагаю, тоже. В этом нет ничьей вины, ибо из всех присутствующих здесь один лишь я прожил год Тайа-Ароан полностью и, сверх того, располагал Вечностью в узилище Диорха.

Говоря так, Элиен подошел к резному креслу Герфегеста сзади и – звякнула сталь – на пустующую тарелку Хозяина Гамелинов лег некий предмет. Герфегест присмотрелся. Рукоять с темной пирамидкой вместо яблока, простая гарда без излишеств, обломок стали длиной в две ладони.

– Это меч Эллата. Вернее, все, что от него осталось, – сказал Элиен. – Я обнаружил его в своих ножнах уже после выхода из Диорха. Меч, сломавшийся в той ветви дерева истории года Тайа-Ароан, не претерпел обратного Изменения и не вернул утраченную цельность.

Элиен еще говорил, а Герфегест уже отшатнулся от блюда, будто там лежал не безобидный кусок грозного в прошлом оружия, а его собственная свежеотрубленная голова.

Рука Харманы дрогнула. Несколько капель красного вина растворились без следа в черной такни ее платья.

Элай по-цыплячьи втянул голову в плечи.

Урайн вскочил на ноги и, весь подавшись вперед, пристально всмотрелся в обломок, от которого его отделяли пятнадцать шагов.

Шет тихо сказал:

– Можешь не сомневаться, любезный брат мой. Это действительно меч Эллата – даже с такого расстояния его ни с чем не спутать.

Шет, пребывающий в теле Звезднорожденного, действительно отчетливо видел угасшую, но неповторимую сущность меча Эллата, чем, конечно, не мог похвастаться Урайн, втиснутый в тело Сделанного Человека.

– Увы, Поющий Клинок мертв и ему больше не петь никогда. Точно так же мертвы мы все, здесь присутствующие, ибо нас разыскала смерть в год Тайа-Ароан. Ты, Шет, был застрелен Поющей Стрелой Аганны. Я ушел в Диорх, что также равносильно смерти ибо в действительности из моего узилища нет возврата. И если я скажу, что не я вышел из Диорха, а вы все пришли ко мне в Диорх, это тоже будет правдой. Впрочем, этой темы проще не касаться. Двинемся дальше. Ты, Элай, обратил мощь Урайна и хушаков в битве при Линниге против них самих и тоже погиб.

Элай вздрогнул, словно только что получил пощечину, и побледнел. Элиен между тем продолжал:

– Ты, Хармана, тоже пала в битве при Линниге. Ты, Герфегест, был убит спустя неделю Тареном Меченым, которого излечил от ран хушак по имени Фарг. И наконец ты, Октанг Урайн, безвозвратно ушел в Диорх и уже там, в моем узилище…

– Знаю, знаю… – раздраженно бросил Урайн с набитым ртом.

Он был первым, кто догадался положить на свое блюдо с вездесущими черными лебедями кусок жареной осетрины и большую острую лепешку с сыром.

– … ты был зарублен мною при помощи Когтя Хуммера, – с нажимом завершил фразу Элиен. – И если от меча Эллата осталось хоть что-то, то Коготь Хуммера превратился в колючую черную пыль.

– Извини мою невоспитанность, – спохватился Урайн, которому очень не хотелось драконить Элиена. – Но я не ел десять лет, а вот смертями сыт по горло.

Слова Урайна разрядили обстановку – в самом деле в первый раз с начала ужина кто-то вспомнил собственно об ужине, о простых радостях жизни вроде чревоугодия.

Даже Герфегеста отпустило напряжение и он, улыбнувшись краешком рта, убрал со своей тарелки обломок меча Эллата. Вместо него на лебединый герб Гамелинов легли две румяных гусиных ноги.

– Ну что же, – лицо Элиена подобрело. – Пожалуй, я бы тоже не отказался от жареного лебедя.

Сошло за шутку. И только возвращаясь на свое место, Элиен осознал: его великомудрые уста только что породили ужасную двусмысленность.

10

– Хорошо, – сказал Элиен, когда глаза пирующих замаслились сытостью. – Надеюсь, вы поняли главное и расстались с заблуждениями относительно нашего будущего. Но еще не все вопросы, заданные Герфегестом, обрели свои ответы. Я бы хотел продолжить.

– Я весь вниманье, – с готовностью кивнул Герфегест, отодвигая тарелку.

– Итак, почему бы нам не убить Октанга Урайна? – напомнил Элиен.

При этих словах Урайн скроил презрительную мину. Дескать, убивайте, пожалуйста – я выше этого.

– Ответов три. Во-первых, он уже мертв – я объяснял почему. Во-вторых, он сейчас совершенно безопасен – так же, как лук без тетивы, как меч Эллата без клинка. В-третьих – Урайн отныне чист перед народами Круга Земель. Когда развенчанный Властелин, проигравший битву при Линниге, оставленный союзниками, лишенный девяти десятых своей магической силы, вошел в Диорх, он наконец-то очистился от гордыни, осознав, что ему не по силам уничтожить Хуммера. И тот, кто сидит сейчас рядом с Шетом окс Лагином, тоже чист, ибо прочел Скрижали.

Урайн удовлетворенно кивнул. Герфегест поморщился.

– Более того, – продолжал Элиен. – Со смертью Урайна Третий Вздох Хуммера не прекратится и война не окончится. Потому что Звезднорожденные перестали быть первой силой Круга Земель, чему залогом события года Тайа-Ароан. Потому что даже нам втроем, сообща, никогда не уничтожить Спящего и, с другой стороны, даже нам втроем, сообща, не пробудить его. Итак, мы, Звезднорожденные, отныне не суть меч в руках мироздания, направленный в сердце Хуммера. Не суть мы и меч в руках Хуммера, направленный в сердце мироздания. Но если не мы, то кто же? – Элиен выбросил вперед руку, как бы акцентируя риторический характер своего вопроса. И сразу же ответил:

– Те двое, которых нет с нами. Император Синего Алустрала Торвент Мудрый и лозоходец по имени Кальт.

– Я так и думал! – Герфегест щелкнул пальцами.

– А кто думал иначе? – пожал плечами Шет.

– Не понимаю, отец, – впервые с начала ужина Элай решился возвысить голос. – Этого я не понимаю, хотя и прочел Скрижали. Оба этих человека получили возможность обрести истинное могущество, затмевающее силу Звезднорожденных, только благодаря ходу событий в той ветви истории Круга Земель, откуда вернулся ты. Но эта ветвь отсечена твоим возвращением. Как же так?

– Что суждено – то сбудется. Вся разница в том, что всем нам так или иначе суждено погибнуть в год Тайа-Ароан, а им, Торвенту и Кальту, – возвыситься. Именно им придется решить судьбу войны Третьего Вздоха Хуммера.

– Может, имело бы смысл убить этих выскочек? – спросил Урайн и недобро прищурился, будто целил в далекого Торвента из сверхдальнобойного лука.

– Увы, убить их мы не сможем. И в этом заключается нерушимый закон плетения нитей судьбы. Флот Гамелинов может стереть Рем Великолепный в порошок, но Торвенту обязательно удастся ускользнуть и, как я думаю, восставить против Гамелинов все Благородные Дома. Потом – это ясно – повторится поход в Сармонтазару, но уже под каким-нибудь иным девизом. Мы можем послать хоть сотню наемных убийц в Суэддету, но случится так, что Кальт выживет. И, вопреки, а может быть и благодаря этому, все равно станет истинным правителем Ре-Тара. Вольный Город Орин может сокрушить Ре-Тар в войне, но это приведет лишь к тому, что весь Север восстанет против нас под предлогом защиты попранного Права Народов. А Кальта мы с удивлением обнаружим впереди армии северян, на белом коне. Или на черном козле – какая разница? Так или иначе, все повторится. Исчезнет племя ноторов. Уйдет в пучину вод загадочный Хеофор. На каких-то безвестных дорогах судьбы найдут свою гибель харренский сотинальм Висморлин, царь грютов Аганна, хушаки и Девкатра, Гаэт и Ийен, Ашера Тощий и Гаасса окс Тамай. И тысячи других, неназванных.

– Нет, это все-таки очень странно, – покачал головой Герфегест. – Есть Заклятие Конгетларов, в конце которого сказано: Лед изойдет водою, Ржавчиной Сталь изойдет. Ветер, один лишь Ветер Над прахом Домов воспоет Песнь о падении сильных.

Лед – Лорчи, Сталь – Гамелины, Ветер – Конгетлары. Я – Последний из Конгетларов. Следовательно, либо Заклятие ложно, либо именно мне суждено пережить упадок Гамелинов и Лорчей. Пережить – и возвыситься. Не так ли?

– Почти так, – кивнул Элиен. – Заклятие не лжет. Но вспомни, что Торвент Мудрый – это та-лан отражение Зикры из Дома Конгетларов. Так угадай, кому из Конгетларов суждено возвыситься: тебе или Зикре в теле Торвента Мудрого?

– Да, – покачал головой Герфегест. – Но я ведь знал Зикру, это был прекрасный, мудрый человек, во многом похожий на Леворго. Десять лет назад он или, что то же самое, Торвент Мудрый, помог нам в войне с Единым в Двух Душах. Он и сейчас, будучи императором, является нашим добрым другом и верным союзником! Неужели же он, Зикра, способен стать новой Дланью Хуммера?

– Скажи, Герфегест, ты много встречал в своей жизни та-лан отражений?

– Ровно одно, – пожал плечами Хозяин Гамелинов.

– И я ровно одно. Подозреваю, что Кальт тоже является чьим-то та-лан отражением, но это лишь мое подозрение и не более. Так или иначе – их в крайнем случае двое. Всего лишь двое на весь Круг Земель, ибо та-лан – древнее, большей частью позабытое искусство. Но позабыто оно не случайно, ибо в нем таится страшная опасность. Никто не берется отвечать на вопрос, в каких мирах и обликах обращается семя души умершего, прежде чем вновь воплотиться в та-лан отражении. И никто не берется утверждать, что в это время семя души не подвластно хуммерову наущению. Воля Урайна был захвачена Хуммером очень грубо и поэтому мы все быстро распознали в нем врага. Но никто не говорит, что нет других путей. Мягко, исподволь, Хуммер мог войти в Торвента и оплести его душу паутиной зла. Да, Торвент долгие годы не вызывал подозрений, пока его истинное лицо не начало приоткрываться во время похода в Сармонтазару, о чем вы все прочли в Скрижалях.

– Ясно, все ясно! – нетерпеливо воскликнул Урайн, который во всем любил кратость. – Следуя сюда коридорами замка, я слышал обворожительные ароматы местных сластей, которыми меня в теле Шета некогда потчевал Ганфала. Скажи, Элиен, нам всем сразу заколоться или все-таки дождемся десерта?

– Брат, твой язык по-прежнему остр, но ум подобен одностороннему мечу. Закалываться никому не надо.

– Что же делать? Мы ведь бессильны пред годом Тайа-Ароан? – переспросил Урайн. – Может, лучше уйти в небытие сразу? Зачем длить мучения, зачем пытаться казаться жизнелюбивым, зная, что не сегодня, так завтра тебя разыщет Поющая Стрела или каменный нож хушака?

– Мы бессильны перед ходом событий, но не перед их сутью. Прожить отмерянное нам время можно по-разному…

При этих словах Элиена хрустальное яйцо над их головами обратилось фонтаном искрящихся осколков. Ко всеобщему удивлению, света не убавилось – лишь его цвет изменился с белого на переливчатый бордовый, а затем – на изумрудно-зеленый.

– Кто-то слышит нас, – со злорадством победителя сказал Элиен.

Впервые после возвращения из Диорха его глаза вновь побежали разноцветными сполохами – как и подобает глазам Звезднорожденного. Впрочем, на сей раз они переливались не внутренним, а отраженным светом.

11

– Да, мы мертвы, но нам тем более не следует стремиться к смерти! Она сама разыщет нас там, где сочтет нужным.

Элиен вновь поднялся и вновь принялся неторопливо обходить каре столов.

– Нас шестеро – трое Звезднорожденных, один сын Звезднорожденного, одна женщина, владеющая Путем Стали, и один мужчина, идущий Путем Ветра. Среди нас, Звезднорожденных, сейчас только Шет окс Лагин обладает внушительной сверхъестественной силой, которую он зарекся использовать еще несколько лет назад. Верно, князь?

– Верно! – с пьяной горячностью кивнул Шет.

– И это твое право. Я же растратил все свое магическое могущество, возвращаясь из Диорха. Урайн тоже немногого стоит вне своего прежнего тела и без Когтя Хуммера. Но мы трое чисты помыслами и богаты знанием о зле, которое несут в мир темные искусства Хуммера и, увы, светлые искусства Лишенного Значений. Все сверхъестественное отягощено злом. Диорх и Воздушная Обсерватория, «кричащие девы» и Железная Рукавица, Поющее Оружие и Нетопырь Хегуру, Морской Тритон и даже Скрижали, которые я вынес из Шара – все это семена зла. Лучшее, что мы, Звезднорожденные, можем сделать перед смертью – уничтожить всю сверхъестественную материю мира, а вместе с ней и само знание о ней. Но было бы наивным полагать, что нам удастся решить эту задачу полностью, ибо отпущенного нам времени слишком мало. Поэтому мы, Звезднорожденные, должны заложить основы тайного общества последователей. Общества, которое вне зависимости от тяжести зла, уготованного Кругу Земель, могло бы удерживать мир от разрушения. Таково мое решение по поводу себя, Шета окс Лагина и Октанга Урайна.

– Пусть, – кивнул Герфегест. – А какое будущее ты уготовил нам?

– Я вернулся из Диорха в той части ветви дерева истории, где Тай-Кевр уже успел поговорить с Син и Властелином, а Элай – с Ийен. Благодаря нашему своевременному прибытию сюда, в Наг-Нараон, Тай-Кевр отказался от своего замысла сокрушить Гамелинов. Элай, которому Ийен показала прекрасный лик Харманы, – Элиен галантно поклонился Хозяйке Гамелинов, – под моим неусыпным надзором оставил надежды завоевать сердце Хозяйки, склонив ее к супружеской измене.

Элай уткнулся в свою тарелку и, пожалуй, не возражал бы вообще провалиться сквозь землю.

Герфегест бросил недовольный взгляд на Элиена. Хармана зарделась. Шет и Урайн переглянулись.

– Так вот, – Элиен пристально посмотрел в глаза Хозяину Гамелинов. – Герфегест, духовно ты чище любого из присутствующих, но ты слаб. Битва за Священный Остров Дагаат была бы проиграна тобой, если бы не я. Битва при Линниге была выиграна моим сыном. Когда в свое время Хармана делила ложе со Стагевдом, Гамелины быстро преумножали свое могущество. Когда Хармана делила ложе с тобой – Гамелины сохраняли свое могущество в основном благодаря внешним обстоятельствам, но отнюдь не твоим личным заслугам. Сейчас звезда Гамелинов должна засиять так ярко, как никогда прежде. Ибо для того, чтобы мы, Звезднорожденные, успели создать упомянутое мною тайное общество, требуется время. Для этого нам нужен сильный, очень сильный Дом Гамелинов. Есть лишь один способ укрепить Гамелинов – заменить тебя Элаем. Позволить ему совершить то, к чему он так стремился по дороге сюда: возлечь с Хозяйкой Гамелинов и назваться Хозяином.

Герфегесту показалось, что он проваливается в глухой мрачный колодец – в объятия слепых грютских пауков, в пасть Морского Тритона, в лапы Хуммера.

«Теперь я понимаю, к чему ты вел в самом конце Скрижалей!» – мог бы заорать Герфегест.

Но люди Алустрала воспринимают удары судьбы с достоинством. Ни один мускул не дрогнул на лице Герфегеста.

– Продолжай, свел.

Герфегест никогда не называл Элиена «свелом». В его устах это слово прозвучало грубой издевкой. Впрочем, Элиен прекрасно понимал, какие муки испытывает сейчас Хозяин Гамелинов и не спешил обижаться.

Элиену тоже было больно. Но он был обречен продолжать:

– Я мог бы говорить о выгодах этого союза долго, ибо в размышлениях над ним я провел весь путь из Орина в Наг-Нараон. Но я устал от слов. Тебе, Герфегест, остается лишь поверить мне. Поверить и принять решение. Либо ты добровольно вернешься вместе с нами, Звезднорожденными, в Сармонтазару, свой второй дом. Либо вместе с нами уйдет Элай, а ты останешься в Наг-Нараоне и сохранишь перстень Хозяина. Неволить тебя никто не будет.

Элиен перевел дух. И, возвращаясь на свое место, заключил:

– Итак, нам требуется полное взаимное согласие. Согласен ли ты, Элай, сын Элиена, возлечь с Харманой из Дома Гамелинов и стать Хозяином Дома Гамелинов?

Никто, и Элай в том числе, не ожидал, что Элиен сразу возьмет быка за рога, и ему пришлось повторить свой вопрос.

– Да, – ответил наконец Элай, бросая на Харману откровенный взгляд.

– Согласна ли ты, Хармана из Дома Гамелинов, возлечь с Элаем, сыном Элиена, дабы ввести его в право Хозяина Дома Гамелинов?

– Во имя Круга Земель – да, – глаза Харманы смеялись.

Лицо Герфегеста окаменело. Элиен вздохнул.

– А теперь самое главное. Согласен ли ты, Герфегест из Дома Конгетларов добровольно сложить с себя полномочия Хозяина?

Все затаили дыхание. Даже Урайн, который ненавидел Герфегеста, первый раз в жизни посмотрел на него с сочувствием.

– Дождемся десерта, – пожал плечами Герфегест.

"Итак, Октанг Урайн мертв. Его Сердце Силы со мной. Мне остается дописать совсем немногое, а затем идти назад, как можно дальше назад, насколько хватит наших ослабевших, но впервые воссоединившихся Сердец.

Я убил его уже довольно давно – по моим здешним представлениям о времени, около полутора месяцев назад. Но полтора месяца здесь – лишь один вздох в мире Солнца Предвечного. Я должен был записать все новое, что узнал от Урайна. И вот теперь я наконец готов уходить.

Едва ли мне посчастливится попасть в самое начало года Тайа-Ароан. Успеть хотя бы в тот день, когда Элай сообщил о своем намерении отправиться в Синий Алустрал.

Я знаю, что в будущем (которое есть лишь измененное прошлое) меня ждет тяжелый разговор, от которого зависит судьба Круга Земель. Я знаю, что моя воля победит и эта победа над любовью моего лучшего друга будет самой горькой из всех, одержанных мною за всю мою жизнь.

Прости меня, Герфегест. Я буду беспощаден с тобой. Звезднорожденные пущены в мир, чтобы убивать и властвовать. Я – Звезднорожденный, и мне уже не измениться никогда.

Свое оправдание ищу лишь в одном: возможно, роковой узел, в который сплелись Пути Звезднорожденных, нашими стараниями будет разрублен. И тогда в мир придут другие. Рожденные властвовать через любовь и во имя любви."

Элиен, сын Тремгора. «Исход Времен»

© Александр Зорич, 1997, 2001

1

В древних законах («правдах») – откуп за убийство или членовредительство.

Content

Зорич Александр Сборник "Круг Земель"

Александр Зорич Знак Разрушения

Часть первая РОСТОК ВЯЗА

Глава 1 БИТВА НА САГРЕАЛЕ

Глава 2 ЛАСАР

Глава 3 ЭЛЛАТ

Часть вторая ЮГ

Глава 4 ХРАНИТЕЛЬ ДИОРХА

Глава 5 ГЕРФЕГЕСТ

Глава 6 ПЕРЕПРАВА

Глава 7 СЫНЫ СТЕПЕЙ

Глава 8 ВЛАДЫКА СТЕПЕЙ

Глава 9 НЕТОПЫРЬ ХЕГУРУ

Глава 10 ПЕРЕВОЗЧИК И ЕГО ПЛАТА

Глава 11 РОСКОШНЫЕ ДАРЫ МОРЯ

Часть третья СЕВЕР

Глава 12 ПОВЕЛЕВАЮЩИЕ ТРАВАМИ

Глава 13 ПОХИЩЕНИЕ ГАЭТ

Глава 14 ПРИГЛАШЕНИЕ В ВАРНАГ

Глава 15 ВАРНАГ

Глава 16 ВНИЗ ПО РЕКЕ

Часть четвертая ЛОН-МЕАР

Глава 17 ЗАТМЕВАЮЩИЙ СОЛНЦЕ

Глава 18 ИСПЫТАНИЕ ХОЦ-АЛЕ

Глава 19 ЗА ВРАТАМИ СУМЕРЕЧНОГО ЛЕСА

Глава 20 ДЕНЬ ИЗМЕНИВШЕГОСЯ СОЛНЦА

Глава 21 ТЕНЬ УРАЙНА

ХРОНОЛОГИЯ

ХАРРЕНСКИЙ КАЛЕНДАРЬ

ГЛОССАРИЙ

Александр Зорич Семя ветра

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ МИР СУШИ

Глава первая ПОСЛАНЦЫ АЛУСТРАЛА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Глава вторая ПРОШЛОЕ

1

2

3

4

6

7

8

9

10

11

12

Глава третья ПОЯС УСОПШИХ

1

2

3

4

6

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Глава четвертая СТАРЫЙ ПОРТ КАЛЛАДИР

1

2

3

4

6

8

9

10

ЧАСТЬ ВТОРАЯ РЫБИЙ ПАСТЫРЬ

Глава первая ХРАНЯЩИЕ ВЕРНОСТЬ

1

2

3

4

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Глава вторая БИТВА ОБРЕЧЕННЫХ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Глава третья ХОЗЯИН ГАМЕЛИНОВ

1

2

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

ЧАСТЬ 3 РЕГЕНТ

Глава первая ПАДЕНИЕ ДОМА ПЕЛНОВ

1

2

3

4

Глава вторая РЕМ ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ

1

2

3

6

8

9

10

11

12

13

Глава третья НАГ-ТУОЛЬ

1

2

3

4

6

7

8

9

10

11

Глава четвертая КРИЧАЩАЯ ДЕВА

1

2

3

4

6

8

9

10

11

12

13

14

15

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ СИЯТЕЛЬНЫЙ КНЯЗЬ

Глава первая СВЯЩЕННЫЙ ОСТРОВ ДАГААТ

1

2

3

4

6

7

8

9

Глава вторая ПАЛЕНИЕ ДОМА ЛОРЧЕЙ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Глава третья НОЧЬ

1

2

3

4

6

7

Глава чертвертая ОЗЕРО ПЕРЕВОПЛОЩЕНИЙ

1

2

3

4

6

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Александр Зорич Пути Звезднорожденных ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПРОБУЖДЕНИЕ ВЛАСТЕЛИНА

ГЛАВА 1 ИЗМЕНЕННАЯ И ОБРАЩЕННАЯ

1

2

3

4

5

6

7

ГЛАВА 2 ЭЛАЙ, СЫН ЭЛИЕНА

1

2

3

4

5

6

ГЛАВА 3 ГОСПОЖА ХАРМАНА

1

2

3

4

5

6

ГЛАВА 4 ИГРИЩА АЛЬБАТРОСОВ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

ГЛАВА 5 ПАДЕНИЕ НАГ-НАРАОНА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ПОБЕДА ВЛАСТЕЛИНА

ГЛАВА 6 ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

ГЛАВА 7 ДВЕСТИ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

ГЛАВА 8 ПЛЕН

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

ГЛАВА 9 АГАННА ВСЕВЕЛИЧАЙШИЙ

1

2

3

4

5

6

ГЛАВА 10 УРТАЛАРГИС

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

ГЛАВА 11 ХУШАКИ

1

2

3

4

5

6

7

8

ГЛАВА 12 ОРИН

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ЗВЕЗДА И ЗАКАТ ВЛАСТЕЛИНА

ГЛАВА 13 ГЕРФЕГЕСТ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

ГЛАВА 14 ЭРА БЛАГОДАТНОГО ПРОЦВЕТАНИЯ

1

2

3

4

5

6

7

ГЛАВА 15 ВОСТОЧНЫЙ ПОХОД

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

ГЛАВА 16 БИТВА ПРИ ЛИННИГЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

ГЛАВА 17 ЯРОСТЬ ВОД АЛУСТРАЛА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

ГЛАВА 18 ПОСЛЕДНЕЕ ОРУЖИЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

ГЛАВА 19 СМЕРТЬ ВЛАСТЕЛИНА

1

2

3

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ РАЗРЕШЕННЫЕ СУДЬБЫ

ГЛАВА 20 ВЫШЕДШИЙ ИЗ ДИОРХА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

1