Гельмут Фигдор.

Беды развода и пути их преодоления.

В помощь родителям и консультантам по вопросам воспитания.

Об авторе

Гельмут Фигдор (Helmuth Figdor) – известный австрийский психоаналитик, автор многочисленных научных трудов, основатель новой европейской школы специалистов для психоаналитически-педагогических воспитательных консультаций.

Одной из самых больших его заслуг является возрождение психоаналитической педагогики. Им разработаны принципиально новые концепции, ориентирующиеся на создание благоприятной воспитательной атмосферы, то есть таких отношений между воспитателями и детьми, которые приносили бы как можно меньше разочарований тем и другим, в то время как психоаналитическая педагогика двадцатых и тридцатых годов прошлого столетия ориентировалась, в отличие, на «профилактику» душевных нарушений или даже на создание «нового» человека; не случайно же она потерпела провал.

Гельмут Фигдор придает огромное значение работе с родителями, педагогами и воспитателями по той причине, что счастье и уравновешенность детей целиком зависят от того, чувствуют ли себя счастливыми и уравновешенными воспитатели. По ту сторону каких-либо оценок или осуждения он помогает взрослым осознать их чувства и свою взрослую роль во взаимоотношениях с детьми. Это понимание уже само по себе способно творить чудеса, понимание трудных ситуаций как бы само собой ведет к их разумному разрешению.

Гельмут Фигдор – один из ведущих специалистов в области разводов. Беды детей, по его утверждению, являются следствием родительских бед, поэтому помочь первым можно, только лишь оказав помощь вторым. Одну из самых больших проблем он видит в том захлестывающем чувстве вины, которое сопровождает развод, именно оно и мешает взрослым делать то, что необходимо детям. Он помогает преодолевать это невыносимое чувство, считая, что сам по себе развод нередко заключает в себе шанс добрых перемен не только для взрослых, но и для детей, и беда чаше всего не в самом разводе, а в том, как он протекает и какие последствия влечет за собой.

Данная книга исключительно полезна как для специалистов, так и для широкого круга читателей. Из нее вы не только узнаете о проблемах развода и об устройстве детской души, но и в собственной душе откроете немало такого, о чем до сих пор никогда сознательно не думали.

Предисловие

Памяти Ганса-Георга Трешера посвящается

Ганс-Георг Трешер был одним из виднейших представителей «новой» психоаналитической педагогики[1]. Дружба наша завязалась уже с первого знакомства. Не только его деятельность, но и наши дружеские беседы оказались для меня чрезвычайно «теоретически интересными», более того, он оказал огромное влияние на развитие моей научной мысли. Неожиданная кончина друга в 1992 году стала для меня огромной личной потерей[2].

Тот факт, что пять лет спустя я посвящаю эту книгу ему, имеет свою особую причину. В большой степени благодаря его вере и поддержке я решился в 1990 году написать мой первый большой труд о детях разведенных родителей. Трешер работал тогда в издательстве «Матиас Грюневальд» и ему в моем, достаточно сухом заключительном отчете об одном из исследований Общества Зигмунда Фрейда удалось разглядеть потенциал интересной книги. Успех, сопровождавший мою книгу, вдохновил меня на дальнейшие исследования данной темы. Большую поддержку оказали мне материалы, полученные благодаря участию в конгрессах, в организации образовательной системы для психоаналитических педагогов, а также в работе с людьми, ищущими у меня совета и помощи. Итак, Ганс-Георг Трешер невидимо принимал участие в создании и этой, второй книги. К сожалению, мне не удалось поблагодарить его при жизни. Я делаю это сейчас.

Невольно думается о том, что первую свою книгу я посвятил моей учительнице и вдохновительнице Марте Кос-Роберте, которая открыла мне радость работы с детьми. Она ушла от нас в 1989 году. Итак, оба моих труда, в которых речь идет о разлуке, как бы случайно посвящены людям, которые безвременно ушли из моей жизни. А может быть, мы лишь тогда в состоянии по-настоящему, сознательно оценить значение для нас другого человека, когда он нас покидает? Именно это и есть одна из причин, почему мы так тяжело переживаем разлуки. Разлука оставляет нам чувство вины, потому что мы не совершили чего-то тогда, когда это еще можно было совершить.

Гельмут Фигдор, Вена, март 1997

Введение

«Возможно, название этой книги: «между травмой и надеждой» уже зародило у некоторых читателей ожидание, что я могу предложить один единственный путь, ведущий к исполнению надежды (пусть даже лишь одного из родителей), или путь избежания опасностей, связанных с долгосрочными последствиями развода у детей. Думаю, что в какой-то степени я все же ответил на важнейшие вопросы, но проблема заключается в том, что ответы эти не могут быть однозначными. Во всяком случае, я иногда использую свои «если» или «но», относящиеся к условиям, которые не могут быть предусмотрены, изменены или заранее оценены нашей читательницей или читателем.

В основе проблемы стоит как комплексность человеческой души, так и само «происшествие развода», где каждый «акт» имеет собственную драматургию. Во всяком случае невозможно понять, что, как и почему происходит в каждом отдельном случае, если не знать, что было раньше. Невозможно также предсказать, как окончится пьеса. Потому что действие пишут сами исполнители. Важнейшим фактором является объем их власти над событиями и ответственность за них. Но свобода исполнителей ограничена прошлым течением событий, которые невозможно стереть, а также определенными правилами (психологическими закономерностями), согласно которым количество вариаций весьма ограничено; присутствием исполнителей других ролей, преследующих иные цели, и, наконец, деятельностью своего собственного бессознательного. И только тот, кто осознает свою зависимость, имеет шансы достичь своих целей хотя бы частично».

Такими словами я начал заключительную главу моей первой книги о «детях развода»[3]. Задача этой второй книги заключается в следующем:

помочь родителям понять свою зависимость от множества обстоятельств и, в первую очередь, – гораздо шире, чем это было изложено в первом томе, – обратить внимание на их, в общем-то, достаточно большие возможности в формировании дальнейшей жизни;

облегчить задачу профессиональных помощников в определении их места в этой «драме»: действующих лиц или все же режиссеров. Следует заметить, что мы слишком часто исполняем роль своего рода прожекторов, высвечивая лишь то, что нам хотелось бы высветить, и практически ничего не изменяя в том действии, которое происходит на сцене. Более того, порой мы многого не видим, поскольку основное действие разыгрывается, собственно, в темноте. Однако нельзя ли и здесь что-то изменить? В чем наша зависимость, и где лежат наши возможности? А главное – как можем мы повлиять на происходящее?

Предмет и основные темы данной книги

I

Начнем с родителей. В центре внимания первой книги находились следующие темы: сознательные и бессознательные психические процессы у детей, приводимые в движение разводом родителей; значение не столько самого развода, сколько личности ребенка и предыстории развода; и наконец, роль окружающих ребенка персон в переживании им развода.

Под окружающими персонами, естественно, в первую очередь понимаются родители. Но и их поведение зависит от целого ряда (противоречивых) сознательных и бессознательных мотивов, которые сложнейшим образом эмоционально связаны с собственной тяжелой ситуацией, с конфликтным отношением к разведенному супругу и к самому ребенку. Из того, что довелось мне узнать о (сознательном и бессознательном) «внутреннем мире» родителей, можно сделать вывод, что он-то и является определяющим фактором во «внешнем мире» ребенка.

Довольно бегло в конце первой книги я затронул тему «новых партнеров родителей». В данной книге проблемам новой семьи будет уделено гораздо больше внимания и не только потому, что здесь речь идет о том событии, которое ожидает большинство детей разведенных родителей[4], а прежде всего потому, что новое супружество родителей может играть для детей совершенно особенную и весьма положительную роль. Конечно, лишь в том случае, если ребенок с симпатией принимает нового мужа матери или новую жену отца и это новое супружество не окажется вновь разрушенным.

В действительности же отношения между детьми и новыми партнерами родителей чаще всего развиваются довольно сложно. Эти сложности влияют не только на самочувствие и психическое развитие детей в новой семье, они играют не последнюю роль и в том, что партнерства эти быстро распадаются или же вовсе не успевают начаться по-настоящему. Конфронтация с новым партнером родителя образует своего рода новый акт «драмы» развода, что также является частью судьбы «разведенных» детей. И здесь речь идет не столько о реальных обстоятельствах, сколько о чувствах и фантазиях, возникающих у детей при появлении нового партнера и сильно напоминающих те чувства и фантазии, которые ребенок уже развил в ходе развода. Сложности эти далеко не ограничиваются лишь отношением к новому партнеру родителя, они захватывают также отношение ребенка к родителям и к самому себе.

Новая семья представляет собой большую трудность не только для ребенка, проблемы часто возникают и в отношениях взрослых, что чрезвычайно осложняет положение детей.

II

Новое супружество родителей, то есть новая семья, представляет собой предпоследний акт «драмы» развода. Последний ее акт – взрослая жизнь, в которой и проявляются долгосрочные его последствия.

В заключение первой книги я привел несколько примеров долгосрочных последствий развода; сейчас мне хотелось бы несколько расширить эту тему: с одной стороны, я попытаюсь (по мере возможности) на примерах отдельных судеб теоретически обобщить характерные черты бывших «детей разводов», но прежде всего я обращусь к вопросу: можно ли избежать этих негативных долгосрочных последствий?

Я хочу обратить внимание на то, что в описанных долгосрочных последствиях речь идет лишь о самой тенденции, но мера, в которой развод так или иначе влияет на (дальнейшее) жизненное счастье ребенка, может быть очень различной. Не подлежит сомнению, что надежда – в отношении детей, – возлагаемая на развод, базируется в первую очередь на альтернативе конфликтной семьи и что удачное преодоление развода – это гораздо больше, чем простое ограничение ущерба.

Можно ли считать подобное обобщение достаточно обоснованным – ведь в существующей ситуации у нас едва ли есть возможность изучить «оптимальные» судьбы «детей разводов»? Думаю, здесь можно все же положиться на теоретические заключения. Начнем с того, что разлука – это судьба не только детей разведенных родителей. Разлуки определяют весь ход развития каждого человека: вначале это расставание с материнским телом; с материнской грудью; сломом, когда дети идут в детский сад; расставание с друзьями, если приходится менять место жительства или школу; расставание с родителями при достижении зрелого возраста и т. д. Все эти разлуки имеют две стороны: несмотря на то что они полны боли и оставляют шрамы, они приносят и что-то доброе, отвоевывая новую свободу, делая возможным рост автономии, что является непременным условием развития. Не может ли и развод – при всей боли и всех неизбежных шрамах – при соблюдении определенных, выгодных, условий иметь также и позитивные последствия?

Вполне справедливым было бы возражение, что ребенок в ходе «нормального» опыта разлук[5], как минимум, не теряет свои первичные любовные объекты насовсем. И это означает только одно: к «счастливым обстоятельствам» развода, безусловно, относится сохранение добрых и интенсивных отношений и с тем родителем, который живет теперь отдельно.

Далее я спросил себя, к чему, собственно, стремится психотерапевт в работе с пациентами, пережившими в детстве развод родителей? Успех (психоаналитической) психотерапии можно считать достигнутым, если пациент, наконец, хорошо себя чувствует и лучше подготовлен к жизни. Чего невозможно добиться, – так это сделать недействительными переживания развода. Но, присутствуя в личности, они все же перестанут влиять на способность человека быть счастливым. Итак, может здесь помочь только психотерапия или все же можно предположить, что удачные обстоятельства развода и послеразводного периода в состоянии ограничить нанесение возможного ущерба психике ребенка!

III

Если такие надежды оправдаются, то профессиональным помощникам можно будет не только отвести существенную роль, но и возложить на них большую ответственность. Таким образом, мы подошли к третьей теме данной книги: в какой именно помощи нуждаются дети или их семьи? Как должна выглядеть эта помощь? Конечно, на нас нельзя смотреть как на действующих лиц «драмы», но мы должны защитить себя и от роли «прожекторов». На роль режиссеров мы, конечно, тоже не годимся. Во-первых, мы не можем руководить действиями участников «спектакля», во-вторых, они все равно не станут нам подчиняться, и, в-третьих, сами роли в данном случае уже кем-то написаны. И все же в какой-то степени мы в состоянии повлиять на ход развития этой «драмы».

Продолжив литературное сравнение, скажем, что профессиональный помощник прежде всего обязан следить за работой драматургов. Ведь он уже хорошо знаком со многими пьесами, их течением и финалом. Знаком он также с возможностями и желаниями актеров. Пусть он остается всего лишь консультантом, но своей деятельностью он в состоянии в большой степени определять репертуар.

Конечно, одним лишь распределением ролей можно достигнуть немногого. Вопрос, который больше всего занимал меня в последние годы, звучит так: каким образом можно заставить родителей изменить свое поведение, если мы знаем, как мало оно зависит от их сознательных и рациональных устремлений? Результат моей практической работы и теоретических размышлений представлен в данной книге в форме концепции психоаналитически-педагогической консультации для разведенных родителей[6]. Я обращаюсь к проблемам сеттинга и индикации и особенно к вопросу: работа с родителями или психотерапия ребенка? В заключение я освещу некоторые важные методические и технические трудности терапевтической работы с разведенными родителями и покажу возможности их разрешения.

IV

Специалисты, имеющие дело с разведенными семьями, поневоле сталкиваются с той областью, которая – теоретически и практически – кажется обратной стороной педагогических и психотерапевтических устремлений: с позицией судей и адвокатов, а также с действием законов, формирующих эту позицию. Уже в тот момент, когда мне пришлось иметь дело с моей первой судебной экспертизой, мне стало ясно, насколько тесно личные переживания и действия разводящихся родителей связаны с этими институциональными условиями. Дело в том, что законы и юридические процессы вторгаются непосредственно в мир чувств детей и их родителей и часто далеко не тем способом, который был бы оптимален для использования шансов развития ребенка. Поскольку в настоящее время во многих европейских странах, в том числе в Германии и Австрии, ведутся яростные дискуссии о реформах в области семейных законов, я решился изложить некоторые психоаналитически-педагогические соображения по данной проблематике и прежде всего по вопросу так называемого совместного права на воспитание, а также о границах и шансах государственного надзора, например, в случаях нарушений права посещений или предписания консультации для родителей.

К методу обследования

Как уже было сказано, в наших обследованиях речь идет не о внешнем поведении и образцах интеракций или, вернее, об этом речь идет лишь тогда, когда это имеет важное значение для данного индивидуума. Важнее рассмотреть внутрипсихические и прежде всего бессознательные процессы, которые детерминируют поведение субъекта именно по причине своей бессознательности. Это требует, естественно, объяснения методов проведения обследования. Наблюдения за поведением, статистические выкладки, систематизация интервью или опросных листов – все это не может рассматриваться само по себе, без дальнейших пояснений. Кроме того, мы не можем пригласить «на кушетку» членов семьи пациента, которых было бы важно обследовать. Таким образом, классический психоаналитический метод выявления содержания бессознательного тоже отпадает[7].

Особое внимание, которое мы уделяем внутрипсихическим процессам, определяет те способы и методы, которыми мы пользуемся в каждом отдельном случае. Из моего опыта супервизора[8] мне хорошо известно, как многие консультанты, сидя перед клиентом, мучительно спрашивают себя: «Что мне делать? Что я должен сейчас сказать? Как можно решить эту проблему?» и т. д. Я думаю, что тут следовало бы задаваться совсем иными вопросами: «Что здесь, собственно, происходит? В чем здесь проблема и как она выражена?». Или: «Понял ли я уже суть?». Это означает, что выявление содержания внутрипсихических процессов является не только научно-исследовательской задачей, оно играет и огромную практическую роль. Понимание внутренних процессов является условием помощи пациенту. Иными словами, каждый отдельный случай волей-неволей является небольшим научным исследованием.

Используемые методы могут быть различными.

• Идентификация с клиентом. Именно она дает нам возможность узнать и почувствовать, что с ним происходит, включая и то, о чем не догадывается он сам. Нам же доступно такое понимание, потому что лично мы не замешаны в его внутренних конфликтах и поэтому у нас нет необходимости защищаться от них путем вытеснения. Этот важнейший метод психоаналитического понимания находится в распоряжении консультанта и для его использования нет необходимости в психоаналитически-терапевтическом сеттинге.

• При работе с детьми это проективные тестовые методы[9], а также структурированные или частично структурированные методы интервьюирования.

• Нередко важные открытия приносят и обычные беседы о сознательных, но, тем не менее, тайных переживаниях детей. Дети, испытывая доверие к нейтральному консультанту, часто доверяют ему вещи, которые они не в состоянии доверить своим близким.

• Наконец, в нашем распоряжении имеется такой важнейший инструмент психоаналитически-педагогической консультации для родителей (при помощи которого разъясняются внутренние бессознательные процессы), как психоаналитически-педагогическое просвещение. (Об этом подробнее речь пойдет в четвертой главе.)

Таким образом, каждый отдельный случай в моей практике обогащал меня новыми познаниями, которыми я и делюсь с читателем в данной книге. Я многому научился от детей, которые проходили у меня психотерапевтическое лечение. Наконец и случаи «классического» психоанализа тоже внесли свой вклад: в последние годы я лечил многих пациентов, родители которых разошлись, когда пациенты были еще детьми, а также тех, кто сам был в разводе или собирался разводиться.

Итак, избираемые методы обследования должны ориентироваться на каждый отдельный случай, лишь таким образом можно добиться оптимального эффекта. Поэтому я считаю, что в данной области едва ли возможны статистические обобщения. Более того, один развод не похож на другой. Развод невозможно рассматривать как событие само по себе, он – то, что из него делает человек, то есть определенный человек в своей определенной ситуации. Точно так же, как поженились вы по своим, совершенно особенным причинам, расходитесь вы тоже своими, совершенно индивидуальными путями, и нет двух человек, которые свой разрыв и свое разведенное «родительство» переживали бы совершенно одинаково. И нет двух детей, для которых развод родителей означал бы абсолютно одно и то же. Тогда возникает вопрос, возможно ли в этом случае вообще говорить об общей природе развода? В известном смысле, да. Конечно, невозможно рассмотреть все великое множество вариаций выражения переживаний и различных стилей поведения, но я постараюсь показать те случаи, которые, по моему опыту, можно считать наиболее типичными.

Глава 1. Травма развода

Пусть боль себя в стенаньях изливает:

Немая скорбь нам сердце разрывает.

Шекспир, «Макбет»

1.1. Как дети и их родители переживают развод[10]?

Передо мной сидит молодая пара. Он полгода назад «смертельно» влюбился в другую женщину. Для нее это оказалось громом среди ясного неба. Недели прошли в ссорах и слезах, в результате они решили разойтись. Четырехлетняя дочка Клара, обожающая своего папу, теперь будет жить с мамой. Мама, тем не менее, хочет, чтобы ее дочь и дальше поддерживала хорошие отношения с отцом. И мать, и отец в дальнейшем желают делить ответственность за благополучие и воспитание ребенка. Им хотелось бы все делать правильно, поэтому они и обратились ко мне за консультацией. Я спросил у этих симпатичных людей, что они понимают под словами «все делать правильно». Отец поспешил ответить: «Чтобы дочка не очень переживала из-за развода».

Разлука

Надежда на то, что дети не будут слишком сильно переживать из-за развода, обнаруживается у многих родителей. И это понятно, поскольку едва ли существует хотя бы один развод, который не вызывал бы у любящих родителей тяжелого чувства вины. И здесь мы имеем дело с первой проблемой, чувствительно снижающей шансы детей благополучно пережить развод. Надеждой на то, что можно развестись, не причинив детям боли, родители широко открывают двери таким механизмам защиты, как отрицание и вытеснение. Тогда, принимая желаемое за действительное, они просто не замечают, как их дети страдают из-за развода. Они не желают принимать всерьез те знаки, которыми дети сигнализируют о своих несчастьях и страхе. Нередко и дети при этом как бы играют с родителями заодно. Потому что, находясь в подобной же тяжелой ситуации, они не желают смотреть в глаза своим переживаниям, что и заставляет их отрицать свои проблемы.

Это достаточно часто встречающийся феномен. Хотя мы и знаем из научной литературы, что развод относится к тем событиям в жизни ребенка, которые чаще всего ведут к образованию невротических симптомов (и мы находим здесь всю широчайшую палитру этих типичных симптомов, идет ли речь о ночном недержании, о трудностях в школе, агрессивности, депрессивных настроениях, регрессиях, психосоматических заболеваниях и др.), но мне приходится видеть, что только немногие дети открыто проявляют свои реакции на развод. Чаще это выглядит примерно так: мать зовет детей и сообщает им: «Мама и папа разводятся». Дети, может быть, спрашивают в ответ: «Почему?» – «Да потому что мы не понимаем больше друг друга, нам тяжело вдвоем. И мы часто ссоримся». Тогда дочка спрашивает: «Мне придется теперь ходить в другой детский сад?» – «Нет!» – «Ну, тогда все в порядке», – говорит она и уходит. А сын: «Ты хочешь еще что-то сказать или я могу играть дальше?» У матери в этом случае падает камень с сердца: «Слава Богу, оказывается, это не так уж страшно!».

Часто ни дети, ни родители не желают принимать всерьез действительное значение развода. И лишь иногда это удивительное негласное соглашение между бессознательными ожиданиями родителей и детей становится видимым. Например, в семье, о которой только что шла речь, три дня спустя, когда отец в отсутствие матери собирал в спальне свои чемоданы, дети спросили его: «Папа, что ты делаешь?» – «Я упаковываю мои вещи. Вы же знаете, что я переезжаю!» В ответ дети вдруг громко разрыдались (инициатива развода исходила от матери). И это были те же самые дети, которые три дня назад столь спокойно и, казалось бы, безразлично выслушали объяснение матери. Что же произошло? А дело в том, что, в отличие от матери, для отца было бы невыносимой обидой, если бы дети равнодушно или облегченно прореагировали на его уход (ведь он хотел остаться). У детей имеются своего рода «антенны» для улавливания подобных ожиданий родителей, и они стараются соответственно на них отвечать. Таким образом, они становятся как бы «терапевтами» матери (или в ином случае, как мы видели, отца). Не проявлять своей боли удается им тем легче, чем сильнее они сами не желают воспринимать всерьез свою собственную боль. И они способны ее ощущать и показывать лишь тогда, когда им для этого – как в случае с отцом (причем совершенно бессознательно) – окажется предоставленным «помещение». Но проявление открытой боли, тем не менее, – это единственный способ ее преодоления. В ином случае она не может быть «переработана», и тогда в детской душе навсегда остаются глубокие шрамы.

То обстоятельство, что развод родителей приносит боль детям, мы должны рассматривать как данность. Во всяком случае всем тем детям, которые развили в себе любовное отношение к обоим родителям, независимо от конфликтов в этих отношениях. Развод или уход одного из родителей вызывает в них целый ряд страхов, чувств и мыслей, важнейшие из которых мы сейчас назовем.

Прежде всего это страх вообще никогда больше не увидеть папу[11]. А это означает навсегда потерять человека, которого ты любишь больше всех. Размеры этого страха зависят не только от реальной опасности, разлука, как мы знаем из опыта психоанализа, не может рассматриваться лишь сама по себе, она тесно связана с прошлым данного человека. И такова любая разлука в наших переживаниях; она в той или иной форме вновь вызывает к жизни и активизирует переживания и страхи разлук, которые мы уже пережили когда-то раньше.

Сюда часто присоединяется другой страх, и он особенно характерен для маленьких детей. Ведь часто родители объясняют причины развода так: «Мы не любим больше друг друга и много ссоримся» и т. п. Вот тут-то и может оказаться разрушенной иллюзия, которую сохраняли дети, чья жизнь до сих пор была более или менее счастливой, а именно: их вера в вечность любви. Они вдруг узнают, что у любви тоже бывает конец. «Если любовь тоже кончается (как сейчас между мамой и папой), кто знает, не кончится ли однажды мамина или папина любовь ко мне?» Это значит, что дети в ходе развода начинают всерьез опасаться, что, может быть, в какой-то день они окажутся покинутыми родителями.

С этим связаны и другие травматические аффекты. У многих детей развод вызывает частичную потерю своей идентификации: «И тогда я совершенно перестала понимать, кто я, собственно, такая!». Вряд ли можно сказать точнее, чем это сказала одиннадцатилетняя девочка, проходившая у меня терапию. То, что разлука вызывает не «просто» разочарование, печаль и страхи, а также своего рода потерю себя, связано с тем, что любые любовные отношения изменяют нас, а именно: мы «принимаем в себя» часть любимого человека. Часть своего общего самочувствия черпаю я из моей совместной жизни с человеком, которого я люблю, который заботится обо мне, с которым я могу себя сравнивать и которым я восхищаюсь. Его уход отнимает у меня не только моего партнера, но и часть моей личности. Каждый из нас пережил разлуки, и разве мы не знаем, что в этот момент у нас словно вырывают часть сердца, часть нашего тела, как если бы мы потеряли часть самого себя.

Воздействие разлуки на детей протекает и того драматичнее, потому что огромная часть развития их собственной личности основывается на идентификации с аспектами личностей родителей в том виде, в каком они их воспринимают. Таким образом, разлука не просто делает ребенка в большой степени одиноким, она его буквально «ополовинивает». Часто он теряет именно «мужественные» части своей личности (чувство силы, независимость и т.д.). В определенном возрасте идентификация ребенка с отцом непременно относится к восприятию собственного Я.

Развод родителей вызывает у детей и другие чувства. Например, агрессивность. Она появляется от того, что ребенок чувствует себя покинутым, преданным, он чувствует, что его желания не вызывают уважения. Или агрессивность может противостоять страху. Большей частью дети направляют свою ярость против того родителя, которого они считают виновным в разводе. Порой она оборачивается против обоих или поочередно то против отца, то против матери.

Особенно важно то обстоятельство, что многие дети (официально около половины) винят в разводе самих себя (напр. Wallerstein/Kelly, 1980). И чем дети младше, тем чаще они чувствуют себя виноватыми. По моему опыту, число таких детей намного больше. Минимум часть вины берут на себя почти все дети. Здесь большую роль играет стадия развития ребенка. Ребенок по природе своей эгоцентричен, то есть он чувствует себя центром Вселенной и просто не может себе представить, что что-либо в этом мире происходит без его участия. Детям свойственен своего рода магический характер мышления[12]. Но, даже если не заходить так далеко, следует отметить, что часто в семейных конфликтах именно дети выступают в роли посредников, пытаясь примирить родителей, и если такое не удается, то для ребенка это означает провал его стараний. Наконец ни для кого не секрет, что родительские конфликты нередко возникают именно на почве воспитания детей. И когда ребенок видит, что родители ссорятся из-за него, конечно же, он не может не думать, что именно он является основной причиной их ссор. Итак, что же удивительного в том, что у большинства детей разведенных родителей мы находим это чувство вины? И чувство это относится к тем душевным реакциям, которые особенно тяжелы, поэтому против них незамедлительно должны быть пущены в ход механизмы «защиты»[13] (депрессивные или меланхолические настроения, вытеснение, замена чувства вины, например, упреками)[14]. Часть агрессивной симптоматики, которую дети развивают в ходе развода, проистекает не только из разочарования, ярости или детских страхов, в большой степени она порождается чувством вины.

Однако все эти нагрузки нельзя считать абсолютно непреодолимыми. Развод – это кризис, который вызывает различные аффекты и чувства. Здоровый, в известном смысле нормальный ребенок просто обязан реагировать на такой кризис. Надежда, что ребенок может на него не реагировать, стоит на шатком фундаменте. Только тот ребенок не станет реагировать на такое событие, отношение которого к родителям уже давно и окончательно разрушено, так что прерывание или освобождение от этих отношений представляет собой скорее облегчение, чем боль. Итак, я повторяю: каждый в известной степени психически здоровый и нормальный ребенок должен реагировать на развод, и его внешнее спокойствие или кажущаяся безучастность еще ничего не говорят о его внутреннем состоянии. Понимание всего этого является первым шагом к преодолению кризиса.

Послеразводный кризис. Как могут родители помочь своим детям?

Страхи, о которых говорилось выше, могут проявляться в разнообразных симптомах. Родители, и прежде всего тот из них, с кем живет ребенок (чаще всего это мать), должны в это время проявлять необыкновенно много внимания и терпения по отношению к этим симптомам (которые в это время еще не являются «невротическими», пока что это реактивное приспособление к изменившейся жизненной ситуации, так называемые реакции переживаний[15], и они, если приспособление удастся и страхи будут преодолены, удалятся сами собой).

Дети должны иметь возможность регрессировать, для того чтобы суметь восстановить то доверие, которое в ходе развода оказалось потерянным. К проявлениям регрессий относится усиленная зависимость, потребность контролировать мать, склонность к слезам и капризы, это может быть также ночное недержание, приступы ярости и т. д. Итак, родители должны сильно редуцировать свои обычные ожидания, которые они предъявляют к детям. Конечно, это не значит, что все следует пустить на самотек и отменить всякие рамки. Но обычное «нет» обязательно должно произноситься без упрека. Родители должны понимать, что их, например, шестилетний сын в настоящий момент «функционирует», как трехлетний, и по-другому он в этой ситуации просто не может! Мать должна смягчать свое раздражение и облегчать ребенку следующее за ссорой примирение. То же относится к воспитателям детских садов и учителям.

Следует много разговаривать, ежедневно, ежечасно, об одном и том же, отвечая на вопросы: «Почему вы больше не вместе?» и «Объясни мне это еще раз!» и т. д. Терпеливо и с любовью следует снова и снова уверять детей, что они все еще любимы и всегда будут любимы, что они и дальше будут видеть папу (если это действительно так), что сами они ни в коем случае не виноваты в разводе и т. д. Речь идет не только об ответах на задаваемые вопросы. Многие дети вообще не задают вопросов. Родители со своей стороны должны форсировать эти разговоры, особенно тогда, когда состояние ребенка явно выдает его переживания.

Но кому под силу такое чрезвычайное проявление материнских чувств как раз в то время, когда ты сама находишься в тяжелейшем состоянии и твоя жизнь переполнена конфликтами? В это время от родителей (и прежде всего от матери) требуется поведение, на которое они чаще всего ни психически, ни физически просто неспособны. Известно, что нам тем легче проникнуться проблемами другого человека, чем лучше мы себя чувствуем, и уж ни в коем случае не тогда, когда нас переполняют собственные проблемы. Для матери развод часто означает снижение материального уровня, нередко ведет к потере социальных отношений, она остро переживает свою несчастную любовь и несложившиеся отношения. Сюда добавляются напряжение в отношениях с бывшим мужем, квартирный вопрос; матери, которые до этого работали полдня, теперь должны взять на себя полную нагрузку, в результате для детей времени остается еще меньше. Некоторые матери после развода переезжают к своим родителям, впадая, таким образом, в новую зависимость, что для детей может означать, что мать превратится в своего рода старшую сестру, а бабушка с дедушкой займут место родителей.

Короче говоря, разведенная мать, которая сама страдает из-за развода, ни в чем так остро не нуждается, как в абсолютно послушных, как можно более самостоятельных, не очень нуждающихся во внимании и терпении детях. По крайней мере до тех пор, пока сама она не будет в состоянии исполнить ожидания ребенка. В то же время ребенок нуждается в матери, которая была бы до такой степени самоотверженна, терпелива, заботлива и проникновенна, какой она, собственно, до сих пор еще никогда не была. Именно этот парадокс, по моему мнению, повинен в том, что в это критическое время у детей оказывается отнятой возможность преодоления изначальных и весьма драматических переживаний, которые приносит с собой развод. Обычно мать в этой тяжелой ситуации гораздо меньше, чем обычно, способна на проявление материнских чувств, – особенно тогда, когда она остается совсем одна: круг ее общения разрушен, у нее нет ни друзей, ни семьи, ей не приходится ждать профессиональной помощи педагогов или психологов, с которыми она могла бы поговорить о своих проблемах. Это означает, что субъективно ребенок (как минимум частично) потерял не только отца, он потерял также и большую «часть» матери, а именно ту ее часть, которая всегда была готова к пониманию и заботе, то есть те аспекты материнского образа, которые чрезвычайно важны для чувства защищенности ребенка и его ощущения, что он любим. Мать в это время не в состоянии соответствовать этому образу, потому что сама она переполнена страданием. (Часто эта ситуация не ограничивается только разводом. В жизни то и дело случаются удары судьбы, которые отнимают у нас возможность проявлять родительскую заботу в той степени, в какой мы это делаем обычно; мы не должны забывать, что трудности детей могут возникать и по причине наших жизненных трудностей.)

Первые недели и месяцы после развода – это то время, когда многому еще можно помочь, но на практике именно в этот период страхи детей непрерывно возрастают. Роль этого послеразводного кризиса в дальнейшем развитии ребенка весьма значительна. Если конфликты, а вместе с ними и страхи детей в это время непомерно возрастают, то вскоре дело может дойти до частичного или даже полного срыва системы защиты[16]. Под системой защиты понимается то психическое равновесие, которое мы бессознательно создаем на протяжении всей нашей жизни, чтобы быть в состоянии так или иначе преодолевать свои внутрипсихические конфликты. Когда это наше равновесие и наши бессознательные жизненные стратегии разрушаются, старые конфликты – в данном случае те, что были пережиты до развода, – приобретают свою прежнюю актуальность и становятся причиной паники и страха, а также аффектов, которые ребенок не в силах преодолеть. Иначе говоря, дело доходит до внезапно вырывающейся из-под контроля регрессии личности в более раннюю стадию развития. Этот резкий прорыв старых внутрипсихических конфликтов и связанных с ними невыносимых аффектов (которые в свое время были вытеснены) приводит к непомерному возрастанию и без того слишком большой неуверенности и страха ребенка.

Что все это значит? Из опасения оказаться полностью затопленным страхами Я ребенка[17] будет пытаться как можно скорее положить конец этому страданию. И тогда ему ничего не останется, как воздвигнуть новую защиту против большей или меньшей части (старых) чувств, мыслей и фантазий, активизированных разводом и срывом уже некогда состоявшейся защиты. Это означает, что старые чувства, мысли и фантазии будут вытеснены, но рано или поздно они возвратятся снова, хотя и в измененной форме, а именно в форме невротических симптомов. Примечательно, что невротические симптомы проявляются не сразу, они могут оставаться внешне невидимыми или выражаться в формах, которые станут рассматриваться окружающими как вполне положительные изменения поведения: дети, например, выглядят более спокойными, становятся более старательными в школе, и многие матери радуются тому, что ребенок больше не тоскует по отцу и лучше приспосабливается к обстоятельствам. Такие изменения детского поведения по завершении посттравматической защиты рассматриваются многими родителями и даже некоторыми специалистами как знак удачного преодоления развода. На самом же деле ребенок, пока он проявлял реакции соответственно своим психическим структурам, все еще оставался тем же, каким был до развода, а столь приветствуемое «изменение» маркирует тот пункт, с которого (в узком смысле слова) начинаются невротические последствия травматического события[18].

На основе всего этого можно сказать, что здесь мы имеем дело с тремя видами «симптомов», которые явно отличаются друг от друга по своему патогенному значению, иными словами, тех, которые заставляют задуматься о долгосрочных последствиях.

Все начинается с непосредственных спонтанных реакций на столкновение с тем фактом, что мама и папа расходятся[19]. Это, в психоаналитическом смысле, не невротические симптомы, а реакции адаптации, так называемые реакции переживаний, которые могут со временем пройти, если связанные с этим опасения будут в большой степени смягчены или положительно откорректированы.

Потом идет второй, более серьезный уровень развития симптомов, когда страхи и фантазии, связанные с реакциями переживаний, не имеют возможности оказаться переработанными и на них накладываются другие факторы, например, стрессы матери. Все это ведет к срыву защиты. Здесь речь идет уже не о реакциях, а о массивной регрессии или деструктуризации психической организации.

Если в момент деструктуризации детям (или родителям) не будет оказана активная помощь, то дело может дойти до невротических процессов в классическом смысле: в ходе регрессии вновь прорвавшиеся ранние инфантильные страхи становятся настолько мучительными, что новые (характерные для развода) и старые (проснувшиеся) психические конфликты должны быть вновь вытеснены, спроецированы, соматизированы, иными словами, против них должны быть подключены все мыслимые стратегии преодоления конфликтов. Итак, дело доходит до посттравматических процессов защиты, которые настолько «неспецифичны», что могут привести к невротическому развитию. Следует помнить, что посттравматические, уже действительно невротические, симптомы внешне не обязательно выглядят как патологические образования[20].

Существует и четвертый вариант: дети, которые уже невротически обременены, кажется, мало реагируют на развод, чаще у них «просто» (порой лишь слегка) усиливается симптоматика, возникшая еще до развода; это означает, что развод у этих детей вызвал лишь усиление уже имеющихся специфических невротических нарушений[21].

Значение развития ребенка до развода

Взаимосвязь между реакциями на развод и внутрипсихическими конфликтами или защитой говорит о том, что психические нагрузки у ребенка начинаются вовсе не с момента самого развода. Реакции на развод обычно зависят не только от факта разлуки или ее обстоятельств (к которым в первую очередь относится способность родителей помочь ребенку в это тяжелое время). Размер разводной проблематики прежде всего зависит от развития ребенка до развода.

Особенно ярко показал это один феномен, с которым нам пришлось столкнуться в нашей исследовательской работе. Вначале он был нам совершенно непонятен. Практически у всех без исключения маленьких детей, которые пережили развод родителей в возрасте пяти-шести лет, мы обнаружили тяжелые нарушения отношения «мать – ребенок», уходящие своими корнями в далекое прошлое, вплоть до первого года их жизни. Мы спрашивали себя, как это возможно? Мало того, данный феномен встречался с той регулярностью, которую просто невозможно принять за случайность. Когда мы рассмотрели его пристальнее, нам стало ясно, что в огромном количестве разводов конфликты между супругами начинались уже с рождения ребенка. Более того, именно рождение ребенка и стало исходным пунктом родительских конфликтов, которые впоследствии привели к разводу.

Причины тому весьма разнообразны и субъективны[22]. Иногда это, например, бессознательная ревность отцов по отношению к новорожденному, ревность, которую они уже однажды пережили, будучи детьми, когда были свергнуты со своего «трона» единственного ребенка рождением младшего брата или сестры. Как тогда младший братишка или сестренка отнимали у них безраздельную любовь матери, так теперь собственный ребенок подвергает опасности любовь к нему жены. С другой стороны, у многих женщин после рождения ребенка ослабевает желание к сексуальным отношениям, в чем мужчина нередко видит угрозу своей мужской самооценке. Кроме того, отец чувствует себя свергнутым со своего доминирующего места в семье, которое ему теперь приходится освободить «эксперту» – матери. Под влиянием своих чувств он практически начинает самоустраняться, что сильно обижает мать. В результате ребенок действительно может превратиться в основного жизненного партнера матери и на долгое время вытеснит мужа на второе место. Более того, муж перестает интересовать ее и как мужчина. Недаром ведь говорят, что дети – это смысл семьи.

Итак, в начале нашего исследования мы и представить себе не могли, что дети могут представлять собой тайную опасность для брака. Эти проблемы, возникающие между отцом и матерью, конечно, не могут не оказывать своего негативного воздействия на развитие младенца. Таким образом, эмоциональные проблемы родителей, которые позднее и становятся истинной причиной развода, не могут не привести к патологическим и патогенным искажениям ранних отношений матери и ребенка[23].

Знать это чрезвычайно важно, поскольку травма развода тем серьезнее, чем массивнее были внутрипсихические конфликты ребенка еще до развода.

Такие внутрипсихические конфликты не обязательно должны выражаться во внешних конфликтах, то есть напряженных отношениях ребенка с окружающим миром[24]. Кроме того, существует один очень важный феномен, благодаря которому внутрипсихические конфликты ребенка и его душевные нагрузки не только не обременяют семейной гармонии, но и значительно сглаживаются, так что они начинают проявляться только после развода. Этот феномен именуется триангулирующей функцией отца. Она означает, что тройственные отношения выполняют облегчающую функцию для всех участников. Предположим, я поссорился с мамой и знаю, что мама на меня сердита, а я в это время сердит на нее. Скорее всего, в этот момент мне вообще хотелось бы уйти от нее и каким-нибудь образом приобрести совсем другую, добрую маму. В этот момент я могу в какой-то степени позволить себе подобные фантазии, поскольку я одновременно думаю о папе и о том, что его я сейчас люблю намного больше, чем маму. Тогда в поиске утешения я иду к нему в другую комнату. Или я знаю, что вечером папа придет с работы и утешит меня, а до этого времени я могу дуться на маму или «капризничать». Может быть, я позвоню папе по телефону... Да ему совсем и не обязательно присутствовать здесь, мне достаточно просто знать, что он у меня есть, что он меня любит и всегда мне рад. А в это время, пока я – действительно или только в мыслях – объединяюсь с папой, моя ярость по отношению к маме потихоньку улетучивается. Я вижу, что и мама тоже больше не сердится. В общем, все снова приходит в равновесие, и хорошие отношения восстанавливаются. Но эта возможность, такая естественная в треугольных отношениях, в большой степени оказывается нарушенной, когда третьего партнера больше нет рядом. Теперь двое отданы друг другу – вместе с их любовью, разочарованиями и вспышками ярости (как известно, любви без разочарований и вспышек ярости не существует), то есть со всей «амбивалентностью» своих отношений. Это означает, что теперь любой конфликт просто не может не вызывать невыносимого страха: ведь у тебя теперь нет больше «тыла» – на всем белом свете у тебя есть всего лишь один этот партнер.

В семье с двумя родителями многие конфликты в отношениях между ребенком и матерью или ребенком и отцом остаются «латентными» и они не так страшны, потому что дети имеют возможность свободной разрядки в этом «семейном треугольнике». Как только отец переезжает, возможность эта сразу же исчезает, что и является основной общей проблемой всех семей с одним родителем. (Об этом еще пойдет разговор позже.)

Но эта триангулярная функция бывает нарушенной не только тогда, когда отец уходит из дома. Возможность свободного движения между отцом и матерью остается у ребенка лишь до тех пор, пока между родителями существуют любовные отношения или, по крайней мере, в их отношениях не превалируют агрессивность и ненависть. Иначе движение между отцом и матерью означает для ребенка не облегчение, а своего рода «смену лагеря». Тогда он попадает в столь характерный для «детей разводов» конфликт лояльности (о чем мы еще будем говорить позже). Таким образом, не только развод, но и конфликты между родителями, которые живут вместе, представляют для детей огромную опасность[25].

1.2. К проблеме «кооперативности» родителей после развода

Во всей психологической литературе о разводах нет ни одной работы, где не говорилось бы о том, что продолжение отношений с отцом после развода жизненно важно для ребенка. Думаю, нет необходимости повторять, почему это так важно, мы только что об этом говорили: о страхах ребенка навсегда потерять любимого папу, о функции триангулирования, о роли отца в построении собственной личности и т. д. Я понимаю, что это требование – какое бы общее согласие оно ни вызывало – во многих случаях весьма трудно выполнимо. На пути к продолжению свободных отношений ребенка с обоими родителями часто стоят не только чувства разведенных супругов, но и чувства самих детей. Не случайно 70 % детей уже спустя четверть года не поддерживают больше регулярных отношений с разведенными отцами.

Когда мы говорим, что ребенок хорошо перенес развод, это означает, что его отношения с отцом – не простая формальность и его отношения с обоими родителями не обременены большими конфликтами. Ребенок должен быть не просто уверен в том, что мама и папа продолжают его любить, он должен знать, что и сам он имеет право и дальше любить обоих родителей. Если же родители не находят общего языка друг с другом, это приводит детей к тяжелым конфликтам лояльности (о чем тоже будет подробно говориться дальше).

Это еще одна из причин, по которой я рассматриваю развод не как событие, а как процесс. Процесс, который, как уже говорилось, начинается задолго до развода, а часто – с самого начала жизни ребенка, и он не заканчивается ни после разъезда родителей, ни по окончании послеразводного кризиса. И не только по причине изменения семейных обстоятельств, а прежде всего потому, что, как правило, конфликты между родителями не кончаются и теперь, за что дети платят своими отношениями с отцом.

Наиболее частые причины провала намерений «кооперирования» между разведенными родителями

Трудности родителей после развода, что касается детей, заключаются не только в продолжении старых конфликтов, но и в их страхе перед будущим. И прежде всего перед будущим своих отношений с ребенком. Многие из тех матерей, которые не дают возможности детям встречаться с разведенными отцами или дурно о них отзываются, делают это вовсе не потому, что они «бессовестны» или «безответственны», просто мать страшно боится, что отец отнимет у нее любовь детей: ведь теперь он старается их баловать, привлекая на «свою сторону», а кроме того, дети склонны идеализировать родителя, который живет отдельно. Страх свойственен и отцам: они тоже боятся за любовь детей, которых видят теперь так редко. Именно по этой причине они тоже часто балуют их или создают коалицию против матери.

Страх матери за любовь детей нередко руководит желанием, чтобы отец вообще навсегда исчез из жизни ребенка. Проявляться этот страх может по-разному: от мимоходом брошенных неприятных замечаний в адрес отца до более или менее субтильных стратегий «коалиции» («папа был очень зол на нас, теперь мы должны держаться вместе!» или «папа хочет отнять тебя у меня!») или даже до открытых запретов встречаться с отцом.

Есть и другие причины, вынуждающие многих матерей запрещать посещения и даже искать (и, к сожалению, находить) поддержку суда и психологов: например, многие дети после посещений становятся очень беспокойными. Иногда они уже заранее нервничают, вплоть до того, что не хотят идти к отцу, или после посещения отца создается впечатление, что ребенка словно подменили – он становится агрессивным, непослушным, не может сосредоточиться в школе или жалуется на головные боли и т. д. Мать «заносит в протокол», что такое состояние ребенка длится почти неделю, пока он снова не становится «нормальным», но потом приходят выходные, когда ребенок опять должен идти к отцу. Многие отцы, в свою очередь, рассказывают нечто подобное: дети в воскресенье вечером не хотят возвращаться к матери, и это даже те, которые вначале не хотели ехать к отцу. Вера, что ограничение или отмена посещений могут помочь ребенку, базируется на двух недоразумениях. С одной стороны, фальшиво само объяснение феномена: отец или его влияние повинны в реакциях детей. На самом же деле в большинстве случаев речь идет о типичных реакциях на развод, то есть реакциях переживаний, которые могут считаться вполне нормальными, особенно для маленьких детей. С другой стороны, нельзя считать, что именно то, что в настоящий момент так беспокоит ребенка, непременно должно иметь дурные последствия для его психического развития.

Здесь я позволю себе привести пример из другой области. В настоящее время во многих европейских странах стало правилом позволять родителям ежедневно навещать своих детей, когда те находятся в стационарах больниц. Но еще несколько лет назад родители имели право видеть ребенка лишь раз или два в неделю. Сохранение такого обычая было удобно медсестрам, которые достаточно справедливо аргументировали свою позицию так: каждый раз, когда родители уходят, дети начинают кричать и плакать, становятся беспокойными и непослушными. Однако если на следующий день с ними бывало еще трудновато справиться, то потом они примирялись со своим одиночеством и сестрам снова становилось легче ими управлять. Из-за того, что дети действительно становились спокойнее, считалось, что так лучше и для них тоже.

Итак, внешнее наблюдение вроде бы верно. Но не следует забывать, что внешним проявлениям соответствуют определенные внутренние процессы. Невозможность целую неделю видеть родителей ведет к регрессии, разочарованию и даже к нарушению незыблемости основ доверия. Многие родители знают, что после долгих разлук дети встречают их не так, как обычно: они проявляют отчуждение, сохраняют дистанцию, а иногда реагируют даже яростью или слезы в их радости выдают пережитое отчаянье.

Когда речь идет о разводе, следовало бы спросить, действительно ли спокойствие ребенка, достигнутое при помощи отмены посещений, свидетельствует о пользе для его дальнейшего развития? Я занимаю в этом вопросе диаметрально противоположную позицию. Все дело в том, что для ребенка чрезвычайно труден внезапный переход от тройственных отношений к двум двойственным. То есть одно дело, когда я могу одновременно поддерживать отношения с двумя родителями, и совсем другое, когда я могу видеться с папой лишь при условии отказа от мамы, и наоборот. У ребенка появляется страх вообще потерять отца или мать: маленький ребенок не может знать, что случится в его отсутствие: «Кто знает, найду ли я потом маму на месте, не случится ли с нею чего? В последнее время я был на нее так часто зол, а вдруг мои злые фантазии исполняться?». Или: «А что будет с папой через четырнадцать дней, если я его сейчас брошу и снова уйду к маме?». Кроме того, столь характерная для развода проблематика разлуки в ситуации посещений каждый раз вновь реактивируется. Но если я не просто каким-то образом лишу детей этих болезненных переживаний, а, наоборот, постараюсь им помочь на их основе приобрести новый опыт, то есть если дети убедятся, что их опасения напрасны (папа, как обычно, через четырнадцать дней встречает ребенка доброй улыбкой и мама тоже дома и не сердится на него), то из этого кризиса, для которого известная ирритация абсолютно естественна, они вынесут только новую силу и новую уверенность в жизни. Поэтому я считаю, что посещения – за исключением, может быть, лишь тяжелейших случав – никогда нельзя ни прерывать, ни редуцировать, поскольку обрыв отношений не только помешает бесстрашному привыканию к новой ситуации, но и приведет к обратному результату. Это, как и у детей в больнице: разочарование ребенка будет лишь расти, в результате чего он может и вовсе отказаться от отца. И вряд ли позднейшее возобновление отношений станет возможным, не говоря уже о том, что не только ребенок потеряет часть своей любви и доверия, но и у отца появится к нему отчуждение.

Если встречи ребенка с отцом прерываются, то можно ожидать вступления в действие необратимого процесса, заканчивающегося полным обрывом отношений. (Когда мать – во имя спокойствия ребенка – стремится «на время» прервать его отношения с отцом, она бессознательно, собственно, именно того и желает. Того же бессознательно желает и отец, который – все равно по какой причине – «временно» не хочет встречаться с детьми. Об этих скрытых и (или) бессознательных мотивах родителей тоже речь пойдет позже.)

Желание прервать контакты с отцом может исходить и от самого ребенка. Здесь вряд ли идет речь о прямом влиянии матери, скорее это результат бессознательной переработки конфликта, заключающегося в том, что ребенок приписывает вину за развод отцу или отвечает яростью и обидой на то, что его покинули. А может быть, и собственное чувство вины заставляет его опасаться мести отца. Но в большинстве случаев этот феномен возникает из-за конфликта лояльности, в который попадает ребенок в данной ситуации. Конфликт этот может стать настолько невыносимым, что ребенку ничего не останется, как «расщепить» образы родителей, то есть он – конечно же, бессознательно – во всем сделает виноватым и плохим отца, а мать, таким образом, станет невинной и хорошей. Можно сказать, что ребенок в известной степени отказывается от одного из родителей для того, чтобы можно было, наконец, безбоязненно существовать с другим, в полной гармонии идентифицируя себя с ним[26].

Конечно, многие отцы просто забывают о своих детях. Около 40 % отцов так или иначе обрывают свои отношения с детьми[27].

Вероятно, есть такие люди, которых можно охарактеризовать словом «безответственный». Но, по моему опыту, большинство из тех отцов, которых их бывшие жены считают безответственными и плохими людьми, не заинтересованными в своих детях, вовсе не таковы. Чаще это те мужчины, которые просто не осмеливаются показываться на глаза своим бывшим женам, им невыносимо приходить в ту квартиру, где они жили вместе, и они не выдерживают отчужденного отношения детей, чувствуя себя лишними. В жизни существуют настолько тяжелые ситуации, от которых многие отцы просто бегут прочь. Конечно, это довольно инфантильный способ решения проблем, но, тем не менее, важно знать, что многие отцы, которые не заботятся о детях, чаще всего поступают так по причине своих страхов и внутренних проблем. Похожими мотивами руководствуются и матери, «не позволяя» детям встречаться с отцом[28].

Многие разногласия между разведенными родителями подкрепляются особой формой (бессознательного) «расщепления». Чаще всего человек лишь тогда способен расстаться с другим, когда он «сделает» из другого «отъявленного негодяя» или «злющую ведьму». Любые любовные отношения, как известно, весьма амбивалентны. Если супружество приходит в упадок, наступает такой момент, когда – и это знает каждый, кто прошел через опыт разлуки, – ты знаешь, что отношения уже никогда больше не будут счастливыми, что они не оправдали твоих надежд, что это далеко не то, о чем ты мечтал, но расстаться у тебя все же не достает сил. Картина супружества обычно очень сложна, и разочарование само по себе еще не означает, что супруг потерял для тебя абсолютно все привлекательные стороны или окончательно утратил свои функции. Не говоря уже о том, что конец любых отношений так или иначе внушает страх. Часто я лишь в том случае в состоянии сказать последнее «нет», когда мне удается – конечно, чаще всего бессознательно, – вызвать в себе те же психические механизмы защиты, которые мы уже видели у детей, а именно «расщепление». Я расщепляю представление о себе и о моем партнере так, что все хорошие черты относятся теперь лишь ко мне, и я становлюсь невинной жертвой, которая всегда только заботилась о сохранении брака, в то время как другой становится исключительно плохим, безответственным, бессердечным эгоистом и т. д. И, конечно, теперь разойтись с таким человеком намного легче.

Итак, в отношении способности к кооперации разведенных супругов эти бессознательные решения внутренних проблем являют собой форменную катастрофу. Подумать только, как могу я, ответственная и любящая мать, доверить своего ребенка человеку, чья ненадежность и злонамеренность не вызывают у меня никакого сомнения? И как я, любящий отец, могу не бороться с влиянием матери, если я уверен, что эта женщина только вредит ребенку?

Ребенок полностью теряет контакт с отцом

Как мы видим, требование специалистов к родителям оставаться способными к кооперации на практике чрезвычайно трудно выполнимо, а это значит, что у большинства детей отнимается важнейшее условие для избежания последствий травматизации.

Что означает потеря ребенком контакта с отцом? Вспомним еще раз о бурных реакциях на сообщение, что папа не будет больше жить вместе.

Реакции эти вызваны прежде всего потерей отца (свершившейся или предстоящей). Но это пока лишь частичная потеря, поскольку развод еще не означает, что ребенок вообще никогда больше не увидит своего папу. Безусловно, то, что отец не будет больше досягаем в любую минуту, страшно уже само по себе, но боль детей распространяется гораздо дальше, у них появляется страх – а вдруг папа и правда навсегда исчезнет из моей жизни? Вновь обрести свое душевное равновесие без необходимости подключения невротических механизмов защиты можно лишь в том случае, если эти ужасные опасения не оправдаются. Но, если отношения с отцом и правда прерываются, это как раз и становится доказательством справедливости страхов. Как же сможет ребенок потом снова придти к убеждению, что «папа меня все же до сих пор любит»? Как он может избавиться от своего чувства вины, если он не увидит, что папа не упрекает его ни в чем и совсем на него не сердится? Отсутствие отца только подтверждает его «вину»! Как же может снова зарубцеваться нарциссическая рана, образовавшаяся в результате потери: у мальчика – первичного объекта идентификации, а у девочки – первичного любовного объекта? Можно смело сказать, что непосредственные реакции на развод являются как бы опережением травмы потери отца. Некоторым детям все же удается ее избежать, поскольку, во-первых, отец постоянно остается в пределах досягаемости и, во-вторых, – у совсем небольшого количества детей – ребенок осознает это успокоительное обстоятельство прежде, чем у него начинается процесс вытеснения[29] страха. Но если отец и правда исчезает из жизни ребенка, то самые страшные опасения и фантазии становятся явью.

Психологическое значение, которое имеет действительная потеря отца, распространяется далеко за пределы послеразводной фазы. Мальчики теряют не только часть своей (состоявшейся) идентификации, они теперь и в будущем вынуждены будут обходиться без него. А девочки не только страдают из-за разлуки с эдиповым любовным объектом, они и в будущем вынуждены будут обходиться без любви взрослого представителя мужского пола. Сюда добавляется то обстоятельство, что отец теперь отсутствует и в качестве триангулярного объекта – в этой своей роли он не может выступать ни в выходные, ни по телефону, ни даже в фантазиях и представлениях ребенка, что неизбежно приводит к новым конфликтам в отношениях с матерью. В результате приходят ссоры, депрессивные настроения, проблемы в школе, а часто и психосоматические заболевания.

Не менее болезненно переживается детьми обрыв уже состоявшегося послеразводного контакта с отцом. В этом случае снова оживляются беды, пережитые во время развода и непосредственно после него. Мало того, травма, прежде лишь предполагаемая, становится теперь действительной. Это достаточно печально даже для тех детей, которые, благодаря продолжению отношений с отцом, в той или иной степени хорошо преодолели развод, то есть для тех, кто в ходе послеразводного кризиса невротически не слишком пострадал. Новая потеря восстановленного было душевного равновесия означает, что раны ребенка снова открываются и он вынужден переживать развод сначала. И это не менее печально, чем потеря отца сразу после развода. Что делает позднейшую потерю отца еще более страшной, – так это то, что ребенок вынужден убедиться: его родители не сдержали своих обещаний и он слишком поспешно поверил в то, что не потеряет своего папу, и вся его тяжелая борьба за приспособление к новым жизненным обстоятельствам была напрасной. Ничто ему не помогло, и в этом мире просто не на кого положиться! Таким образом, ребенок теряет большую часть чувства собственной полноценности и доверия к любовным объектам. Но, как уже говорилось, и в этой ситуации имеется немало детей, внешнее поведение которых едва ли выдает драматизм их внутрипсихических переживаний. Порой даже кажется, что дети «спокойно» реагируют на потерю отца, и таких детей еще больше, чем тех, которые не проявляют внешних реакций на сам развод. Во-первых, они, можно сказать, частично уже «натренированы» в своей защите против невыносимых переживаний. Во-вторых, большую роль здесь играет то обстоятельство, что реакции детей на развод, и в первую очередь агрессивно окрашенные, порождаются нежеланием ребенка покориться страданию и его готовностью бороться, что-то предпринимать против этого. Итак, то спокойствие, которое многими матерями интерпретируется как равнодушие к окончательному обрыву отношений с отцом, на самом деле является смесью вытеснения и покорности. Можно себе представить, что принесет такое «спокойствие» психическому развитию ребенка!

Конечно, определенную роль играют и действительные причины обрыва отношений, но гораздо важнее то их значение, которое придает им сам ребенок. И оно не всегда совпадает с представлениями взрослых. Например, мать может мешать контактам ребенка с отцом, а у ребенка складывается впечатление, что это отец не очень хочет их отношений; или отец какое-то время не звонит и не приходит, а ребенок винит мать в том, что она «выжила» отца; ребенок может из чувства вины или в качестве бессознательного решения своего конфликта лояльности отказываться от встреч с отцом, а сознательно объяснять это тем, что его отец, дескать, плохой человек и он не хочет ничего о нем слышать. Но эти субъективные причины влияют на долгосрочное травматическое развитие и ничего не меняют в том обстоятельстве, что (замедленная) потеря отца точно так же глубоко травмирует ребенка. Может быть, здесь есть одно исключение: если мать открыто запрещает ребенку общение с отцом, то ребенок знает, что отец желает их отношений, и ему в какой-то степени удается противостоять матери. Пусть это и не уменьшает боли разлуки, но зато ребенок знает, что у него есть отец, который любит его и думает о нем. Однако такое положение разрушает отношения матери и ребенка, и дети взамен травматической потери отца переживают такую же травматическую потерю своей «внутренней» матери, они перестают верить, что мать их любит, а это отражается на их собственном чувстве любви к матери. Они вынуждены жить с тем из родителей, с которым их (больше) не связывают любовные отношения, а тот, которого они действительно любят, отсутствует в их жизни.

Конфликты лояльности при сохраненных отношениях с отцом

Каковы в действительности «констелляции» в «разведенной семье», где продолжающиеся отношения ребенка с обоими родителями, хоть и не совсем безоблачны (как того желалось бы), но, тем не менее, внешний контакт с отцом поддерживается в форме посещений, невзирая на продолжающиеся напряженные отношения родителей между собой?

Если напряжение между родителями продолжается, то вытекающие из этого конфликты лояльности очень осложняют ребенку выход из послеразводного кризиса без больших невротических последствий. Рассмотрим возможности разрешения данной ситуации, имеющиеся у ребенка (исключая необходимость «решения» проблемы путем полной идентификации с матерью и отказа от отца). Трудность заключается в том, что порой бывает недостаточно частично или полностью вытеснить обиду, печаль, ярость, страхи, а также старые и вновь возродившиеся конфликты. Основная проблема заключается не только в событии развода, но и в том, что ребенок вынужден теперь «вооружаться» на сейчас и на будущее. Он должен найти свой способ ответа на открытые или же субтильно выражаемые ожидания союзничества и попытки каждого из родителей «перетянуть» его на свою сторону. (При этом не играет никакой роли, делают ли родители это сознательно: любая ссора заключает в себе надежду или, минимум, желание, что близкий и любимый человек примет твою сторону. Для разведенных родителей такой человек – это прежде всего ребенок.) Но как ужасно это для того, кто любит обоих и при этом вынужден сознавать, что он, собственно, не имеет на это права: мама ждет от меня, что я вместе с ней перестану любить папу, а папа ждет того же по отношению к маме. При этом я кажусь себе предателем по отношению к обоим. И это проблема не только моего «Сверх-Я»[30], мне теперь не избежать наказания за свое предательство, мне, может быть, грозит месть, обрыв отношений или, как минимум, я наношу глубокую рану человеку, которого так люблю. Более того, для маленького ребенка все оценки родителей имеют чрезвычайно большой вес, и если я замечаю, что какая-то часть моих чувств не имеет права на существование, это означает также, что что-то не в порядке со мной самим. Таким образом, конфликты лояльности усиливают у детей чувство вины и их страх перед потерей любви и необходимостью расплаты, а это значит, что страдает собственное чувство полноценности, которое и без того уже сильно пострадало из-за чувства вины, страхов и сознания того, что тебя покинули.

Из всех возможностей защиты против этого конфликта, имеющихся в распоряжении у детей, наиболее часто встречаются следующие три. Первая – это мягкая версия отказа от отца, выражающаяся в занижении его ценности, что может относиться как к самой его персоне, так и к ее значению для ребенка; данный путь «хорош» лишь тогда, когда ребенок уверен, что отношение самого отца к нему не подвергается большой опасности. Тогда он может объединяться с матерью, в известной степени «пустив на самотек» отношения с отцом.

Второй возможностью может оказаться эгоцентрический поворот к себе самому с более или менее сильной оттяжкой либидо от любовного объекта; и теперь ребенку все более безразлично, что думает или чувствует отец. Вариантом этой «делибидонизации» может быть эгоистическое желание только получать: если я не могу ничего получить любовью или если мне не дают любить так, как я этого хочу, то я стану, по крайней мере, извлекать из этой ситуации максимально все, что из нее можно извлечь. При этом наибольшее значение приобретают материальные стороны, и нередко дети начинают сталкивать родителей между собой для достижения своих интересов. Это может привести к бессознательной коалиции между желаниями детей и устремлениями родителей, когда те, чтобы досадить друг другу, начинают соревноваться в том, кто из них исполнит больше (материальных) запросов ребенка.

Третья возможность преодоления внутренних конфликтов заключается в снижении ценности собственной персоны. Развивающееся таким образом чувство неполноценности можно выразить так: «Я знаю, что не должен так сильно любить папу (по мнению мамы), но я не могу иначе. Однако я не в силах выполнить и папины ожидания и целиком занять только его сторону. Я знаю, что причиняю этим боль обоим. Но что мне делать, если я продолжаю любить обоих и не в силах отказаться ни от одного из них! Я знаю, что это плохо и что я просто слишком слаб и сам не достоин любви...». Таким образом, любовь ребенка в его собственных глазах становится своего рода «болезнью», которой он стыдится, но от которой все равно не может избавиться.

1.3. Новое супружество родителей

К важнейшим и решающим переживаниям детей в послеразводные годы относится появление у родителей новых партнеров. Появление у ребенка новой семьи в результате нового брака отца или матери роднит «разведенных» детей с теми детьми, у которых один из родителей умер; новая семья является частью судьбы этих детей. Следует отметить, что чувства и фантазии, появляющиеся при возникновении такой новой семьи, вновь оживляют переживания развода. Поэтому мы должны рассмотреть эту тему подробнее.

Может ли отчим заменить отца?

Зная о том, какое огромное значение для ребенка имеет отец в качестве любовного объекта и объекта идентификации, можно предположить, что новый брак матери представляет собой большой шанс для детей. И не только для тех детей, которые потеряли всякий контакт со своими отцами. Как бы положительно ни влияли продолжающиеся отношения с отцом на психическое развитие ребенка, нельзя закрывать глаза на то, что в быту ребенку по-прежнему его недостает. Однако посмотрим поближе на роль родного отца после того, как у матери появился новый партнер, который любит детей и к которому дети тоже привязаны.

Многие матери начинают считать, что при таких обстоятельствах родной отец как бы теряет свои функции. Особенно те матери, чьи отношения с бывшим супругом все еще достаточно напряженны. Им кажется, что их желание все начать сначала, подведя черту под всеми разочарованиями прошлого, наконец-то могут исполниться и дети при этом тоже что-то выиграют, у них теперь есть «отец», который постоянно присутствует и может о них заботиться. И, может быть, даже больше, чем это когда-либо делал родной отец.

Конечно, в этой аргументации что-то есть. Но ошибка заключается в том, что нельзя отцовские функции целиком отделять от личности отца. Любовные объекты или объекты идентификации не позволяют просто так заменить себя другими объектами. Если бы это было возможно, то не было бы любовного страдания и в жизни взрослых. Представьте себе весь абсурд следующего заявления матери: «Итак, у тебя сейчас есть Ганс, так что папа тебе теперь совсем не нужен!». А ведь нечто подобное случается нередко. Конечно, нельзя предположить, что такие матери не имеют представления о том, что такое любовь, а это значит, что здесь, скорее всего, речь идет о горячем желании наконец-то окончательно избавиться от бывшего супруга. Когда мне приходилось относительно долго работать с такими матерями, это мое предположение неизменно подтверждалось. Благодаря испытываемому ко мне доверию они начинали откровенно раскрывать передо мной свои чувства.

Несколько оправдывает таких матерей то обстоятельство, что многие дети сами помогают им в этом, а именно, они сами отказываются от отца и принижают его значение. Но мы видели, что в большинстве случаев это лишь результат бессознательной зашиты против невыносимых конфликтов лояльности. Итак, что следует сделать, так это дать ребенку возможность опять любить своего отца, вместо того чтобы окончательно его устранять. (На этой почве часто личные потребности родителей превращаются в «педагогические» формулировки, в чем выражается одна из форм «рационализирования»[31], относящаяся к классическим механизмам защиты. Те специалисты, которым приходилось консультировать пары, могут подтвердить, что большая часть обоюдных упреков аргументируется именно «благополучием детей». С методическими выводами из этого обстоятельства мы познакомимся позже[32]).

Тот факт, что отчим не в состоянии просто так перенять отцовские функции, поскольку чувства и идентификации ребенка все еще привязаны к родному отцу, является не единственной причиной огромного значения продолжения отношений ребенка с родным отцом. Сколько бы хорошего ни давал ребенку отчим, обрыв контактов с родным отцом в любом случае означает, что после частичной разлуки из-за развода теперь он окончательно потерял своего отца. Как влияет такая потеря на психическое развитие ребенка, мы уже говорили. Таким образом, все беды травмы развода (пусть даже уже более или менее переработанной) снова оживают и потенциально травматические переживания развода «приходят в действие».

Отец играет также важную роль и в развитии отношений между ребенком и отчимом. Конечно, бывает, что дети, и прежде всего мальчики в латентном возрасте[33], упрашивают матерей найти себе нового мужа, который вначале и правда воспринимается ими с большим энтузиазмом. Но в большинстве случаев все же дети относятся к новому пришельцу со скептической отчужденностью и неприязненно. В этой ситуации мать становится противником или предателем: это она привела в дом этого чужака. Более того, она любит его (больше, чем меня?). Итак, где в этой ситуации ребенок может облегчить свое сердце, где он найдет поддержку, чтобы суметь снова удостовериться в своей любви? Мы уже говорили о взаимосвязи конфликтов в отношениях матери и ребенка с триангулирующей функцией разведенного отца, так вот, именно в этой ситуации она приобретает наибольшее значение. В то время как ребенок совершает эмоциональный побег к отцу, домашние события облегчаются: «Они могут делать что хотят, у меня есть папа, и если это будет необходимо, я вообще уйду к нему!..». Пусть это и ничего не меняет в реальном положении, но новый мамин супруг уже не кажется угрозой самому существованию и с ним нет необходимости постоянно бороться. Благодаря этому ослаблению конфликта возникает помещение, где ребенок может себе позволить приобрести новый опыт. Так, он может обнаружить, что «Ганс» в общем не такой уж и глупый, как казалось вначале, что с ним даже интересно играть в «подкидного» и вообще в те игры, в которые ни мама (и ни папа) играть не хотят; а какое это чудесное чувство, когда предпринимаешь что-то втроем и когда тебя держат за руки и справа, и слева, и мы снова «настоящая семья»; и как это хорошо снова иметь рядом сильного мужчину, который поддерживает тебя иногда даже в маленьких ссорах с мамой, а та вначале протестует, но потом уступает, смеясь, и это не приводит к скандалу; папа тоже в свое время занимал мою сторону в ссорах с мамой и т. д. Итак, уже одним своим существованием отец становится своего рода «терапевтом», который облегчает ребенку переход к новым, совсем другим жизненным отношениям.

Но значение отца распространяется далеко за пределы этой трудной переходной фазы даже тогда, когда между ребенком и отчимом установились добрые отношения. Непрерывность отношений с отцом нельзя переоценить в том, что касается доверия ребенка к надежности любовных и дружеских отношений, и это относится как к надежности партнера, так и к своей собственной. Отец уже является первым отношением ребенка к мужчине. То, чем он уже однажды стал, не может быть никем заменено. И это имеет огромное значение для развития чувств ребенка, а также для развития его сознательных и бессознательных представлений о том, чем являются любовные отношения; очень важно, чтобы отношения эти не были преданы – ни отцом, ни им самим. Среди прочего существуют еще два события в жизни ребенка, пережившего развод, в которых родной отец имеет решающее значение для его душевного развития: это рождение единокровных (родных по матери) братьев или сестер и пубертат (переходный возраст) или ранняя фаза адолесцентного периода (ранняя юность). Не только с появлением отчима, но и в тех ситуациях, когда разгораются внешние конфликты с матерью и отчимом, значение родного отца в качестве триангулярного объекта вновь необыкновенно возрастает. Во время этого кризиса он снова играет роль своего рода «терапевта». Ревность к новорожденному вместе со всеми другими бедами и страхами старшего ребенка сейчас значительно больше, чем при рождении новых детей в «нормальной» семье. Если ребенку повезет и родители окажутся в состоянии с пониманиемотнестись к его страхам, то после рождения маленького соперника обычно зарождается новая констелляция отношений: неизбежные потери во внимании и привязанности матери восполняются отцом, который в это время усиливает свою заботу. И все это больше, чем простая замена: отношение к отцу активизирует в ребенке прогрессивные силы его стремления к автономии и он теперь испытывает меньше необходимости конкурировать с младенцем за внимание матери, «потому что я большой и сильный и мне это не так уж нужно!». Таким образом, братишка или сестренка может стать для старшего – то есть соперника, который побеждает в своем соперничестве, – фактором значительного возрастания чувства собственной полноценности.

Если же такая триангулярная коалиция не удается, то старший ребенок оказывается пойманным в силки конкуренции за мать (где он неизменно проиграет, потому что младший является «более совершенным» младенцем), а это неизбежно отразится на его чувстве собственной полноценности. К сожалению, второй вариант более характерен для семей с отчимом по той причине, что новорожденный является первым ребенком в этой новой семье, а часто и первым ребенком отчима, что придает событию огромное эмоциональное значение. Отчим просто не способен к этой коалиции со старшим ребенком, который «всего лишь» пасынок или падчерица.

Стоит ли упоминать о том, что в переходном возрасте семейные конфликты значительно усиливаются? Так же и здесь, в новой семье, в это время возникает особенно острая ситуация: одной из причин, почему в это время напряжение между родителями и детьми так велико и почему родителям так трудно бывает с уважением относиться к проявлениям подростков, заключается в том, что им просто несимпатичны черты характера, поведение подростков, их манера одеваться, разговаривать, думать. Для того чтобы быть в состоянии не чувствовать себя разочарованными и оскорбленными, чтобы не отвернуться от детей, необходимо испытывать к ним безусловную любовь, которую и испытывает большинство родителей. Отчим, по вполне понятным причинам, такой любви, как правило, испытывать не может. Ведь он познакомился с ребенком и полюбил его в определенном возрасте, когда тот обладал определенными чертами. В подростковом возрасте многие из этих черт пропадают, и отчим видит перед собой совсем не того ребенка, который тогда был ему симпатичен. Это ведет к тому, что отчимы гораздо меньше понимают подростков и относятся к ним более авторитарно и отчужденно, чем родные отцы. К этому добавляется ревнивое отношение к матери, поскольку она все чаще вынуждена защищать своего ребенка. Это приводит к тому, что отчим начинает конкурировать с подростком за любовь матери, а мать, в свою очередь, попадает в тяжелый конфликт лояльности между ребенком и мужем. Результатом становятся тяжелые конфликты в супружестве, из-за чего давление на ребенка усиливается вдвойне.

Но помощь родного отца в это тяжелое время состоит не только в том, чтобы оставаться в распоряжении ребенка в качестве облегчающего триангулярного объекта. Такую же огромную роль играет (по Erikson) чувство идентификации[34], то есть то чувство, которое говорит мне, кто я, откуда я родом и где мой дом. Все эти три аспекта хорошо выражены в одном предложении: «У меня тоже есть настоящий отец, я его хорошо знаю и горжусь им, и он тоже мною гордиться!». Обладая такой уверенностью, гораздо легче пережить оба кризиса – рождение младенца в семье и пубертатный период.

Ребенок не принимает отчима

Итак, мы видим, что жизнь в новой семье приносит ребенку известные трудности даже тогда, когда ему с отчимом удается завязать достаточно добрые отношения (к сожалению, такое случается не часто). На что мне хотелось бы обратить особое внимание родителей, так это на то, что вначале скепсис, недружелюбие, неприятие ребенком нового партнера матери – явления вполне обычные и не должны вызывать тревогу. Собственно, скорее следовало бы удивиться, если ребенок тотчас кинется на шею совершенно незнакомому человеку, мало того, мужчине, который вдруг так много значит для матери, то есть когда на его глазах, можно сказать, расцветает новая любовь и он видит, что не он является единственным источником счастья матери. Не может ли это быть доказательством того, что условия жизни ребенка до такой степени неудовлетворительны, что любое изменение этих условий воспринимается им как улучшение ситуации? Итак, скорее следовало бы рассчитывать на то, что «усыновление» новым партнером ребенка не может произойти без трения: два чужих друг другу человека просто нуждаются во времени, чтобы привыкнуть друг к другу, открыть друг друга для себя и суметь развить товарищеские отношения.

Мне хочется сейчас коснуться тех случаев, когда ребенок избегает любого сближения, а его скепсис и неприятие не только остаются без изменения, но порой даже усиливаются. Одной из причин этого бывает то обстоятельство, что мать или ее новый супруг слишком нетерпеливы и не дают ребенку времени, которое необходимо для заключения новых отношений. Часто это происходит так: «Познакомься, это Ганс, мой друг. Он переезжает к нам и будет твоим папой. Ты должен говорить ему "папа"!». И достаточно уже того, что оборонная позиция ребенка встречается матерью и ее новым другом обидой, раздражением и упреками. Бывает, что новый супруг матери не только сразу же пытается стать старшим другом, но и со всей силой проявляет отцовский авторитет: вмешивается, отдает распоряжения, устанавливает запреты, делает замечания, отчитывает и наказывает. Часто это случается слишком рано, слишком поспешно, ребенок в это время еще не успел воспринять отчима как «отеческий объект» и поэтому сопротивляется его авторитету. Дети вообще способны воспринимать авторитет только тех людей, которых они любят или которые занимают позицию, вызывающую у них уважение (например, учителя, воспитателя и т. д.). В других случаях ребенок лишь подчиняется силе, то есть слушается из страха. Итак, если ребенок еще не любит нового партнера матери, а место отца ему в любом случае не принадлежит, то только страх может заставить его подчиняться – страх перед властью и силой чужого мужчины, страх потерять любовь матери или даже страх за мать, если у ребенка появляется ощущение, что ей придется «расхлебывать» его непослушание. Так можно привить подчинение дисциплине, но ни в коем случае не любовь.

Чаще всего основным мотивом неприятия нового партнера матери является ревность. В этой ревности бессознательно сливаются две вновь активизированные тяжелые кризисные ситуации из жизни ребенка: уже однажды пережитое рождение нового ребенка (или опасение такового) и эдипов конфликт, когда новый партнер матери становится одновременно как бы новым ребенком в семье, но в то же время и эдиповым соперником[35]. В качестве младшего брата – это еще ничего. Младший лишь тогда представляет собой угрозу, когда старший верит, что мать любит того больше. Но одновременно старший – по сравнению с младшим – сам себе начинает казаться больше, сильнее и умнее, и если он в это время находит в отце сильного союзника, то все не так уж и страшно. Но этот «братик» (отчим) не только отнимает у ребенка «большую часть» матери, но еще и является настоящим мужчиной, который во всем превосходит ребенка. (Итак, мы видим, как необходим здесь родной отец в качестве «союзника».) Активизация эдипова конфликта тоже происходит в отягощенных условиях, поскольку по отношению к родному отцу ребенок знал, что он любим своим «конкурентом». Это, конечно, усиливало укоры совести, но зато смягчало угрозу. Тогда он, невзирая на всю свою печаль, а также ярость и страх, все же был уверен в том, что отец его не уничтожит и что он не потеряет мать насовсем. Это была борьба за преимущество. Теперь же, с новым партнером матери, для многих детей вопрос стоит слишком остро: быть или не быть – «Этого конкурента не привязывает ко мне любовь, и он хочет отнять у меня мою маму целиком, а от меня ему хотелось бы лишь избавиться!». С другой стороны, агрессивность самого ребенка в этом случае не сдерживается чувством любви и поэтому может заходить слишком далеко. Но следует отдавать себе отчет в том, что агрессивность эта в большой степени порождается страхом.

Как и в «негативной» эдиповой констелляции, конфликт ревности, касающийся нового партнера матери часто имеет свою обратную сторону. Для многих детей этот мужчина, проникший вдруг в их жизнь, имеет также и известную привлекательность. И эта привлекательность нередко превалирует над угрозой. Дети принимают его и домогаются его расположения, часто с успехом, поскольку, если его намерения по отношению к матери серьезны, он сам желает завоевать симпатии детей. Так что вполне может случиться, что ревность ребенка вначале направлена против матери, то есть мать рассматривается как «конкурентка». И когда ребенок вдруг обнаруживает, что не он в первую очередь интересует этого мужчину, симпатия может легко улетучиться и новый партнер превратится в «незавоеванный» объект, приносящий одни разочарования. Результирующее дальнейшее неприятие в первую очередь основано на нарциссической обиде, которая усиливается из-за активизации ранних нарциссических ран, например тех, которые появились у ребенка в ходе развода. Если партнер матери разочаровал ребенка, это первый шаг к тому, что тот начнет воспринимать его как угрозу. В подобных случаях ревность оборачивается своей другой стороной: ребенок начинает бороться за мать.

Трудности ребенка с (будущим) отчимом исходят не из простых констелляций отношений между ним, матерью и ее новым другом. Непрерывность отношений с родным отцом и здесь чрезвычайно важна, но в это тяжелое время из (непоколебимой) любви к отцу тоже может вырасти большая проблема. А именно, когда ребенок попадает в конфликт лояльности между своими чувствами к отцу и к отчиму: если отчим ему нравится и он наслаждается его присутствием в семье, он начинает считать себя предателем по отношению к отцу. Как и в послеразводном конфликте лояльности, о котором говорилось выше, сейчас ребенок тоже видит себя обязанным принять решение, и оно может оказаться не в пользу отца. Однако, если у ребенка существуют тесные отношения с отцом, он может принять решение против отчима – лишь для того, чтобы не потерять отца.

Бывает, что ребенок все еще лелеет сознательную надежду, что отец, может быть, вернется в семью. Тогда ему одновременно приходится бороться на трех фронтах: с матерью и отчимом против их любовных отношений, чтобы избавиться от нежеланного пришельца; далее, он всеми силами стремится нравиться отцу и доказывать ему свою верность, а иногда даже пытается заставить отца предпринять все возможное со своей стороны; и, наконец, он борется с самим собой, чтобы не допустить никаких добрых чувств по отношению к отчиму.

Боязнь потерять отца или мать – самый распространенный из всех мотивов неприятия отчима. То же самое происходит и по отношению к новой жене отца, только в соответственно смягченной форме[36]. Неприятие новых партнеров родителей может происходить и из чистой ненависти, а именно в тех случаях, когда ребенок считает это партнерство повинным в разводе родителей. И эта ненависть часто бывает довольно сильной, потому лишь, что новый партнер, собственно, необыкновенно хорошо годится для того, чтобы оттянуть на себя ярость, которую на самом деле вызывают в детях оба родителя. Огромную роль здесь играет чувство вины самого ребенка. Это передвижение[37] ненависти имеет то преимущество, что оно способствует непосредственной разрядке напряжения ребенка: «Это не мама и не папа причинили мне зло, я тоже не сделал ничего неправильного, это все этот чужак, это он все разрушил!». С чужим бороться или его наказывать легче, чем с родителями или с самим собой, поскольку чувства по отношению к этому чужому не амбивалентны, они достаточно однозначны. Трудно предсказать, как будут развиваться отношения ребенка к новому супругу или супруге матери либо отца в этих условиях. Такое встречается довольно часто, не только тогда, когда развод действительно произошел из-за новой любви; между новыми отношениями и разводом могут лежать месяцы, а то и годы, что, однако, не мешает многим детям тайно или явно винить в разводе нового партнера[38].

Назовем последнюю проблему, одолевающую детей, родители которых имеют новых партнеров: это сексуальные отношения родителей. Конечно, родные отец и мать, которые живут вместе, тоже имеют сексуальные отношения, но по многим причинам они гораздо меньше бросаются ребенку в глаза: во-первых, родители в течение многолетней совместной жизни нашли возможность интегрировать свою сексуальную жизнь в будничное существование, чего, конечно же, нельзя ожидать от «свежих» отношений. Мать не ночует дома, ребенка почему-то вдруг отсылают из дому прочь или друг матери проводит ночь у них дома. Ребенок замечает, что с матерью что-то происходит, чего раньше не было, и он из этого исключен, и это исключение еще более однозначно, чем высылка его из родительской спальни. Во-вторых, дети разведенных родителей больше задумываются над характером отношений между матерью (отцом) и ее (его) новым другом (подругой). Отношения между матерью и отцом задавали ребенку намного меньше загадок: они были просто его родителями, то есть дети определяют обоюдные отношения родителей через свою собственную персону. Новые же отношения существуют независимо от него. Думая об этом, он думает также – в соответствии с имеющейся у него на этот счет информацией – о загадках любви между мужчиной и женщиной. В-третьих, между любовью пары, которая уже давно живет вместе, и любовью нововлюбленной пары есть существенная разница в интенсивности отношений, в обоюдном вожделении и аффективных оценках. Ребенок чувствует эту интенсивность, с которой он тоже не в состоянии конкурировать. Кроме того, эта сторона образа матери или отца ему еще неизвестна.

Задачи и проблемы взрослых

Buhler и Kachele (1978) установили, что новый брак родителей стоит на втором месте (после развода) среди причин, которые вынуждают их обращаться к детским психологам. При всем своем осторожном отношении ко всякого рода статистике[39] мы можем, тем не менее, подтвердить, что появление нового партнера у родителей вносит те изменения в жизнь ребенка, которые обрушивают на него большие переживания. Точно так же стоит вне сомнения то, что здесь детям (снова) открывается большой шанс для дальнейшего благополучного развития, во всяком случае, если им удается этот кризис преодолеть.

А преодолеть его вполне возможно. Но для того, чтобы суметь это сделать, детям необходима, как и после развода, активная поддержка взрослых.

Первым делом они должны быть готовы уважать трудности ребенка, а это значит, что ребенку следует дать время и терпимо относиться к его борьбе за самоутверждение, а также постараться не принимать его «выходки» «на свой счет».

Новый супруг не может ожидать, что привязанность ребенка к нему уже предусмотрена заранее в качестве своего рода довеска к любви матери; это значит, что он должен постараться завоевать расположение ребенка. Если новый супруг (супруга) уже успешно завоевал(а) любовь матери (отца), то теперь он(а) должен (должна) точно также постараться завоевать расположение ребенка.

Мать и ее новый супруг должны смириться с тем, что не существует будущего без прошлого и что историю жизни невозможно просто так стереть или переписать: у ребенка есть отец и он ему нужен также и в будущем (то же относится к отцу и его новой супруге по отношению к матери ребенка).

Очень важно, чтобы отец (мать) понимал(а), что теперь в жизни ребенка есть третий, «чужой» человек, который, тем не менее, играет в этой жизни значительную роль. Тогда он (она) избавит собственного ребенка от дополнительных конфликтов лояльности и окажет ему большую помощь.

По моему мнению, важнее всего, чтобы новая пара была уверена в своих обоюдных чувствах и намерении остаться вместе, что помогло бы обоим правильно воспринимать реакции ребенка. Все дело в том, что лишь когда ребенок видит новую семью как данность, как нечто неизменное, он в состоянии воспринимать ее как данность. В противном случае дети начинают сознательно и бессознательно бороться за восстановление старых отношений.

Конечно, на практике все происходит иначе, по той причине, что возникновение нового супружества представляет собой трудную жизненную ситуацию не только для детей, но и для взрослых. В восьмидесятых годах был опубликован целый ряд теоретических обзорных работ[40] об опыте матерей и отцов[41] в этой области. Мне хочется обратиться к проблемам матерей, отцов и их новых супругов, с которыми я хорошо знаком по моей консультативной работе. Именно эти проблемы значительно снижают, а то и вовсе уничтожают способность взрослых помочь детям в этой объективно тяжелой ситуации.

Проблемы матерей

Как часто бывает, что разведенные матери не уверены в том, что действительно любят этого нового мужчину и хотели бы всю жизнь прожить с ним вместе! Как часто спрашивают они в сомнении, а любит ли он меня, сложатся ли наши отношения или они снова разрушатся, как это уже случилось однажды? Имею ли я право идти на такой риск в отношении моих детей, да и по отношению к себе самой?

Говорят, человек учится на опыте, а это значит, что из горького опыта, скорее всего, рождается только страх. И здесь возникает соблазн предоставить решить этот вопрос детям: «Если он найдет общий язык с детьми, то!..». Тогда все выглядит так, будто мать совершает свой поступок не только ради себя, но и, прежде всего, ради детей. Да и не являются ли хорошие отношения между новым партнером и детьми непременным условием того, чтобы совместная жизнь вообще была возможна? Кроме того, если мужчина с любовью заботится о детях, то легче поверить в серьезность его намерений. И наконец, многие разведенные матери склонны собственную любовь ставить в зависимость от того, может ли новый избранник вообще «обращаться с детьми». Часто создается впечатление, будто у мужчины, проявляющего привязанность к детям, вообще нет необходимости завоевывать любовь матери как женщины – словно одно лишь умение обращаться с детьми делает этого мужчину уже достаточно эротически привлекательным.

Но если мать сделала это, то первое слабое место для развития дальнейших трудностей уже образовано. Поскольку, как я уже говорил, вероятность, что дети с первого момента испытают симпатию к новому партнеру матери, намного меньше ожидания, что они встретят его отчужденно. Хотя ребенок часто бывает соблазнен этой ролью своего рода судьи, но она для него, тем не менее, чрезвычайно обременительна. И если мать в этом вопросе будет целиком полагаться на детей, то ее с каждым новым другом будут преследовать одни и те же проблемы. Тогда она встанет перед выбором: либо навсегда остаться одной, за что так или иначе, пусть даже бессознательно, ненависть падет на тех же детей, либо со вторым или с третьим кандидатом она изменит свою стратегию и станет открыто действовать «против воли детей». Но для ребенка гораздо труднее оказаться лишенным власти, которую он уже однажды имел, чем не иметь ее вообще: лишение власти внушает дополнительный страх, ребенок спрашивает себя, что же случилось, что изменилось в его отношениях с мамой, и, скорее всего, он воспримет этот поворот как потерю любви матери.

Для того чтобы не дать детям возможности отклонить нового партнера как отчима, некоторые матери прибегают к одной уловке: они представляют его вначале в какой-либо «безопасной» роли: в качестве «няни» или «одного знакомого». Но эти уловки, конечно же, – ложь, а ложь редко остается неотмщенной. Мужчину, который вероломно забрался к ним сердце в качестве «товарища», дети, как правило, заметив, что на самом деле здесь речь идет о матери, а не о них, в огорчении отталкивают от себя. Мало того, они не прощают матери того, что она их обманула. «Как же можно вообще и дальше доверять этим двоим?» Подобные маневры увенчиваются успехом лишь в одном случае: если дети сами были готовы без проблем принять нового друга матери, а значит и в самой уловке не было надобности.

Многие разведенные матери и матери-одиночки, прибегающие к подобным уловкам и перекладывающие на детей решение вопроса их будущего партнерства, проявляют тем самым удивительную регрессию в отношениях с собственными детьми. Здесь происходит, собственно, обмен позициями: дети решают вопрос о «женитьбе», а мать прибегает к «невинной лжи» из страха, что дети могут «рассердиться»... Но начинается это много раньше, а именно с чувства вины перед детьми уже при первом свидании, когда мать говорит, что встречается с подругой или идет заниматься гимнастикой в спортивный клуб. Такое поведение, собственно, характерно для детей-подростков или к нему прибегают при совершении супружеских измен. Richter (1989) предполагает, что причины этих регрессий намного глубже реальной заботы о том, как дети воспримут любовные отношения матери. Возможно, здесь у матери активизируется старое, давно вытесненное (сексуальное) чувство вины, испытываемое в детстве по отношению к собственным родителям, и оно теперь бессознательно переносится на детей. То есть они воспринимают свои новые отношения (и связанное с ними удовольствие) как нечто, что в принципе запрещено.

Вернемся к проблемам, возникающим в новой семье, – они вращаются вокруг ревности и конфликтов лояльности. Любое напряжение или ссора между детьми и новым партнером матери вызывают в ней бурю чувств.

• Верность ребенку, чьи страхи ей хорошо понятны (выражаясь языком психоанализа, она может идентифицировать себя с ним), неизбежно приводит к конфликтам с супругом.

• Как следствие, у нее появляется страх потерять мужа и растет ярость к детям, которые подвергают опасности ее надежды на любовь и счастливую жизнь.

• Возникает и ярость к мужу, который «не умеет обращаться с детьми», что в ее глазах отнимает у него часть его привлекательности, а это не может не отразиться на сексуальных отношениях.

• Обычным результатом подобных конфликтов лояльности становится чувство вины по отношению к детям, а порой и к мужу.

• Чувство вины влечет за собой чувство собственной никчемности и образует мощный фундамент для возникновения агрессивности, при помощи которой осуществляется защита – минимум, в настоящий момент – против этих невыносимых чувств.

И наконец, если дети и новый супруг, напротив, хорошо понимают друг друга, это еще не гарантия хорошего самочувствия матери, поскольку не исключено, что в этом случае она станет ревновать детей и почувствует себя ненужной. Более того, может случиться, что мать будет даже недовольна слишком внимательным и товарищеским отношением ее партнера к детям, в то время как на нее ложатся все неприятные задачи воспитания. Под бременем повседневных нагрузок она будет желать, чтобы он, оставаясь ей верным, проявлял побольше авторитета по отношению к детям, иными словами, чтобы он перенял все отцовские функции. И это может случиться в то время, когда дети еще не созрели для того, чтобы признать за ним этот авторитет и эти функции.

Матери может также показаться, что она в столь короткое время потеряла большую часть своего значения для нового партнера. Кроме того, восхищение детей новым другом может заставить ее почувствовать, что она, может быть, как мать и как женщина не в состоянии дать своим детям все то, в чем они так нуждаются.

Проблемы нового мужа матери

Проблемы нового партнера разведенной или одинокой матери тесно связаны с чувствами и ожиданиями самой матери: одни из них, можно сказать, повторяют ее проблемы, другие же им прямо противоположны.

Он тоже не всегда уверен в своей любви и в любви своей избранницы. Он тоже задумывается над тем, станет ли это партнерство длительным и как отнесутся к нему ее дети.

Многие мужчины испытывают такое чувство, будто хороший контакт с детьми, возникший уже с первой встречи, должен стать как бы доказательством их мужской привлекательности, своего рода пробой потенции. Одни рассчитывают получить это доказательство путем завоевания привязанности детей, другие же – путем борьбы за признание их собственного авторитета. Если отношение к детям действительно подлежит такой «сексуализации», то оно чаще всего терпит неудачу. В одних случаях потому, что мужчина таким образом теряет свою позицию ответственного взрослого и сам как бы перевоплощается в ребенка, ожесточенно и боязливо борющегося за признание и любовь. В других случаях он преобразует свой страх в агрессивную борьбу за власть.

С сексуальным чувством вины корреспондирует – при всей заботе о детях – амбивалентное желание любовных отношений, в которых не были бы помехой эти дети. Тогда мужчина неизбежно попадает в регрессивную ситуацию «поддержания отношений за чьей-то спиной» (здесь – отношений с матерью за спиной детей). Это повышает амбивалентность его чувств к детям, что осложняет развитие добрых отношений.

Конфликты лояльности заставляют страдать также и (потенциальных) отчимов. Чью сторону он должен занять, когда мать и дети ссорятся? Если он станет на сторону матери, то ухудшит отношения с детьми; если же он возьмет под защиту детей, то, возможно, разочарует мать в ее ожидании верности, но и при этом нет гарантии, что дети примут его поддержку и вознаградят его.

Из всего этого истекают дальнейшие характерные проблемы, которые предстоит преодолеть новому партнеру матери.

То обстоятельство, что совместная жизнь с любимой женщиной неизбежно означает стать вдруг «отцом» ребенка, а то и нескольких детей, само по себе внушает известный страх: «А смогу ли я осилить это душевно? По силам ли мне такое вообще?».

Опасение недружелюбия со стороны детей требует, между тем, огромной терпимости и способности выносить связанную с этим обиду, не теряя, тем не менее, при этом готовности к добрым отношениям, что доступно далеко не каждому.

Наконец, огромную роль в отношениях новых партнеров играет чувство ревности, а именно чувство ревности к продолжающимся отношениям ребенка с его родным отцом.

Некоторые мужчины страдают и от другой ревности, которая чаще всего вытесняется: от ревности к прежним отношениям жены с родным отцом детей. И если ревность, касающаяся детей, имеет достаточную реальную основу, то в данном случае речь идет о довольно распространенных невротических (в широком смысле) реакциях переноса[42]. Треугольник отношений «мать – новый партнер (отчим) – родной отец» способствует бессознательной реактивизации эдиповых конфликтов. В этой констелляции новый партнер чувствует себя «сыном», который изгнал отца и теперь, оставшись один с матерью, опасается наказания. (Мы еще будем говорить о том, что эта бессознательная фантазия напоминает фантазии и некоторых родных отцов, поскольку она содержит в себе один как бы реалистический аспект.) В этом чувстве эдиповой ревности ничего не меняется и тогда, когда мать говорит о своем бывшем муже только в пренебрежительных тонах или жалуется, как она с ним страдала. В этом случае ее новому супругу совсем уж непонятно, как же она могла любить «такого человека». А ее страдания делают бывшего мужа еще сильнее и опаснее, поскольку в его бессознательных фантазиях это становится впечатляющим доказательством потенции «соперника». Все эти, пусть даже бессознательные, представления могут породить ярость по отношению к матери и пренебрежение к ней. Или они могут возбудить тайное опасение, что он просто не в состоянии конкурировать с такой потенцией.

Все эти проблемы разведенных матерей и их новых партнеров могут являть собой опасность для счастья новой семьи, будь то по причине слишком больших конфликтов между матерью и ребенком или между отчимом и ребенком. В любом случае страхи и беды ребенка усиливаются, а вместе с ними усиливается его сопротивление новой семье, в результате чего он сам, может быть, лишается именно того большого шанса, который могла предоставить для его дальнейшего развития эта новая семья. Опасность заключается и в том, что новые отношения (взрослых) по причине трудностей, испытываемых детьми, могут придти в упадок.

Есть еще одна вероятность. В истории человечества социальные общности всегда использовали внешнюю угрозу для урегулирования внутренних конфликтов, а то и вовсе – для возможности отрицания этих конфликтов внешний враг создавался искусственно. Тогда все силы и вся агрессивность направлялись наружу, в сторону (предполагаемой) угрозы.

Итак, в той ситуации, когда новая семья подвергается опасности из-за имеющегося в ней внутреннего напряжения, кто годится для роли «внешнего врага» лучше, чем родной отец ребенка? Отведение ему роли жизненно опасного агрессора, от которого непременно следует избавиться, является, можно сказать, гениальной психодинамической находкой: отчим избавится от эдипова соперника и соперника в его отношениях с детьми; если он целиком отнимет детей у отца, он, может быть, таким образом удовлетворит желание мести со стороны матери, пережившей в свое время от этого человека большие обиды; и она сможет, наконец, исполнить свое заветное желание – окончательно оставить прошлое позади и начать совсем новую жизнь; общая борьба объединяет новых супругов и оживляет их любовь. В этих мотивах нет ничего необычного, они вполне человеческие и даже, пожалуй, слишком человеческие! Борьба эта обставляется так, что удовлетворению тайных желаний уже не может помешать Сверх-Я: определение отца в агрессоры в первую очередь избавляет от чувства вины по отношению к детям («мы делаем это только потому, что все это беспокойство, которое исходит от родного отца, вредит детям, лишает их уверенности и покоя и отнимает у них возможность наслаждаться счастьем новой семьи, итак, мы действуем во имя блага детей!»). Такая позиция избавляет и от чувства вины по отношению к самому отцу, от сознательного или бессознательного чувства вины матери по отношению к мужчине, которого она когда-то любила, и, наконец, от большой доли эдипова чувства вины нового партнера (когда он, уже отняв у него жену, теперь отнимает еще и детей).

Проблемы родного отца

Конечно, если бы отцы относились к своим бывшим женам и их новым спутникам жизни лояльно, то есть если бы они понимали беды своих детей, помогали им во всем, в том числе и в признании нового партнера матери (вместо того, чтобы только усиливать отчуждение), если бы они помогали детям понимать мотивы матери и таким образом избавляли их от страха (вместо того, чтобы присоединяться к их упрекам и осуждать мать), если бы они не создавали трудностей с уплатой алиментов, если бы они с пониманием относились к тому, что с появлением нового партнера могут возникнуть изменения в расписании посещений и отпусков, и так далее, короче, если бы отцы вели себя в этом смысле лояльно, то матерям (и их новым мужьям) было бы чрезвычайно трудно характеризовать их как агрессоров. Но психическая ситуация самого отца не только осложняет, чаще всего она делает невозможным такое понимание.

Самая большая проблема возникает из страха потерять собственных детей, идет ли речь об их любви (которую теперь у него может отнять отчим), или о теперь и без того слишком небольшом влиянии на их развитие, а то и о полном исключении из их жизни.

С этими страхами неизбежно связана ревность к новому партнеру матери. На фоне этих сознательных страхов у отца, как и у нового партнера матери, активизируются бессознательные эдиповы чувства конкуренции и ревности, которые ничем не отличаются от тех, которые испытывает отчим: отец воспринимает другого мужчину как более сильного и могущественного, а себя самого считает исключенным из отношений, «кастрированным» ребенком. Это объясняет также и тот факт, что многие разведенные мужья ревнуют не только детей, но и своих бывших жен, даже в тех случаях, когда они сами были инициаторами развода и у них уже давно есть новая семья.

Таким образом, отец по отношению к матери и ее новому мужу попадает в душевную ситуацию, идентичную позиции детей, борющихся за мать. И отец, и ребенок боятся потерять друг друга. Эта похожесть их (бессознательных) чувств делает из них невольных союзников. И чем сильнее страх и ревность, тем меньше остается от «тихого» союза, в котором оба лишь изредка доказывали бы друг другу свою верность. Часто дело доходит до борьбы, причем, дети ведут эту борьбу – открыто или скрыто, активно или пассивно – внутри новой семьи, а отцы – снаружи. Они постоянно вмешиваются, чего-то требуют, налагают финансовые «санкции», ругают мать и ее нового мужа, а порой дело доходит даже до судебного пересмотра права на воспитание. Таким образом, версия об опасном отце, которая бессознательно должна служить объединению новой пары и защите от чувства вины, действительно подтверждается. Базируется она в большой степени на реальности, повышающей вероятность того, что мать и ее новый друг продолжат всеми силами защищать эту латентную версию и станут бороться против отношений отца и детей.

Отцовская борьба происходит на фоне его объективного безвластия: дети – его единственные союзники – реально и эмоционально целиком зависят от матери и контакт с ними, независимо от решения суда о посещениях, может осуществляться лишь при ее участии[43]. Эта зависимость отца – заклад в руках матери, который она может использовать против него и его нежелательной активности. Едва ли в этом случае можно рассчитывать на помощь суда. Однако безвластие и беспомощность слишком унизительны и приводят людей, в особенности мужчин, к совершенно невыносимому нарциссическому страданию. В этом унижении мне видится, с одной стороны, основная – и для посторонних часто совершенно необъяснимая – причина агрессивности отцов по отношению к новому партнеру бывшей жены. С другой стороны, унижение это настолько невыносимо, что именно оно становится мощным мотивом к стремлению самому прервать отношения с детьми.

Замечания о «злых мачехах»

Проблемы, описанные выше, в общем, действительны и для ситуации, когда у отца появляется новая подруга. Правда, с той поправкой, что ребенок видит отца лишь время от времени и ему не приходится жить вместе с его подругой. Поэтому беды и конфликты, переживаемые им в этих отношениях, менее мучительны. Внешнее впечатление, конечно, может быть обманчивым, но, по моему опыту, детей, которые принимают новую подругу отца с открытой агрессивностью, все же меньше. Хотя далеко не все дети действительно приветствуют и любят ее. Так, я встретился в моей практике с десятилетней Бабси. «У меня проблема с моим папой, – начала она, – я просто не знаю, что мне дальше делать». С Бабси мы были знакомы уже раньше. Вскоре после развода родителей, около трех лет назад, она не желала больше видеться со своим отцом. Причиной оказался конфликт лояльности, и в итоге нескольких бесед с матерью, отцом и девочкой мне удалось помочь ей преодолеть этот кризис. С тех пор она видится со своим папой, которого очень любит, каждые две недели. Бабси и по сей день испытывает ко мне большое доверие, что и побудило ее попросить мать договориться со мной об этой встрече. Полтора года назад ее отец женился во второй раз и, казалось, между девочкой и папиной женой Андреей установились хорошие отношения. И вот она сидит передо мной и жалуется: «Я не выдерживаю эти выходные у папы. Я просто не выношу ее! Я не хочу больше ходить туда!». Вечно эта Андреа должна кругом присутствовать, объясняет Бабси, она не может ни на минуту оставить меня с папой вдвоем; Андреа ведет себя так, как если бы она была моей мамой, она постоянно играет в семью и вечно вмешивается в разговор; и вообще все в эти выходные делается так, как хочется Андрее. Тогда я спрашиваю Бабси, как она сама ведет себя по отношению к Андрее? Оказывается, Бабси старается быть милой и приветливой и даже говорит ей «мама». В ответ на мое удивление она объясняет: «Я делаю это только ради папы, это он попросил меня, чтобы я была с нею хорошей и ничего не говорила против нее». И, подумав, добавляет: «Иначе ему будет больно, и он обидится и, может быть, совсем не захочет меня больше видеть!».

Мне уже не раз приходилось видеть, что дети из страха потерять любовь отца часто проявляют чудеса приспособления. И даже те, которые бесстрашно проявляют свою агрессивность дома, по отношению к матери или к отчиму. Все дело в том, что в любви матери – при всей амбивалентности их отношений – они уверены больше, чем в своих отношениях с (разведенным) отцом. Приспосабливание, однако, означает, что условия, к которым приспосабливаются, должны считаться неизменяемыми. Если бы у Бабси не было возможности обратиться ко мне за помощью, эти воскресные посещения, насыщенные разочарованиями, скорее всего, постепенно разрушили бы ее чувства к отцу и в ней выросла бы уверенность, что она значит для своего отца гораздо меньше, чем хорошее настроение его жены[44].

Является Андреа «злой мачехой»? «Конечно, нет», – поспешим ответить мы, ведь Бабси жалуется не на то, что она плохой человек; просто Андреа действует девочке на нервы, потому что Бабси хотелось бы побольше времени проводить со своим отцом. Наконец, у нее, Бабси, есть ее настоящая мать, которая, в отличие от отца, живет не где-то далеко, а дома, и она видит ее каждый день. Неудивительно, что обычно новой жене отца совсем не нравится, чтобы ее называли словом, которое – благодаря сказочному литературному наследию – у различных народов означает не способную к любви злую женщину.

Это негативное представление о мачехе, безусловно, имеет свои социально-исторические корни[45]. Начиная с Bruno Bettelheim (1975) мы научились понимать фигуры и драматические образцы народных сказок, в первую очередь как символизацию типичных аспектов внутипсихического мира. В этом смысле в образах мачехи, ведьмы, злой феи или злой королевы находят свое выражение опасные и разочаровывающие части материнского образа, в них также находят подходящий объект страх и ненависть ребенка. В отличие от образа ведьмы, которая в первые два, три года жизни ребенка берет на себя угрожающие аспекты материнского образа, фигура мачехи символизирует прежде всего эдипов конфликт: добрая мама умирает прежде, чем ей предстоит стать эдиповой соперницей, и в качестве мертвой матери ей принадлежит безграничная любовь ребенка, она нередко помогает своему любимому чаду оттуда, из потустороннего мира (например, сказка о Золушке). Тогда роль конкурентки в любви маленькой девочки к отцу перенимает мачеха, с которой следует бороться и которую можно безнаказанно ненавидеть только потому, что она плохая, злая. Для мальчиков такое расщепление тоже имеет освобождающее значение, поскольку мать для него является не только объектом эдиповых страстей, она еще и предательница (как женщина, которая предпочитает ему отца). И наконец, недостаток отцовской верности по отношению к дочери и наказание им сына кажутся извиненными, поскольку он делает это только потому, что хитростью или злым волшебством его вынуждает к этому мачеха. Когда же в конце герой сказки одерживает верх над «злой мачехой», то это происходит именно в то время, когда опасность инцестной любви или соперничества по отношению к отцу уже оказывается преодоленной: к концу сказки наши герои, вначале бывшие детьми, становятся взрослыми – девочка выходит замуж за прекрасного принца (который вступает на место отца), а мальчик сватается к лучезарной принцессе (вместо того, чтобы погибнуть от тоски по умершей матери).

Символическое значение сказочных фигур рассматривается здесь с позиции ребенка. Идентифицируя себя с детьми (которые, в свою очередь, идентифицируют себя с героями сказок), мы находим интерпретационный подход к возможным бессознательным значениям различных фигур и таким образом можем понять, почему дети так любят сказки и (по Bettelheim) так в них нуждаются. Интересны мысли Инны Фритч (Fritsch)[46], к которым она пришла на основе собственного опыта. У ее мужа была дочь Ангелика от первого брака. Ей было семь-восемь лет и она регулярно навещала своего отца. Инна Фритч начала анализировать те большие конфликты, которые возникали в ее отношениях с девочкой и влияли на ее отношения с мужем. В ходе анализа этих конфликтов она обнаружила собственные эгоистические и агрессивные чувства по отношению к ребенку и предприняла попытку собственной идентификации с мачехой или ведьмой (скажем, из сказки «Гензель и Гретель»[47]). Попытка «удалась», и она действительно открыла в себе черты «злой мачехи»:

– она соперничала с Ангеликой за любовь и внимание отца;

– время от времени она испытывала в себе желание избавиться, наконец, от («трудного») ребенка;

– она призналась себе, что не обращается с этим желанием к отцу лишь потому, что он никогда не согласится «отправить ребенка в лес». Если же он даже согласится уменьшить контакты с дочерью, а то и вовсе их прекратить, то он будет от этого так сильно страдать (как отец в вышеназванной сказке), что, возможно, навсегда возненавидит за это ее.

А что сказать по поводу ведьмы, которая хочет не только избавиться от детей, но уничтожить их и съесть?

«Я пытаюсь представить себе, почему ведьма так зла на детей... и мне приходит в голову, что это может происходить из ненасыщенного желания бесплодной женщины самой иметь детей. Не хочется ли ей таким образом самой осуществить беременность? Итак, умертвить может называться: умертвить падчерицу или пасынка для того, чтобы вновь родить их как собственных детей? То есть избавиться от детей мужа, чтобы потом суметь воспринять их как общих детей. Разве в самом начале наших отношений я не испытывала горячего желания считать Ангелику и моим ребенком? Разве не столь же страстно желал и мой муж, чтобы мы вдвоем воспринимали Ангелику как если бы это был наш общий ребенок? Это были наши обоюдные желания и надежды. Но в то время, как Матиас все еще продолжал надеяться, мы с Ангеликой, причем она раньше меня, поняли что эти надежды совершенно невыполнимы»[48].

Чтобы избежать недоразумения, следует заметить, что здесь речь идет не о новой интерпретации «Гензель и Гретель». Фритч использует эту сказку всего лишь как вспомогательный материал для самоанализа. В результате она открывает в себе амбивалентные чувства и желания, которые в известной степени характерны для всех женщин в ее положении:

– любить не своих детей чрезвычайно трудно;

– чрезвычайно трудно также удержаться от ненависти к детям, которые, в отличие от семей с отчимом, не были центральной частью самого партнера уже с самого начала отношений; скорее всего, они являются лишь досадной помехой в моих отношениях с мужем;

– из желания иметь с мужем общего («хорошего») ребенка рождается иллюзия, что данный ребенок может стать твоим ребенком, а ты – его матерью;

– когда ты, наконец, признаешься себе в том, что желание это – всего лишь иллюзия, у тебя не может не возникнуть ярости или ненависти по отношению к этому ребенку.

Получается, что все жены отцов действительно несут в себе нечто от «классической» мачехи, и это в двух аспектах: в глазах детей она сохраняет в себе латентную угрозу, поскольку для девочки она – соперница, ворвавшаяся снаружи, а для мальчиков – привлекательная женщина, которая, если и любит меня, то, максимум, лишь из любезности к отцу. Что же касается собственных чувств этих женщин, то они в высшей степени амбивалентны, вплоть до действительного (хотя чаще всего и бессознательного) желания избавиться, наконец, от этих детей[49].

1.4. Долгосрочные последствия развода

Господин П. вот уже в течение двух лет проходит психоаналитическое лечение по поводу своих тяжелых депрессий. Он – бывший «разведенный» ребенок. Но можно ли все же с полным основанием заявить, что заболевание господина П. является следствием развода его родителей?

Родители его разошлись, когда ему было семь лет. Он вспоминает, что с самого раннего детства у него были очень близкие отношения с матерью, до одиннадцати лет он часто спал с нею в одной постели. Он очень уважал своего отца и даже искренне им восхищался, хотя видел его редко, так как тот, как ему говорили, неделями бывал в командировках. Но когда отец на пару дней появлялся дома, между родителями, как правило, разыгрывались сильные ссоры. Мальчик не понимал, о чем шла речь, родители высылали его из комнаты и запирали дверь. Но он даже сегодня слышит, как отец кричит и, когда он выходит из комнаты, лицо у него красное от злости. Покидая квартиру, он в сердцах хлопает дверью. У матери глаза, опухшие от слез, а сам он – маленький и жалкий, дрожит от страха.

Потом был развод, после чего он видел своего отца всего два раза год – на день рождения и на Рождество в доме у дедушки и бабушки. Когда ему исполнилось десять лет, отец вообще переехал жить заграницу. Два свидания в год заменили два коротких письма, опять же за год. Следующая встреча состоялась лишь семь лет спустя. Когда ему исполнилось одиннадцать лет, мать вышла замуж и у нее родился новый ребенок. Своего отчима господин П. называет не иначе, как «муж моей матери». Хорошо еще, если они просто избегали друг друга, хуже, когда между ними разыгрывались тяжелые ссоры, которые заканчивались тем, что мальчик убегал из дому и часами где-нибудь прятался. Его школьные успехи снизились до нуля, пока он не попросил мать отправить его в интернат. Та согласилась. Мальчик сконцентрировался на учебе и хорошо закончил школу. Но он избегал людей, был угрюм и испытывал постоянную тревогу.

Затем он поступил в университет, где начались, по его словам, лучшие годы его жизни. Товарищи уважали его за общительность и готовность в любой момент придти на помощь, у него было много друзей и, наконец, он влюбился. Но отношения с любимой девушкой вдруг разрушились, и именно в то время, когда он писал свою дипломную работу. Вначале, пока он был занят работой, казалось, что все еще в порядке, но недели через две после защиты диплома, когда минула первая радость, он вдруг ощутил ужасную пустоту. Сегодня господину П. тридцать. Он не испытывает большого интереса к жизни, у него нет планов на будущее и жизнь его становится все печальнее. Вот уже несколько месяцев, как у него по утрам нет сил вставать с постели и собираться на работу...

Что именно из удручающих переживаний прошлого действительно повинно в душевном состоянии господина П.? Практическое отсутствие отца в раннем детстве? Родительские ссоры, внушавшие такой страх? Развод родителей? Исчезновение отца из его жизни? Плохие отношения с отчимом и чувство, что он больше не нужен матери? Одиночество в интернате? А может, все еще могло бы наладиться, если бы его не бросила возлюбленная?

Конечно, ни одно из этих переживаний в отдельности не могло бы привести человека в такое плачевное состояние. Но все вместе – безусловно! А не началась ли эта история уже раньше, с самого его рождения? Не дали ли уже тогда отношения родителей серьезную трещину (о чем мы говорили выше, в главе 1.1). Не было ли душевное самочувствие матери уже в первый год его жизни таким неуравновешенным, что она просто не в состоянии была достаточно хорошо исполнять свои материнские функции?

Комплексное взаимодействие этого множества факторов, столь важных для психического развития ребенка, навело меня на мысль, что развод следует рассматривать не как событие, а как жизненную судьбу[50]. Судьбу, которая определяется тем обстоятельством, что рано или поздно, где-то между рождением и достижением совершеннолетия, родители расстанутся друг с другом. Но имеет ли смысл говорить об этой особенной жизненной судьбе? Не определяет ли индивидуальное формирование социальных условий как до, так и после развода, значение самого фактора «развода родителей» для общего развития личности ребенка, ведь, как уже говорилось, один развод не похож на другой?

И тем не менее я считаю, что такое обобщение целесообразно с научной точки зрения, и это по нескольким причинам: во-первых, каждый развод родителей, как бы он ни выглядел в каждом отдельном случае, прежде всего означает значительный слом привычных условий жизни ребенка, к чему добавляются переживания по поводу частичной потери отца (значительно реже – матери), при том, что размер этой потери индивидуально может быть очень различным. Во-вторых, разрыву отношений родителей, как правило, в той или иной степени предшествует длительный кризис, который не ускользает от внимания ребенка и оказывает решающее влияние на его психическое развитие. И, в-третьих, исторические условия жизни, а также общие психические реакции родителей предвосхищают типичные черты (внешних и внутренних) социальных условий, в которые ребенок попадает после развода: послеразводный кризис, конфликты лояльности, дефицит триангулирования, отсутствие мужского любовного объекта и объекта идентификации в повседневной жизни, конфликты с новыми супругами родителей и многое другое.

С другой стороны, учитывая комплексность и индивидуальность вышеприведенных факторов развития, мы не можем рассчитывать на то, что в долгосрочных последствиях развода мы найдем абсолютно типичные картины симптомов или черт характера. Упомянутые обобщения различных индивидуальных «разводных судеб» позволяют, тем не менее, из познаний, полученных благодаря психоаналитическим исследованиям типичных вариантов индивидуальных случаев[51] сделать выводы, во-первых, какие психические области и сегменты развития на будущее оказываются пораженными различными компонентами «разводной судьбы» и, во-вторых, как этот общий фактор влияет на развитие данных психических областей.

«Познания», полученные таким образом, основаны на прогностических размышлениях. Но поскольку комплексность психологически важных факторов развития не позволяет установить достаточно надежные прогнозы, было бы желательно сопоставить прогнозируемые долгосрочные последствия развода с действительным развитием.

Насколько мне известно, как бы ни было велико число эмпирических исследований непосредственных симптомов развода[52], имеется лишь одна работа, в которой эмпирически достаточно обоснованно указывается на взаимосвязь проблем (молодых) взрослых и их переживаний в детстве по поводу развода родителей. Я имею в виду исследование Юдифи Валлерштейн (Wallerstein/Blakeslee, 1989), охватывающее период в пятнадцать лет. Есть и другой эмпирический источник, позволяющий оценить долгосрочные последствия развода, которым, что любопытно, до сих не воспользовались даже те, кто имеет к нему доступ. Это, как в примере господина П., психоанализ тех пациентов, которые были когда-то «разведенными» детьми. Поскольку в психоаналитической терапии речь идет, в первую очередь, не об избавлении от симптомов, а о реконструкции бессознательного значения кажущейся иррациональности, то есть о значении и истории симптомов и черт личности, то мне в ходе моей многолетней практики довелось невероятно много узнать от тех моих пациентах, которые пережили в детстве развод родителей. И не только о долгосрочных последствиях и развитии их характеров, но и о типичных формах переработки ребенком переживаний развода.

Следующее сопоставление долгосрочных последствий развода (исходя из вышесказанного, скорее, следовало бы говорить об их тенденциях) вытекает из трех источников: прогнозов развития (точнее, из психоаналитически-педагогических исследований отдельных случаев), из опыта Юдифи Валлерштейн и из исследования тех черт личности моих пациентов, которые (на основе психоаналитического рассмотрения) довольно четко указывают на переживания развода[53].

Неспецифические последствия развода

Психоанализ говорит, что невротические симптомы, приносящие страдание (страхи, депрессии, чувство собственной неполноценности, вынужденные действия или представления, психосоматические жалобы, проблемы в партнерстве, сексуальные нарушения и многие другие), уходят корнями во внутрипсихические конфликты, начало которым было положено в раннем или самом раннем детстве. Это, конечно, не означает, что данные субъекты страдают симптомами уже с самого детства. Этот, с виду, парадокс находит свое объяснение в том обстоятельстве, что в детстве (невротические) процессы защиты несут очень важную функцию приспособления: вытеснение внутрипсихических конфликтов, с которыми ребенок не может справиться, защищает его от невыносимых аффектов (чувства стыда и вины, унижения и, прежде всего, от экзистенциальных страхов). Замена конфликта симптомами или определенными чертами личности (защита как «отражение удара») позволяет получить оптимальное удовлетворение (тех стремлений, которые замешаны в конфликте) при условии минимизирования страха. Какие из данных образований компромисса переймут эти функции, не в последнюю очередь зависит от условий жизни, которые в большой степени определяются личностью родителей и их поведением. Таким образом, каждое важное изменение жизненных обстоятельств ставит под вопрос уже имеющиеся защитные механизмы. Такими изменениями могут быть пубертат, переход к профессии, (новые) сексуальные отношения, жизненные кризисы, потеря партнера, болезни, рождение ребенка, эмиграция, менопауза и т. д. Если эти изменения приносят большое беспокойство, то уже имеющаяся защита, которая состоит, собственно, в защите против страха, теряет свои функции. Таким образом она может даже вообще сорваться. И тогда внутрипсихический конфликт (и вместе с ним отраженные было аффекты), – против которого на протяжении многих лет и была направлена защита, – снова прорывается наружу. Новая защита против этих вновь прорвавшихся конфликтов приведет в действие новые механизмы защиты, что породит и новые симптомы в зависимости от новых жизненных обстоятельств. И эта новая симптоматика может оказаться еще более «патологичной», чем старая: в ходе реактивизации старого конфликта возрастают соответствующие ему аффекты, и прежде всего связанные с ним страхи. Если это так, то новая система защиты окажется более хрупкой, чем старая, а это значит, что она повысит вероятность дальнейших срывов защиты, и данный субъект и в дальнейшем на каждое переживание или тяжелое изменение жизненных обстоятельств будет реагировать обострением защиты и образованием новой симптоматики. Чем массивнее отраженные конфликты, тем шире становится симптоматика, то есть иррациональные (по причине своей детерминации) переживания и виды поведения будут захватывать все большие жизненные области, отнимая способность автономно и разумно строить свою жизнь и увеличивая страдание.

Мы уже говорили о процессах срыва системы защиты, которые связаны с возрастанием страхов (в описаниях деструктивных аффектов послеразводного кризиса, глава 1.1, раздел «Послеразводный кризис»). Посттравматический сдвиг защиты приводит ребенка к такому невротическому «равновесию», которое является более «патологичным», чем то, которое было до травматизации, и это независимо от внешних проявлений посттравматической симптоматики.

Если говорить о долгосрочных последствиях развода, то это означает, что послеразводный кризис повышает вероятность будущего невротического страдания (в условиях изменения жизненных обстоятельств или кризисов). Это повышение невротической диспозиции я назвал неспецифическим, потому что оно еще ничего не говорит о виде будущей симптоматики. Конечно, такая невротическая диспозиция возрастает также и в дальнейшем – в каждой ирригирующей ситуации – и ведет к реактивизации ранних внутрипсихических конфликтов, и прежде всего тех, которые связаны с массивными конфликтами лояльности, окончательной потерей отца и с тем экзистенциональным беспокойством, которое приносит с собой новое супружество родителей.

Проблемы в обращении с агрессивностью

В противоположность неспецифическим последствиям, при специфических долгосрочных последствиях речь идет об определенных чертах личности, образование которых началось с переживаний развода и связано с условиями развития, или – с прогностической точки зрения – о чертах, характерных для детей, за плечами которых стоит опыт развода. Я не стану повторять имеющееся в эмпирической литературе описание этих черт на уровне конкретных симптомов или свойств, мне интереснее коснуться (в известном смысле лежащих под ними) психических требований действий, поскольку конкретные симптомы, черты характера или поведение, в которых находят выражение трудности преодоления этих определенных психических требований действий, зависят от многих факторов и часто от таких, которые не связаны непосредственно с «разводной судьбой».

Возьмем, к примеру, первое из так называемых специфических долгосрочных последствий: проблемы в обращении с агрессивностью[54]. Направит ли человек свои агрессивные чувства, фантазии и стремления, с которыми он не в силах справиться, против своей собственной персоны (что приведет к депрессивным настроениям), вытеснит ли он их и станет ли выражать субтильно (в недоброжелательности и злости), окажется ли он подвержен приступам ярости или станет проецировать[55] свою агрессивность на других (в том числе на свои любовные объекты), разовьются ли в нем страхи параноидного характера (например, ревность, недоверие) – все это невозможно предсказать с полной уверенностью, и на этот счет не существует никаких статистических выводов: слишком уж сложен комплекс индивидуальных, социальных и ситуативных факторов, на основе которых образуются конкретные симптомы. Но тот факт, что у бывших «детей разводов» проблемы в обращении с агрессивностью тенденциозно гораздо более велики, снова и снова находит свое подтверждение.

Это обстоятельство, собственно, не должно удивлять: с одной стороны, у «детей разводов», по причине пережитых обид и разочарований, агрессивный потенциал, в общем, значительно выше, а с другой – у них, по многим причинам, вся область агрессивности гораздо больше связана со страхом, чем у детей из более или менее благополучных семей. И это по причине отсутствия или ограничения возможности триангулирования: страх потерять любовь матери (от которой ребенок теперь полностью зависим) чрезвычайно велик; эти дети боятся также потерять сохранившийся контакт с отцом. Наконец, мы не должны забывать, что у родителей, которые любят друг друга, дети учатся тому, что ссора – это всего лишь «второй акт драмы», где «третьим актом» является примирение. В конфликтной же семье именно родительские ссоры привели к полному разрыву отношений. Иными словами, дети убедились, что агрессивность приводит к разлуке и потере объекта! В этом случае ребенок боится своей агрессивности и ему остается одно – вытеснение или защита путем образования симптомов.

Нарушения, вытекающие из этого обстоятельства, идут гораздо дальше предполагаемого страдания из-за симптомов. Люди, вытеснившие свою агрессивность, стесняются и нервничают, когда им приходится отстаивать свое мнение или защищать свои интересы (и многое другое), итак, они платят за это ценой потери важных факторов социальной компетентности.

Проблемы с чувством собственной полноценности

Такие последствия вытеснения агрессивности, как, например, необъяснимое по причине своей бессознательности стеснение или страх, переживаемые там, где речь идет о самоутверждении, неизбежно влияют на чувство собственной полноценности. Эти проблемы являются постоянным компонентом уже первых, непосредственных реакций на развод и в большой степени обременительных конфликтов лояльности, которым подвержен ребенок до и после развода. Однако внешне они не обязательно должны выражаться в явном чувстве неуверенности. Чаще встречается тот феномен, который можно назвать повышенной хрупкостью чувства собственной полноценности: известно, что есть люди, которые из одной неудачи попадают в другую и все же не теряют уверенности в собственной непобедимости, а есть и другие – вполне талантливые и даже имеющие успех, но впадающие в полное отчаяние и считающие себя ни на что не способными неудачниками, если они вдруг решили какую-то задачу не блестяще, а просто хорошо. Бывшие «дети развода» чрезвычайно нуждаются в том, чтобы их всегда «гладили по шерстке», то есть их чувство собственной полноценности каждую минуту нуждается в подтверждении со стороны.

Проблемы в половой ориентации

По сути, проблемы детей разведенных родителей в их половой идентификации – это лишь особый аспект проблемы чувства собственной полноценности. Представим себе, каково маленькой девочке, когда самый любимый, самый главный мужчина в ее жизни, ее единственный любовный партнер ее покинул. Развод – это не просто, как уже говорилось, тяжелая утрата одного из родителей, развод оставляет в ребенке чувство, что покинули именно его. С эгоцентрической точки зрения на мир, естественно присущей всем детям, ребенку просто непонятно, как это отец может с ним расстаться: пусть даже они с мамой перестали понимать друг друга, но «разве наша обоюдная любовь для него не важнее, чем их ссоры с мамой? То, что он уходит, может означать лишь одно – он не любит меня больше или любит недостаточно сильно!». Это означает, что развод – всегда предательство любви по отношению к ребенку со стороны того родителя, который покидает дом, и поэтому он всегда связан с большой нарциссической обидой. И это не так уж трудно понять. Тот, кто был покинут любимым человеком, знает, какие мысли влечет за собой такое событие: неужели я недостаточно хорош(а), недостаточно красив(а) или умен (умна)? Я не исполнил(а) ее (его) ожиданий? Когда тебя покидает друг или любовник, это неизбежно уносит часть твоего чувства полноценности.

Достаточно больно быть ребенком, покинутым одним из родителей и чувствующим себя недостаточно любимым, но в придачу к этому, когда девочка покинута отцом, который ее недостаточно любит, она неизбежно ищет, как минимум, часть «вины» в себе самой и считает себя неудачницей.

Что же касается маленького мальчика, то и ему не может быть безразлично, что мужчина, который сообщает ему его сексуальную роль, который представляет собой пример для подражания, вдруг уходит прочь. Более того: «Отец не желает больше жить со мной, со своим сыном!» Быть покинутым отцом означает для мальчика, что отец недостаточно гордился им как сыном, а значит и он видит в своей неудаче, как минимум, часть собственной вины; может быть, он видит свою вину в том, что он мальчик, а не девочка.

Развод накладывает отпечаток и на последующую совместную жизнь с матерью, а также на глубокое усвоение представлений о противоположном поле. Если мать долгое время живет одна, без нового мужа, который приобрел бы для ребенка некоторое значение, то для девочки все мужчины могут стать своего рода экзотическими существами, которые станут вызывать в ней противоречивые чувства – от восхищения до страха и от зависти до презрения. Неуверенность маленькой девочки в том, что это за понятие «мужчина», возрастает в зависимости от того, насколько конфликтны сознательные и бессознательные представления матери о мужчинах вообще. Особенно в тех случаях, когда девочка сильно идентифицирует себя с матерью. Она находится здесь в фатальной ситуации: чувствуя притяжение всего того чужого, что презентует собой мужчина, она в то же время вынуждена или хочет ориентироваться на мать, которая не может или не хочет иметь в своей жизни мужчин.

Маленький мальчик в этом случае живет вместе с женщиной, которая является хоть и его «возлюбленной», но в то же время она – глава семьи, она все решает и она презентует собой силу. Таким образом, мальчик растет в таких условиях социализации, когда он постоянно вынужден воспринимать женщину как сильную, властную, а себя (как мужчину) слабым и подчиненным. Попробуем представить себе, как воздействует на мальчика негативное отношение матери к мужчинам, причем не играет роли, действительно ли она отвергает мужчин или у мальчика просто складывается такое впечатление, потому что у мамы нет мужа. Тогда ему остаются две возможности: если любовь матери ему чрезвычайно дорога, то ему ничего не остается, как заявлять свое «отличие» от «всех мужчин». Кончается это двойной идентификацией с матерью: во-первых, с ее отвержением всего мужского, что вынуждает искать альтернативу своей мужской идентичности, и, во-вторых, ему не остается ничего другого, как идентифицировать себя с матерью, то есть с женщиной. Вторая возможность заключается в том, чтобы избежать этой идентификации с матерью, а это в ситуации, когда ты слаб и целиком от нее зависим, чрезвычайно трудно. И достигнуть этого можно лишь путем отчаянного сопротивления матери, ее требованиям и ее примеру. Оппозиция против матери защищает мальчика от женской идентификации, но за нее приходится дорого платить: частыми агрессивными ссорами с матерью, то есть ссорами со все еще самым любимым человеком. И это при тех огромных трудностях, которые дети разведенных родителей вообще испытывают в обиходе с агрессивностью[56].

Бывает и наоборот, когда многие девочки, живущие одни со своими матерями, находят возможность преодоления обиды, нанесенной потерей отца, в том, что они идентифицируют себя с отсутствующим отцом назло матери, что делает отношения дочери и матери тоже весьма агрессивными. Тогда внутренняя привязанность часто сменяется яростными ссорами. В отличие от мальчиков, идентифицирующих себя с матерями, мужская идентификация у девочек – без соответствующего (бессознательного) предложения такого образца отношений со стороны матери – по моему опыту, происходит довольно редко. (Конечно, бывают такие предложения отношений со стороны матерей и по отношению к сыновьям, но они кажутся мне все же не столь веским основанием агрессивных отношений между сыном и матерью.)

Как именно будут проявляться описанные проблемы и психические конфликты, сопровождающие детей на протяжении этих послеразводных лет в их взрослой жизни, трудно предсказать заранее, поскольку решения, которые дети находят для себя, не обязательно сохраняются в ходе социальных и душевных изменений, наступающих в пубертатный и адолесцентный периоды. Однако опыт психоанализа со взрослыми пациентами настоятельно показывает, что мужчины и женщины, чьи родители в свое время развелись (и они вынуждены были долгое время жить с одной матерью), склонны к экстремальным проявлениям своей половой идентичности: женщины либо проявляют особую женственность и стремятся выглядеть соблазнительно, либо они, как внешне, и так внутренне, стараются походить на мужчину.

Они либо восхищаются мужчинами, одновременно презирая представительниц собственного пола, либо же, наоборот, могут проявлять большую зависимость или, напротив, пугаться всякой связи с мужчиной и отвергать ее. Бывает, что они полностью подчиняются мужчине в широком смысле слова или же стремятся доминировать в отношениях с партнером. Здесь возможно множество различных комбинаций, и совсем не обязательно, что «мужественная» женщина играет доминирующую роль в отношениях с мужчиной или непременно стремится к независимости. Может быть и такое, что весьма женственная, для которой очень важно соблазнять мужчин, может одновременно презирать их, но в то же время проявлять готовность им подчиняться. И все же опыт психоанализа показывает, что именно притягивает таких женщин: какую бы из вышеназванных экстремальных позиций они ни занимали, для них всегда бессознательно огромную роль играет полярно противоположная позиция. То есть экстремально доминирующие женщины бессознательно тоскуют по подчиненности, а женщины, которые предпочитают женщин мужчинам, бессознательно восхищаются мужчинами и презирают женщин и т. д.

Этот феномен находим мы и у мужчин: женственность или чрезмерная мужественность; презрение или, наоборот, восхищение женским полом; желание тесной связи или стремление к независимости; готовность к подчинению или деспотизм. У мужчин также позиции комбинируются как угодно и точно так же бессознательно весьма желанны полярно противоположные.

Это значит, что представления о себе, как и представления о противоположном поле, у мужчин и у женщин, которые были когда-то «разведенными» детьми, точно так же тенденциозно высокоамбивалентны.

Проблемы в партнерских отношениях

Следствием такой амбивалентности могут стать проблемы, как в супружеских, так и в других партнерских отношениях. Крайности повышают вероятность больших конфликтов, а бессознательное удерживание противоположных позиций почти неизбежно приводит к кризисам в супружеских отношениях. Даже если внешне все выглядят достаточно бесконфликтно, важные потребности остаются неудовлетворенными, что закладывает фундамент будущего душевного неблагополучия.

Потенциальные трудности партнерства не ограничиваются непосредственной областью сексуальных отношений. Проблемы самооценки и неумение обращаться с агрессивностью, как и зависимость самооценки от постоянного ее подтверждения извне, особенно в отношениях с любимыми людьми, тоже играют свою роль. Если такая потребность выражена достаточно сильно, это может лечь большой нагрузкой на партнера, чьи собственные «нарциссические» потребности в этом случае остаются «за бортом». Нарциссические же обиды ведут не только к неудовлетворенности, но и к агрессивности, чем и завершается фатальный круговорот: если обоюдная агрессивность подавляется – что, в общем, редко может длиться достаточно долго, – супруги постепенно отдаляются друг от друга; если же она выражается в открытых конфликтах, то в бывшем «разведенном» ребенке вновь оживают прошлые чувства вины и страха. Более того, каждая ссора оставляет за собой новую нарциссическую рану, а «победа» над партнером становится источником самоутверждения.

В своем долгосрочном исследовании Валлерштейн[57] сделала интересное открытие: молодые люди, которые в детстве пережили развод родителей, гораздо выше оценивают значение длительных отношений, чем их сверстники, за плечами которых нет опыта развода, несмотря на то что они гораздо пессимистичнее смотрят вообще на возможность таких отношений. Это указывает на то, что процесс идентификации с родителями не только играет значительную роль в нашей самооценке, он определяет также, в каком именно свете видим мы себя. Опыт, который мы приобрели с нашими родителями, несет ответственность также за внутреннюю модель отношений между мужчиной и женщиной, которую мы себе создаем. Как бы ни выглядела эта модель в подробностях, но конечное заключение: «Все равно ничего хорошего из этого не получится, и в конце концов они все равно разойдутся!» сидит глубоко в душе каждого «разведенного» ребенка. В ходе психоаналитического лечения мне нередко приходилось видеть, насколько неразрывны между собой тоска по надежным и тесным любовным отношениям и неверие в их возможность. То есть не простое опасение, а, скорее, полная уверенность, основанная на собственном опыте: эти молодые люди постоянно ожидают повторения своей детской травмы. А ожидание заставляет искать защиту. Один вариант защиты заключается в том, чтобы не допустить вообще никаких интенсивных отношений и удовлетворяться поверхностными связями, которые нетрудно было бы оборвать. Но тогда этой «гарантии» избежания боли разлуки приносится в жертву самое заветное жизненное желание. Другая возможность состоит в том, чтобы во избежание опасности (снова) оказаться покинутым, покинуть самому. Люди, в свое время травмированные разводом родителей, – сознательно или бессознательно – постоянно остаются «начеку». Стремление «уйти, пока не поздно» имеет последствием то, что в кризисных ситуациях, а кризисы неизбежны во всех любовных отношениях, они слишком поспешно ставят точку. Вместо того чтобы сказать: «Мы еще посмотрим, что можно предпринять», они в любом кризисе видят лишь ужасное доказательство своих пессимистических ожиданий и переживают любое, может быть, вовсе и не такое уж серьезное, нарушение гармонии как конец всяческих отношений.

Но не только этот генеральный «предварительный» пессимизм по отношению к принципиальной возможности счастливых гетеросексуальных отношений ведет к ожиданию снова оказаться покинутым. Большую роль играет то обстоятельство, что именно любовный партнер представляет собой наиболее подходящий объект для переноса[58]. Да и как может основное переживание, причиненное отцом («Он покинул меня и предал»), не оказаться перенесенным на будущего любовного партнера, особенно со стороны женщины? Наиболее частый образец переноса у мужчин (конечно, бессознательный) заключается в том, что они склонны в любой женщине видеть властную мать[59].

Эти и другие образцы переносов не только нарушают уже состоявшиеся отношения, они влияют на сам выбор партнера. Несмотря на то, что сознательное представление о желательном партнере, как у мужчин, так и у женщин, скорее всего, противоположно личности матери или отца, «выбирают» они как раз тех, кто совсем не соответствует этому рисуемому себе идеальному образу. И чаще всего виною становится эротическое притяжение, которое не «интересуется» сознательным идеальным образом и возникает совсем не там, где хотелось бы. «Именно о таком мужчине я мечтала. Но я не люблю его!» – как часто приходилось мне слышать такие высказывания женщин о добрых, не агрессивных, заботливых и чувствительных мужчинах. Или то же самое – от мужчин в отношении женщин, которые способны любить, восхищаться, баловать мужчину и признавать его авторитет и т. д. И как часто приходится мне слышать нечто в этом роде: «Я знаю, это ужасно, но я ничего не могу поделать, я просто не могу без него (без нее)!».

На супружество переносятся не только детские образцы отношения к объектам, но и идентификации. Для мальчиков (частичная) потеря отца означает также и потерю важнейшего объекта идентификации; конечно, это не означает, что маленький мальчик станет теперь однозначно идентифицировать себя лишь с матерью. Идентификация с отцом может сохраниться или даже – в качестве замены реальных отношений – усилиться. Но идентификация с отсутствующим отцом имеет мало общего с реальностью, она остается, скорее, голым представлением, из которого рождается позитивная или негативная идеализация. Обе формы подготавливают путь несчастливой жизни: потому ли, что такие мужчины бессознательно сами постоянно подтверждают свою мнимую неполноценность или они на протяжении всей жизни стремятся достигнуть какого-то нереального идеала. Легко можно представить себе разрушительное воздействие всего этого на построение любых отношений, в том числе на любовную жизнь. Порой идентификация происходит с тем отцом, о котором он еще помнит: с мужем, который не в состоянии был удовлетворить запросы матери и поэтому был изгнан; или с агрессором, который безжалостно бросил жену и детей.

Девочкам, кажется, в этом отношении повезло больше, поскольку у них сохраняется первичный объект идентификации. Более того, в результате развода мать получает объективно возросшую власть и девочка из своей идентификации с ее силой может извлечь некоторую пользу, вплоть до компенсации, в какой-то степени, доли обиды по поводу того, что ее покинул отец. Но это лишь на первый взгляд. Если есть возможность проанализировать образцы отношений у женщин, то нередко можно столкнуться, собственно, с теми же процессами идентификации, что и у мальчиков (или мужчин): они идентифицируют себя с «доразводной» матерью, то есть с сильной и агрессивной матерью, которой отец никогда не мог угодить, или с матерью, которая целиком подчинялась отцу, позволяла себя использовать и, тем не менее, никогда не в состоянии была удовлетворить его запросы. Иными словами, одни женщины не дают спуску своим мужьям, а другие, наоборот, целиком подчиняются им, что ведет к тому, что девочки бессознательно повторяют отношения своих родителей. Как бы болезненны ни были эти сознательные переживания, они проявляют тенденцию бессознательно оживлять в партнере некогда потерянного отца.

Часто за агрессивный потенциал мужчин и женщин, который они проявляют в отношениях с любимым человеком, а также за размер агрессивности, которую они готовы выносить по отношению к себе, несут ответственность не только процессы идентификации и переноса или защита против чувства вины и нарциссических обид, но и тот феномен, на который указывает Валлерштейн: у людей, которые в детстве пережили насилие и страдание в отношениях между родителями, либидозные влечения внутренне опасно ассоциируются с агрессивными. Ненависть, мучение и страдание во внутреннем мире становятся неразрывными атрибутами любви! Это значит, что я неизбежно должен презирать, мучить и ненавидеть тех людей, которых я люблю. Но это также означает, что я только тогда могу чувствовать себя любимым, когда меня презирают, мучают и ненавидят. У таких людей размываются границы между удовольствием и неудовольствием, между добром и злом. Эта патология очень сходна с той, которой страдают люди, в детстве испытавшие на себе насилие или сексуальные злоупотребления[60]. Важно упомянуть о том, что эти весьма тяжелые нарушения организации влечений являются лишь косвенным следствием развода. По сути, соображения опасности подобного слияния любви с ненавистью и страданием должны стать педагогическим аргументом для развода: развод спасает детей от жизни, в которой долгие годы царили насилие и психическое страдание.

Статистика говорит о том, что количество разводов между теми мужчинами и женщинами, родители которых в свое время разошлись, значительно выше, чем у тех, кто вырос в полных семьях. Теперь нас не должно удивлять, почему это именно так.

Проблемы адолесцентного возраста

Точно так же зависимость разводов от возраста супругов – статистически доказанный факт: чем моложе супруги в момент заключения брака (или в момент начала совместной жизни), тем выше вероятность, что отношения окажутся неустойчивыми. Этот феномен можно легко объяснить неопытностью и завышенными, частично иллюзорными, ожиданиями молодости.

Почему сегодня многие молодые люди женятся уже в шестнадцать, семнадцать и восемнадцать лет, то есть в наше время, когда в индустриальных странах возраст для заключения брака официально все больше продвигается наверх и одновременно не существует общественных запретов на короткие, ни к чему не обязывающие отношения или в конце концов можно вообще жить одному, не обременяя себя семьей, и посвящать свою жизнь образованию, карьере или просто радостям жизни?

По моему опыту, среди этих парней и девушек в адолесцентном возрасте очень много таких, чьи жизненные обстоятельства в настоящий момент их не устраивают, а именно они слишком сильно внутренне зависят от дома. Итак, речь идет о тех молодых мужчинах и женщинах, которые не в силах завершить общий процесс отделения от родителей; в результате для многих из них заключение брака представляет собой единственную возможность «перерезать пуповину» и начать самостоятельную жизнь.

Однако, поскольку благоразумные доводы говорят против столь ранней женитьбы, многие из этих молодых людей избирают путь вынужденного брака по причине (часто лишь кажущейся) нежелательной беременности. Формулировка «избирать» надежна по той причине, что в наше относительно «образованное» время, когда в распоряжении молодых людей имеются предохранительные средства и возможности прерывания беременности, так называемые «нежеланные дети» в большинстве случаев не «случаются» сами по себе, а, скорее, являются результатом ошибочных действий (соответственно формулировке Фрейда). Кажущаяся невнимательность часто является результатом бессознательного (а порой и вполне сознательного) желания беременности. Если у меня будет ребенок, то мама или папа уже не смогут возражать против того, чтобы я переехал(а) и начал(а) самостоятельную жизнь.

Это желание адолесцентного возраста освободиться от родителей нередко является отдаленным результатом развода. Думаю, среди таких молодых пар число бывших «детей разводов»[61] сверхпропорционально.

Конечно, освобождение от родительского дома относится к огромным проблемам развития всех детей: стремление к автономии вступает в конфликт с регрессивными желаниями защищенности, а ссоры с родителями по поводу норм и форм жизни (мощный мотор стремления к автономии) порождают страх и чувство вины. Но они испытывают и доверие, которое можно выразить словами: «Хоть я и ссорюсь с родителями, хоть я и говорю, что не нуждаюсь в них больше, хоть я и обижаю их тем, что хочу независимости, но я знаю, что они останутся со мной и что они меня любят и придут на помощь, когда будут мне нужны (а они мне еще очень и очень нужны)».

Преодоление конфликтов освобождения в адолесцентном возрасте требует той внутренней силы или того доверия, которых как раз у «детей разводов» и нет, а если и есть, то в очень малой степени:

– у них отсутствует уверенность в непрерывности любовных отношений;

– у них особенно велик страх перед потерей любви и потерей отношений;

– в них, чаще всего, повышен агрессивный потенциал, что делает домашние ссоры особенно грозными;

– разлуки или отдаление от родителей бессознательно переживаются как повторение развода, с той разницей, что молодой человек, когда он уходит, видит себя в роли причиняющего зло другому, и мать – как, может быть, когда-то с отцом – становится в его глазах жертвой, что ведет к повышенному чувству вины, особенно в тех случаях, когда мать действительно остается одна.

В этой ситуации, если освобождение из инфантильных объектных отношений, несмотря на большое желание автономии, все же не удается, у молодых людей остаются три возможности: как мы уже говорили, ждать любовных отношений, которые помогли бы набраться мужества и извинили бы их уход; второй вариант – остаться навсегда «приклеенным» к матери; третий – вырваться, в известной степени насильно, спровоцировав полное разрушение отношений. Это – как во время развода, когда в результате процессов расщепления мужчина и женщина, некогда любившие друг друга, становятся вдруг злейшими врагами. Таким насильственным разрывом молодой человек поражает в себе большую часть внутренних связей, в которых он – именно потому, что он еще молодой человек – нуждается больше всего, – чтобы суметь выжить эмоционально. Однако в некоторых обстоятельствах такой вид освобождения кажется весьма соблазнительным, и этот соблазн представляет собой большую опасность. Если молодому человеку повезет, то он встретит людей, которые смогут ему помочь. Но чаще такие молодые люди начинают искать привязанности и признание в асоциальных, а то и преступных кругах, среди наркоманов, в сектах и т. д. Вначале все это кажется большой подмогой, но когда они начинает понимать иллюзорность такой помощи, то, скорее всего, бывает уже поздно.

Трудности адолесцентного возраста можно рассматривать как не очень отдаленные последствия развода. Но они могут наложить отпечаток на всю дальнейшую жизнь.

1.5. Общественные условия «травмы развода»

Если рассмотреть не только упомянутые выше психические долгосрочные последствия развода, но и привлечь сведения из новых социологических исследований, которые говорят о том, что дети разведенных родителей или одиноких матерей хуже успевают в школе и профессиональной карьере[62], и если подумать о том, что сегодня каждому четвертому ребенку пришлось столкнуться с разводом или разрывом отношений между родителями, то развод предстанет как самая большая проблема современности. Является ли это ценой сегодняшней возможности удовлетворения индивидуальных потребностей, к которым относится и освобождение от неудовлетворительного брака? И не слишком ли высока эта цена, выплачивать которую приходится детям?

Но как же тогда соединить психологические и социальные познания с тем утверждением, что один развод не похож на другой, или с моим лейтмотивом «между травмой и надеждой», то есть с убеждением в том, что развод содержит в себе не только опасности, но и шансы? Однако схожесть разводов – при всем их индивидуальном различии, – кажется, сильно ограничивает шансы развития детей. Не напрашивается ли вывод, что даже относительно выгодные условия развода всего лишь удерживают в определенных рамках печальные последствия, так что всеми нашими профессиональными стараниями мы можем достичь лишь ограничения нанесения вреда.

Если посмотреть поближе, то единственное, что по-настоящему объединяет все разводы, это то обстоятельство, что с какого-то момента один из родителей не живет больше вместе с другим и с детьми. Социальные условия «разведенных» детей, в общем, настолько же разнообразны, как и у детей из полных семей. Это относится как к жизни перед разводом, так и к самому разводу или жизненным отношениям после него. Разница становится видна на примере следующих вопросов:

• Как развивалось супружество родителей до развода?

• Как складывались отношения родителей и ребенка?

• Как развивался ребенок психически и духовно, и прежде всего каково его умение обращаться с кризисами, соответствует оно его возрасту и личности?

• Как именно родители совершают развод?

• Каковы психические и социальные ресурсы родителей, их умение выстоять в собственном кризисе и оказать поддержу ребенку?

• Как развивались любовные отношения ребенка по отношению к обоим родителям после развода?

• Каковы внешние условия, в которых происходит «новая организация семьи»?

• Существуют ли дополнительные отношения, которые то ли обременяют ребенка, то ли, наоборот, поддерживают его (отношения с сестрами и братьями, с дедушкой и бабушкой, родственниками, друзьями, учителями, молодежными группами и т. д.)?

• Изменялись ли жизненно важные отношения непосредственно после развода или по прошествии времени (появление новых партнеров у родителей, единородных или единокровных братьев и сестер, возвращение отца и т. д.)? Если можно вообще говорить о типичных судьбах и последствиях развода, а также о разводе как о «судьбе!», то рассматривать их следует лишь во взаимосвязи с данными общественными отношениями, которые слишком часто бывают неблагополучными:

– в семье на протяжении долгих лет разыгрываются конфликты, пока они не приведут к разводу;

– большинство людей не умеют дружественно заканчивать отношения;

– борьба за то, «кто получит детей»;

– социальная изоляция разведенной матери, особенно в тех случаях, когда на нее возложена опека, а таких случаев подавляющее большинство;

– тяжелая экономическая ситуация матери;

– и, наконец, частичная потеря родительского чувства ответственности в результате личных трудностей и непреодолимых душевных кризисов.

И это те условия, которые в немалой степени зависят от факторов не индивидуального, а, скорее, общественного порядка. Их можно объединить в три группы: во-первых, это большие недостатки образовательной системы и системы консультаций в вопросе «подготовки к жизни»; во-вторых, это недооценка значения отца для развития ребенка; и, в-третьих, большую роль играет все еще сохраняющаяся социальная и экономическая дискриминация женщины.

Образовательная система и система консультаций

В чем недостаток нашей образовательной системы и общеобразовательных концепций, так это в отсутствии программ по подготовке молодых людей к решению проблем, которые так или иначе приносят с собой партнерские отношения, любовь, супружество, сексуальная жизнь и роль родителей. Здесь я снова думаю о тех многих молодых людях, которые поспешно вступают в брак только для того, чтобы положить конец своей зависимости от родителей. Они просто не осведомлены о том, что значит растить ребенка – и не только в отношении времени или материальных и психических затрат: рождение ребенка, даже если это вполне желанный ребенок, ложится огромной нагрузкой уже на само супружество. Неподготовленность к жизни означает также неподготовленность к возможности и даже неизбежности различных кризисов в любовных отношениях.

Разочарование в партнере чаще всего сопровождается страхами. Это может быть страх перед потерей любви, перед зависимостью и перед вероятностью оказаться покинутым. Разочарование и страхи одновременно активизируют инфантильные образцы поведения и переживаний, что может привести к регрессивным изменениям в отношениях и превратить семейную жизнь в арену негативных переносов[63]. И если дело заходит столь далеко, готовность или, скорее, способность принять профессиональную помощь оказывается значительно сниженной, не говоря уже вообще о слишком малом количестве консультаций или терапевтических учреждений, пригодных для этих целей.

Таким образом упускается не только возможность совместного разрешения супружеских проблем и сохранения отношений, но и, в случае невозможности спасения брака, может быть, возможность суметь расстаться по-дружески. Вместо этого кризис чаще всего становится исходным пунктом описанного выше процесса расщепления, который нередко превращает развод в битву или длящуюся годами войну. Эти размышления следует понимать как критику в адрес сегодняшней школы и системы социальных учреждений для молодых людей.

Недооценка роли отца

Столь распространенная недооценка значения отца в развитии ребенка является следующим общественным фактором[64]. Эта недооценка многолика.

Большую роль здесь играет отождествление понятия «воспитание» с понятием «материнская функция». Я думаю о тех матерях, которые заявляют: «Я и одна могу!». И это даже в тех случаях, когда разведенный отец предлагает свою помощь и готов и дальше исполнять свою отцовскую роль. Но, к сожалению, лишь немногие отцы готовы к исполнению такого задания. Я думаю о тех многочисленных (и не обязательно разведенных) отцах, которые избегают забот о детях и всю ответственность перекладывают на плечи матери. И, конечно, я думаю о практике судей по семейному праву, которые в случае развода почти автоматически отдают право на воспитание матери. Отцу это право отдается лишь тогда, когда обстоятельства говорят не в пользу личности матери. Этой практике соответствует и общественное мнение. В то время как разведенный мужчина завоевывает признание как хороший отец уже тогда, когда он каждые две недели посвящает свои выходные детям, женщины, если они отказываются от права на опеку, должны рассчитывать на осуждение, их считают безответственными матерями.

Недооценка отцовской роли проявляется и в тенденции рассматривать семейные отношения ребенка с позиции отношений двоих. Если сравнить отношения матери и ребенка и отношения отца и ребенка, действительно, можно подумать, что отец играет в жизни ребенка (уже на основе своего более редкого присутствия) относительно небольшую роль. Не говоря уже о том, что физическое присутствие мало говорит о том значении, которое придает отцу сам ребенок, следует отметить, что семья, состоящая из отца, матери и ребенка – это нечто большее, чем сумма трех двойственных отношений. Семья образует систему. Если эта система изменяется или распадается, изменяются и эти двойственные отношения, а также представления каждого о других и о себе. Взгляд на эти обстоятельства позволяет придти к выводу, что решение о праве на воспитание должно приниматься не только исходя из того, какие из отношений ребенка (с матерью или отцом) были для него важнее в прошлом, но и из того, какие из (теперь измененных) отношений могут быть для него важнее в будущем. Право посещений тоже должно решаться по-иному. Эти размышления касаются также и проблемы так называемого «совместного права на воспитание».

Дальнейший аспект занижения роли отца заключается в том феномене, что дети сегодня практически имеют дело только с женщинами: начиная с акушерки, бабушки, няни и далее с воспитательницами детских садов и групп продленного дня, с учительницами начальных школ. Даже в гимназии женщин-преподавателей намного больше, чем мужчин. Более того, и в такой, казалось бы, мужской профессии, как медицина, педиатрия находится преимущественно в женских руках. То же самое с лечебной педагогикой, детской психологией и психиатрией.

От чего зависит эта недооценка роли отца или роли мужчины для ребенка? Прежде всего, конечно, от традиционного разделения роли мужчины и женщины: дети – это в основном женское дело; детям для их здорового развития необходимо «материнство» и именно женщина в состоянии дать детям то, что им нужно. Это общее убеждение как женщин, так и мужчин, но это также и обратная сторона социально-экономической дискриминации, которая все еще направлена против женщины. Само собой разумеющееся предположение, что воспитание детей, прежде всего дело матери или женское дело, означает не только некую обделенность для женщины – в связи с вытекающими отсюда нагрузками и уменьшением профессиональных шансов, но и то, что мужчины (отцы) в той или иной степени лишаются прекраснейшей стороны жизни: видеть, как ребенок, твой ребенок, растет, прочувствовать, как он развивается с твоей помощью. Естественно, что из этого вырастала бы большая близость к собственным детям, которая, может быть, в случае конфликтов с матерью, осложнила бы мужчине отказ от дальнейших контактов с детьми. И дети тогда не просто «принадлежали бы матери», а воспринимались как нечто, что сотворено совместно, а это оказало бы благотворное влияние на обоюдные отношения разведенных родителей и не позволило бы видеть в другом только врага.

Но и наука несет здесь свою часть ответственности.

До сегодняшнего дня основное направление научной педагогики и науки о воспитании частично базируется на существующих антропологических предпосылках[65]: от понимания человека как рационального существа, когда эмпирические отклонения объясняются лишь степенью зрелости, до опасной иллюзии, будто педагогические процессы могут быть актами руководства (со стороны педагогов) системой возбуждения реакций (у детей). Эмоциональное самочувствие и противоречия, которые противостоят планам педагогов, оправляются в некие «предпедагогические» помещения, в «современную» воспитательную науку, которая возлагает ответственность на недостаточное дидактическое планирование, то есть на отдельных педагогов, а те, в свою очередь, перекладывают ее на родителей и уповают на компетентность психотерапии. Само собой разумеется, что в педагогике такого характера феноменам «мать» или «отец»[66] просто не остается места.

Известная «вина» лежит и на классическом психоанализе[67]. Хотя отец и играет центральную роль в классической психоаналитической теории[68], но здесь эдиповы конфликтные ситуации рассматриваются как ключевые переживания для любого душевного развития. Однако проблема отсутствующего или просто несуществующего отца, хоть она и является основной проблемой многих пациентов, не находит своего теоретического обобщения[69].

Конечно, психоанализ занимается не самими социальными отношениями, а их внутрипсихической репрезентацией, субъективной историей. Соответственно этому, отец имеется всегда, и даже своим «не здесь» он подтверждает свое существование. Это теоретическое отношение к реальности кажется дефицитным лишь тогда, когда от психоанализа ожидается решение вопросов, которые выходят за пределы концепции терапевтического действия.

Несколько иначе обстоит дело с новейшими психоаналитическими теориями ранних объектных отношений, здесь речь идет о теоретической реконструкции внутрипсихических процессов, создаваемой на основе (внешних) наблюдений. Что касается выбора ситуаций наблюдения, то психоаналитические исследования долгое время ограничивались областью отношений матери и ребенка. Это породило впечатление, будто раннее душевное развитие, как например, изначальное доверие, построение личной автономии и многое другое, зависит исключительно от персоны матери, ее способностей и ее поведения, а отец приобретает свое значение лишь позднее, максимум, как второй любовный объект[70].

Дискриминация женщины

Многоликая дискриминация женщины[71], и прежде всего матери, в большой степени усиливает травматическое протекание развода. Именно тогда, когда дети больше всего нуждаются в понимании и терпении матери, она испытывает на себе острую критику и отчуждение окружающих. Социальная изоляция многих разведенных матерей еще больше усиливает напряжение и боль развода. Удручающее ухудшение ее материального положения ведет к тому, что теперь она вынуждена больше работать, а это отнимает у детей ее время и силы, которые сейчас необходимы им больше, чем когда-либо. Таким образом, обычные во время развода детские страхи перед потерей, вместо успокоения, получают лишь новую пищу – из источника практического или психического отсутствия матери.

Худшее, по сравнению с мужчиной, материальное положение женщины, безусловно, негативно влияет на школьные успехи «детей разводов». Свою роль играет и, в общем, более низкий уровень образования женщин, что ведет к тому, что они либо не очень заинтересованы в образовании детей, либо, наоборот, оказывают на них слишком большое давление. (Отсутствие отца – прежде всего у мальчиков – в качестве объекта идентификации тоже оказывает свое негативное воздействие на заинтересованность детей в учебе.)

Общественные последствия травмы развода

Если бы в нашем обществе вопросы совместной жизни являлись центральной частью программ образования, то молодому человеку легче удавалось бы распознать свои потребности и цели, а также понять, в какой степени и каким образом ему хотелось бы привязать себя к другому человеку. Это облегчило бы ему, скажем, задачу правильно оценить характер и свойства предполагаемого партнера, а также шансы, заложенные в данных отношениях. Молодые люди были бы подготовлены к кризисам и проблемам и им не пришлось бы «падать с облаков», если отношения станут развиваться не так, как им хотелось бы. Тогда они обладали бы готовностью и силами для преодоления трудностей, а это значит можно было бы легче расстаться с другим, не платя за это потерей чувства собственной полноценности и не приписывая эту неполноценность другому как непростительную вину. Тогда не было бы необходимости и в описанных выше процессах расщепления, уничтожающих вероятность сохранения всяких дружественных чувств к разведенному супругу, а значит и дальнейшая совместная забота о детях была бы значительно облегчена. Важно, чтобы к твоим услугам были квалифицированные специалисты, которые, как и медицинская помощь, воспринимались бы как нечто само собой разумеющееся. А главное, помощь и поддержка необходимы в тот самый ранний момент, когда они еще в состоянии относительно быстро принести желанные плоды.

Представим себе общество, где активное отцовство относилось бы к тем важнейшим делам, которых мужчина ждет от жизни. Тогда он не просто имел бы семью, а семья стала бы частью его самоутверждения как личности. Матери, в свою очередь, оказались бы достаточно раскрепощены, и тогда совместная ответственность и радость, связанные с детьми, способствовали бы большей близости между мужем и женой, в то время как разделение ролей и многоликое обременение женщины ведут, скорее, к отчуждению. Нет необходимости говорить о том, что такое содружество между отцом и матерью необыкновенно позитивно влияло бы и на развитие детей. И если в таких обстоятельствах отношения между мужем и женой все же разрушатся, то гораздо меньше будет вероятность того, что отец вдруг забудет своих детей или мать захочет вычеркнуть отца из их жизни, ведь он так облегчает ей задачи воспитания! Наконец новое самопонимание полов по отношению к детям может что-то изменить и в том, что сегодня 90 % детей живут со своими матерями даже тогда, когда отношения ребенка с матерью и отцом одинаково интенсивны. И матери не подвергались бы общественному осуждению, если ребенок живет с отцом, не говоря уже о том, что дети в этих условиях общей кооперации чувствовали бы себя намного увереннее.

Мы подошли к третьему общественному фактору. Представим себе общество, где развод не означал бы для женщины снижение материального и социального уровня, а кроме того, женщины, в том числе одинокие матери, имели бы, в зависимости от своей квалификации и наличия рабочих мест, те же шансы, что и мужчины. Насколько меньше было бы тогда забот и унижений! И насколько больше времени и сил оставалось бы у этих женщин, чтобы по-настоящему посвятить себя детям в столь трудной ситуации развода.

Много говорится и пишется об общественном осуждении развода, которое так травматически воздействует на детей. Но в страдании детей повинны не постоянно порицающийся «распад семьи» и не «эгоистическое стремление к самоутверждению», чаще всего со стороны женщины. (Не следовало бы забывать, что столь «святая» идея «комплектной» семьи в свое время оказалась весьма пригодной для пропаганды фашизма, а также для идеологизации страшнейших в истории человечества двух войн[72]. Кроме того, историю развития института семьи, как и любую другую историю, невозможно повернуть вспять.) Ближайшее рассмотрение факторов, которые осложняют родителям разрешение супружеских конфликтов без того, чтобы дети не платили за это нарушениями своего развития, показывает, что общественная проблема заключается, прежде всего, в отсутствии достаточной социально-политической профилактики, что «вина» лежит именно на обществе, в котором на политической шкале ценностей (куда относится и распределение финансовых ресурсов) благополучие отдельной личности, и прежде всего женского и детского «меньшинства»[73], стоит где-то совсем на отшибе.

Профессиональные помощники должны работать над изменениями в переживаниях и поведении конкретных матерей, отцов и детей. Но практически целесообразно, как я думаю, указать также и на общественные детерминанты этих переживаний и этого поведения, а следовательно, отдавать себе отчет в том, что, во-первых, общественные условия относятся к жизненной реальности и поэтому должны стать важной частью наших консультативных бесед. Я думаю, например, о матери, которая на протяжении месяцев после развода упрекает себя в том, что она эмоционально вымотана и поэтому не в состоянии спокойно и терпеливо общаться со своими детьми. Каким облегчением для ее душевного самочувствия могут оказаться слова о том, что она объективно не может быть идеальной матерью, когда сама находится в столь трудном материальном и социальном положении! Такое проявление сочувствия в сочетании с позитивным воздействием личности консультанта нередко (в моей практике) приводит к тому, что мать мужественно говорит себе: «Но я постараюсь!». А ведь минуту назад она была в полном отчаянии от собственной несостоятельности. В нашей психоаналитической работе мы обычно даем пациентам понять и долю их собственной вины в их трудностях. Однако часто бывает необходимо, как раз наоборот, показать им, что некоторые из их трудностей проистекают не по их вине и не от их неумения.

Во-вторых, изучение общественных факторов дает нам возможность применять свои знания на практике, а именно тогда, когда мы видим, что конкретные трудности в данном случае связаны с теми представлениями или ожиданиями родителей по отношению к партнеру, детям или к себе самому, которые смело можно назвать нереальными[74].

И, в-третьих, общественно-политическая рефлексия должна постоянно напоминать нам о том, что это наш долг перед нашими детьми – неустанно бороться, на открытом политическом поле, за улучшение (или, как минимум, против ухудшения) социальных условий их будущего.

Глава 2. Надежда, которую приносит с собой развод. О возможных целях работы с детьми и их разведенными родителями

2.1. Можно ли оправдать развод с педагогической точки зрения?

«Я или ребенок?»

Как любой вид человеческого поведения, как любое событие или даже судьба, развод подлежит общественной оценке. Интересно, что эта оценка в высокой степени противоречива. С одной стороны, развод уже давно стал явлением почти обычным в нашей жизни и сообщение: «Я в разводе!» почти ни у кого не вызывает осуждения или отчуждения. Да, развод являет собой однозначно признанную обществом возможность освобождения от неудачного супружества, с ним связана надежда на независимость и самоосуществление. С другой стороны, точно так же однозначно считается, что для детей развод – истинная катастрофа, более того, часто в устах педагогов или психологов определение «ребенок разведенных родителей» звучит как своего рода психопатологическая оценка. Обе точки зрения в повседневной жизни, как правило, не стыкуются: «Да, это твое право!», «Разведись!» и тут же – «А о детях ты подумала?», «И ты можешь лишить детей отца?!».

Подобные социальные противоречия становятся в глазах индивида показателем собственной несостоятельности, а конфликт между личными потребностями и родительской ответственностью у большинства матерей и отцов вызывает тяжелое чувство вины и непоправимой жизненной неудачи.

Социальные конфликты по отношению к общепринятым нормам порождаются прежде всего конкуренцией между антагонистическими общественными силами и идеологиями. Интересно, что ребенок попадает в роль жертвы, собственно, не по воле общественных интересов, выступающих против развода, а скорее по воле науки с ее многочисленными психологическими исследованиями о тяжелом психическом страдании, которое приносит детям развод. Не становится ли тогда действительно неизбежным вопрос выбора, которым вынужден задаваться собирающийся развестись родитель: «Я или мой ребенок»? И не декларируется ли тогда развод как решение, направленное принципиально против интересов детей! А если взглянуть еще и на исследования, касающиеся долгосрочных последствий развода, то с педагогической точки зрения развод кажется делом абсолютно безответственным!

Так ли это на самом деле? Правомерны ли подобные выводы, сделанные на основе подручных материалов исследований?

Выводы, сделанные из эмпирически-психологических исследований, посвященных исключительно непосредственным симптомам и трудностям «разведенных» детей, – безусловно, нет! Поскольку развод, как уже упоминалось, хотя и заставляет ребенка страдать, но автоматически еще не означает, что его будущая жизнь окончательно разрушена. Конечно, исследования школьных и профессиональных успехов детей, кажется, явно говорят против развода, но на самом деле данные теоретические заключения, сделанные на основе эмпирического материала, не достаточно надежны. Так в чем же дело? В упоминаемых исследованиях выводы о «последствиях развода» происходят из сравнения детей разведенных родителей и детей из так называемых «безупречных» семей. Но это сравнение ни в коей степени не отражает истинной жизненной ситуации: едва ли какой мужчина или какая женщина могут себя спросить: «Следует ли мне развестись или продолжать жить в счастливом браке?». Вопрос, скорее, звучит так: «Следует ли мне развестись или продолжать жить в этих невыносимых условиях и постоянных скандалах?». Если в этой ситуации в интересах детей попытаться реально оценить вопрос сохранения брака, то следовало бы обратиться к совсем иному сравнению, а именно с научной, психоаналитической точки зрения сравнить судьбы детей разведенных родителей с судьбами детей, растущих в конфликтных семьях.

Разведенная семья – конфликтная семья

Мне не известно ни одного методически надежного исследования по данному вопросу[75]. На основе клинического опыта можно, тем не менее, сделать вывод, что сравнений подобного рода следовало бы избегать. Но есть и другое для этого основание. Бывает, что и счастливая семья внезапно разрушается, например, если один из супругов вдруг сильно влюбляется и уходит из семьи. Но чаще, конечно, процесс развода длится месяцы, а то и годы, полные напряжения и конфликтов. Из психологических исследований[76], пытающихся установить связь между долгосрочными последствиями развода и психодинамически важными факторами жизненной истории, нам известно, что долгосрочные последствия развода указывают не просто на переживание ребенком разлуки, а прежде всего на конфликтную атмосферу в семье, существующую порой долгие годы до развода. Именно эта атмосфера и оказала на его развитие столь негативное влияние[77].

Есть и другие аргументы против морального осуждения развода. А именно нам известно, что самую большую тяжесть для ребенка в ситуации развода представляет собой конфликт лояльности, в который он попадает, когда папа и мама ссорятся друг с другом. Иными словами, не развод сам по себе приводит ребенка к губительным (для его дальнейшего развития) последствиям, а тот развод, который не полностью завершен, то есть по сути дела «неудачный» развод. Есть и ещё одно обстоятельство, о котором мне хотелось бы напомнить: хотя счастливые родители и не обязательно всегда являются хорошими родителями, но несчастные родители просто не могут быть таковыми. Отказ ради ребенка от шанса освобождения от неудачного супружества и, может быть, от шанса обрести, наконец, счастье в новом браке означает принесение в жертву ребенку своей жизни и самого себя как мужчины или как женщины. Но такую жертву не в силах оправдать ни один ребенок. Эти родители волей-неволей бессознательно ждут от детей возмещения хотя бы части принесенного им в жертву собственного счастья: ребенок должен быть теперь всегда послушным, умным, добиваться успеха, он должен быть верным и благодарным и т. д. Я не хочу сказать, что в подобных желаниях есть нечто предосудительное – кто их не испытывает? – проблема заключается в том, что для родителей, пожертвовавших собой ради детей, любой кризис, связанный с детьми, то есть возможное неисполнение их заветнейшего желания, становится совершенно невыносимым, как если бы вдруг разрушилась их последняя жизненная надежда. Тогда любой конфликт между родителями и детьми приводит к тому, что родители вообще начинают сомневаться в смысле собственной жизни: «Ради чего отказалась я от своего счастья?», «Что мне теперь делать?». Это, конечно же, не может не оказать влияния на отношения родителей и детей; в родителях появляется страх, страх перед неисполнением их высоких ожиданий, а это значит – страх перед детьми; в них снижается терпимость по отношению к недостаткам и вообще к свойствам своих детей, например, к стремлению ребенка к автономии; отсюда может вырастать общее непонимание между родителями и детьми. Если же необходимость чрезмерного приспособления требует от ребенка большой подчиненности или провоцирует чрезмерное уважение, конфликтная спираль неизбежно раскручивается дальше. И тогда, чаще всего в глубине души, ребенок начинает считать себя полным неудачником.

Наконец, существуют еще два простых психологических аргумента, отвергающих противоречие между счастьем родителей и счастьем детей. Первый относится к способности родителей проникнуться своими детьми, которая, несомненно, является важнейшим условием хорошего, то есть удавшегося воспитания[78]. Каждый из нас в той или иной степени обладает способностью проникаться проблемами другого человека, но каждому также известно, что такое удается не всегда, а именно способность к проникновению возрастает в те моменты, когда ты сам чувствуешь себя уравновешенным и счастливым. Тогда возрастает и твое желание благополучия другому человеку. Неудовлетворенность, упадок сил или агрессивное напряжение нередко уничтожают в родителях способность прочувствовать нужды ребенка. И второй аргумент: отец и мать, хотят они того или нет, являются для ребенка моделью его становления, его собственной жизни. Дети идентифицируют себя с родителями и на основе своих впечатлений о них создают образы (сознательные и бессознательные), которые становятся моделью собственного Я; они усваивают их представления о ценностях и нормах, некоторые свойства их характеров, типичные образцы поведения и т. д. Как отразится на душевном развитии ребенка ориентация на постоянно недовольных собой и миром людей? Я думаю, наш долг не только перед самими собой, но и (прежде всего) перед нашими детьми, – позаботиться о том, чтобы у них были родители, которые умели бы радоваться жизни.

2.2. Существуют ли позитивные долгосрочные последствия развода?

Разведенная семья – функционирующая семья

Если подумать о семьях, где царят конфликты и общая неудовлетворенность относится к обычной повседневности, то на вопрос, поставленный в начале главы, является ли развод вообще делом педагогически ответственным, можно с чистой совестью ответить «да!». И это прежде всего потому, что длительность, а может быть, и нарастание конфликтов между родителями, а также самопожертвование одного из них или даже обоих «во имя детей» создают почву лишь для созревания в ребенке внутренних, психических конфликтов, в общем и целом характерных для развода. Конфликты эти не менее опасны, чем последствия самого развода. Если родители хотят помочь детям справиться с их переживаниями развода и предоставить им возможность для благополучного дальнейшего развития, то прекращение неудачных отношений следует рассматривать как необходимое условие – также и с педагогической точки зрения.

Однако нельзя забывать, что если отношения между матерью и отцом все еще достаточно хорошие, то, конечно же, такая семья в любом случае остается оптимальным условием для благополучного психического развития детей. Даже если сравнить ее с теми удачными условиями развода, когда ребенку предоставлено все необходимое (например, тесные отношения с живущим теперь отдельно отцом). Об этом я – с известной теоретической осторожностью – уже писал в первой книге. Там я достаточно подробно описал структурные особенности сепаратных отношений, характерных для разведенных семей и семей с одним родителем[79].

Сейчас мне хочется вернуться к этой, весьма значительной теме. Конечно, знание о том, что хорошо функционирующая семья предоставляет детям наилучшие условия для их благополучного развития, практически мало что может принести матери или отцу, стоящим перед обломками своей любви. Но такое знание может оказать существенную помощь другим мужчинам и женщинам, находящимся в иных жизненных ситуациях, например, решающих, производить ли им на свет ребенка. Прежде чем это сделать, им следовало бы ответить себе, например, на такой вопрос: имею ли я право взять на себя ответственность за (еще не рожденного) ребенка, если мне, в общем-то, уже сейчас ясно, что я не смогу жить с этим мужчиной (женщиной)?

Если мужчина и женщина любят друг друга и желают иметь детей, даже тогда целесообразно было бы подождать два-три года, чтобы убедиться в том, что они подходят друг другу и смогут долгие годы прожить вместе.

Имеет ли право женщина, находящаяся, что называется, в «критическом возрасте», исполнить свое (скорее всего чувственное) желание иметь ребенка, если у нее нет надежных и перспективных отношений с партнером?

Конечно, «право» как таковое она имеет. Но не придется ли ей потом, на протяжении всей жизни расплачиваться чувством вины, поскольку, дав жизнь ребенку, она одновременно лишила его шансов благополучного развития? Мне в моей практике постоянно приходится сталкиваться с людьми, испытывающими это чувство вины, выражающееся в угрызениях совести или, что еще хуже, в идеологизации собственной жизненной формы.

Само собой разумеется, что историю нельзя переделать. Развод родителей не может не оставить следов в психическом развитии ребенка. Но если развод – что в определенных условиях все же возможно – в состоянии принести известную пользу, то есть если он хотя бы частично компенсирует тот урон, который был нанесен ребенку постоянными семейными ссорами, если я могу сказать себе: «Конечно, наша жизненная ситуация нелегка для ребенка, но теперь у него появятся и новые шансы...», то, может быть, исчезнет и мое чувство вины перед ребенком за мои несложившиеся супружеские отношения. Это же можно сказать и в тех случаях, когда из религиозных, этических или эмоциональных соображений прерывание нежелательной беременности оказалось невозможным, несмотря на то что родители наперед знали, что не смогут дать ребенку защищенности «настоящей» семьи.

Итак, здесь мы имеем дело не с теоретическим, а в высшей степени с практическим, жизненно важным вопросом. И тем удивительнее то, что по этому вопросу нет ни одного эмпирического исследования[80]. Хотя кое-где мы все же находим редкие указания на «позитивные последствия развода», как например, на то, что некоторые дети, не успевавшие в школе из-за постоянных семейных ссор, после развода снова стали хорошо учиться; или что дети разведенных родителей или одиноких матерей в принципе самостоятельнее других детей и т. п. Но все это описания лишь внешних реакций, отражающие систему ценностей, существующую в школе или в семье. Педагогически важный вопрос, что все это означает для будущего жизненного счастья, остается при этом открытым.

Знание, основанное на психоаналитическом опыте, – притом знание далеко не новое, а уже давно являющееся составной частью золотого запаса психоанализа, – вдохновило меня на попытку теоретического исследования вопроса о возможных позитивных последствиях развода. Мы знаем, что невротическое страдание, заставляющее обращаться к психотерапевтическому лечению, происходит в результате защиты против внутрипсихических конфликтов. Но в то же время защита против психических конфликтов находит свое выражение не только в болезненных симптомах – часто из нее рождаются и психические приобретения, которые не только не мешают, а часто даже обогащают личность или жизнь субъекта.

Конрад явился на свет, когда его мать внутренне еще не была готова к материнству. Ему не было и месяца, как его отослали к родственникам в деревню. Так началась его одиссея – через четыре семьи, пока, через два года, родители снова не взяли его к себе. Отсутствие непрерывных отношений и постоянной привязанности сделало из мальчика мечтателя и совершенно не приспособленного к жизни человека, который жил, скорее, в своих мечтах, чем в реальности. Когда ему исполнилось восемнадцать лет, он заболел тяжелой депрессией. Ему понадобилось двенадцать лет психоанализа, чтобы победить свой внутренний «паралич», свои страхи за жизнь и свое чувство беспомощности. То обстоятельство, что в раннем детстве за ним ухаживало большое количество постоянно сменяющихся семей и людей, для которых он не был средоточием любви, а скорее его рассматривали как обузу, вынудило его развить в себе определенные стратегии выживания. Чтобы добиваться желанного и получать от жизни свои радости, Конрад стал развивать в себе чувствительность к людям, к их слабостям, реакциям, тщеславию, что помогало ему различными способами «соблазнять» людей, предвосхищая их ожидания. Эта способность пригодилась ему и в выборе профессии – впоследствии он стал психоаналитиком. И я не знаю ни одного другого коллеги, который с такой же быстротой умел бы определить центральную проблематику пациента.

Мелании девять лет. По ночам она страдает приступами плача. Горько рыдая, просыпается она среди ночи, но не может вспомнить, что заставило ее плакать. Ни мать, ни отец не в силах ее утешить. Эти приступы длятся от двадцати минут до часа. Во всем остальном Мелания – замечательнейший ребенок, у нее всегда хорошее настроение, она полна оптимизма, великолепно учится, любима товарищами, родители видят в ней свою единственную радость. В ходе терапии выясняется, что эта милая девочка страдает ужасными страхами перед разлукой и потерей любви, она чувствует себя ответственной за благополучие всех окружающих – от родителей до товарищей по школе[81]. Но она полностью вытеснила эти чувства из своих (бодрствующих) будней. Можно сказать, что она шагает по жизни в своих розовых очках, в то время как ее напряжение, питаемое страхами и чувством вины, разряжается в ночных приступах слез, кажущихся совершенно беспричинными. Однако нельзя не увидеть, какие огромные возможности предоставляет девочке эта защита: она помогает ей добиваться в жизни большого социального успеха, способствует самоутверждению и приносит удовлетворенность.

Итак, и Конрад, и Мелания сумели извлечь нечто хорошее из своих жизненных трудностей. Непостоянство отношений принудило Конрада суметь выжить (психически), развить в себе особенные способности Я. Здесь речь идет о приобретениях, которые стоят непосредственно на службе преодоления страха. Почти все свойства творческого потенциала человека тоже хорошо пригодны для преодоления страха, и развиваются они, собственно, большей частью именно на службе у этих целей: то, что у Конрада превратилось в способность проникновения, у других детей могло привести к особенному развитию фантазии, художественного или артистического таланта, способностей к ручному труду, риторике, логически-математическому мышлению, спортивным наклонностям и т. д. Какое именно выражение найдут эти способности Я в каждом конкретном случае, зависит от природных данных, от стечения обстоятельств, а также от вида и времени появления определенных психических требований, предъявляемых к ребенку окружающей средой. Обычная способность к идентификации и усвоению социальных норм (сверх-Я) также служит задаче преодоления страхов, а именно тех страхов, которые приносит с собой конфликтная ситуация эдиповой фазы развития. Однако, к сожалению, во многих случаях обычной провокации развития особенных способностей Я бывает недостаточно, и тогда Я вынуждено прибегать к (патогенным) защитным механизмам. Бывает и так, что развитие таланта происходит слишком односторонне, а это значит, что в настоящий момент Я только так может справиться со страхами, однако в дальнейших жизненных ситуациях этой защиты может оказаться недостаточно[82].

Часть талантов и склонностей Мелании также стояла (а может быть, и стоит) на службе этой защиты. Но у нее это происходит несколько иначе: ее вытеснения опосредованы и ее социальные успехи в этой форме нельзя причислить к бессознательным мотивам защиты, скорее, они представляют собой случайные эффекты. Однако этот вторичный эффект защиты[83] может превратиться в значительный и достаточно позитивный фактор развития. От вторичных эффектов защиты не в последнюю очередь может зависеть, смогут ли эти способности Я на длительное время гарантировать девочке психическое равновесие[84].

Могут ли специфические тяжелые психические обстоятельства, в которых оказываются «разведенные» дети, провоцировать образование продуктивных, ценных способностей Я? И могут ли специфические формы защиты против психических конфликтов, к которым склонны дети разведенных родителей, способствовать развитию опосредованных и позитивных социальных эффектов?

Шансы специфических долгосрочных последствий развода

Сложности обращения с агрессивностью, как уже говорилось выше (раздел 1.4. Неспецифические последствия развода), заключаются в первую очередь в том, что «дети разводов» не только обладают, как правило, повышенным агрессивным потенциалом, но им присущи также большие страхи перед (собственной и чужой) агрессивностью. Какие способности Я могут оказаться в состоянии смягчить обострившиеся внутренние конфликты? С одной стороны, это любая деятельность, которая в состоянии сублимировать агрессивные наклонности, например, в форме спортивной или интеллектуальной конкуренции, с другой, – это деятельность, способная ослабить социальные конфликтные ситуации, например, готовность к беседам и примирению путем доставления радости другим, умение вникнуть в чужие проблемы и т. д. Это означает, что особенно развитые способности к сублимации агрессивности или умение ослабления конфликтных ситуаций могут развиться на почве именно той компетентности, которая рождается, не в последнюю очередь, при помощи опыта развода.

Каждое из этих свойств может не только стоять на службе защиты против страха, в дальнейшем эти свойства могут принести и социальное признание.

Обостренные трудности с оценкой собственной полноценности у большинства «детей разводов» заключаются прежде всего в том, что их самооценка в гораздо большей степени зависит от внешнего подтверждения (раздел 1.4. Проблемы с чувством собственной полноценности). Каждое действие, приносящее признание и восхищение, уменьшает страх перед собственной неполноценностью. Таким образом, честолюбие становится тем свойством, которое в определенных обстоятельствах образуется именно из опыта развода. В честолюбивом преследовании собственных целей потребность в признании предвосхищается и, как минимум, берется под контроль.

Таким образом, мы видим, что честолюбие в качестве укрепленной черты характера со временем может выйти далеко за пределы своей изначальной задачи преодоления внутренней конфликтной ситуации и принести успех, благодаря упорству, прилежанию, стремлению к получению образования или готовности к риску.

Для развития половой ориентации большую роль играет любовный опыт с разнополым родителем и идентификация с однополым. Потеря (пусть даже частичная) родителя мужского пола и будничный контакт только с женской половиной со всей вытекающей отсюда амбивалентностью отношений к обоим родителям вносит большой разлад в психическую жизнь: у мальчиков в этом случае появляется склонность к идентификации с (сильной) матерью, с идеализируемым отцом или же с агрессивностью отца, направленной против матери. А девочки склонны к идентификации с проблематичными аспектами матери (например, с ее подчиненностью) или к идентификации с отцом (см. раздел 1.4. Проблемы в обращении с агрессивностью). Негативный опыт «разведенного» ребенка с матерью и отцом может, однако, привести к образованию дифференцированных, специфических по полам идеалов Я, где находят место как «женские», так и «мужские» аспекты. Подобная «селективная идентификация» обеспечивает детям, с одной стороны, достаточную близость к обоим родителям, а с другой, – защищает необходимую внутреннюю дистанцию. Таким образом, облегчается амбивалентность объектных отношений, поскольку у ребенка появляется возможность не принимать некоторые (агрессивные, обидные) аспекты родителей, но в то же время это не подвергает опасности его отношения с родителями в целом.

С течением времени такие селективные идентификации с измененными внутренними образами ведут к представлениям о том, что присуще (или должно быть присуще) женщине и что – мужчине. Эти изменения образов могут быть более радикальными, чем это присуще в целом разнице поколений, но в отношении эмансипации их можно оценить и достаточно положительно.

В будущем все это отражается на формировании партнерских и супружеских отношений, на развитии способностей Я и непосредственных защитных аффектах. Мне хотелось бы выделить здесь один особенно важный аспект: страх перед повторением травмы разлуки, активизируемый (путем процессов переноса) в партнерских отношениях тех многих мужчин и женщин, чьи родители в свое время развелись, он-то нередко и вынуждает к (порой слишком поспешному) прекращению отношений. Возможные преимущества этих страхов повторения заключаются не в образовании дополнительных способностей Я, а в том, что в защиту индивида уже включена значительная способность Я к расставанию. Конечно, активная склонность к разлуке может привести к тому, что окажутся неиспользованными все еще имеющиеся шансы существующих отношений, но, с другой стороны, она может быть также, в своем роде, благословенной способностью. Разлука содержит в себе также возможность нового начала, в котором могут раскрыться новые жизненные возможности.

Характерные для развода шансы развития и условия их использования

Если поближе рассмотреть специфические долгосрочные последствия развода, то с уверенностью можно сказать, что «разведенные» дети в определенном смысле идут навстречу своему будущему. Конечно, в первый момент переживания отбрасывают их в какой-то степени назад и грозят срывом защиты, но, с другой стороны, даже на этом неприглядном, каменистом поле существуют свои дороги. Надо только соблюсти все необходимые условия и направить способности детей в нужное русло.

Например, если в одних случаях боязнь собственной и чужой агрессивности заставляет страдать и терпеть неудачу в социальном отношении, то в других условиях готовность к примирению или социальная ориентация могут принести огромную пользу.

В то время как потребность к самоутверждению заставляет одного человека непрерывно гнаться за успехом и испытывать постоянный страх перед провалом, то при условии смягчения страха «подшпоривание» стремления к образованию и совершенствованию может привести к настоящему успеху.

В одном случае противоречия между сознательными желаниями и ожиданием разделения ролей (например, между полами) или бессознательными идентификациями и переносами приводят к полному внутреннему хаосу, в то время как в другом – ребенок оказываться в состоянии составить себе сознательные представления о мужчинах и женщинах, которые достаточно отличаются от его конкретных представлений о собственных родителях.

Если один человек, опасаясь эмоциональных перегрузок, строит новые отношения со страхом, то другой, отваживаясь на любовные приключения, сохраняет все же достаточную гибкость и способен бесстрашно покинуть привычные рельсы и суметь использовать новые жизненные шансы.

Нетрудно представить себе и другие, достаточно полярные линии развития.

Прежде чем взглянуть на душевную психодинамику, следует посмотреть на условия, определяющие жизнь бывших «детей разводов» и их психическое развитие, в котором не исключено развитие и позитивных защитных аффектов. Тот факт, что «дети разводов» – в существующих общественных условиях – неизбежно подвержены большим психическим нагрузкам, следует принять за данность. Но следует также подумать о том, что размер их трудностей может быть очень различным. Чем острее внутренние конфликты ребенка, чем меньше поддержки будет ему оказано, тем больше вероятность, что потенциал непатогенных стратегий преодоления окажется недостаточным. И если до определенного момента Я ребенка все еще будет стимулировано, то в дальнейшем требования к Я могут оказаться чересчур завышенными.

Важные условия для преодоления ребенком его тяжелых переживаний и, может быть, даже продвижения в развитии личности, в общем, довольно трудно достижимы. Здесь огромную роль играет следующее:

– отсутствие массивных многолетних конфликтов между родителями перед разводом;

– ослабление послеразводного кризиса во избежание процессов деструктуризации и посттравматической защиты (прорыва и радикализации внутрипсихических конфликтов);

– продолжение интенсивных отношений с отцом, чтобы ребенок мог почувствовать, как много он все еще значит для отца и что он, по сути, не потерял свой любовный объект. Особенно важны эти отношения для мальчиков, поскольку отец для них доложен оставаться подручным объектом идентификации;

– частые (как минимум телефонные или письменные) контакты с отцом или другим близким человеком – предпочтительно мужского пола, – который играл бы роль триангулярного объекта и был в состоянии разряжать будничные конфликты с матерью;

– уменьшение конфликтов лояльности, чтобы ребенок мог сохранить свою внутреннюю свободу и право на дальнейшее продолжение любви к обоим родителям;

– новое удачное супружество, (особенно) матери, которым ребенок был бы доволен, предоставило бы в его повседневное распоряжение мужской любовный объект, а также внушило бы веру в возможность счастливых гетеросексуальных отношений.

Какие задачи в этом отношении стоят перед родителями, их партнерами и профессиональными консультантами, будет рассказано дальше. Однако мы уже приобрели некоторое знание, способное придать мужества разводящимся родителям и, прежде всего, профессиональным помощникам: дети, с которыми мы работаем – лично или через родителей, – больше не являются для нас в первую очередь жертвами (своих родителей или ударов судьбы) и помощь им не ограничивается лишь уменьшением урона. Радостный взгляд на множество позитивных возможностей развития, которые все еще существуют для этих детей (несмотря на то что их мир временно «сошел с рельсов»), может вдохновить нас на использование шансов, имеющихся не только несмотря на развод, но, может быть, даже благодаря таковому. В то же время это и большая ответственность. Как мы уже говорили, всё дело в том, что многие проблемы и трудности, заставляющие детей так сильно страдать в будущем, являются результатом не просто развода как такового, а неудачного развода. К сожалению, «неудачный развод» в наших общественных условиях является правилом. А не попытаться ли нам это правило изменить?

2.3. Постановка целей и обращение с непосредственными реакциями детей на развод

Передо мной сидит фрау Т., мать двенадцатилетней Габриэль. Она рассказывает, что ее муж шесть недель назад, по их взаимному соглашению, во время рождественских каникул покинул супружескую квартиру. С этого момента Габриэль ведет себя, «как сумасшедшая»: она отказывается выполнять свои обязанности, она строптива и вспыльчива, не хочет делать уроки, что уже заметили в школе, а кроме того, начала страдать бессонницей. После того как Фрау Т. поведала подробности истории развода, я спросил, как она себе представляет, чем могу я ей помочь? Она посмотрела на меня немного удивленно и ответила: «Ну, вы должны сказать мне, что можно предпринять против всего этого!».

Итак, довольно обычная история! Мы уже говорили о том, что дети реагируют на разлуку родителей страхом, печалью, яростью и чувством вины. Эти психические реакции не обязательно проявляются внешне. Но чаще всего они все же проявляются, а именно в форме различных симптомов – от подавленности до психосоматических явлений, таких как ночное недержание, нарушения сна, пропажа аппетита, вплоть до серьезных аффективных реакций, простирающихся от простого непослушания до приступов ярости[85]. Итак, родители ждут от нас помощи в их борьбе с симптомами. И это понятно: во-первых, симптомы активизируют в них чувство вины, а когда речь идет о собственных детях, чувство это особенно невыносимо; во-вторых, эти симптомы сильно обременяют повседневную жизнь; и в-третьих, родителей, конечно, беспокоит будущее детей, они не знают, куда все это может привести.

Конечно, если исходить из той позиции, что дети обязаны реагировать на развод, то это значит, что мы должны помочь им избавиться от их симптомов. Но мы не можем повернуть события вспять и сделать их переживания как бы не случившимися. Даже если желания родителей, консультирующихся у нас, направлены именно на это. Однако часто родители ждут от нас и другой помощи: во что бы то ни стало освободить ребенка от симптомов, не слишком заботясь о его истинном душевном состоянии. Но этот путь весьма опасен, поскольку таким образом у ребенка может быть отнят единственный способ, которым он может выражать свою боль. Эта опасность особенно велика тогда, когда устранение симптомов производится традиционными методами воспитания – запретами и распоряжениями, уговорами или угрозами, а то и такими спонтанными эмоциональными реакциями родителей, как ярость, насилие или нанесение обид. Все эти меры вызывают у ребенка страх. Ведь он в данный момент, в отличие от других детей, не просто исследует границы удовлетворения своих запросов, сейчас он просто не может по-другому. Вернее сказать, родители такими реакциями лишь усиливают и без того большие страхи ребенка перед одиночеством и его опасения оказаться окончательно покинутым. Ребенок не может решить вести себя по-другому, в своем душевном состоянии он просто не может принимать какие бы то ни было решения. Тогда страхи, заставляющие его приспосабливаться, направляются непосредственно на его чувства, а связанные с чувствами грозные фантазии вытесняются в бессознательное, итак, происходит то, что мы выше назвали посттравматической защитой. Чего можно добиться традиционными воспитательными методами, так это большего или меньшего избавления от симптомов, внешнего успокоения, но у ребенка отнимется таким образом последняя возможность переработки его тяжелых переживаний. А это значит, что у него произойдет закладка фундамента будущего невротического страдания.

О значении видимых симптомов развода

Но если мы и не согласны со стремлением родителей к быстрейшему избавлению от симптомов, то это еще не значит, что мы всего лишь утешим их сообщением о том, что проявление ребенком симптомов – явление совершенно нормальное и что так, мол, и должно быть. Конечно, реакции детей на развод неизбежны, но это далеко не значит, что их душевное равновесие восстановится само собой. Наоборот, если мы не поможем родителям в этой ситуации, опасность нарушения развития детей только возрастет.

Когда мы говорим, что не следует бороться с симптомами, это еще не значит, что их следует игнорировать. Дело в том, что симптомы детей являются не только видимым проявлением их нормальных реакций, они являются «языком» ребенка, при помощи которого он выражает свое душевное состояние. Итак, если нам удастся понять этот язык, мы сможем узнать, что именно хочет выразить ребенок. А если мы узнаем, что его угнетает, то мы сможем ему помочь. Методически лучше всего разговор о непосредственных реакциях на развод облечь в форму вопросов. И это будут именно те срочные, жизненно важные вопросы, на которые ребенок бессознательно ожидает ответов. Этих же ответов ищет он и в поведении родителей. От «ответов» будет зависеть, окажутся его опасения опровергнутыми или они усилятся. И от них будет зависеть, сумеет он «переработать» развод или тот останется травмой, которая так или иначе будет сопровождать его всю жизнь.

Вопросы, которые задает ребенок своими реакциями на развод, довольно многочисленны. Так, в его печали почти всегда скрывается вопрос: «Потерял ли я папу навсегда?», «Смогу ли я его видеть, ведь он мне так нужен?!». Печаль может также относиться к собственной персоне: «Почему он любит меня не так сильно, чтобы остаться со мной навсегда?». При этом следует иметь в виду, что дети (не достигшие переходного возраста) переживают разлуку с покинувшим родителем как свой собственный развод с ним. Одна девятилетняя девочка выразилась так: «Я понимаю, что мои родители не хотят больше жить вместе, потому что они постоянно ссорятся. Но почему папа уходит? Он мог бы жить в моей комнате, ведь она достаточно велика для нас обоих!». И девятилетний Саша, чьи родители расстались три года назад, признался мне во время терапии: «Знаешь, папа всегда говорил, что будет любить меня вечно. Но я никак не мог ему по-настоящему поверить, ведь я никогда не покинул бы того человека, которого так люблю». Обычно трехлетний ребенок совершает открытие, что отношения родителей и ребенка – это треугольные отношения, то есть что это не просто отношения родителей к нему, к ребенку, а что между родителями тоже существуют любовные отношения, но, тем не менее, он еще долгое время продолжает верить, что именно он является центром этих отношений. (Эта вера тем сильнее, чем счастливее семья.) Таким образом, развод не только приносит ребенку горькое сведение о том, что любовь тоже может кончиться, он отнимает у него его иллюзию: «Где и как живут родители, это зависит только от отношений между ними обоими, и я не играю в этом никакой роли. Судя по всему, им их собственные отношения намного важнее, чем их (предполагаемая) любовь ко мне». Или если, например, отец бросает семью ради другой женщины: «Он променял меня(!) на другую женщину, которую он и знает-то совсем недавно!».

Можно видеть, как эти вопросы, питающиеся печалью, ведут к другим типичным реакциям на развод: к чувству вины и к чувству неудачника. «Виноват ли я во всем этом?», «Что сделал я не так?», «Был я недостаточно послушен, недостаточно умен, недостаточно хорош?», «Я разочаровал папу (маму)?», «Я не сумел их помирить» и т. д. Этими вопросами задается ребенок. Или вот, например, типичный (магический) эдипов вопрос мальчиков[86]: «Я виноват, потому что я так был влюблен в маму, что тайно желал, чтобы папы больше не было здесь?». Или: «Теперь папа отомстит мне тем, что не захочет ничего обо мне знать, или как-нибудь накажет меня, когда я останусь с ним один?». (Кстати, подобные страхи расплаты, наряду с конфликтами лояльности, являются одной из наиболее частых причин отказа детей от посещений отца.)

Все эти вопросы, мучающие ребенка, направлены на родителей, и в них – как минимум на протяжении определенного времени – заключается надежда, поскольку их следует понимать как требования: «Скажи, скажи мне, что это не так, что мои опасения напрасны! Скажи, что ты меня все еще любишь, что ты не исчезнешь навсегда!», «Скажи, что это не я виноват во всем!» и т. д.

Чувство вины вообще расположено очень близко от ярости. Если я обвиню другого, то таким образом освобожу свою совесть и преодолею нарциссическую обиду. Но если человек, с которым я борюсь, мною любим, например, это мой отец, то своей яростью я, возможно, испорчу с ним отношения. То ли я потеряю свою собственную любовь (вытесню ее), то ли он «не переживет» моей ярости, то есть лишит меня своей любви и окончательно меня покинет. Итак, не лучше ли взять всю вину на себя? Так «дети разводов» постоянно раскачиваются между яростью и чувством собственной вины и несостоятельности. Данные вопросы, относящиеся к агрессивным чувствам, очень похожи на те, которые лежат в основе чувства вины или сопровождают его. Их можно сформулировать так: «Верно ли, что я вам совершенно безразличен?», «Вы, наверное, забыли, что у вас есть ребенок и что вы за него отвечаете?». Может быть, на первый взгляд и покажется странным, что агрессивные чувства или агрессивное поведение лежит в основе желания получить подтверждение любви. Я хочу пояснить это на одном примере. Один мой друг рассказал мне следующую историю.

Он договорился со своей женой провести вместе чудесную субботу. В последнее время оба были очень заняты на работе и мало виделись друг с другом. Они собрались встретиться в три часа (до трех у жены были назначены переговоры), пойти в музей, потом выпить кофе, сходить в кино и в заключение пойти ужинать в ресторан. Незадолго до встречи жена вдруг позвонила, чтобы сказать, что переговоры затягиваются. В шесть часов (когда все музеи уже были закрыты) раздался звонок: переговоры окончились, но один (очень важный) клиент пригласил всех на небольшой коктейль и она никак не может отказаться. Из следующего ее звонка (когда уже начался последний сеанс в кино) он узнал, что из коктейля получился ужин. Когда, наконец, к полуночи жена появилась дома, он кипел от гнева и набросился на нее с упреками и обвинениями. Долг туда, долг сюда, но все должно иметь свои границы, она могла бы вежливо попрощаться и уйти! Или муж для нее ничего не значит? А может быть, ей это даже понравилось? В то время как он ждет ее дома, она развлекается там с другими – наверное, там было предостаточно мужчин?! И так далее.

Итак, подобный прорыв чувств вполне можно понять. Состоял он, собственно, не столько из упреков, сколько из невысказанных вопросов. Можно ли представить себе, чтобы жена ответила мужу так: «Да, дорогой, ты прав. Мне не очень хотелось проводить с тобой эту субботу. Действительно, моя работа и другие мужчины значат для меня гораздо больше!». Муж просто свалился бы с облака! Несмотря на все упреки в адрес жены, он в общем-то не верил в то, что говорил, а скорее ожидал, что она скажет в ответ: «Нет, дорогой, это не так. Все это время я думала только о тебе и проклинала этих клиентов. Но я ничего не могла поделать, не терять же мне мою работу!». Яростные упреки мужа были также наказанием жене за испорченную субботу и за его разочарование. Но прежде всего они имели целью спровоцировать извинение и заверение в любви.

То же самое и с «разведенными» детьми. Не выражает ли их агрессивность в основе своей вопросы? Но какие «ответы» чаще всего дают на эти вопросы родители? «Нет, мы любим тебя и извиняемся перед тобой за то страдание, которое причинили тебе разводом»? Едва ли! Скорее наоборот, они отвечают такой же агрессивностью, упреками, раздражением, яростью, наказаниями и лишением привязанности. Они ведут себя как раз так, как если бы они говорили в ответ: «Да, ты прав, ты для нас – одно наказание!».

Понимание и успокоение при помощи символической коммуникации

Я думаю, сейчас мы можем ответить, каким образом возможно восстановить нарушенное разводом душевное равновесие и что это значит – предоставить детям «помещение» для проявления их чувств, в том числе агрессивных. А именно, родители должны уметь их «воспринимать» и «отвечать» на них подобающим образом. И помочь им в этом должна педагогическая консультация.

• Педагогическая консультация должна помочь родителям понять «симптоматический язык» их детей, то есть помочь понять, какие именно вопросы в настоящий момент мучают ребенка.

• Она должна помочь родителям научиться находить «ответы» на вопросы, выраженные в чувствах или симптомах ребенка.

• Поскольку ребенок выражает свои вопросы не в словах, то и ответы родителей должны быть не просто словесными объяснениями или заверениями. Ответы вроде: «Я люблю тебя», «Я о тебе никогда не забываю», «Ты прав, что ты сердишься», «Это была не твоя вина» и так далее должны быть эмоционально восприняты ребенком.

Дело в том, что до тех пор, пока ребенок выражает свои чувства не в словах, а в действиях, вербальные заверения родителей звучат для него как ответы на чужом языке и они или совсем не проникают в чувства, или проникают с большим трудом. К тому же часто бывает, что дети в результате уклончивых, скрытных или неверных объяснений взрослых уже в большой степени потеряли доверие к тому, что те говорят. Однако символический язык чувств и внутренних процессов играет чрезвычайно важную роль в преодолении травмирующих переживаний развода (недаром символизация внутренних процессов стоит в центре всех психотерапевтических методов). Символизация – здесь имеется в виду не столько вербальная сторона, сколько эмоциональные представления о внутреннем мире, находящие свое выражение в игре, рисунках или фантазиях, – помогает взять под контроль непостижимые, путано угрожающие или летучие чувства и аффекты, а это дает ребенку возможность научиться обращаться с этими чувствами, находить для них разрешение, испробовать альтернативы, отражать опасности. Символические действия не имеют границ или их границы намного шире, поскольку, по сравнению с конкретными (реальными) действиями, они не вызывают необратимых последствий. Наконец ребенок, у которого есть возможность символизировать, облегчает родителям или психологу, педагогу дифференцированное понимание и дифференцированный подход к его проблемам, как это бывает лишь в коммуникации о его симптомах и проблематике действий.

Понимание и успокоение путем обогащения опыта ребенка и развития в нем способности к (символической) коммуникации – это и есть основное наше задание в отношении непосредственных реакций на развод и связанных с ними симптомов. То есть нашей целью является не устранение симптомов любой ценой, а душевное успокоение ребенка. Если это успокоение удается, то симптомы постепенно удаляются сами. В ином случае возникает опасность, что внешнее приспособление произойдет ценой вытеснения, в результате чего впечатления, чувства, фантазии, растерянность и сделанные из этого заключения будут отправлены в бессознательное, где они, как известно, станут недоступны новому (освобождающему и корректирующему) опыту. А это приводит к невротическим нарушениям, а значит к будущему страданию[87]. Итак, наша помощь ориентируется на долгосрочное психическое развитие ребенка. Насколько велика разница между этой ориентацией и концептом, требующим простого удаления симптомов, показывает наш опыт работы с детьми. В отношении долгосрочных последствий нарушений душевного развития наибольшую тревогу вызывают у нас те дети, родители которых утверждают, что «развод не причинил ребенку особого вреда» (ср. Введение. К методу обследования). К названным трем заданиям: пониманию, успокоению, коммуникации – добавляется еще одно – сделать видимыми скрытые реакции детей на развод. Понятно, что на практике это задание – самое трудное, поскольку родителям, если даже они ищут помощи консультанта, в этой ситуации чрезвычайно трудно говорить о проблемах ребенка[88] – настолько они обременены своими собственными проблемами.

2.4. О целях жизни в условиях развода

До сих пор мы говорили о непосредственных реакциях на развод и необходимости предотвращения упадка психических структур в первые недели и месяцы после развода, после чего сохранение остатков душевного равновесия стало бы возможно лишь за счет вытеснения наплыва впечатлений и аффектов. Теперь же речь пойдет о другой стороне послеразводного кризиса. Каким образом развод может стать «удачным» разводом?

Нашей работой с детьми и с их родителями руководит знание комплексности психодинамических взаимосвязей. Во-первых, мы в состоянии понять, в чем именно заключаются проблемы данной семьи, и, во-вторых, мы в состоянии избежать опасности удовлетворения достижением близлежащей цели, поскольку это еще не является исчерпывающим условием для счастливого развития ребенка. Например, если мы помогли родителям найти возможность для оптимально приемлемого распорядка посещений, это, конечно, уже довольно большая удача. Однако этого может быть достаточно для избежания лишь самых ужасных, но далеко не всех печальных последствий развода.

Защита отношений с отцом

Под «защитой отношений» я имею в виду в первую очередь защиту возможности ребенка и дальше поддерживать постоянный, реальный контакт с отцом или, если он был прерван, следует позаботиться о непременном его возобновлении. Контакт позволяет отцу, несмотря на пространственную разлуку, оставаться достижимым в качестве любовного объекта и объекта идентификации.

Важно, чтобы оба, и мать, и отец, были готовы к этим отношениям, но это намерение чаще всего сталкивается с массивным эмоциональным сопротивлением[89]. Здесь должна помочь любовь и ответственность по отношению к своему ребенку. Но эта потенциальная сила чаще всего бывает оккупирована «противоположной стороной», – то есть помеха контакту (со стороны матери) или прекращение оного (со стороны отца) объясняется (рационализируется) как раз «желанием добра ребенку», поэтому следует заставить обоих родителей поверить, наконец, в необыкновенное значение отношений ребенка с отцом.

Тенденция рационализирования (будто отец вредит ребенку) ведет к психической ирритации детей. И здесь нам предстоит большая информационная работа[90]: родители должны узнать о страхе ребенка потерять мать, когда он идет к отцу, и перед потерей отца, когда он возвращается к матери; о конфликтах лояльности, когда ребенок боится ранить мать, если он радуется встречам с отцом; о трудностях маленьких детей, не достигших трехлетнего возраста, поддерживать одновременно более одного любовного отношения, что часто приводит к тому, что они воспринимают третью персону (например, отца, который приходит их забирать) как чужого, а смена объектов может восприниматься как потеря; о чувстве вины у детей, которое заставляет опасаться, что отец от них откажется или подвергнет наказанию; а также о тенденции идентификации с матерью, что ведет к ярости по отношению к отцу и к наказанию его отказом от посещений. Беседы родителей с детьми об этом поведении и этих реакциях тоже можно облечь в форму «вопросов». Но словесный ответ «Нет, это не так, как ты думаешь» может только тогда достигнуть цели, когда ребенок увидит на деле, что его опасения напрасны и у него нет необходимости отказываться от любви к отцу. Точно так же следует обратить внимание родителей, особенно матерей, на то, что ирритация после посещения отца в большинстве случаев вызвана не тем, что ребенку плохо с отцом или тот настраивает его против матери, а просто каждая новая разлука возобновляет уже пережитую боль развода. И мы должны осведомить родителей о том, что эта конфронтация с болезненными переживаниями является важной частью нового опыта и переработки ребенком его боли.

Судебная регулировка свиданий с ребенком чаще всего имеет жесткие рамки: обычно это каждые вторые выходные, плюс отпуск, а кроме того, возможен еще один день между этими выходными. Многие родители придерживаются этого правила, но некоторые предпочитают все же более свободный распорядок: нередко получается так, что именно те выходные, которые предусмотрены для посещения, по каким-либо причинам не подходят, например, ребенок приглашен на день рождения или по причине служебных командировок отцу неудобен твердый график посещений. Многие родители – и чаще всего те, которые согласны с тесным контактом ребенка с отцом, – находят твердый график неестественным и поэтому предпочитают спонтанные контакты. Но отказ от определенного распорядка имеет и свои недостатки: возрастает вероятность столкновения интересов между разведенными супругами; из-за того, что в большой степени ребенок сам решает, хочет ли он сегодня видеть отца, – а это порой можно понять как знак того, что он не хочет видеть матери, усиливается его конфликт лояльности. Какое бы решение ни принял ребенок, он наносит этим обиду либо отцу, либо матери, что может вызвать ревность и агрессивность по отношению к бывшему супругу. Ребенок в этих случаях не имеет возможности подготовиться к посещениям, и у него отнимается радостное ожидание встреч: когда он скучает по отцу, его нет рядом, и он появляется, может, как раз тогда, когда у ребенка уже намечены какие-то планы. Твердый распорядок посещений все же больше подходит к ситуации развода: тогда нет необходимости дискуссировать о времени посещений, да и ребенок твердо знает, когда он может рассчитывать на свидание со своим любимым папой.

Но внутри твердых рамок все же желательна некоторая подвижность. Конечно, всегда может случиться, что у отца нет времени как раз тогда, когда ребенку хочется его видеть, но это разочарование относится к конкретному случаю (подобное случается и тогда, когда отец живет дома) и не вызывает внезапного страха перед потерей отношений, потому что твердые рамки все же защищают постоянство отношений и в них отдельные разочарования не так страшны.

Можно возразить, что твердый распорядок посещений ограничивает свободу ребенка, например, если в эти выходные ребенок собирается предпринять что-то другое. Но здесь весь вопрос в том, является ли отец кем-то вроде дедушки с бабушкой, которых можно лишь изредка навещать, или он – настоящий родитель, в котором ребенок испытывает настоятельную потребность. Если он кто-то, кого лишь навещают, то намеченное на выходные мероприятие действительно становится конкурирующим фактором. Однако полноценный родитель несет ответственность за решение, что ребенок может делать и что нет, а если это так, то и у ребенка нет необходимости в эти выходные рассчитывать на поддержку или защиту матери (которая играла бы роль посла при отце) и он поговорит с отцом сам. И если, к примеру, его нужно будет куда-нибудь отвезти, то это сделает отец. Формирование отношений между отцом и ребенком должно зависеть от них самих. Не говоря уже о том, что по отношению к подросткам соблюдение твердых границ посещений против их воли вообще немыслимо, здесь все должно решаться по обоюдному соглашению.

К защите отношений с отцом относятся не только внешние организационные мероприятия. Ребенку следует помочь сохранить чувство, что у него есть отец, также и в промежутке между посещениями. Маленькие дети не в состоянии представить себе, что такое «две недели». Может быть, вначале они и будут каждый день спрашивать, когда же наконец придет папа, но, получая невразумительные ответы, перестанут задавать вопросы. И тогда каждое свидание будет неожиданной встречей с человеком, ставшим уже частично чужим, и каждое расставание будет потом настоящей разлукой, а это, в свою очередь, сделает особенно тяжелым каждое расставание с матерью; а у той, в свою очередь, возникнут импульсы «не отдавать ребенка в чужие руки». Для отца все это будет большой обидой. Здесь на помощь может придти так называемый «папин календарь», благодаря которому маленький ребенок сможет ориентироваться на «папины» и «мамины» дни, и у него появится не только чувство времени, но и частично чувство контроля над временем, а значит он не будет больше ощущать себя целиком во власти «прихотей» «этих взрослых».

Календарь, таким образом, станет как бы «частью образа отца» и отец символически будет всегда «здесь». Символическое присутствие отца совершенно необходимо ребенку. У матерей для этого есть немало возможностей: над детской кроваткой можно повесить на стене фотографии, можно разговаривать с ребенком об отце или упоминать о нем в историях, в сказках, в игре.

Корине было полтора года, когда родители разошлись. Отец переехал в Германию и мог видеть свою дочь лишь раз в два месяца. Теоретически для маленького ребенка эти интервалы слишком велики, а время свиданий слишком коротко для того, чтобы на протяжении всего времени удерживать в себе достаточное представление об отце. Сегодня Корине пять лет и она горячо любит своего папу, с которым и сейчас видится не чаще. Девочка говорит о нем с гордостью, радуется свиданиям, кидается к папе в объятия, как только он появляется на пороге, и спокойно уходит с ним, хотя во всех других случаях ей бывает трудно расставаться с мамой. Основой этого феномена является то, что мать постоянно заботится о внутреннем отношении дочери к отцу: в комнате у Корины висят фотография отца и вышеупомянутый «папин календарь». У матери с дочерью есть одна игра: давать имена разным величинам – «папочка» означало большой, «мамочка» – средний и «бэби» – маленький. Так же и с красками: «папой» был синий цвет, «мамой» – красный, «бэби» – розовый, а черный – «вау-вау» (это был цвет их собаки). Когда Корина рисовала, мать спрашивала ее, для кого она рисует, и сама предлагала нарисовать картинку и для папы, чтобы подарить ему, когда он приедет. Когда они встречали мужчину с бородой, мама говорила: «Смотри, у него борода, как у твоего папы». И так далее.

Конечно, подобное возможно лишь тогда, когда мать действительно желает душевной близости ребенка с отцом и ей ничто не мешает по-дружески относиться к своему бывшему супругу. И если это так, то мать может много сделать для того, чтобы у ребенка сохранялось чувство, что он имеет и маму, и папу, независимо от обстоятельств.

Такое символическое включение отца в семью очень важно и для старших детей. В то время как у малышей в отсутствие отца его образ несколько стирается, у старших вступает в силу бессознательная защита. Она может затронуть различные аспекты образа отца: его важность для ребенка; чувство принадлежности, то есть из «моего отца» он может превратиться просто в «отца»; чувство, что ты любим отцом; уважение и пр. А на место вытесненных свойств вступят фантазии и проекции, проистекающие из личности самого ребенка или из его идентификации с матерью. Например, ребенок может сказать: «Он мне не нужен!», «Он мне надоел!», «Мне хватает и одной мамы!», «Он любит кого угодно, только не меня», «Он зол», «Он слабый, плохой» и т. д. Мы уже говорили о таком пренебрежении к отцу, которое означает не более чем защиту против невыносимых конфликтов лояльности. Подобное может случиться и тогда, когда отец мало доступен ребенку и отношения с любимым, нужным, уважаемым отцом становятся источником одних лишь разочарований. Символическое удерживание отца, которое помогает избежать подобной защиты, конечно, еще какое-то время напоминает ребенку о его несчастье, но оно же и дает возможность перестроится на новую жизненную ситуацию: ребенок учится преодолевать разлуку путем мышления, например, путем хороших воспоминаний и радостных планов на следующую встречу; у него есть возможность символически – через разговоры, игру, книжки, рисунки – переработать свои разочарование и неуверенность, что позволяет беспрепятственно вступать в каждый новый контакт с отцом.

К защите отношений отца и ребенка относится также забота о том, чтобы отец не исчез вдруг из жизни ребенка. Чрезвычайные нагрузки разведенных матерей, возникающие не в последнюю очередь по причине неудовлетворительного социального положения женщины, часто ведут к тому, что они рассматриваются обществом как пострадавшие, а отцы – как победители, добившиеся полной независимости и переложившие все бремя воспитания и всю ответственность на женщину. Но это обобщение, по моему опыту, не совсем верно. Психические нагрузки навещаемых отцов тоже часто слишком невыносимы. И, как уже говорилось, именно эти психические беды нередко ведут к полному обрыву отношений с ребенком[91].

Поэтому профессиональные помощники в отношении отцов должны:

– поддержать отца в его переживании боли разлуки и нарциссической обиды, нанесенной этой разлукой и (или) его беспомощностью в отношении детей;

– дать ему понять нереальность его опасений за любовь детей или, в случае если его страх потерять детей или их любовь имеет свои основания, помочь ему расслабить напряжение в отношениях с бывшей женой и таким образом предупредить опасность;

– помочь ему построить новые отношения с ребенком, имея в виду, что (внешние) условия отношений между ребенком и отцом после развода – намного больше, чем его отношения с матерью, – отличаются от тех, которые были до развода. Чем больше радости и удовлетворения будет получать отец в своих отношениях с ребенком, тем важнее для него будут эти встречи[92].

Смягчение конфликтов лояльности

Если родителям удается защитить отношения ребенка и отца путем соблюдения надежных рамок посещений и символически удерживать присутствие отца в повседневной жизни, то это уже большой вклад в смягчение детских конфликтов лояльности. Таким образом родители дают ребенку понять: «Ты имеешь право любить обоих – и маму, и папу!».

Обычный источник конфликтов лояльности происходит, однако, не из самих трудностей послеразводных отношений, а из той версии, которая преподносится ребенку по поводу причин развода.

Здесь все вращается вокруг вопроса, кто виноват. Многие дети видят, что ответы отца и матери не только не совпадают, они диаметрально противоположны друг другу, что ставит ребенка (любящего обоих родителей и верящего им обоим, ведь это они являются в его глазах высшей моральной инстанцией, то есть представителями самой честности и правдолюбия) перед непреодолимой проблемой: один из них наверняка лжет. Нередко ребенок поневоле принимает сторону того родителя, с которым находится в настоящий момент, что, конечно, ведет его к полному непониманию и его захлестывают сомнения, но у него появляется чувство вины по отношению к другому родителю, которого он только что «предал». Если ребенок все же отваживается на «окончательный приговор», то это повышает амбивалентность его объектного отношения к «виноватому» родителю. Если же побеждает любовь и он не отказывается от «виновного», то чувствует себя все равно «предателем», что нередко ведет к «показаниям» против себя самого (он так слаб, что никак не может отказаться от любви к человеку, который причинил столько зла маме (папе)). Остается одно из двух – взять всю вину на себя или заключить, что лгут оба, что непременно разрушит его доверие и, как уже говорилось выше (раздел 1.2. Конфликты лояльности при сохраненных отношениях с отцом), приведет к делибидонизации (лишению любви) отношения к первичным объектам.

Дальше перед профессиональными консультантами должна стоять задача заставить родителей разработать общую версию причин развода. Было бы хорошо, чтобы родители с самого начала решили, как они преподнесут «это» детям. Лучше всего было бы посоветоваться со специалистом. Но, к сожалению, когда к нам обращаются за помощью, развод уже лежит далеко за горами и нам приходится заниматься версиями вины, образовавшимися у ребенка. Вопрос вины (и следующие из него внутренние конфликты) занимает ребенка так долго, как долго его еще волнует его отношение к отцу.

Смягчить конфликты лояльности можно только тогда, когда существуют хотя бы минимальное доверие и готовность к кооперации между разведенными родителями. Но поскольку именно в этой области наблюдается большой дефицит, то нашей важнейшей задачей становится восстановление их способности к этой кооперации[93].

Расслабление напряжения в отношениях разведенных родителей путем сохранения возможностей к кооперации

Мы не случайно перечислили цели, стоящие перед профессиональными помощниками, именно в этом порядке. Дело в том, что внешние рамки посещений, символическое удерживание отца в будничной повседневности и уменьшение конфликтов лояльности повышает шансы использования отца в качестве объекта триангуляции. Эта функция отца чрезвычайно важна для развития в ребенке принципиальной способности к триангуляции (одновременному поддержанию отношений более чем с одной персоной)[94]. Прежде всего это расслабляет напряжение в неизбежно слишком тесных и поэтому переполненных массивными внутренними конфликтами отношениях ребенка с матерью.

Само собой разумеется, что лучшим образом ребенок может использовать отца в качестве объекта триангуляции, если тот реально присутствует в его будничной жизни. Если же отец присутствует в большой степени лишь символически, то возникают две опасности: во-первых, образ отца идеализируется ребенком и, во-вторых, отец теряет внутреннюю связь с ребенком. Может быть, идеализация отца ребенком какое-то время еще льстит самолюбию родителя, смягчая его страхи перед потерей любви, но отношения отца и ребенка таким образом становятся своего рода анклавом, островом, где каждый живет сам по себе и где нет места таким «банальным» вещам, как будни, школа, друзья, соблюдение правил, что ведет к тому, что отец, по сути, перестает быть настоящим отцом и его отношения с ребенком приобретают некую «любовную интимность». В этом защищенном пространстве (защищающем прежде всего отца) ребенок не в состоянии избавиться от своих забот, поэтому такой род интимности не приносит ему ничего хорошего. Одиннадцатилетний Томми рассказал мне, вздыхая, как они с отцом в дни посещений – вот уже третий год! – играют с конструктором «лего». Эта игра давно перестала интересовать мальчика, но он не отваживается сказать об этом отцу, который каждый раз преподносит ему новый «сюрприз», покупая все новые наборы. Другой отец, который видел свою – тоже одиннадцатилетнюю – дочь лишь один раз в месяц, жаловался на свою беду: он просто не знает, о чем ему с ней говорить: «Я понятия не имею, о чем она думает. По сути дела она стала мне чужим ребенком, мы только изображаем, будто мы хорошие друзья».

Конечно, будничное общение отца и ребенка после развода сильно ограничено. Но кое-что здесь все же можно сделать: отец может справляться у матери по телефону о том, что делает и чем интересуется ребенок. (В принципе, многие матери были бы этому только рады, поскольку это привнесло бы некоторое облегчение в их повседневные заботы о детях. В этом случае отец оставался бы своего рода триангулярным объектом и в глазах матери, что смягчило бы неизбежное после развода напряжение в отношениях матери и ребенка). Можно также договариваться о коротких встречах между обычными посещениями, пусть отец встретит ребенка у школы и проводит домой или они вместе сходят в кино и т. д. Было бы хорошо, чтобы посещения приходились не только на выходные дни, чтобы отец заботился и о школьных делах ребенка, чтобы ему приходилось также и что-то ему запрещать, например, слишком долго смотреть телевизор и т. п. Редко бывает, что отец должен пойти с ребенком (может быть, по просьбе матери) что-то срочно купить, сходить с ним к зубному врачу или пойти поговорить с учительницей. По моему опыту, те отцы, которые вначале протестовали против таких «обязанностей», – и не только потому, что они отнимают время, а главное, потому что трудно отказаться от роли отца, с которым ребенку не приходится делать ничего неприятного, – потом радовались этой новой роли ответственного родителя. Потому что только эта роль спасает от регрессии по отношению к собственному ребенку. Но нельзя забывать, что регрессия эта порождается боязнью потерять любовь и поэтому заставляет делать лишь то, что нравится ребенку. Такая регрессия вредна не только для ребенка (поскольку тот нуждается прежде всего в ответственном родителе, а не в каком-то «массовике-затейнике»), но и отцу она приносит лишь разочарования, обиды и унижения[95].

Возможность будничных контактов с отцом представляет собой своего рода промежуточный пункт между символической и реальной, будничной репрезентацией отца. Существует ли у ребенка возможность поговорить с отцом, когда тот ему нужен? И прежде всего ясна ли ребенку эта возможность, может ли он ее бесстрашно использовать? Конечно, многого можно достигнуть, если отец будет звонить сыну или дочке по телефону. Но следовало бы сделать так, чтобы эти звонки приносили что-то хорошее и ребенку, а не служили лишь удовлетворению потребностей отца. Или, точнее, если отец удовлетворяет свои естественные потребности в общении и одновременно дает ребенку понять, как он в нем заинтересован, то это и есть именно то, что требуется. Хуже, если отец таким образом (прежде всего) ищет смягчения своей боли и ждет от ребенка утешения. Например, нормально, если отец говорит: «Ну, как поживаешь? Что бы тебе хотелось предпринять, когда мы увидимся с тобой в следующие выходные?». И очень плохо, если он говорит: «О, я так скучаю по тебе, мне так тебя не хватает!». Подобные замечания вырывают ребенка из его, может быть, в этот момент вполне уравновешенного состояния, активизируют боль разлуки и делают из него своего рода опекуна или терапевта отца, а эта роль не под силу никакому ребенку. Я знаком со многими детьми, которые чрезвычайно страдают из-за своей беспомощности, поскольку верят, что отцу слишком плохо без них, они боятся за отца и не в состоянии представить себе, что их отношения даже в данных обстоятельствах могут приносить удовлетворение.

Конечно, досягаемость отца не происходит сама собой. Поэтому именно в той степени, в которой отец недостижим в будничной жизни, другие близкие люди приобретают для развития психики ребенка более высокое значение. Конечно, если они в состоянии частично или полностью восполнить выпавшие функции отца.

Инициатива таких отношений должна проистекать прежде всего от матери. Но для этого ей вначале предстоит понять, что таким образом она делает что-то очень доброе не только для ребенка, но и для себя самой. Конечно, непременным условием является то, что этот человек любим ребенком и любит его; это должен быть человек, с которым и у матери были бы добрые отношения, чтобы у ребенка снова появилась возможность жить в тройственном союзе. С точки зрения триангулирования этот третий человек становится не только объектом других, не материнских отношений, он важен также и потому, что и у матери теперь есть кто-то еще и она не замкнута лишь на ребенке[96]. Мать не должно смущать то обстоятельство, что ребенок, может быть, вначале станет протестовать против временной «оккупации» матери, например, няней или его тетей (дядей), или сам не захочет оставаться с ними. Конечно, было бы неплохо, если бы этот человек был мужчиной или, если таких «друзей» у ребенка много, чтобы среди них была хотя бы одна персона мужского пола. Эту роль может, например, перенять дедушка, если он не слишком дряхл и ребенок воспринимает его не как «деда», а как мужчину.

Очень трудно положение тех женщин, которые после развода отрезаны от социальной жизни, не чувствуют больше себя женщинами и становятся лишь матерями, сосредотачивая на ребенке все свои представления о счастье, любви и удовлетворении. Для ребенка такая социальная ретировка матери чрезвычайно опасна, поскольку тогда он становится как бы партнером матери, единственно ответственным за ее душевное благополучие – роль, непосильная ни одному ребенку. Если такое исключение из социальной жизни происходит по реальным социально-экономическим причинам, то можно еще что-то предпринять. Однако если причины тому чисто психологического характера, то таким матерям – в целях благополучия детей – необходима терапевтическая помощь, что помогло бы им переработать пережитые разочарования и открыло новые возможности восприятия мира, восстановив хотя бы частично веру в людей и особенно в мужчин.

Дальнейшее расслабление напряжения в отношениях матери и ребенка

Независимо от возможностей триангулирования, есть еще один феномен, обременяющий отношения между детьми и разведенными матерьми. Я назвал это педагогизированием отношений матери и ребенка[97]. Я имею в виду тенденцию (одиноких) матерей редуцировать свои отношения с детьми до исключительно «педагогических» задач, тенденцию, которая обычно усиливается с увеличением изоляции матери и ориентацией ее жизни исключительно на ребенка. В иерархии педагогических целей, по моему опыту, центральное место занимает успеваемость в школе, затем идут «социальные черты характера», такие как благоразумие, внимательность к другим, готовность к кооперации и пр. Вместо того чтобы с известным любопытством наблюдать за развитием ребенка и радоваться их совместной жизни, эти матери страшно переживают из-за каждой контрольной, со страхом реагируют на встречи детей с другими людьми и т. д. В результате их жизнь – поскольку чаще всего дети не таковы, какими хотели бы их видеть родители, – проходит в сплошных разочарованиях, а у матери растет чувство вины из-за того, что она считает невыполненной свою материнскую задачу.

У этого явления есть множество причин. Переоценка важности успеваемости может быть связана с переживаниями собственного детства, но чаще всего мать считает, что она обязана доказать всему миру, что она и сама, то есть без отца, в состоянии справиться со всеми задачами воспитания. Таким образом, «забота о будущем» ребенка становится своего рода защитой против чувства вины по поводу развода, который, может быть, нанес ребенку непоправимый вред.

Слишком высокая оценка социального поведения детей для матерей характерна в гораздо большей степени, чем для отцов. Кроме того, разведенные матери сильно опасаются, как бы ребенок не стал «таким, как отец» (по отношению к мальчикам подобные воспитательные позиции усиливаются). Проблема заключается в том, что в системе оценок матери нет места для агрессивных потребностей и импульсов детей. Часто она борется со всем, что имеет дело с агрессивностью и самоутверждением, вплоть до мира детских фантазий и игр. Так, мать может всерьез расстроиться, если окажется «застреленной» из ложки, игра в войну осуждается морально, истории и сказки «очищаются» от агрессивных сцен; и если ребенок проигрывает в спортивном состязании, он не имеет права расстроиться, а должен брать пример с матери, которая может даже улыбнуться, если окажется побежденной («а зачем она тогда вообще играет, если не хочет выиграть?»). И эти матери даже не догадываются, насколько агрессивна эта их борьба против (предполагаемой) агрессивности ребенка. И как может ребенок справиться с амбивалентностью своих чувств, со своими разочарованиями, злостью, чувством бессилия, если у него отнимается любая возможность проявления этих чувств, вплоть до символизации и игр? И как можно научиться держать в руках свое раздражение из-за проигрыша, если за тобой не признается даже самого права на раздражение?

Результатом такого «педагогического воспитания» становится то, что дети просто не в состоянии оправдать ожиданий своих матерей, а это увеличивает напряжение в их обоюдных отношениях. Если же дети стараются приспособиться, то это – по причине завышенных запросов матери – становится возможным лишь благодаря вытеснению. Однако агрессивный, «мужской» элемент, выдворенный из семейной идиллии, однажды все же вернется и отомстит за себя – и это в незрелом, инфантильном обличии, поскольку в вытесненном, как мы уже говорили, не происходит никакого развития.

Объяснить все это матерям – важнейшая задача профессиональных консультантов по вопросам развода.

Удача новой семьи

Как уже говорилось, важнейшим условием для создания новой счастливой семьи является сознательное желание матери и ее нового партнера сделать такой шаг. И это независимо от того, как в настоящий момент воспринимает ребенок маминого нового друга. Конечно, это легко сказать. «Я ужасно влюблена в моего друга Герда, – рассказывает Фрау С., мать трехлетней дочери и шестилетнего сына, – но мы видимся всего один вечер в неделю. Как же мы можем установить, сможем ли мы жить вместе?! В этот вечер я прихожу домой в десять часов вечера, но больше двух раз в неделю я просто не могу оставлять моих детей одних. Мы оба не хотим, чтобы Герд приходил ко мне домой, потому что дети его явно недолюбливают. А что если я им сейчас скажу, что Герд останется у нас и они постепенно к нему привыкнут, а потом у нас ничего не получится? Я не хочу, чтобы они снова переживали потерю! Тогда они вообще перестанут мне доверять...» А фрау К. испробовала другую возможность. Она привела своего друга Конрада домой и представила его своему семилетнему сыну Анди: «Ты можешь поиграть с Конрадом в железную дорогу, а то ты все время жалуешься, что мне эта игра не доставляет удовольствия!». И действительно, мальчик тотчас взял Конрада в оборот и потом едва мог дождаться его нового прихода. Вся проблема в том, что Анди стал рассматривать Конрада как своего товарища и взрослым в его присутствии едва удавалось молвить друг другу слово. Конечно же, они не так представляли себе свои отношения. Потом Конрад уходил с матерью в ее комнату, и Анди постепенно стало ясно, что Конрад любит маму больше, чем его. Более того, он увидел, что тот тоже очень дорог матери, что мама им восхищается, тогда он возненавидел Конрада. Но самым ужасным для фрау К. было то, что она неожиданно увидела своего друга с той стороны, с которой она его еще не знала: вместо того чтобы терпеливо попробовать снова завоевать доверие Анди, он игнорировал его, а то и вовсе злился и грубил в его адрес. Через два месяца они разошлись. «Я его действительно очень любила, – рассказывала фрау К., – но если хочешь жить вместе, одной любви недостаточно. Мой друг должен быть также старшим другом для моего сына. А как можно знать заранее, способен ли он на такую дружбу?».

Неразрешимая дилемма? Со временем мне стало ясно, что не только этих двух женщин, но и многих других матерей объединяет нечто общее. Они продумывают множество подходов к детям, но они не отваживаются на одно: сказать ребенку правду. «Познакомься, это мой друг, я люблю его, а он любит меня, мы хотим быть вместе. Конечно, и вместе с тобой. Поэтому он будет часто к нам приходить. Может быть, мы потом захотим вообще жить вместе, но пока мы этого не знаем!» Мне нравится предложение Франсуазы Долтос (Francoise Doltos, 1988): «Слово, которое следует употреблять для детей, звучит "жених". У мамы может быть много "женихов". Что необходимо ребенку, так это понятное слово. Мать должна объяснить детям, что означает это слово: "Может быть, мы когда-то поженимся, но этого пока никто не знает. Этот мужчина и я (эта женщина и я, если речь идет об отце), мы любим друг друга. Если мы решим пожениться, мы скажем тебе об этом"»[98].

Когда и с какой интенсивностью эта проблема возникнет и как новая пара ее разрешит, предсказать невозможно. Но одно можно сказать точно: если дети оказываются обманутыми или от них скрывают правду, эскалацию проблемы можно считать запрограммированной. Скажем больше, если ложь удается, то ребенок какое-то время действительно чувствует себя в безопасности, но безопасность эта довольно ненадежна. Если он вдруг откроет, что именно в действительности скрывается за безобидным словом «друг» и что скрывается за походами в кино с тетей Бертой, разрушенной окажется не только его ненадежная безопасность; за тем фактом, что от него скрывали правду, он, вполне справедливо, отметит нечистую совесть. А нечистая совесть, как известно, – признак вины. Таким образом, появление нового мужчины сигнализирует ребенку угрозу его собственным потребностям. Если же родители не лгут, но при этом и не рассказывают всю правду, то ребенок чувствует, что здесь что-то не так, а там, где отсутствуют достаточные объяснения, вступают в свои права всевозможные фантазии. Как правило, в фантазиях представления об опасности намного более грозны, чем на самом деле. В любом случае мать (отец) теряет доверие, и часто – минимум, что касается отношений, – навсегда. Представим себя на месте ребенка. Предположим, человек, в чью любовь я свято верю, вдруг открыто сообщает о предстоящих больших изменениях в нашей жизни. Может случиться, что мне эти изменения и не подходят, может, они вызывают во мне большое беспокойство, но когда о переменах говорится открыто, то у меня появляется чувство, что мать (отец) не только не видит в предстоящих событиях никакой опасности, но даже считает их большим выигрышем. Именно эта уверенность матери или отца может сильно смягчить и мои собственные страхи.

Работая с родителями, важно не только объяснить им, что основная возможность нормального развития событий заключается в правде, но прежде всего необходимо выяснить причины, почему именно они не хотят рассказать детям о том, что происходит на самом деле. Чаще всего здесь скрываются весьма сомнительные педагогические позиции. Это может быть недооценка ребенка, отсутствие к нему достаточного уважения или же чувство вины и страх. Страх приводит к регрессии матери или отца, когда ребенок в их глазах становится некой санкционирующей инстанцией. Об этом «вывертыше» отношений следует, однако, хорошенько подумать: если мать (отец) становится в позицию ребенка, то это означает, что ребенок в этот момент практически теряет свою мать (отца). И тогда ему действительно ничего не остается, как попытаться забрать ситуацию в свои руки, то есть всеми силами начать бороться против нового союза.

Мы уже говорили, что огромное значение тройственных отношений заключается, кроме всего прочего, также и в том, чтобы ребенок время от времени видел себя исключенным из отношений двоих. При этом он делает открытие, что, оказывается, «ничего не случилось» и он вовсе не потерял свои любимые объекты. Конечно, новый партнер должен постараться завоевать дружбу ребенка и в какой-то степени посвящать себя и ему, но именно «в какой-то степени», а не так, как это делал знакомый нам Конрад. Прежде всего должно быть отчетливым уже само начало: новый мужчина (новая женщина) находится здесь в первую очередь потому, что между ним и матерью (между нею и отцом) существуют любовные отношения, которые нет необходимости скрывать. Разовьются ли эти две двойственные связи («мать – ребенок» и «мать – друг») в третью («друг – ребенок») и дальше – в тройственные отношения, об этом должны позаботиться прежде всего взрослые, поскольку ответственность несут они. Но и ребенок, конечно, тоже должен внести свой вклад. И он станет это делать, если увидит, что для того, чтобы не оказаться исключенным, ему просто не остается ничего иного, как приспособиться к новой жизненной ситуации.

Для того чтобы взрослые признали перед ребенком существование своих любовных отношений, есть и еще одна важная причина. Эта любовь еще слишком молода и поэтому слишком ранима, она нуждается в заботе. Для развития надежных партнерских отношений влюбленные должны создать помещение, где они могли бы оставаться вдвоем, не испытывая при этом угрызений совести. И если они в конце концов съезжаются или женятся, они ни в коем случае не должны отказываться от медового месяца и, конечно же, без детей.

Особенная трудность в создании новой семьи заключается в отсутствии привычных ролей. Здесь нет типичных интеракциональных образцов, но нет и новой, альтернативной модели: возможности матери приспособиться к новому партнеру сильно сужены вжившимся стилем жизни и отношениями с детьми, и новый партнер оказывается «брошенным» к детям, у которых для отношений с «внезапным отцом» просто нет опыта.

Если у отчима есть дети от предыдущего брака, то он вынужден будет сделать открытие, что уже имеющийся у него определенный семейный опыт в этой семье и с этими детьми просто не позволяет себя реализовать. С другой стороны, как могут знать дети, как следует вести себя с мужчиной, который, по сути, им чужой, но они не имеют права обращаться с ним как с чужим – он живет у них дома, с мамой, как если бы он был их отец. Эти проблемы нельзя считать неразрешимыми, хотя порой они действительно вырастают в таковые. Думаю, что профессиональные советы и в этой области могут оказать большую поддержку.

Особое внимание следует обратить на неуверенность ребенка в том, как посмотрит его родной отец на его отношения с новым мужем матери и как именно он должен себя вести по отношению к нему, чтобы не обидеть отца. Прежде всего отчим должен сигнализировать ребенку следующее: «Мне очень хотелось бы стать твоим большим другом или, может быть, даже папой. Именно папой, а не отцом, потому что у тебя уже есть отец и в этом ничего не может быть изменено!».

В отличие от отношений с отчимом, детям легче удается не смешивать свои отношения с новой женой отца со своими отношениями с матерью. Мать по-прежнему остается важнейшим человеком, занимающим центральное место в их жизни. Но бывает, что и новая семья отца тоже нуждается в помощи, чтобы ребенок не чувствовал себя из нее исключенным. О чем здесь в первую очередь идет речь, хорошо говорит Фритш (Fritsch, см. раздел 1.3. Замечания о «злых мачехах»): в дни посещений ребенок не должен чувствовать себя лишенным своих личных отношений с отцом, которые как бы автоматически заменяются тройственными отношениями с его новой женой. Может быть, это и отвечает желаниям отца и его жены, но не желаниям и потребностям ребенка. Конечно, дети должны поддерживать отношения с новой женой отца и проводить время также и втроем, но отец, который и без того отсутствует в повседневной жизни ребенка, должен по возможности хотя бы частично стараться восполнить этот дефицит. Поэтому из общего времени следует выделять несколько часов, когда отец и ребенок занимались бы друг с другом, а его жена оставалась бы на заднем плане[99].

Большую проблему в новой семье представляет собой комплекс правил, границ, авторитетов. Из-за неуверенности родителей в своих ролях сильно страдает и семейная педагогическая область.

Главное, на что следует обратить внимание родителей (и мы уже говорили об этом): новый муж матери (жена отца) первое время должен (должна) отказаться от запретов, указаний, поучений, санкций и так далее или, по крайней мере, сильно их смягчать, не слишком утверждая свой авторитет по отношению к ребенку, что определило бы стиль их будущих отношений. Сильный отчим, который устанавливает рамки и границы, необходим для развития ребенка лишь тогда, когда ребенок – при всей амбивалентности своих чувств и своей оппозиции – развил в себе потребность нравиться ему и оставался бы с ним в хороших отношениях. И, напротив, следует убедить мать в необходимости еще какое-то время одной играть эту – чаще всего неприятную – роль, хотя, может быть, желание «поддержки отца» после того тяжелого времени, когда она вынуждена была одна нести всю ответственность, у нее чрезвычайно велико.

Но что делать отчиму или мачехе, если приходится одному оставаться с детьми? Все позволять? Конечно же, нет! Но не следует при этом опасливо коситься по сторонам, нет ли поблизости матери или отца. Это было бы чрезвычайно большой регрессией. Да и как из отношений со взрослым человеком, который чувствует себя совершенно беспомощным, могут развиться добрые и надежные семейные отношения?!

Следует различать совершенно разные виды границ. С одной стороны, это повседневные, будничные правила, которым ребенок так или иначе должен подчиняться. Если он в отсутствие отца или матери пренебрегает такими правилами (что может носить характер пробы или – если новый партнер все еще агрессивно заряжен – провокации), то можно сказать приблизительно следующее: «Я не хочу тебе ничего приказывать, но нахожу, что ты ведешь себя недостаточно хорошо. И, насколько я знаю, мама тоже рассердилась бы на тебя». Таким образом отчим как бы презентует (материнские) правила и ему удается избежать борьбы за власть. При этом он выступает в роли взрослого, который подвергает оценке поведение ребенка. Существуют границы, соблюдение которых необходимо, на чем и должен настаивать отчим, когда он остается с ребенком один. И он не может в этом отношении целиком положиться на самого ребенка. К таким правилам относятся, например, посещение школы, соблюдение гигиены, прием лекарств, границы, гарантирующие безопасность ребенка, а также сохранность вещей, отход ко сну и т. д. В отношении соблюдения таких границ я считаю необходимым, чтобы мать в присутствии ребенка сама наделяла своего нового мужа достаточной властью и в случае необходимости сама санкционировала невыполнение необходимых правил. «Сегодня меня замещает Петер, сегодня он "мама", и когда он скажет "пора спать", значит надо идти в постель. Не будешь слушаться – не получишь завтра своей вечерней сказки!» (или что-то в этом духе). Наконец, существует третий вид границ: это личные границы отчима. Здесь речь идет о поведении ребенка, направленном против важных потребностей отчима или против его хорошего самочувствия, будь то шум, желание ребенка дернуть его за волосы, невежливые слова или требование что-то предпринять, к чему отчим в данный момент не расположен. Здесь он с самого начала не должен отказываться от своего «авторитета». Причем недостаточно сказать: «Так не делают». Следует настойчиво дать ребенку понять: «Я этого не люблю». Только так ребенок должен знакомиться с этим новым, всё еще чужим человеком. И только таким образом отношение также и отчима к ребенку имеет шансы благополучного развития. Но, как бы там ни было, если отчим считает минуты до прихода матери, то есть до освобождения от необходимости быть с ребенком одному, то, можно сказать, что расположение планет для таких отношений уже с самого начала достаточно неблагоприятно.

При всех наших стараниях помочь новой семье создать удачное исходное положение или откорректировать уже случившиеся ошибки мы должны избегать иллюзии, будто проблем и ошибок можно вообще избежать. Для этого происшедшие изменения привычной жизни слишком радикальны и внутренние (также и бессознательные) переживания этих событий слишком близки к пережитой травме развода. Итак, дети будут реагировать, и они будут реагировать таким же образом, как реагировали на развод: страхом, печалью, ревностью или яростью, а также чувством вины и неудачи (например, «меня одного маме было недостаточно»). И если внешне они не проявляют своей растерянности, то это – как и в случае развода – скорее указывает на то, что они (по каким бы то ни было причинам) не желают показывать этих чувств или сами их отрицают. Даже у тех немногих детей, которые «рады новому папе», чувства достаточно амбивалентны. И также, как и при разводе, нам предстоит объяснить родителям (и их новым партнерам), что они должны рассчитывать на растерянность и отчаянье детей, а также на связанные с этим симптомы. Но они с чистой совестью могут взять на себя ответственность и за эти новые нагрузки, которым они подвергают своих детей.

О симптомах и симптоматическом поведении детей, чьи родители вступают в новое супружество, можно сказать то же, что и о непосредственной симптоматике развода: их следует понимать как вопросы, и ребенок сильно нуждается в «ответах» на них. И вопросы эти остаются прежними. Лишь на два из них следует обратить особое внимание, поскольку они стоят в центре всех бед ребенка в данной ситуации. Первый: «Я всегда буду тебя любить, потому что ты мой ребенок. И в этом ничего абсолютно не изменится, даже если я и люблю этого мужчину (эту женщину). Он (она) – мой (моя) мужчина (женщина), а ты мой ребенок!». А вот ответ на второй «горящий» вопрос: «Любить можно больше, чем одного человека. Ты ведь тоже любишь и маму, и папу. Может быть, тебе тоже понравится новый мамин муж (папина жена), но ведь ты от этого не перестанешь любить папу (маму)!».

Итак, теперь мы можем представить себе «шансы развода». Как минимум, теоретически. Однако вопрос, что должно произойти, чтобы детям удалось преодолеть развод родителей без тяжелых долгосрочных последствий и даже извлечь из него пользу для своего развития, представляет собой лишь половину проблемы. Второй частью проблемы является вопрос: как можно помочь родителям приобрести способность делать то, что следует делать? Важнейшим условием для удачи профессиональной помощи является позиция, которая исходит из необходимости помощи не только детям, но и взрослым, которые тоже находятся во власти своих тяжелых, захлестывающих переживаний.

Дальше мы обратимся к проблеме методики и техники профессиональной работы с разведенными семьями.

Глава 3. В чем именно так необходима помощь? Консультация родителей и терапевтическая работа с детьми

3.1. Диагностика и индикация на примере шестилетнего ребенка разведенных родителей

Родители Роберта разошлись примерно год назад, после того как отец признался матери в том, что у него есть другая женщина. Роберту было шесть с половиной лет и он уже ходил в первый класс. Родителей привели ко мне два обстоятельства. Во-первых, учительница заметила, что мальчик целиком ушел в себя, перестал общаться с другими детьми, на переменах оставался сидеть на своем месте и едва ли отвечал на вопросы. И, во-вторых, он стал избегать малейшего физического контакта с матерью, вздрагивал при каждом ее прикосновении и постоянно говорил о том, что ему хотелось бы жить с отцом. Он считал, что у отца ему было бы лучше, там ему не нужно было бы ходить в школу, хотя все – в том числе и отец, – объясняли ему, что это не так. Его братишка, двумя годами моложе, напротив, казалось, вообще не проявлял никаких реакций на развод.

Роберт по-своему реагирует на развод родителей, как реагируют на него абсолютно все дети. Более того, он проявляет свои реакции и их характер не обещает для его дальнейшего развития ничего доброго: ни в отношении успеваемости, ни в отношении развития способности к социальным контактам, ни для его эмоционального развития. Таким образом, Роберт в наших глазах – типичная «жертва развода».

Однако ближайшее рассмотрение поведения Роберта не позволяет типизировать его как простой «симптом развода». Так, из беседы с родителями выясняется, что отчуждение по отношению к матери появилось у мальчика не сразу, то есть не непосредственно после развода, а развилось позднее, примерно полгода спустя. Все дело в том, что через три месяца отец вернулся домой, но задержался там не более двух недель. Бурные ссоры между ним и женой вынудили его снова уйти. Еще два месяца спустя, незадолго до Рождества, отец оставил свою новую подругу и снова оказался перед их дверьми с чемоданом в руке. Однако дней через десять он снова ушел. Замкнутость ребенка обнаружилась уже в самом начале, но его отчуждение по отношению к матери появилось после третьего ухода отца. Можно предположить, что эти два симптома являются реакциями на разные события, где, собственно, сам развод или, вернее, первый уход отца из дома играет, скорее, второстепенную роль, а в нарушении отношения ребенка к матери повинны отношения родителей и та форма, в которой они переживали свой кризис. Замкнутость Роберта в школе появилась, собственно, еще раньше, задолго до ухода отца, и, по-видимому, была связана с напряжением в отношениях родителей еще до развода. Итак, из «типичного ребенка развода» вырастает совершенно индивидуальная картина семейного кризиса, в котором на передний план выступает не столько сам развод, сколько то, как он формировался, то есть кризис родительских отношений.

На практике для профессиональных помощников эта оценка весьма существенна. Проявление интереса к подобного рода подробностям развода может оказать консультанту, берущемуся помочь родителям (идет ли речь о терапии или о даче практических советов), неоценимую поддержку.

Большинство консультантов и рассматривало бы случай с Робертом именно так. Однако взаимосвязь между актуальными реакциями и историей жизни до развода ведет нас несколько дальше. Конечно, нельзя отрицать, что отчуждение Роберта является его реакцией на неопределенность ситуации и конфликты между родителями, но в то же время возникают два вопроса: во-первых, почему он реагирует именно так, а не иначе, и, во-вторых, как именно взаимосвязаны эти реакции с уже развитыми психическими структурами (первичными объектными отношениями), сформировавшимися до развода.

В ходе дальнейшей работы выяснилось, что у Роберта уже состоялся «неудачный старт» с матерью. Еще младенцем он «кричал три месяца подряд», что, естественно, не могло не пошатнуть веру матери в себя и не подорвать ее чувства к ребенку. Здесь сыграло свою роль и то, что Роберт уже в первые недели жизни едва выносил малейшие изменения. С развитием физической автономии он потихоньку учился вносить свой собственный вклад в сохранение непрерывности житейских ситуаций, а именно: он отказывался от открытий, которые обычно так увлекают детей, когда те учатся ползать, не проявлял особого любопытства и не слишком реагировал на внешние события. У таких детей обычные кризисы развития необыкновенно усугубляются любыми новыми нагрузками.

Весь первый год жизни мать была практически 24 часа в сутки рядом. Но потом ей пришлось пойти на работу. Роберт попал в ясли, откуда после обеда его забирал отец (до этого момента остававшийся в тени). С ним ребенок проводил все свое время до отхода ко сну.

Три месяца спустя у мальчика развилось очень интенсивное, можно сказать «материнское», отношение к отцу. Но вскоре отец поменял работу и по несколько дней в неделю не ночевал дома. Роберт оставался теперь в яслях до вечера и видел отца лишь по выходным.

Фазу нового приближения[100] осложнили тяжелые кризисы в отношениях с родителями, новая беременность матери и наконец рождение младшего брата.

Когда Роберту исполнилось три года, его отец начал играть в хоккей и все свое время посвящал тренировкам, а в выходные разъезжал с играми по всей Австрии. Таким образом, Роберт, можно сказать, потерял своего отца.

Мальчик становился все тише, его развитие в области моторики, развитие автономии и речи явно задерживалось. В яслях, а затем и в детском саду бросалась в глаза его замкнутость, он избегал физических контактов, не смотрел собеседнику в глаза, почти не разговаривал и не играл или играл один. Когда Роберту было четыре года, воспитатели посоветовали родителям обследовать ребенка на предмет его аутических черт.

Итак, первый «симптом развода» (замкнутое поведение в школе) хотя и взаимосвязан с семейным кризисом, но в действительности это «старый симптом», который возник из-за конфликтов объектных отношений еще в предэдипово время. То же самое можно сказать и о поведении ребенка по отношению к матери. Его реакции обусловливаются тем обстоятельством, что типичный для него образец социального поведения по отношению к посторонним базируется на его отношении к матери. Не вызывают удивления и результаты проективных тестовых обследований[101], показавших, что защитные механизмы Роберта находятся в стадии развития, характерной для двух-трехлетних детей: в них преобладает стремление к отрицанию, к проекции и расщеплению. Поэтому Роберт и был вынужден разрешить свой конфликт лояльности методом расщепления объектов – на хорошего отца и плохую мать.

То, что выбор Роберта пал на отца, имеет несколько причин. Во-первых, ему казалось, что отец готов к возврату в семью, но мать его вновь и вновь изгоняет. Во-вторых, мальчик идентифицировал себя с отцом, который и до развода слишком редко бывал дома. В-третьих, переживания развода активизировали в нем переживания старой разлуки с матерью и связанного с нею рождения брата. Таким образом, у него не только возникли агрессивные чувства к матери, но он избегал и ее прикосновений; вероятно, они напоминали ему (бывшую) интимность их отношений, которая по причине болезненных переживаний стала теперь казаться опасной. (В этих обстоятельствах отец становился чрезвычайно важным объектом, который должен был защитить ребенка от матери.) И наконец, мальчик опасался, что, не приняв целиком сторону отца, он потеряет его окончательно.

Польза подобной диагностики заключается в том, что она дает возможность установить дифференцированную идентификацию.

1. Прежде всего родители должны, наконец, внести окончательную ясность в свои отношения. Но, независимо от времени, которое займет подобный процесс, можно уже сейчас сформулировать цели консультации – в интересах развития Роберта и его брата:

• версии развода родителей, существующей у Роберта, необходимо противопоставить общую версию самих родителей, которая осложнила бы Роберту обвинение во всем одной только матери;

• конечно, для этого требуется больше одной беседы с Робертом. Здесь необходимы скрытые, так сказать, бессознательные послания родителей, и особенно – со стороны отца. Ведь до сих пор именно такие послания и подтверждали версию ребенка;

• речь идет о чем-то более важном, чем о внушении ребенку некоторых познаний. Прежде всего, следует ослабить динамический момент расщепления, то есть избавить ребенка от его конфликта лояльности.

2. Нужно выяснить, существуют ли в семье условия для непосредственного выражения агрессивности Роберта, что способствовало бы приостановке дальнейшего процесса расщепления.

3. Отчуждение по отношению к матери, как установило диагностическое обследование, в данном случае не является реакцией переживания в чистом виде, это всего лишь усиление или расширение уже имевшейся симптоматики, которая связана не непосредственно с ситуацией развода, а возникла за много лет до него. Поэтому для Роберта недостаточно одной только консультации родителей. Чтобы ему помочь, необходимы терапевтические мероприятия.

4. Здесь можно кое-что сказать о терапевтических методах:

• независимость явления замкнутости Роберта от актуальной ситуации развода означает, что терапия не должна фокусироваться непосредственно на разводе (см. ниже, раздел 3.2);

• из проективного материала трудно определить, являются ли фиксации влечений и фиксации Я феноменом регрессии на основе внутренних конфликтов либо они – результат задержки или дефицита развития. Анамнез, в отличие, указывает на то, что здесь мы в первую очередь имеем дело не со «зрелым» невротическим конфликтом, а с очень ранними нарушениями развития[102]. Терапевт должен обратить особое внимание не столько на защиту против эдиповых конфликтных ситуаций, сколько на примитивные механизмы преодоления страха. Здесь тоже недостаточно всего лишь вскрыть их, то есть вербально сделать сознательными. Терапия должна предоставить Роберту защищенное помещение, в котором он мог бы полностью довериться терапевту, чтобы испробовать новые пути преодоления страха.

3.2. Индикация «консультации родителей» и «детской психотерапии»

Роберт хотя и вызвал тревогу у родителей лишь по поводу нарушений поведения, возникших после развода, но он уже давно нуждался в помощи – в психотерапевтической помощи! И это независимо от развода. У большинства детей, как уже говорилось, симптомы возникают спонтанно, они следуют непосредственно за разводом (здесь речь не о предполагаемых долгосрочных последствиях) и являются прямыми реакциями на то впечатление, которое произвел на них развод. Симптомы, таким образом, становятся реакциями на связанные с разводом фантазии и выражают освобождающиеся в этой связи чувства и аффекты. Здесь я, как и В. Шпиль, говорю о «реакциях переживаний».

Реакции переживаний, как мы уже знаем, – не патологичные явления, в общем и целом это нормальные и здоровые ответы на сумасшедшие жизненные обстоятельства. И они проходят, если проходит само переживание («травма»).

В этих случаях терапевтического вмешательства по отношению к детям лучше всего избегать.

• Слишком поспешное обращение к психотерапевту может создать у ребенка впечатление, будто это с ним что-то не в порядке. Я же, напротив, считаю, что в этой ситуации важнее всего дать ребенку понять, что его печаль, ярость, страх и проистекающее из всего этого дурное поведение вполне понятны и имеют право быть.

• Психотерапия как ответ на симптомы переживания развода может оказаться неверным решением еще и потому, что симптомы в этом случае не только являются нормальными реакциями, это еще и акции, призванные восстановить душевное равновесие: так печаль помогает справиться с потерей; регрессивная зависимость, которую проявляют многие дети, имеет целью восстановить потерянное было доверие к родителям и избавиться от страха оказаться ими покинутым; страхи и ярость выражают вопрос к родителям, причиняющим ребенку такую боль, любят ли они его еще; или они выражают такие вопросы: «Моя ли это вина?», «Как теперь будет выглядеть мое будущее?».

Итак, это зов на помощь, ребенок таким образом хочет получить объяснение и утешение[103]. Но мы уже говорили о том, что на помощь можно рассчитывать лишь тогда, когда ты покажешь, что нуждаешься в ней. Если же ребенок отрицает или подавляет в себе боль, а родители надеются, что терапия вернет ему его душевное равновесие, может легко случиться, что они упустят возможность дать детям те «ответы», которых те, собственно, требуют от них своими симптомами.

Здесь можно возразить, что психоаналитически ориентированная психотерапия не ставит перед собой задачу в первую очередь освободить ребенка от симптомов, ее цель – переработать проблемы, лежащие в их основе. Поэтому она в любом случае принесет пользу. Возражение верное, но, тем не менее, в этом случае можно ожидать, что терапия освободит родителей от дальнейших размышлений (например, в отношении их ответственности за ситуацию и ее улучшение). Кроме того, следует спросить, не противопоказано ли работать не над симптомами, а над бессознательными структурами защиты там, где ребенок (и не только ребенок) переживает не только внутренний, но, прежде всего, острый внешний жизненный кризис[104].

Конечно, это не значит, что следовало бы вообще отказаться от любого вида профессиональной помощи, обращенной непосредственно на детей. Иногда необходимо произвести, так сказать, «кризисную интервенцию». Существуют также соответственные педагогические программы поддержки (в узком смысле), которые лучше всего применять в работе с группами «пострадавших» детей в качестве дополнения к консультации родителей или в тех случаях, когда работа с родителями по каким-либо причинам невозможна. В настоящее время существует несколько моделей такого рода детских групп[105]. Как бы различны они ни были, их методические концепции – от высоко до едва структурированных – имеют два преимущества по отношению к психотерапии: во-первых, когда ребенок видит себя в группе других детей, переживающих подобную же судьбу, это смягчает его чувство стыда, внушенное разводом родителей, и помогает преодолеть барьер конфронтации с собственной болью. И, во-вторых, в ситуации группы ребенок сам решает, в какой мере ему лично участвовать в процессе. Например, если в группе идет общий разговор о «разлуке», «одиночестве» или «печали», если дети рисуют или придумывает истории на эту тему, у него нет необходимости непременно говорить о себе, а это помогает избежать страха, неизбежного, когда приходится говорить о своей собственной невыносимой ситуации. Так снижаются оппозиция и сопротивление, благодаря чему ребенок способен прочувствовать темы, над которыми идет работа. Даже если ребенок ни разу не расскажет о себе, он все равно учится обращению со своими чувствами: на материале рассказов других детей, литературных или придуманных в группе историй.

Однако имеется одно исключение: терапию следует начать незамедлительно, если ребенок желает этого сам. Есть дети, хотя по моему опыту таких очень мало, которые непременно желают иметь хотя бы одного взрослого человека, с которым они могли бы говорить обо всем. Человека, который стоял бы в стороне от всех этих ссор между родителями (бабушки и дедушки тоже нередко вмешиваются в семейные скандалы) и которому поэтому с легким сердцем можно было бы излить душу. Иногда такой контакт возникает совершенно неожиданно уже в ходе тестового обследования. И тогда непременно следует выслушивать ребенка, беседовать с ним, даже в том случае, если у специалиста отсутствует специальное образование (детского психотерапевта). Здесь готовности ребенка к таким отношениям (способным оказать большую помощь) отдается полное преимущество. (Дефицит компетентности можно всегда восполнить путем участия в работе супервизионных групп).

Как бы важна ни была эта работа с детьми, она ничего не меняет в том обстоятельстве, что новый опыт, призванный откорректировать фантазии ребенка соответственно действительности, смягчить его страхи, освободить его от чувства вины и внушить уверенность в будущем, должен начинаться там, где все эти потрясения взяли свое начало, – в общении с родителями.

Когда мы думаем о том, что в предыдущих главах мы охарактеризовали как «удачу развода», нам становится ясно, что определение индикации консультации родителей не привязано к какой-либо специфической фазе. Другое дело, когда речь идет о терапии ребенка. Если в месяцы, следующие непосредственно за разводом, работа с детьми может лишь оказать поддержку (конечно, когда дело не касается также и «старых» психических проблем, как например, в случае Роберта), переработка переживаний развода в рамках психоаналитической терапии приобретает свое большое значение несколько позже, а именно тогда, когда симптоматика ребенка не является больше выражением реакций переживаний, а приобретает черты невротического результата посттравматической защиты.

Естественно, здесь возникает вопрос о дифференцированно-диагностических критериях обследования. Поскольку симптомы сами по себе не в состоянии ответить на данный вопрос – идет ли речь о нарушениях сна, неуспеваемости в школе, ночном недержании, фобиях, агрессивности, депрессиях, – в любом случае это могут быть как (нормальные и здоровые) непосредственные реакции на развод, так и невротические симптомы в узком смысле. Сюда добавляется та трудность, что, как уже говорилось выше, посттравматическая защита часто ведет как раз к успокоению реактивной симптоматики, так что трудно определить, является ли успокоение признаком преодоления проблем и восстановлением психического равновесия или представляет собой начало невротического развития.

Проективные тестовые обследования также не дают ответа на этот столь важный вопрос. Однако проективные тесты в состоянии проникнуть в потребности, конфликты, чувства и фантазии детей. Сознательны или вытеснены их психические побуждения, насколько массивна защита, насколько возможно в этой связи влияние внешних мероприятий, скажем, со стороны родителей, – на все эти вопросы, к сожалению, обычными методами ответа получить невозможно[106].

На практике, однако, ответ на вопрос, является ли симптоматика ребенка (все еще) реакцией на переживание развода или это (уже) невротическое отложение, не представляет особенной трудности: на него достаточно четко может ответить послеразводная история (которую поведают родители). Первой отправной точкой становится время: если развод состоялся в последние полгода, мы имеем право предположить, что симптоматика ребенка носит характер реакций на переживание. Если же разводу уже не менее полутора лет, а значит, отношения в семье имели возможность стабилизироваться, то приходится поразмыслить о невротических образованиях. Вторую отправную точку представляет собой анамнез симптомов: если с момента развода в поведении ребенка не произошло существенных изменений, исключая квантитативные колебания, ребенок, вероятнее всего, все еще находится в круговороте послеразводного кризиса. Если же в определенный момент заметные изменения все же произошли, например, исчезли одни и появились другие симптомы, значит речь идет о посттравматической защите. Третью отправную точку дает нам размер поддержки, оказанной ребенку его близкими. Когда необходимо установить наличие или отсутствие симптомов, информация по этому вопросу чрезвычайно важна. Если ребенок регулярно виделся с отцом, мог свободно говорить обо всем с родителями, если его родители после развода более-менее по-хорошему общаются между собой, если их собственное психическое равновесие стабилизировалось, то успокоение ребенка можно рассматривать как признак того, что ему удалось свои переживания переработать. Если же все эти обстоятельства отсутствуют, то, скорее всего, успокоение ребенка – невротический феномен. (Здесь, кстати, проективное тестовое обследование может дать достаточно богатый материал.)

Если у нас появилась уверенность, что настоящие проблемы ребенка в большой степени носят невротический характер, родителей следовало бы подвигнуть к терапии ребенка. Надо, однако, отметить, что психотерапия при травматических неврозах гораздо сложнее, чем при «нормальных» невротических нарушениях, которые развились на протяжении времени. Дело в том, что это не просто внутренние конфликты, чувства, фантазии; они тесно связаны с внешними переживаниями, о которых ребенок не желает говорить. Результатом становится сильное внутреннее сопротивление, направленное против терапевтической работы над травматическим переживанием, – и это даже тогда, когда ребенок с большой охотой ходит к психотерапевту. Если терапевту не удастся преодолеть это сопротивление и сфокусировать терапевтическую работу на травме (развода), психотерапия не принесет желаемых плодов в отношении долгосрочного психического развития ребенка. Если же ребенку удастся сознательно подойти к этим переживаниям, он сделает большой шаг в направлении действительной переработки травмы развода[107].

Глава 4. Концепция психоаналитически-педагогической консультации для разведенных родителей.

4.1 Проблемы традиционной работы с родителями

Рассмотрим поближе проблематику влияния на поведение родителей и воспитателей. Начну с одного феномена. Большинство психотерапевтических методов, и прежде всего психоанализ, на практике становятся возможными лишь при условии, что психотерапевт способен идентифицировать себя со своим пациентом. Однако там, где речь идет не о психотерапии или личной консультации, касающейся жизненных обстоятельств самого консультирующегося, а о консультации родителей или воспитателей, идентификация, если она и оказывается возможной, чаще всего направлена не на клиента, то есть на мать или на отца, а на отсутствующего третьего – на ребенка. Это неизбежно приводит к тому, что консультант начинает рассматривать поведанную ему «историю» глазами ребенка. Конечно, это помогает быстро понять, как должен чувствовать себя ребенок в данной ситуации, но за это понимание приходится платить ценой понимания мотивов, проблем, чувств и страхов родителей. Результатом этого (конечно, бессознательного) явления становится реинсценировка известной доли конфликтов между детьми и родителями теперь в отношениях родителей и консультанта, а это в свою очередь порождает те советы, которые я назвал посланиями Сверх-Я. Например:

• «Вы не имеете права думать только о себе, вы должны подумать о ребенке!»

• «Я понимаю, что посещения отца мешают вам, но ребенку нужен отец!»

• «Вы не подумали, что, может быть, разлука с отцом причиняет вашему ребенку больше боли, чем вы можете себе это представить?!»

• «Вы, наверное, ждете, что ребенок кинется к вам на шею после того, как вы неделями не даете о себе знать?!»

• «Вы не подумали о том, как вы нужны ребенку именно сейчас?»

• «Пусть вы и разошлись как супруги, но как родители вы по-прежнему несете общую ответственность за ребенка!»

У меня сложилось впечатление, что этот вид поучений или взывание к «совести» родителей – слишком распространенный метод «консультирования». Но пригоден ли он для достижения поставленных целей? Лично я в этом сильно сомневаюсь. Во-первых, любой вид поучений сам по себе весьма проблематичен, поскольку воздетый кверху «педагогический» палец провоцирует массивное сопротивление, и, во-вторых, большинство родителей и без того великолепно знают о своем долге перед детьми. В том, что они не могут превратить свое знание в дело, по моему опыту, виною – не отсутствие доброй воли, а то обстоятельство, что по причине своей собственной тяжелой психической ситуации во время и после развода они просто не в состоянии помочь своим детям. Позволю себе еще раз напомнить о следующих обстоятельствах.

• Прежде всего матери после развода испытывают большие материальные и социальные трудности, что приводит к тому, что у них просто не хватает ни времени, ни терпения, ни спокойствия (отчего страдает и их способность к проникновению болью ребенка) для того, чтобы оказать детям столь необходимую и важную «первую помощь». Так возникает фатальный круговорот: детям после развода нужны были бы такие идеальные родители, каких не бывает в природе, так же как и родителям в то же время (объективно тяжелое и для них) нужны были бы такие хорошие и послушные дети, какими они еще никогда не были.

• Наши требования в отношении общей ответственности за воспитание детей тоже не так просто осуществимы. Подобная кооперативность предполагает хотя бы минимум доверия бывших супругов друг другу, но как раз доверие в подавляющем большинстве случаев развода и пострадало больше всего. Дело в том, что в ходе супружеских конфликтов постепенно (а порой и внезапно) амбивалентный образ партнера (то есть образ человека, обладающего как позитивными, так и негативными чертами) в представлении другого изменяется до такой степени, что ему теперь приписываются исключительно лишь отрицательные свойства, в то время как субъект в своих глазах становится персоной абсолютно положительной, более того, своего рода жертвой. Подобные «процессы расщепления» являются результатом не просто болезненных переживаний, причиненных партнером, они становятся бессознательной стратегией, дающей возможность навсегда отказаться от того, кто когда-то был так горячо любим: «С таким человеком ничего не стоит расстаться!». Феномен расщепления вступает в силу и тогда, когда покидают тебя; он помогает преодолеть боль и обиду: «Такой человек мне не нужен, он может спокойно убираться вон! Если бы я только раньше знал(а)...». Однако если один родитель в глазах другого выглядит теперь лишь эгоистичным, безответственным и злым, то, естественно, как можно допустить, чтобы твой любимый ребенок поддерживал отношения с таким человеком! Какая любящая мать доверит ребенка «дьяволу» и какой любящий отец добровольно отдаст любимое дитя «ведьме»? Но это означает, что чаще всего борьба за ребенка кажется родителям просто необходимой, поскольку сознательная ее цель – защитить ребенка от нанесения ему предполагаемого вреда.

• К социальным и материальным трудностям разведенных родителей добавляются трудности душевные. У многих развод превращается в непосредственную травму, поскольку он активизирует изначальные страхи перед разлукой и одиночеством. И в такой ситуации каждому человеку особенно необходима надежная, несомненная любовь хотя бы одного человека. А кто это, если не собственный ребенок? Я хочу сказать, что матери и отцы слишком часто нуждаются в своих детях как в первичных любовных объектах и «злоупотребление ребенком в качестве замены взрослого партнера» дает им возможность выжить психически. Это приводит к изобретению различных стратегий, призванных привязать к себе любовь ребенка. И стратегии эти прежде всего направлены против бывшего супруга, который становится теперь воплощением самой угрозы. Страх перед потерей любви ребенка является самым частым мотивом препятствования матери его отношениям с отцом. Вот почему матери и отцы так часто очерняют друг друга (открыто или в субтильных формах) перед ребенком. Этот же страх нередко становится непосредственным результатом вышеописанных процессов расщепления.

• Дальнейшее следствие этой родительской зависимости от любви ребенка – их ранимость в отношении проявлений детской агрессивности. Поэтому они просто не в состоянии отвечать привязанностью на эту – самую частую и важнейшую – реакцию переживаний ребенка. Более того, они считают, что просто обязаны с нею бороться, и это потому, что агрессивность возбуждает в родителях страх перед потерей любви или напоминает об агрессивности бывшего супруга. Борьба эта либо направляется непосредственно на ребенка (из-за чего конфликты накаляются и страхи ребенка обостряются), либо переносится на бывшего супруга, и вся вина за агрессивные проявления ребенка приписывается целиком ему.

• В этих обвинениях особую роль играет то опасное обстоятельство, что многие родители действительно верят в то, что развод не причинил детям заметной боли; и опасно оно потому, что отнимает у ребенка шансы на оказание ему помощи: ведь помощь оказывают лишь тогда, когда верят, что она действительно необходима. Мотивом же такой веры чаще всего становится чувство вины, которому подвержены родители, и особенно тот из них, по чьей инициативе произошел развод. Сознание того, что ты причинил своему ребенку столь сильную боль, совершенно невыносимо; оно-то и заставляет отрицать реакции детей на развод, объявляя их «глупостями», «отвратительными выходками», «неблагодарностью» или же результатом «дурного влияния» отца. Таким образом часто возникает своего рода «коалиция отрицания». Ребенок чувствует, что родители хотели бы, чтобы развод его не особенно задел, и, если он еще и сам склонен скрывать свои чувства, родители не просто не видят его страданий, – страдания эти действительно остаются невидимыми.

• Родители подвержены и другим переживаниям, которые у нас вызывают гораздо больше уважения, чем это принято в обществе. Ярость на бывшего супруга, порождаемая обидой и разочарованием, становится причиной агрессивных фантазий. Агрессивные импульсы как влечения имеют ту же природу, что и сексуальность, то есть они обязаны себя выразить (иначе против них придется подключить психические механизмы защиты и вытеснения). Поэтому бывает, что какая-то минимальная месть просто необходима хотя бы для того, чтобы суметь смотреть себе в глаза. Но разведенный супруг(а) стал(а) недосягаем(а), поскольку он (она) теперь независим(а). И все же существуют два исключения. Во-первых, он (она) остается ранимым (ранимой) по причине его (ее) любви к ребенку. Итак, агрессивные конфликты в большинстве случаев могут находить выход через отношения с детьми. И во-вторых, финансовая зависимость матери от алиментов часто остается единственным средством власти в руках у отца.

• Вышеописанные процессы расщепления чаще всего проявляются в удовлетворении агрессивных побуждений. Если партнеру приписать только отрицательные качества, то станет намного легче с ним расстаться или меньше переживать, оказавшись оставленным. Тогда борьба против его отношений с ребенком приобретает характер борьбы за справедливость, что позволяет наслаждаться местью без необходимости признаться себе в желании мести, – ведь все делается во имя «блага ребенка». И такие побуждения усиливаются или возрождаются, когда родители вступают в новый союз. Сюда добавляются сложные чувства ревности: матери – по отношению к собственному супругу (если у того складываются особенно хорошие отношения с детьми), но прежде всего – по отношению к новой жене отца; ревность отца по отношению к новому мужу матери и ревность того по отношению к отцу, а также к матери (если у него не очень удачные отношения с детьми). Не говоря уже о ревности детей! Если обратить внимание на психическое состояние родителей в этой ситуации, то можно понять, что большая часть «педагогических ошибок», совершаемых родителями во время развода, включая «эгоизм» и «безответственность», имеет много общего с невротическими симптомами. Их поведение, их взгляды, их суждения по отношению к людям и ситуациям несут свою функцию бессознательной защиты против всевозможных угроз или удовлетворения важных потребностей и побуждений без необходимости в них себе признаться. Здесь речь идет не столько о том, чтобы скрыть их от других, сколько о том, чтобы не признаться самому себе в их существовании. Иными словами, родители поступают так, потому что они просто не могут иначе и их кажущиеся «педагогические ошибки» или «фальшивая оценка ситуации» и тому подобное выполняют важную защитную функцию: мотивы их поведения не имеют права стать сознательными, потому что тогда они неизбежно вызовут страх, стыд, чувство вины или же они будут противоречить (желательному) представлению о себе самом. Если это так, то консультация, ориентированная в первую очередь на (педагогическую) необходимость, то есть нацеленная на Сверх-Я родителей, обязательно останется безрезультатной, поскольку отказ от определенных («педагогически невыгодных») действий неизбежно ведет к потере душевного равновесия.

4.2. Методы и техника психоаналитически-педагогической консультации для разведенных родителей

Как сделать сознательными функции защиты поведения родителей?

Для того чтобы сделать нашу консультацию действительно плодотворной, нам необходимо разработать методы, при помощи которых можно было бы помочь родителям освободиться от их проблемных действий. Но как можно сделать это, если мы знаем о том огромном значении, которое имеют данные действия для сохранения душевного равновесия? Иными словами, речь идет об освобождении от функций психической защиты. И если такое освобождение удается, то действия эти теряют свой смысл, то есть для того, чтобы выжить психически, в них нет больше нужды. Тогда становятся возможными те изменения поведения родителей, в которых столь сильно нуждаются дети.

Фрау Г. в последние недели протестует против обычных посещений отца, потому что ее шестилетний сын Бертрам после этих посещений «сам не свой и становится очень агрессивным». И это не только дома, но и в школе. Женщина пришла ко мне, чтобы получить поддержу специалиста в ее борьбе с отцом. Я не сомневался в том, что ее наблюдения в корне своем верны, но ее интерпретация («свидания с отцом не идут ребенку на пользу») была для меня далеко не такой уж само собой разумеющейся.

В ходе консультации выяснилось, как тяжело далось фрау Г. решение о разводе с мужем, который постепенно отдалял от семьи круг своих жизненных интересов. После очередной измены ей удалось так его возненавидеть, что она сумела наконец с ним расстаться.

Одновременно она призналась (мне и самой себе) в том, какое ужасное чувство вины по отношению к ребенку вызвало в ней это решение и как она изо всех сил старалась избавиться от своего мучительного чувства, в чем ей и помогла вера в то, что сын вовсе не страдает из-за развода. С моей помощью матери удалось наконец осознать эти свои чувства. Она поняла, что поведение и самочувствие ее сына было не чем иным, как реакцией на разлуку с отцом, и ее собственная интерпретация (будто ребенок плохо чувствует себя именно с отцом) выполняла функцию, о которой мы говорили выше: она освобождала мать от необходимости признать тот факт, что как раз разлука с отцом и причиняет ребенку невыносимую боль. С того момента, когда она сумела мужественно выносить свое чувство вины, у нее отпала необходимость (в целях преодоления его) утверждать, что посещения отца вредят ребенку. Благодаря освобождению от функции защиты в своей оценке ситуации, она сумела «благоразумно» задуматься о своей позиции и своем поведении, чем и было положено начало пути для благоприятных изменений. Конечно, немалую роль сыграли в этом советы специалиста.

Различие между психоаналитической консультацией и терапией

Пример фрау Г. ярко демонстрирует, что именно я имею в виду под «освобождением от функции защиты» в определенных педагогически проблематичных действиях или поведении. Хотя в центре этого процесса и стоит задача сделать сознательными некоторые отраженные (механизмами защиты) стремления и чувства (в данном случае в первую очередь чувство вины, сопровождавшее развод), тем не менее, это еще далеко не психоаналитическая терапия. Для психоаналитика осознание чувства вины или ненависти по отношению к бывшему супругу (реакции на пережитые обиды), а также страха матери, что ребенок может лишить ее за это своей любви, могло быть лишь вводом в дальнейшую работу по распознанию бессознательных влечений женщины. Дело в том, что эти чувства, являясь в общем нормальными реакциями на переживания, в то же время укреплены в бессознательном фрау Г. и связаны с глубинными конфликтами и вытеснениями, уходящими корнями в ее ранее детство, что и наделяет их силой и императивной властью. Эта связь, в свою очередь, «приглашает» к переносам внутренних конфликтов, которым когда-то была подвержена девочка, экзиснеционально целиком зависимая от своих родителей. Но эти глубинные родительские реакции на развод возможно переработать лишь в рамках аналитической терапии.

Итак, в психоаналитически-педагогической консультации, хотя мы и здесь рассчитываем на становление сознательным отраженного (механизмами защиты) содержания, цели наши все же гораздо более скромны, чем цели психоанализа или психоаналитической терапии[108]. Если вопрос касается изменения динамики и экономики[109] центральных внутрипсихических конфликтов, достигающих раннего детства (с целью значительного изменения личности, которое не в последнюю очередь заключается в том, чтобы снизить общее, латентное стремление к переносу детских бед на всевозможные ситуации взрослой жизни), то в психоаналитически-педагогической консультации родителей мы ограничиваемся:

во-первых, описанной выше областью личности, а именно педагогически сомнительными действиями;

и, во-вторых, мы думаем не о переработке всех бессознательных конфликтов, на которых держатся эти действия, а всего лишь об «отделении» их от цельного невротического комплекса.

Намерение сделать сознательной бессознательную часть отношения данной матери (данного отца) к своему разводу ограничивается для нас верхним слоем защиты, то есть в известной степени внешней оболочной невроза.

И все же, здесь речь идет о заметном вторжении в психическое равновесие субъекта, в ином случае происходящие в родителях изменения не могли бы быть сколько-нибудь значительными, особенно на протяженными времени. Теперь встает вопрос, каким образом можно достигнуть подобных изменений? Вернемся к фрау Г.: как удалось нам сделать сознательным ее чувство вины по отношению к сыну? Почему она вдруг оказалась в состоянии выносить те чувства, которые раньше нуждались в отражении механизмами защиты? (Заметим, удалось это нам в условиях немногочисленных сеттингов, столь сильно отличающихся от психоаналитически-терапевтического процесса лечения.)

В отличие от наших терапевтических пациентов, работая с родителями, мы не можем рассчитывать на их готовность к рефлексии и самопознанию. Приходя к нам, они не готовы что-либо привнести, а рассчитывают только получить совет и помощь.

Поэтому для нас остается недоступным метод свободных ассоциаций, являющийся чрезвычайно важным вспомогательным средством превращения бессознательного душевного содержания в сознательное.

Однако процессы становления сознательным в психоаналитической терапии чаще всего базируются не непосредственно на бессознательных аспектах жизненной практики пациента, а на бессознательных аспектах его отношения к психоаналитику (перенос) и особенно на переработке сопротивления (вступающего в силу в связи с переносами). Конечно, во время консультации мы тоже рассчитываем на «позитивные переносы», но здесь мы вынуждены избегать всякого рода негативных процессов переноса и, тем более, сопротивления, поскольку в условиях отсутствия терапевтического рабочего союза между аналитиком и пациентом они, скорее всего, приведут к провалу или обрыву консультации[110].

Дальнейшее основное правило психоаналитически-терапевтической работы именуется «принципом воздержания»: это означает, что вместо того, чтобы исполнять желания, психоаналитик лишь анализирует их, но сила желаний пациента необходима для его готовности к (трудной) аналитической работе. Однако как можно «удерживать» родителей «на расстоянии», когда они не проявляют готовности к терапии, мало того, они приходят к нам как раз в ожидании, что мы поможем им в их трудной ситуации и поддержим их в их полной беспомощности?

Отказ от защиты, как правило, вызывает большой страх, иначе в самой защите, собственно, не было бы надобности. Для того чтобы найти в себе силы выносить этот страх, необходимы надежные, стабильные (терапевтические) отношения и прежде всего – надежная цель. Итак, каким образом мы можем добиться всего этого в считанные часы?

Конечно, психоаналитик прошел чрезвычайно длительное обучение и получил весьма специальное образование. Должно ли это означать, что психоаналитически-педагогическая консультация родителей может осуществляться только силами психоаналитиков? Но тогда – при существующем огромном спросе – этот метод, собственно, не имел бы практического значения.

Однако технические проблемы представляются непреодолимыми лишь до тех пор, пока рассматриваются только с топографической точки зрения[111] и «экономических соотношений», то есть когда количество энергетической и контрэнергетической нагрузки упускается из виду. Иными словами, если не брать в расчет размер защиты или «глубину» вытеснения. Конфликты психической поверхности (среди них чувства вины и беспомощности, ненависть и желание мести, раненная гордость, страх перед одиночеством и потерей любви – это и есть те душевные побуждения, которые удерживаются в бессознательном проблематичными действиями родителей) чаще всего настолько плохо вытеснены, что располагаются в самой непосредственной близости от сознательного, их можно почти «почувствовать», они просто «рвутся» в сознание. И именно потому, что они так настойчиво стремятся стать сознательными, их необходимо постоянно отражать, и часто в довольно драматичных акциях. Итак, здесь, в отличие от терапевтического анализа, экономическое соотношение «на нашей стороне».

Разъяснение как технический инструмент

Здесь нет необходимости в сложном психоаналитическом сеттинге, который призван преодолеть власть вытеснений. Эта сила в большинстве бессознательно детерминированных действий, знакомых нам по консультативной работе с разведенными родителями, далеко не так велика. Более того, здесь мы имеем дело вовсе не с вытеснением в узком смысле слова, а с феноменом «действия», когда конфликтные побуждения переходят непосредственно в действия, без предварительного размышления об их символике.

Для того чтобы заставить родителей прочувствовать мотивы этих действий и поразмыслить о них, то есть сделать их сознательными на долгое время, необходимо лишь немного редуцировать страх, связанный с их побуждениями, благодаря чему конфликт настолько разгружается на поверхности, что надобность в защите путем действий отпадает сама собой. Но как это сделать? Разве не является психоаналитически-терапевтическое вмешательство в инфантильные конфликты единственной для этого возможностью? Нет, оказывается, существует альтернатива. Технический инструмент, при помощи которого можно редуцировать эти страхи, в отличие от толкования, а именно от толкования реакций переносов или сопротивления, я назвал методом психоаналитически-педагогического разъяснения.

Я умышленно использую понятие «разъяснение», а не, казалось бы, близлежащее – «информация». Информация подразумевает лишь прибавление знания. Разъяснение же предполагает обогащение особым знанием, которое заставляет увидеть мир в ином свете и означает своего рода прыжок на новый уровень сознания. Оно разрушает ограниченность традиционных, мифических, устрашающих представлений и, наконец, дает ощущение свободы и эмансипации. Итак, здесь речь идет не о простом прибавлении знания, а о действенном, инициативном обогащении знанием. (В этом смысле вся психоаналитическая терапия является разъясняющей, поскольку она позволяет достаточно глубоко заглянуть в инфантильные мотивы чувств и поступков.) Посмотрим, чего можно добиться в условиях консультации для родителей таким освобождением от страхов.

Не случайно понятие разъяснения используется для посвящения в тайны сексуальности. Сегодня мы знаем (благодаря именно психоанализу), какие беспокойство, растерянность и страх приносят с собой инфантильные сексуальные «теории» или то, что дети случайно узнают о сексуальности (своих родителей). И напротив, разъяснение в этой области открывает ребенку существование любви, иной по своей природе, чем его любовь к родителям. Оно обещает ему любовь по ту строну зависимости и страха перед взрослыми. Особенно ярко видна полярность знания и страха (или зависимости) в ритуальных формах сексуального разъяснения для юношей, которые и по сей день существуют во многих культурах. В инициативных разъяснениях подчеркивается различие «между мужчинами, знающими тайну, и женщинами и детьми, которые не имеют права ее знать» (Erdheim/Hug, 1990)[112]. Основное значение данной инициации по Эрдгейму и Хугу заключается в открытии, «что духов, которые им до этого причиняли столько страха, на самом деле не существует, что те выдуманы для устрашения женщин, чтобы их можно было получше держать в руках».

А не имеем ли и мы в консультации для родителей дело именно с такими «духами»? Посмотрим внимательнее, что это за «духи», от которых необходимо избавить разводящихся (и разведенных) родителей?

Да, такие педагогические «духи» действительно существуют в представлениях родителей, и особенно разведенных родителей. Посмотрим на некоторых из тех, которые внушали столь огромное чувство вины фрау Г.

• «Хорошая мать или хороший отец отодвигают на задний план свои собственные потребности (сексуальные, эмансипационные и т.д.) и думают только о ребенке. Я же поступила иначе...»

• «Разводом я причинила боль моему ребенку, отняла у него чувство защищенности и, может быть, тем самым нанесла ему непоправимый ущерб».

• «Решением о разводе я разрушила все свои жизненные планы».

• «Разрушение брака, даже если виноват мой муж, доказывает мою неспособность дать ребенку защищенность полной семьи».

С чувством вины тесно связана неспособность родителей выносить агрессивность детей. Этой неспособностью тоже часто руководят соответствующие «духи».

• «Из-за развода (в котором так или иначе виновата я сама) я потеряла любовь моего ребенка».

• «Если я не буду бороться с его агрессивностью, мой ребенок все свое отчаяние станет вымещать на мне, а бывшему мужу достанется только его привязанность».

• «Я рассталась (расстался) со своим мужем (своей женой), потому что он (она) меня больше не любит и его (ее) агрессивность стала совершенно невыносимой для меня. Но куда мне теперь деваться от агрессивности собственно ребенка?»

• «Агрессивность ребенка вызывает во мне такую ярость, что я сама начинаю бояться своей собственной ненависти по отношению к нему».

Страх внушает не только ярость, направленную на ребенка, но и ненависть и желание мести по отношению к бывшему супругу. Но признаться – даже самому себе – в подобных чувствах чрезвычайно трудно.

• «Я не имею права на ярость, иначе я становлюсь не лучше, чем он».

• «Ярость – это еще ничего, но я не имею права на ненависть».

• «Даже если я и ненавижу своего бывшего супруга, это ужасно нехорошо – мечтать о мести».

• «Моя ярость придает ему (ей) слишком большое значение и унижает меня. Я не удостою его (ее) этого...»

• «Чтобы сохранить или вернуть себе свою гордость, я должна (должен) убедить себя, что вся история не стоит выеденного яйца».

Чаще всего следствием таких, отраженных механизмами защиты чувств и фантазий разведенных матерей становится затруднение, вплоть до невозможности, продолжения отношений ребенка с отцом. Тогда в силу вступают новые «духи» (чувства, фантазии):

• «Этот плохой отец наносит вред ребенку».

• «Отцу достается вся любовь моего ребенка, а мне остаются лишь его разочарования. Я просто не выдержу этого! Могу ли я предоставить этому негодяю возможность такого триумфа?!»

• «Если у ребенка установятся слишком тесные отношения с отцом, он меня однажды просто покинет».

• «Я разошлась, чтобы подвести наконец черту и начать новую жизнь. Я просто не выдержу, если отец – реально или в образе любви ребенка к нему – навсегда останется в моей жизни».

Точно таким же образом обрыв отношений с ребенком часто происходит по инициативе отца. Вот «духи» навещаемых отцов:

• «Мне вообще нечего не остается! Не дай Бог, если я вмешаюсь со своими соображениями, что для ребенка хорошо и что плохо, я рискую нажить большие осложнения в контактах с ним. В конце концов это унизительно, когда тебя превращают в старшего брата своего же собственного ребенка и указывают, что ты должен делать».

• «Меня просто лишают «прав состоятельности», что унизительно само по себе, но я еще и теряю свое лицо в глазах ребенка».

• «Когда ребенок рассчитывает на мою поддержку по отношению к матери, я оказываюсь совершенно беспомощен. Могу ли я в этих обстоятельствах все еще оставаться отцом?»

• «У меня всего несколько дней в месяце для отношений с ребенком. Если я не буду достаточно ему давать, он, скорее всего, отвернется от меня и я потеряю его любовь».

• «Когда ребенок у меня, он постоянно спрашивает о матери, ему ее не хватает. Судя по всему, я значу для него не настолько много, чтобы он чувствовал себя со мной хорошо».

Подобные педагогические «духи» часто вызывают у родителей настолько невыносимые чувства и представления, что их просто невозможно допустить в сознание. Мало того, они сами часто служат функциям защиты, то есть заботятся о том, чтобы другие «духи» оставались бессознательными. Так, например, вышеупомянутый «дух» отца («Могу ли я при моей беспомощности все еще оставаться отцом?») может служить защитой желанию окончательно освободить себя от отцовской ответственности. Подобная функция защиты ясно видна также в некоторых «духах», которые появляются, когда родители вступают в новый брак. Они подвергают опасности новое супружество и (или) продолжение отношений ребенка с родным отцом.

«Новая жена моего мужа только делает вид, что она такая хорошая; на самом же деле она просто хочет отнять у меня детей». Это представление не в последнюю очередь служит защите против пережитой обиды и против ненависти к этой женщине. Нередко ненависть проецируется на «соперницу»[113]. Чаще всего этот «дух» помогает рационализовать желание удерживать ребенка исключительно при себе.

«Представления о воспитании и вообще о жизни у нового мужа моей разведенной жены подвергают опасности развитие моего ребенка». Подобные педагогические упреки прикрывают нарциссические обиды, ревность и страх перед потерей любви ребенка. Этими же причинами объясняется желание при помощи суда заполучить право на воспитание ребенка.

Отчимы и матери вообще склонны из трудностей в отношениях с ребенком извлекать такой вывод: «Контакт ребенка с отцом вносит разлад в нашу семью и наносит вред ребенку». Этот «дух» помогает спасаться от целого ряда неприятных чувств: от ревности к отцу и бывшему супругу; от обиды, когда ребенок вдруг отворачивается от тебя; мать таким образом удовлетворяет желание мести; и наконец, страх у обоих, что любовь ребенка к отцу разрушит их новые отношения.

Педагогическое убеждение отчима: «С этим ребенком следует обращаться построже» также «подкармливается» теми же чувствами. Оно скрывает мысль, что было бы неплохо, если бы этого ребенка вообще не было на свете, и дает возможность рационализовать вытекающую их этого ненависть по отношению к существованию ребенка.

А вот, наконец, «дух» мачехи: «Я могу быть для ребенка моего мужа настоящей и особенно хорошей матерью». Скорее всего, «дух» этот является производным желания «уколоть» или превзойти бывшую жену и в этом. Он может также служить защите, как уже говорилось, против пока не исполненного желания иметь собственных детей.

Это лишь некоторые из мыслей, чувств и внутренних конфликтов родителей, которые могут быть настолько невыносимы, что их просто необходимо вытеснить или отразить «действием». Я обращаюсь к вопросу, каким видом «разъяснения» возможно избавиться от этих «духов» или, по меньшей мере, настолько лишить их власти, чтобы заставить мать (отца) трезво задуматься о своих стратегиях по отношению к ребенку и бывшему партнеру?

Возьмем, к примеру, чувства вины родителей. Представим такую ситуацию: в течение первых двух-трех сеттингов мне стало ясно, что чувство вины у этой матери или этого отца играет центральную роль и проблемы ребенка в большой степени проистекают из того обстоятельства, что родители постоянно должны искать новые способы для защиты против этого чувства. В этом случае я могу осторожно начать подводить мать (отца) к мыслям о том, что:

– непосредственная боль ребенка по поводу разъезда родителей абсолютно нормальна, поскольку она означает, что до сих пор его развитие протекало достаточно удачно;

– вытекающие из нее симптомы тоже вполне нормальны, и эта борьба, в определенном смысле, помогает восстановлению душевного равновесия;

– актуальная боль ребенка вовсе не означает, что развод для него непоправим, более того, в определенных обстоятельствах он может даже принести ему новые шансы развития. Но в то же время вероятность, что развод в дальнейшем принесет и ребенку некоторые выгоды, ничего не меняет в том, что сейчас он сильно из-за него страдает;

– очень хорошо иметь свои собственные жизненные планы и желать, например, для ребенка защищенности нормальной семьи; человек отвечает перед самим собой за свое собственное жизненное счастье;

– эта забота о своем собственном счастье и хорошем самочувствии ни в коем случае не противоречит заботе о благополучии ребенка. И хотя счастливые родители автоматически еще не становятся хорошими родителями, несчастные – просто не в состоянии дать детям душевного благополучия.

Для эмоционального развития ребенка огромное значение имеет идентификация с родителями, которые открыто идут по жизни и умеют ею наслаждаться. Кроме того, для детей это слишком большая нагрузка, если родители «во имя ребенка» отказываются от своего собственного счастья. Пусть неосознанно, но от детей тогда ожидается, что они будут приносить одну только радость, и уж ни в коем случае они не имеют права разочаровывать своих родителей. Исходя из этого с большой уверенностью можно сказать, что огромными жертвами, как правило, приходится платить за прорывы агрессивности, от которых так или иначе достается детям, даже если она проявляется в довольно субтильных формах – раздражительности, недостаточной способности к проникновению, несправедливости и т.д.;

– наконец, я говорю с родителями о том, что одной из труднейших жизненных задач является умение признать, что мы постоянно вынуждены причинять своим детям боль потому только, что у нас просто нет иного выхода, идет ли речь об общественных нормах или достаточной доле собственного счастья.

Однако эту вину в разочарованиях или страдании детей легче выносить, если я осознаю, что мне ничего иного не остается, что мои действия в дальнейшем так или иначе пойдут на пользу и ребенку и что я как мать или как отец в состоянии ответить за свою вину. И если я могу ответить за свою вину (в сиюминутной боли ребенка), то у меня нет необходимости отрицать эту вину или отражать ее при помощи механизмов защиты. Я могу открыто признаться, что сочувствую своему ребенку во всем, что мне пришлось ему причинить. Эти сожаление и сочувствие и являются условием моих дальнейших стараний все снова привести в норму. Только если я психически в состоянии признаться себе в своей вине – поскольку это та вина, за которую вполне можно ответить, – я в состоянии действительно помочь своему ребенку и утешить его в тяжелой жизненной ситуации.

Содержание и воздействие «разъясняющей интервенции»

Посмотрим поближе на содержание таких «разъяснений». Например, что касается функций приспособления, присущих «реакциям переживаний», или того обстоятельства, что дети страдают из-за развода, но это не исключает возможности, что развод, тем не менее, может принести шансы для их лучшего дальнейшего развития и т.п.[114]

Здесь, может быть, стоит напомнить о так называемом синдроме госпитализации. Ирритацию ребенка после посещений отца можно рассматривать как явление вполне положительное, в то время как желание любой ценой добиться «покоя» и «равновесия» может оказаться достаточно проблематичным. Или возьмем отцовскую функцию триангулирования: благодаря продолжающимся хорошим отношениям ребенка с отцом, агрессивные конфликты ребенка с матерью ослабляются, а вовсе не наоборот (как это часто предполагается). И еще я говорю с родителями о психических, социальных и экономических нагрузках развода, которые нередко лишают их возможности делать все то, что было бы правильно для детей. Очень важно разъяснение значения амбивалентности всех любовных отношений: признание того обстоятельства, что разочарования и обиды являются непременной составной частью всех любовных отношений, дает возможность понять, что агрессивность неизменно сопровождает любовные отношения. С одной стороны, это облегчает родителям возможность признать собственную ярость (на непослушного ребенка) без необходимости испытывать при этом захлестывающее чувство вины. И, с другой стороны, это помогает легче переносить агрессивность самого ребенка, поскольку она теперь не воспринимается однозначным признаком того, что «мой ребенок меня не любит». В этой связи можно также сказать родителям: «Можете быть уверены, ваш ребенок вас любит и будет любить!». Вместе со знанием о триангулярной функции отца это смягчает страх матери перед тем, что ребенок, мол, будет теперь любить только отца, а не ее. И это облегчает самочувствие отцов, которые верят в то, что развлечения и отсутствие ссор должны стать условием удовлетворения потребности ребенка в отце.

Но расслабляет напряжение вовсе не информативное содержание разъяснения. Замечания вроде «Несчастные родители редко бывают хорошими родителями», «Человек отвечает и за свое собственное счастье» или «Хорошее воспитание – это компромисс между собственными интересами и интересами ребенка, когда ни на кого не возлагается непосильных нагрузок» хотя принципиально и теоретически верны, но если они просто высказаны, то воспринимаются в лучшем случае как взгляды и мнения. Убедительными они становятся лишь в том случае, когда мать или отец в состоянии на основе позитивных переносов идентифицировать себя с консультантом.

Кроме привнесения знания и взглядов в ходе такого разъяснения происходит еще и следующее. Предложение типа «Очень трудно признаться себе в том, что мы причиняем боль нашим детям» делает проблему этой матери (этого отца) общечеловеческой проблемой. Можно сказать, что подобными формулировками с данных взглядов, чувств, желаний снимается своего рода табу. И здесь большую пользу приносят основные познания психоанализа. К примеру, это может быть знание о только что упомянутой амбивалентности любовных отношений или о колебаниях между прогрессивными потребностями в автономии и регрессивными желаниями защищенности и зависимости, знание о естественности и непреодолимости агрессий, о естественности нарциссических стремлений (желание внимания, гордость, самоуважение) и т. д.

Нашей профессиональной компетентностью, нашими взглядами, нашим знанием о человеческой природе и, прежде всего, нашим приветливым, дружественным и полным понимания отношением к этой природе мы объявляем войну морализирующим, бранчливым, внушающим страх «духам». Когда мы таким образом изменяем взгляды и позиции родителей, у них постепенно отпадет необходимость отражать (механизмами защиты) свои реакции переживаний и их последствия.

Наконец, следует указать на дальнейший аспект наших разъясняющих бесед: их действенность заключается не только в пополнении знаний, они освобождают от иллюзий. Иными словами, «духи» принимают порой довольно соблазнительный облик. Возьмем, например, представление о безболезненном разводе или о возможности подвести черту под всей предыдущей жизнью. Информация о страдании детей, разъяснение защиты против боли и обиды дает родителям возможность осознать реальность тяжелого личного и семейного кризиса. А кризис можно преодолеть лишь в том случае, если он будет признан таковым. Некоторым родителям это столкновение с действительностью дается так тяжело, что они просто не в состоянии его осилить. История «трех пакетов» очень хорошо подходит для борьбы с морализирующими позициями. Как бы хорошо ни удалось преодолеть развод, каждому из трех его участников неизбежно достается минимум по одному, довольно обременительному, пакету: ребенок терпит то лишение, что один из двух самых любимых людей не будет теперь жить с ним (с ними) вместе; мать вынуждена терпеть, что отец, вопреки разводу, в облике любви к нему ребенка и в будущем будет занимать определенное место в ее жизни, и его влияние на дальнейшее развитие ребенка неизбежно даже в том случае, если у них не будет никаких внешних (реальных) контактов; а отец должен примириться с тем, что он так или иначе потерял большую часть своего влияния на ребенка (и, конечно, на свою бывшую жену), и его дальнейший контакт с ребенком будет все же в большой степени зависеть от матери, поскольку теперь реальная власть у нее в руках. Для детей это означает тоску на долгие годы (а бессознательно, может быть, и на всю жизнь); для матери – лишение иллюзии, что возможно раз и навсегда расстаться с (несчастливым) прошлым; а для отца – тяжелую нарциссическую обиду. Вопрос, удастся ли детям сладить с их лишениями, не в последнюю очередь зависит от того, насколько родители в состоянии мужественно нести эти свои «пакеты».

4.3. Практические результаты психоаналитически-педагогической консультации

Измененное поведение

Стараясь лишить проблематичные действия родителей их функции защиты, мы стремимся сделать доступным рациональному осмыслению их тайное содержание. Более того, наши разъяснительные беседы создают благоприятные условия для (дальнейших) изменений родительского поведения. Огромную практическую пользу может принести любая модификация изначального поведения, даже если вначале она и казалась совсем незначительной.

Особенно важными кажутся мне следующие изменения.

А. Смягчение процессов расщепления

Как говорилось выше, процессы расщепления, в результате которых бывший партнер часто начинает казаться какой-то злой карикатурой на самого себя, стоят на службе желания окончательного освобождения от бывшего мужа (жены) и (или) на службе защиты от пережитых обид; они помогают рационализовать агрессию, облегчают защиту против чувства вины (путем проекции вины на партнера), и, наконец, они усиливаются страхом потерять любовь ребенка из-за его любви к бывшему супругу (супруге). Когда родители начинают понимать амбивалентную взаимосвязь чувств, например таких, как стремление к автономии и потребность в зависимости, когда снятие табу с нарциссических влечений позволяет им открыто говорить о своих обидах, когда они в состоянии наконец сознательно переживать свою агрессивность и чувство вины и им удается редуцировать свой страх перед потерей любви, тогда бессознательные мотивы, вызывавшие к жизни эти процессы расщепления, удаляются сами собой. Тогда смягчается и само расщепление, то есть бывший супруг не выглядит больше однозначно негативно. Замечательно сказала одна мать: «Признаюсь честно, я просто не могу видеть, как мой Мартин обожает своего папочку. Мне было бы милее, чтобы тот вообще провалился и мы остались бы втроем. Но (вздыхает) теперь я вижу, что ему нужен его отец, и мне с моим мужем не остается ничего иного, как вкушать от этого плода. Надеюсь, я это выдержу... Вы нам поможете?».

В тот момент мне стало ясно, что самое главное для этого ребенка и для этой семьи уже сделано. Теперь можно было приступить, собственно, к советам и предложениям.

Б. Надо набраться сил мужественно нести свои «пакеты»

Высказывание этой матери показывает также, что она готова и способна признать существование своего «пакета». Обычно, стоит родителям только почувствовать это «наследство» развода, как у них тут же вырабатываются стратегии избавления от него. Например, мать пытается сделать вид, словно ее прошлого с отцом ребенка вроде как и не существует; отец, в свою очередь, начинает снова бороться за власть над ребенком и над матерью; и, наконец, ребенок с увеличенной силой надеется на воссоединение родителей.

В. От надежды, что ребенок не станет переживать, к ожиданиям реакций на развод

Благодаря изменению позиции родителей по отношению к разводу, сама собой отпадает надобность в отрицании реакций на развод и в обвинениях в адрес бывшего партнера, которые делали бы его одного во всем виноватым. В этом случае не только родители приобретают способность подобающим образом отвечать на реакции переживаний ребенка, но и напряжение в отношениях с бывшим супругом (супругой) значительно ослабевает.

Г. Умение понять и признать правомерность агрессии у детей и простить их за это

Если у родителей нет нужды отрицать как реакции детей на развод, так и амбивалентную природу любовных отношений, то агрессивность ребенка не приравнивается больше к потере его любви, и родителей меньше ранят приступы его гнева, ярости и ненависти. В то же время это помогает родителям не слишком пугаться моментов своей собственной ярости по отношению к детям. Если эта ярость сознательна, то ее можно легко взять под контроль.

Д. От чувства бессилия к чувству радости борьбы

Если родителям при помощи наших подсказок и обогащения нашим опытом удалось понять, что развод в любом случае является кризисом для всех участников, а может быть, самым большим жизненным кризисом, то они в корне меняют свою позицию по отношению к своим собственным способностям. Если отрицание кризиса вело к тому, что отец (мать) испытывал(а) свою беспомощность и несостоятельность во всех этих проблемах (с ребенком, с бывшим партнером), то теперь, скорее всего, ему (ей) удастся развить в себе позицию готовности к борьбе и в данных тяжелых жизненных условиях делать именно то, что необходимо.

Е. Ответственность за вину

В заключение я хочу сказать о той позиции, которая представляет собой своего рода отправную точку психоаналитически-педагогической консультации. Я назвал ее «ответственность за вину». За все долгие годы моей практики я не могу вспомнить ни одного случая, где бы развитие этой способности не сыграло своей центральной положительной роли. Выше я уже говорил о важности разъяснения вопроса обращения с чувством вины.

Речь идет о выработке в себе способности психически переносить тот факт, что мы повинны в причинении боли нашим детям.

Однако то обстоятельство, что я педагогически в состоянии за эту боль ответить, сильно облегчает мое положение, потому что я понимаю, что у меня, во-первых, просто не было иного выхода (например в том, что касается развода) и, во-вторых, не исключено, что я этим свои шагом, может быть, создам для ребенка лучшие условия развития, чем те, что существовали прежде.

Таким образом, я обретаю внутреннюю свободу и могу утешить своего ребенка, помочь ему и так «излечить» мною причиненную боль[115].

«Ответственность за вину» так важна потому, что приобретение этой позиции играет особую роль во всех положительных изменениях: если удается открыто признаться себе в собственном чувстве вины, то отпадает необходимость в агрессивно-параноидных механизмах расщепления, которые делали бы бывшего партнера единственно виноватым во всем; если устранить отрицание реакций на развод, то можно избежать и самого кризиса; все это повышает способность к пониманию проблем ребенка. Позиция «ответственности за вину» способствует появлению желания исправить совершенные ошибки и, исходя из этого, ведет к готовности не препятствовать больше отношениям ребенка с другим родителем; тогда отпадает необходимость в иррациональных обвинениях бывшего партнера, что расслабляет обоюдные отношения, а это, в свою очередь, чрезвычайно важно для освобождения детей от страха перед наказанием и от внутренних конфликтов лояльности и т. д.

Разъяснение позиции «ответственности за вину» не так уж сложно (см. раздел 4.2) и почти во всех случаях ведет к мгновенному освобождению матери (отца) от большой доли тягостного чувства вины. Уже в следующую встречу мы обычно замечаем, что это освобождение начало свое положительное воздействие на всю семейную ситуацию[116].

Что следует за разъяснением?

Конечно, консультация не ограничивается психоаналитически-педагогическим разъяснением. За ним следует, собственно, обычная консультативная работа, а именно советы по поводу таких вопросов: как проинформировать детей о предстоящем разводе? как организовать разъезд? как выглядит и как должна выглядеть тяжелая ситуация «передачи» ребенка в дни посещений? как я могу помочь ребенку выражать свои реакции переживаний (ярость, печаль, страхи, чувство вины, стыд, конфликты лояльности, регрессии) или как я должна (должен) на них реагировать? как должны выглядеть – теперь, в отсутствие другого родителя – мои «послеразводые» отношения с ребенком? и т. д. Итак, здесь речь идет о практической помощи в новых жизненных обстоятельствах: как можно оставаться хорошим родителем, не отказываясь от себя как от женщины (мужчины); как можно дополнительно помочь ребенку; как следует обращаться с школьными проблемами и т. д.

Теперь мы сполна можем применить наш опыт и наши знания о том, что действительно хорошо для ребенка, поскольку у нас появилась надежда обрести наконец в родителях союзников в этом деле.

Здесь речь идет уже о содержании, а не о проблемах методического оформления консультации родителей. Дело в том, что теперь, после преодоления бессознательной защиты, стоявшей прежде на страже (анти)педагогических действий, родители вполне в состоянии воспользоваться нашими советами и предложениями. Они к этому готовы.

Конечно, нельзя не отметить, что существуют отдельные случаи, когда вскрытия «внешней оболочки» бывает недостаточно, чтобы изменить действия и позиции родителей. Я имею в виду тех родителей, чья внутренняя «гибкость», несмотря ни на что, упирается в их специфическую невротическую организацию. Такая мать, например, как бы она ни была готова правильно воспринимать проявления ярости своего ребенка, как бы ни понимала его и ни старалась «ответить за свою вину», вдруг в определенной ситуации испытывает такую непреодолимую ярость, что все ее добрые намерения просто остаются «за бортом». Или, например, отец, который приобрел достаточную уверенность в том, что ребенок любит его и нуждается в нем, испытывает такую сильную ревность по отношению к отчиму, что она разрушает все его сознательные планы. В таких случаях показана определенная терапевтическая работа. Может быть, здесь не нужна полная терапия, часто бывает достаточно фокусированной терапевтической интервенции в течение всего лишь нескольких часов. Например, в работе с матерью, о которой я упомянул выше, выяснилось, что воспитывалась она бабушкой-садисткой и теперь бессознательно переносила свои детские чувства на отношения с собственным ребенком. Если у консультанта нет специального психотерапевтического образования, то он обязан порекомендовать матери дополнительно обратиться к психотерапевту. Конечно, было бы хорошо, чтобы такой терапевт был знаком с концепцией психоаналитически-педагогической консультации и знал, в чем именно состоит проблема данного пациента; этим можно также избежать ирритации матери или отца. (Само собой разумеется, что в этих походах от консультанта к терапевту могут возникнуть дополнительные трудности по причине неизбежных реакций переноса. Терапевт должен иметь это в виду, тогда не исключено, что пациент сможет использовать такую ситуацию как полезное (профессиональное) триангулирование, избежав ощущения конкуренции между консультантом и терапевтом).

В любом случае психоаналитически-педагогическая консультация совершит огромное дело, если мать перестанет путать свое собственное психическое состояние с педагогическими взглядами, прибегая к обвинениям, оценками и т. п. Так она сможет оценить свои поступки и мысли, что является важнейшим условием для совершения дальнейших терапевтических шагов. И, может быть, тогда, через какое-то время, можно будет продолжить, собственно, педагогическую консультацию.

4.4. Замечания к сеттингу

В общем, психоаналитически-педагогическая консультация может проводиться как с отдельной личностью, так и с парой. Но отношения разведенных или разводящихся родителей, как правило, настолько враждебны, что присутствие второго целиком отнимает возможность сконцентрироваться на собственной психической защите, поскольку к внутренней защите добавляется опасение раскрыть перед бывшим супругом (супругой) свои страхи, слабости, неуверенность, сомнения и противоречия и таким образом сделать себя еще более уязвимой (уязвимым) перед этим «ужасным» человеком.

Консультанта с его функцией объекта позитивного переноса можно также рассматривать как своего рода переходный объект (по Винникотту) (Winnicott, напр., 1973): с одной стороны, он является реальной самостоятельной персоной, которая помогает мне (как матери, как отцу) перепроверить свои чувства и взгляды, с другой стороны, у меня есть кто-то, кто «принадлежит только мне», так что мне нечего опасаться, если я «сдам позиции» и признаюсь в своих слабостях, желании мести, эгоизме и т. п. Для всего этого требуется исключительность отношений, что в присутствии третьей персоны чаще всего недостижимо. Слишком мало связывает сейчас бывших супругов, к тому же и агрессивно-параноидальное расщепление, как правило, в этих случаях заходит слишком далеко. Легко может случиться, что консультант, несмотря на остающуюся долю возможности переноса, вместо того чтобы стать переходным объектом, невольно окажется в роли судьи. Но это неизбежно приведет к провалу выполнение задач психоаналитически-педагогической консультации, поскольку эти клиенты являются не противниками в честной игре с твердыми правилами, а врагами в (психической) борьбе за выживание.

В таких случаях для каждого из родителей рекомендуется все же собственный консультант.

Конечно, против такого раздвоения консультации выступает то обстоятельство, что у отца и у матери имеются не только личные проблемы с ребенком; главное – у них большие проблемы друг с другом, и значит, как раз их конфликтные отношения останутся за пределами консультативной работы. Но это возражение уравнивает проблемы отношений с интеракциональными проблемами. Если исходить из того, что отношения между данными субъектами в любом случае существуют и они в большой степени зависят от их сознательных и бессознательных желаний, ожиданий, страхов и от того, в каком свете каждый из них видит своего бывшего партнера, то можно ожидать, что психоаналитически-педагогическая консультативная работа более целесообразна с каждым родителем в отдельности, даже если в ней участвует только один из родителей. Если мне удавалось помочь такой матери (или отцу) освободиться от психической защиты, то вскоре мне доводилось узнать, что она (или он) так меняли свое поведение, что другой тоже начинал вести себя по-другому. Эти активные изменения позиции могут касаться лишь субтильных деталей, но этого часто уже достаточно, чтобы другой родитель начал воспринимать ситуацию менее обидной и менее грозной для себя.

Господин Ц., как и многие другие отцы, явился к консультанту по той причине, что его разведенная жена все чаще отказывала ему в посещениях ребенка. Хотя у нее каждый раз находилась, казалось бы, вполне уважительная причина, но господин Ц. подозревал, что это только ее уловка. Делала она это, как он считал, «из мести», потому что он оставил ее ради другой женщины. Господин Ц. читал мою книгу, где я настойчиво говорю о важности непрерывных отношений ребенка с отцом после развода. Он хотел убедить свою бывшую жену тоже поговорить со мной, считая, что я смогу «привести ее к благоразумию». Несмотря на мои принципиальные возражения против подобного рода сеттингов[117], я все же обратился к ней с письмом. Она не ответила мне и резко отклонила предложения ее бывшего мужа. Итак, мы начали работу вдвоем, чтобы посмотреть, какие возможности имеются в его распоряжении и как он может дальше развивать отношения с дочерью, невзирая на помехи со стороны матери. Консультирование продолжалось три четверти года (два раза в месяц). Уже через два месяца едва ли случались отказы в посещениях, а через полгода мать иногда сама предлагала ему забрать дочку в следующую субботу, хотя это была не «его» суббота. Перед завершением нашей работы мать однажды позвонила ему, чтобы спросить, не хочет ли он продлить отпуск, который он собирался провести с дочерью.

Что же здесь произошло? Мать не обращалась ни к консультанту, ни к психотерапевту. Не возникло у нее и связи с другим мужчиной. Причина столь отрадных изменений заключалась исключительно в изменении поведения господина Ц. по отношению к своей бывшей жене. Достаточно привести в пример один случай, имевший место в самом начале. Господин Ц. пришел ко мне со вздохом: «С этой женщиной просто невозможно общаться! Она ничего не желает слышать, у нее на уме одна только месть. Здесь ничего невозможно изменить!». Дальше он поведал следующую историю: у его бывшей жены был день рождения, он хотел сделать примирительный жест, поскольку недавно, в рождественские праздники они сильно повздорили (отец хотел на неделю отправиться с дочерью кататься на лыжах, но мать не разрешила). Итак, он пригласил ее ужинать и она приняла приглашение. «Мы очень мило беседовали, чего не было уже давно. Но потом, за десертом она закатила вдруг истерику, мы разругались и она ушла». На мой вопрос, что послужило причиной ссоры, он ответил, что он «всего лишь» спросил, а не мог бы он все-таки поехать с дочкой кататься на лыжах. Когда он это рассказывал, ему и в голову не пришло, как такой поворот должен был обидеть женщину, чья гордость и без того уже сильно пострадала при разводе. Она вдруг поняла, что приглашение на ужин адресовалось, собственно, не ей, а было всего лишь тактическим шагом, уловкой для достижения иных целей. Когда мы заговорили об этом, отец признался – не только мне, но и себе самому, – что приглашение действительно было сделано с этой целью, иначе ему и в голову бы не пришло приглашать ее в ресторан. Итак, это его собственная агрессия, а не «истерика» матери, разрушила этот «милый вечер».

Тогда мы совместно исследовали эти его собственные агрессии, простиравшиеся в далекое прошлое, вплоть до того дня, когда он ушел из дому. Тут выяснилось и то, что каждый раз, когда жена вызывала в нем ярость, он бросал упреки в ярости ей. Упреки касались одного: она не могла ему простить того, что он покинул ее и ребенка. Отвечая на мои дальнейшие вопросы (конечно, сформулированные в освобождающей и «разъясняющей» форме), он все же признался в своем собственном чувстве вины по отношению к бывшей жене и дочери. Ему стало ясно, что обвинения помогали ему смягчить собственное чувство. Уже через несколько недель наши беседы привели к тому, что господин Ц. заметно изменил свою позицию, а это, в свою очередь, привело к тому, что и бывшая супруга стала более приветливой и ему стало легче договариваться с ней обо всем, что касалось ребенка. Я думаю, все это не только сыграло большую положительную роль для самочувствия женщины, но и у матери уменьшился страх, как бы отец не настроил ребенка против нее. (То, что она испытывала этот страх, подтверждали имеющиеся у нас доказательства.) В результате она сумела использовать и для себя лично то обстоятельство, что у ее дочери есть отец, который хочет разделить с ней заботы о ребенке.

Если работа с одним из родителей упирается в проблему, разрешению которой могло бы помочь присутствие второго (это также может быть новый партнер или собственные родители), то здесь возникают дополнительные трудности. Такая смена сеттинга – это нечто большее, чем просто привлечение третьей персоны: в известном смысле она означает также ломку отношений, уже установившихся между родителем и консультантом. «Вот человек, которому я могла доверять и который великолепно понимал и мою боль, и мою ненависть, и вдруг он сидит напортив этой свиньи, да еще так вежлив, что, кажется, будто он оправдывает его...» Но и для того, кто присоединяется, ситуация не легче: «У этих двоих уже установился союз против меня... теперь они хотят лишь использовать меня в своих целях...». Таким образом, консультация может превратиться в борьбу противоположных защит и консультант потеряет в этой борьбе обоих – реально или эмоционально.

Расширение сеттинга от консультации одной персоны к консультации пары или обратный путь: попеременная работа то с одним, то с другим родителем, возможное привлечение к сеттингу детей – все это не просто формальная организация консультации. Если не подумать как следует о психических процессах, которые приводятся при этом в действие, то можно нарушить доверительность отношений между консультантом и клиентом или может возникнуть опасность бессознательного вовлечения консультанта в конфликты родителей. Такие изменения сеттинга могут вызвать недоверие, консультант попадет в безвыходное положение «судьи» или окажется вовлеченным в союзнические стратегии родителей по отношению к детям, что неизбежно приведет его самого к конфликтам лояльности, характерным, собственно, для детей. (Таким образом окажется нарушенным принцип тайны, когда один партнер вынужден сталкиваться с высказываниями другого или даже когда консультант пытается объяснить присутствующему родителю мотивы побуждений отсутствующего.)

Конечно, я не считаю, что подобные изменения сеттинга вообще не следует предпринимать. Просто дело это очень тонкое, такие шаги следует предварительно как следует продумывать и их возможное воздействие – в случае необходимости вместе с клиентом – хорошо держать под контролем. В основном, конечно, в оформлении ситуации сеттинга мы следуем «принципу верности»: мы отдаем приоритет тому из родителей, который первым звонит, чтобы договориться о встрече, независимо от того, приходит он потом один или с партнером. Когда звонящему предлагается возможность выбора, часто приходится слышать облегченный вздох: «Ну, тогда я приду одна (один)!». Мы исходим из гипотезы, что желание консультироваться одному имеет определенное значение и заключается оно, скорее всего, в том, что родитель чувствует, что с ним самим что-то не в порядке, и в присутствии другого он просто не сможет обо всем говорить открыто. Может быть, именно здесь и скрываются известные нам «духи». «Принцип верности» относится прежде всего к тому, что мы, как правило, стараемся не менять той формы сеттинга, которую с самого начала избрал сам клиент. Если консультация требуется и для другого родителя, мы стараемся порекомендовать ему другого консультанта, который был бы его собственным. Если необходимо говорить с обоими родителями об их проблемах, то привлекается третий консультант для пары, но оба сохраняют своих личных консультантов, к которым они в любой момент могут «вернуться». Конечно, «принцип верности» сохраняется и тогда, когда первый контакт состоялся с обоими родителями. В этом случае консультант остается «верен» паре и при необходимости для личного консультирования каждого рекомендует своих коллег. Эти методы вполне доказали свою состоятельность.

В последние годы появились новые консультации, предлагающие работу с группами разведенных родителей. Целесообразно, чтобы в работе группы принимали участие как разведенные матери, так и разведенные отцы, но следует, по возможности, избегать присутствия разведенных пар. То обстоятельство, что в группе присутствуют люди, обремененные такими же переживаниями, позволяет чувствовать себя защищенным, особенно, когда приходится говорить о чувствах, фантазиях и желаниях, которые обычно становятся «жертвами» психической защиты. Присутствие же «противника» стесняет, не позволяя признаться себе в этих чувствах и переживаниях.

Одной из сторон конфликтов нередко бывает потребность многих матерей и отцов поделиться с бывшим партнером своим действительным самочувствием, рассказать о своей боли и о своих заботах. Но они не могут позволить себе ничего подобного, поскольку волей-неволей просто «обязаны вооружаться». Поэтому присутствие чужого отца или чужой матери, с которыми не нужно ничего бояться, как раз очень хорошо подходит для этой цели. В результате таких бесед отпадает необходимость искать и находить в другом свои собственные слабости, эгоизм, ярость и злость, которые теперь становятся сознательными. Человек приобретает способность не только говорить, но и слушать. И тогда не только оказывается сломленной собственная защита, но и появляется способность понять, что чувствует другой. Эти процессы, облегченные групповым сеттингом, помогают добиться того же, к чему стремится консультант своими психоаналитически-педагогическими «разъяснениями» (не в последнюю очередь при помощи позитивного переноса).

Итак, группы хорошо пригодны не только для «разведенных» детей, но и для разведенных родителей, являют собой великолепную форму профессиональной помощи. Впрочем, вышеописанные «разъясняющие интервенции» вполне применимы и в работе с группой. Но, поскольку в группе меньше времени для расследования индивидуальных «духов», руководитель группы чаще всего сам рассказывает о чувствах, мыслях и желаниях, характерных для разведенных родителей. Это приводит к тому, что одни участники группы тотчас находят в себе этих «духов», а в других это вселяет мужество честно подумать о своих чувствах.

4.5. Соотношение медиации (посредничества), семейной терапии и психоаналитически-педагогической консультации для родителей

Размышления об организации сеттинга касаются вопросов, о которых речь пойдет ниже. Прежде всего следует отметить, что психоаналитически-педагогическая консультация ни в коем случае не обещает разрешения всех (не юридических) проблем, связанных с разводом. Мы уже говорили о необходимости – в отдельных случаях – психотерапии для детей (случай Роберта), а также о социально-педагогических группах для детей или о целесообразности – при наличии определенных бессознательных проблем – дополнительной психоаналитически-педагогической помощи. Есть одна область, где требуется применение иных методов. Это работа с парами или с семьей.

Индикация систематической семейной терапии

Фрау Д. сообщила мне по телефону, что она желает придти ко мне со своим разведенным мужем. При первой же встрече они перечислили ряд своих разногласий по поводу вопроса, что было бы хорошо и важно для их одиннадцатилетнего сына Макса, – начиная с регулировки посещений и отпусков до вопроса о том, должен ли ребенок, находясь у отца, ходить в своей собственной одежде. Короче говоря, они надеялись, что я помогу им устранить их обоюдные эмоциональные трудности и целиком сконцентрируюсь на благополучии ребенка, в чем, собственно, и заключается задача психоаналитически-педагогической консультации с родительскими парами (см. раздел 4.3). Но уже первый час консультации закончился бурной ссорой, которая обещала продолжиться и во вторую нашу встречу. О том, чтобы задавать вопросы, которые помогли бы выявить значение некоторых «педагогических» представлений родителей и пролить свет на переживания и страхи отца или матери, в этой ситуации не могло быть и речи. Хотя и было понятно, что все это ненависть, обиды и страх, выражались они в таких серьезных обоюдных моральных упреках, что я был совершенно бессилен помочь родителям «растворить» эти проекции вины путем рефлексии.

Оба взрывались из-за каждой мелочи. Любое мое замечание использовалось лишь для того, чтобы вновь отвоевать свое превосходство или обвинить меня в пристрастии. Тогда я невольно сравнил мое раздражение и мое становившееся все более отчетливым бессилие вставить в разговор хотя бы одно разумное слово с положением их сына. Я предположил вслух, что он, вероятнее всего, чувствует себя так же[118]. Мои слова оказали действие холодного душа. Родители замолчали. Они вдруг увидели то, чего до сих пор видеть не могли или не желали. Чаще всего этого бывает достаточно для возвращения возможности спокойного разговора о родительской ответственности, которую мать и отец могли бы делить друг с другом. К сожалению, здесь ничего подобного не произошло. «Именно это я и говорю ему постоянно!» – ожила мать после короткой паузы. «А кто в этом виноват?» – парировал отец, и ссора разгорелась заново. Я резко прервал их вопросом, считают ли они, что от подобных «бесед» может быть какая-либо польза, на что оба, все еще пребывая в ярости, но уже ощутимо стихая, покачали головами – «нет!». Тогда я предложил им использовать возможность раздельной консультации, объяснив, почему это может принести больше пользы. «Во всяком случае, – добавил я, – хотя это и единственное подходящее решение в данной ситуации, но будет жаль, если вы потом откажетесь от общего разговора, к которому вы в принципе были готовы!». Я сказал им, что если даже такое и произойдет, то это еще не значит, что любой конструктивный разговор друг с другом станет невозможен. «Вся проблема, скорее всего, в том, что вам следовало бы вначале серьезно заняться тем, что вас волнует в настоящий момент больше всего: своими проблемами друг с другом. Если вы согласны, я порекомендую вам мою коллегу, семейного психотерапевта, которая занимается именно такими проблемами». Одновременно мы все же назначили время новой встречи (через восемь недель) для продолжения консультации. Согласно «принципу верности» это не означало, что я «отделался» от данного случая. Напротив, я надеялся, что через некоторое время при помощи семейной терапии нам удастся достигнуть настоящего успеха. Через день мне позвонила мать и сказала, что, независимо от семейной терапии, ей хотелось бы прибегнуть к личной консультации, поскольку она видела, что у нее проблемы не только с поведением отца, но и с самим ребенком. Но, поскольку я уже предоставил себя в распоряжение пары, я порекомендовал матери мою коллегу из психоаналитически-педагогического общества. Теперь мои надежды на то, что общие устремления родителей приведут к благоприятным изменениям по отношению к ребенку, достаточно укрепились.

Чрезвычайно важно познать границы собственных возможностей. Если разведенная пара обращается в (систематичную) семейную консультацию, решив поработать над проблемами своих отношений, то семейному терапевту должно быть ясно, что ослаблением кризиса родительских отношений еще не решаются проблемы ребенка. Целесообразнее всего дополнить семейную терапию воспитательной консультацией. Если терапевт не обладает достаточным для этого образованием или родители предпочитают личную консультацию, к дальнейшей работе привлекаются коллеги.

Медиация

Этот метод взаимного урегулирования конфликта[119], разработанный в США, в последние годы приобретает необыкновенно большое значение. Что касается конфликтов, связанных с разводом, то медиация все больше доказывает свою состоятельность. Однако остается вопрос, когда именно показана медиация, а когда вполне достаточно семейной терапии или психоаналитически-педагогической помощи.

Собственно, об этом мы уже говорили: медиация показана в тех случаях, когда необходимо добиться некоторого согласия между родителями. Медиация – это не альтернатива психоаналитически-педагогической консультации родителей, это также не семейная терапия, скорее это замена судебного разбирательства. То есть она заменяет не семейного терапевта и не психоаналитически-педагогического консультанта, а адвоката!

О том, что это совсем иной вид профессиональной помощи, ставящий перед собой иные цели, очень выразительно говорят М. Гакл (М. Hackl) и Е. Копф (Е. Kopf), которые попытались сравнить процесс работы психоаналитически-педагогической консультации с медиацией: «В то время как в медиации совершается попытка целесообразных соглашений и урегулирования внешних конфликтов между разведенными родителями, в консультации происходит как раз обратное. Там речь идет о том, чтобы за видимой предметностью обнаружить скрытые эмоциональные переживания и сделать их содержание доступным сознательному восприятию. Точнее сказать, медиация ищет дорогу от эмоций к предметности, а консультация (психоаналитически-педагогическая), наоборот, – от предмета к эмоциям»[120].

То, что терапия, консультация и медиация не являются (конкурирующими) альтернативами, теоретически знает каждый, кому хоть немного знакома концепция медиации. Но на практике, по моему опыту, эта уверенность оказывается в какой-то степени утраченной. Дело в том, что немецкими судами медиация предлагается слишком редко, ее предложение исходит обычно от консультативных заведений, что приводит к неправильному пониманию медиации, поскольку ее начинают считать средством для разрешения всех возможных проблем родителей. Это, как я думаю, не приносит пользы ни родителям, ни детям, ни самой идее медиации. Более того, она обречена, собственно, на провал, поскольку в этом случае эмоциональные проблемы, возникающие при урегулировании конфликтов, просто отрицаются. Может быть, для многих профессиональных помощников медиация становится своего рода «феноменом контрпереноса» в широком смысле слова: если появляется желание избавиться от столкновения с массивными аффектами клиентов, ее можно с легкостью использовать для удовлетворения потребности в гармонии самого помощника. Но действительная польза, конечно, достижима лишь тогда, когда метод ориентируется на интересы тех, кто ищет совета, а не на потребности самого консультанта.

Глава 5. Институциональные условия развода[122]*.

Задачи медиации напоминают нам о том, что, кроме сознательных и бессознательных чувств, желаний и действий детей и их родителей, существуют еще и «внешние» институциональные факторы, которые влияют на жизненные условия судьбы каждого развода. Это решения и интервенции суда, решения государственного департамента по защите прав детей и юношества, судебные экспертизы и законы. До сих пор мы говорили о разводе с точки зрения влияния на ребенка того обстоятельства, что мама и папа в будущем не будут жить вместе, то есть мы рассматривали только психические процессы, не касаясь внешних условий. Обойдя конкретную проблематику вопроса о праве на воспитание, я именовал воспитывающего родителя «мать». В описании «общественных условий» (раздел 5) я также главным образом коснулся таких условий, которые влияют на образование психических структур, формирующих субъективные способности обхождения с разводом и разлукой.

Посмотрим, наконец, на «реальные» условия развода. То, что я заговорил об этом только сейчас, имеет свою важную причину. Дело в том, что люди, занимающиеся вопросами развода, то есть те, кто применяет законы, выносит решения или проводит экспертизы, подвержены тем же трудностям и мистификациям, что и сами участники развода. И это в двух отношениях. Во-первых, позиция того, кто наблюдает, проверяет, оценивает, выносит решения и, как думается, лично не имеет со всем этим ничего общего, только кажется объективной. И, во-вторых, их представления о том, что все эти наблюдения, проверки, оценки и решения прочно стоят исключительно на серьезной, профессиональной (юридической или психологической) основе, тоже не совсем объективны. На самом же деле судья, социальный работник или эксперт волей-неволей сознательно или бессознательно оказываются лично втянутыми в каждый отдельный случай. Мало того, они ни в коем случае не остаются сторонними наблюдателями, они непосредственно влияют на течение дела (уже до вынесения решения или дачи рекомендаций). Наконец, профессиональная, то есть объективная, обоснованность его действий нередко оказывается полной боли иллюзией. При этом я думаю прежде всего о таком критерии, как «благополучие ребенка», по поводу которого эксперты имеют свои устоявшиеся представления; они достаточно уверенно высказываются о том, что хорошо и что плохо в вопросах благополучия семей, детей и юношества. Но вся дилемма в том, что без этих иллюзий никакая семейная законность не была бы возможна.

В данной главе речь пойдет прежде всего о проблемах «фундамента» институциональных интервенций. Освобождению от «личного участия» в решении профессиональных вопросов в этой области может помочь участие в работе супервизионных групп. Одних только теоретических познаний здесь недостаточно. Однако критическое осмысление собственных действий может иметь в какой-то степени «исцеляющий» эффект, а именно: если ты знаешь, что здесь слишком глубоко, то ты стараешься не заплывать далеко от берега. Страшно становится лишь тогда, когда думаешь, что уже достиг твердого грунта, и вдруг не чувствуешь почвы под ногами. Неуверенность и страх, как известно, приводят как к эмоциональным столкновениям, так и к возможным ошибкам.

Вначале я обращусь к серьезным трудностям в области концепции «благополучия ребенка» в связи с правом на воспитание и регулированием посещений. Основные теоретические проблемы вызывают вопрос: как следует оценивать введение совместного права на воспитание? Во всяком случае я не намерен участвовать в ведущейся в настоящее время в Австрии абсурдной дискуссии, должно ли совместное право на воспитание быть введено как закон[122]. Безусловно, это верно, что при совместном праве на воспитание конфликты между разведенными родителями могут эскалировать. Кроме того, те родители, которые действительно намерены вместе заботиться о детях, не нуждаются в официальном законе даже тогда, когда ребенок постоянно живет с одним из них. Абсурдной я считаю эту дискуссию по той причине, что непонятно, почему следует отказывать в этом «титуле» тем родителям, которые сами его хотят.

Теоретически интересная дискуссия ведется сейчас в Германии: должно ли совместное право на воспитание быть введено как генеральное правило? Это значит, что вопрос права на воспитание при разводе вообще не будет обсуждаться, оно, как и прежде, останется общим, пока один из родителей не заявит свой протест. Только тогда этот случай будет рассмотрен судом, где данный родитель должен будет доказать, что совместная ответственность за ребенка в данном случае не функционирует и (или) она в данном, конкретном случае противоречит интересам ребенка.

Конечно, законы создают лишь определенные рамки и судебные решения далеко не решают всех проблем. Будут ли созданы удачные условия для развития ребенка, в первую очередь зависит от родителей и от других близких людей, окружающих ребенка.

Дальше возникает вопрос об условиях для выполнения законов и судебных решений, а также вопрос о шансах и границах законной власти. Речь идет не только о санкциях. В последние годы все чаще поднимается вопрос о необходимости консультаций не только в тех случаях, когда личные трудности вынуждают родителей искать помощи, а вообще о предписании консультаций для всех родителей, которые решили развестись. Родители должны знать, что их ожидает в «разведенном» будущем и как они могут наилучшим образом претворить в жизнь свою ответственность за детей. Или, как минимум, в тех тяжелых случаях, когда уже заранее ясно, что одного лишь решения суда о праве на воспитание и посещениях недостаточно. Итак, речь идет о важнейшем вопросе: должна ли консультация для родителей (в широком смысле) стать обязательной, предписанной законом? И не должны ли терапия и консультация в интересах детей стать частью государственных обязательных мероприятий? Об этом пойдет речь в третьей части данной главы. Четвертая часть – это некоторые заключительные размышления об оценке институциональных условий в общей концепции проблематики развода и об идее «социальной сети».

5.1. Что называть «благополучием ребенка»? Дилемма судебных решений о праве на воспитание и другие вопросы, касающиеся ребенка

Еще несколько лет назад мой основной исследовательский интерес ориентировался на сопутствующие психические явления, на отдаленные и долгосрочные последствия нормального, среднего по тяжести (то есть происшедшего по взаимному согласию) развода родителей. Мой практический опыт происходит прежде всего из моей работы с матерями и отцами, которые добровольно искали у меня совета. Конфликты между разведенными родителями были, конечно, достаточно тяжелыми, но в большинстве случаев это все же была «холодная» война.

В последние годы мне – во время работы супервизионных групп, которыми я руководил, в судебных экспертизах и в консультации – пришлось встретиться с особенно тяжелыми случаями: когда матери совершенно не допускают контактов между детьми и отцом; когда отец внезапно просто исчезает из жизни своих детей; когда родители «одичало» борются друг с другом за ребенка; когда родителей лишают родительских прав; я видел детей, дрожащих от страха в зале суда. Короче говоря, это уже «горячая» война, к которой подключены различные формы практики судей, экспертов, департамента по делам детей и юношества, адвокатов и консультантов. И все это производится – с позиции всех участников, включая родителей, – под девизом борьбы за «благополучие ребенка». Но «благополучие ребенка» – тема теоретически слишком сложная и комплексная. Чтобы ее осветить, потребовалось бы написать особую книгу. С другой стороны, мне представляется очень важным удалить с этих слов кавычки. Я решаюсь на компромисс и попробую осветить этот вопрос с четырех, практически чрезвычайно важных сторон: роль суда по семейным вопросам; критерии принятия решений о праве на воспитание и центр их тяжести; далее, в связи с этим, вопрос заслушивания детей или иных способов обхождения с желаниями ребенка (с кем он хочет жить); методы установления, что же действительно хорошо для ребенка, и вытекающие из заслушивания дела в суде критерии расследования и выноса решений.

Роль суда по семейным вопросам

Тезис 1

В некоторых случаях уже с самого начала бывает совершенно ясно, что именно в данном случае противоречит благополучию ребенка, и это прежде всего тогда, когда применение психопатологических критериев настойчиво выступает против одного из альтернативных решений. В отличие, позитивное решение (в противовес опасности психических заболеваний) часто вызывает принципиальную трудность в определении, что именно будет лучше всего способствовать «благополучию ребенка»: в этих случаях речь идет не только об оценочных решениях, которые связаны с «объективными» психологическими и педагогическими критериями.

То, что я здесь имею в виду, мне хочется продемонстрировать следующим примером.

Представим себе десятилетнего мальчика, родители которого разошлись, и суд должен решить, с кем из родителей он будет жить дальше. Предположим, судебный эксперт (верно) установил, что Кристиан одинаково любит обоих родителей и с обоими у него хорошие отношения. Подобные отношения, однако, «триангулированы», то есть они дополняют друг друга, а это означает, что при выпадении отношений с одним из родителей, отношения с другим неизбежно изменятся. Посмотрим поближе. Отношения между слишком заботливой матерью и Кристианом особенно нежны и носят четкие символические черты. С мамой он может выплакаться, расслабиться и, как говорится, «впасть в более ранее детство», то есть с ней он несамостоятелен, порой плаксив или проявляет страхи и склонен к упрямству в отношении нежелания учиться. Отец же, наоборот, как бы представляет собой «внешний мир». С ним Кристиан стремится быть взрослым, проявляет честолюбие, хочет импонировать отцу, и указания, отдаваемые отцом (в том числе и в отношении учебы), воспринимаются мальчиком намного лучше. До тех пор, пока оба родителя остаются «в распоряжении» ребенка, эти «триангулярные объектные отношения» создают великолепное равновесие, дополняя друг друга[123].

Если такого ребенка разлучить с матерью, для него это, скорее всего, окажется большой травмой, он потеряет свою эмоциональную защищенность. Даже если он сохранит (или компенсационно усилит) свою автономию и свои прогрессивные черты, которые он черпает от отца, он неизбежно потеряет часть своей уверенности, станет легче раним, у него появятся страхи, что отразится в будущем на его взрослой семейной жизни. Разлука с отцом, в свою очередь, усилит его конфликты в борьбе за власть с матерью, в нем возрастет склонность к регрессивным разрешениям конфликтов. Скорее всего, у него появятся большие трудности в учебе (сюда добавляется еще и то обстоятельство, что его мать не имеет образования и поэтому вряд ли сможет поддержать сына с позиции честолюбия. «Мы университетов не кончали!» – часто говорила она отцу). Из-за этих потерь и частичного выпадения мужской идентификации Кристиан, вероятнее всего, утратит также и часть своего чувства полноценности.

Теперь мне хочется спросить, кто способен или имеет право решить, какой вариант развития следует предпочесть? Как должно выглядеть психологическое и педагогическое сравнение между «более высокими шансами в отношении его способности в будущем построить счастливую семейную жизнь» и «шансами успеха в профессии и самоутверждении»? Признаюсь, самым болезненным из моих профессиональных открытий было открытие, что правильного воспитания не существует. Если бы оно существовало, то это означало бы наличие общедействительной модели формирования человека. Но от подобных идей мы обязаны себя защитить, ибо везде, где подобные идеи находили себе место в общественных законах, это приводило к дискриминации, угнетению и к большим страданиям.

И тем не менее, за концепцией «благополучия ребенка» все же следует признать право на некоторые представления о возможных вариантах его развития и его будущего. Но кто имеет право выбирать, что лучше, так это только тот, о чьей жизни здесь идет речь. Итак, сам ребенок. Однако за его развитие несут ответственность его родители, значит им и должно быть предоставлено право решения. Если же родители не в состоянии этого сделать, то в нашем обществе ясно предписано, кому в этом случае принимать решение, – судье.

Значит ли это, что экспертиза в подобных случаях излишня и мы должны удовлетвориться субъективным решением суда (что, между тем, опять же противоречило бы нашему закону)? Конечно, нет. Во-первых, в праве на воспитание речь идет обычно о спорных вопросах, которые имеют менее долгосрочные перспективы, чем решения, например, что для ребенка бесспорно лучше. Во-вторых, хотя это и верно, что «благополучие ребенка» невозможно объективно и предметно декларировать, но в определенных обстоятельствах мы, тем не менее, можем с уверенностью сказать, что «со всех точек зрения» для ребенка плохо и чего следует избегать. Конечно, и в этом принципиальном решении речь идет о благополучии ребенка, которое и является основой предметных решений. В-третьих, выводы судебной экспертизы весьма важны для вынесения решений не только о праве на воспитание, но и в отношении других вопросов, касающихся будущего детей. Во всяком случае не тогда, когда они приобретают форму заранее вынесенных решений или однозначных рекомендаций. Эксперт, как правило, в состоянии осветить альтернативные возможности развития в психологическом и педагогическом аспектах. Он может, например, сформулировать это так: «Если ребенок останется у отца, то, скорее всего, следует рассчитывать на следующее... Если же он останется у матери, то его развитие может выглядеть так...». Такой анализ, конечно, не снимает с суда ответственности за вынесенное решение, но судья должен знать, из чего ему приходится делать выбор. Однако для этого судьям и судебным экспертам[124] требовалось бы радикально пересмотреть свое отношение к данным вопросам.

Итак, судебные решения имеют свои субъективные и объективные стороны. Что касается субъективных оценочных решений, то следует признать, что задание, возлагаемое мною здесь на судей (в отношении того, как они воспринимают свои задачи), – не формально, а фактически – не может быть разрешено при помощи одних только юридических средств. Судебные решения ориентируются прежде всего на существование категорий «правильно» и «не правильно» – в зависимости от имеющихся законов. Но у судьи по семейным делам именно этого критерия часто и нет в распоряжении, поскольку благополучие ребенка, которое не всегда поддается даже психологическим или педагогическим определениям, законом никак установлено быть не может. А это значит, что хотя судья и обязан принять решение, но оно не поддается «профессиональному» объективизму, оставаясь, скорее, личным и субъективным. Не следует ли в таком случае спросить себя, являются ли суды вообще пригодной общественной инстанцией для решения подобных вопросов? Во всяком случае следует постоянно иметь в виду, что деятельность суда по семейным делам в основе своей больше ориентируется на этическую ответственность и мудрость как таковую, чем на справедливость.

Благополучие ребенка в споре за право на воспитание: объективные критерии решений и их оценка

Тезис 2

Кроме этой принципиальной проблемы, вообще при любой попытке оценить шансы развития ребенка при помощи общепринятых объективных критериев мы упираемся в значительные трудности. По моему опыту, решения по поводу права на воспитание и вопросов посещений отца часто выносятся на основании критериев второстепенной важности.

Объективные критерии в этой области можно охарактеризовать как первостепенные и второстепенные[125]. Второстепенные критерии: непрерывное продолжение существующей житейской обстановки (в отношении места проживания, социальных и жизненных контактов); качество условий жизни; возможности данного родителя в достаточной степени лично заботиться о ребенке (без привлечения третьей персоны); воспитательные способности; возможности социального развития и возможность оставаться вместе с братьями и сестрами.

Почему эти критерии следует рассматривать как второстепенные? Не столь важны они по следующим причинам.

• Непрерывность житейской обстановки сама по себе еще ни о чем не говорит, а в некоторых случаях, когда жизненная ситуация слишком тяжела, смена обстановки может сыграть как раз положительную роль.

• Что касается продолжения социальных отношений, то здесь огромную роль играют возраст и личные социальные связи каждого отдельного ребенка.

• Судить о воспитательных способностях вообще достаточно трудно. Предположим, отец в данной семье не слишком много времени уделял детям, но это еще не значит, что он и дальше будет делать то же самое. Индивидуальные воспитательные способности родителей могут проявляться по-разному, в зависимости от возраста ребенка. Элл (Ell), к примеру, условием, важным для «воспитательных способностей», считает общность характеров между данным родителем и ребенком, поскольку она помогает пониманию и снижает вероятность больших конфликтов. Наконец, следует признаться себе, что определение «наличия» воспитательных способностей скрывает в себе представление о «правильном» воспитании, а об этом мы уже говорили при обсуждении моего первого тезиса.

• О возможностях дальнейшего социального развития ребенка чаще всего судят по уровню образования данного родителя. Однако, во-первых, для помощи детям в учебе существуют репетиторы, а во-вторых, и это прежде всего, успеваемость ребенка в огромной степени зависит от эмоциональных факторов и, если они не благоприятны, то едва ли здесь поможет даже самый образованный и мотивированный родитель.

• Жизнь вместе с братьями и сестрами часто отвечает желаниям детей, и они действительно могут поддержать друг друга в тяжелой ситуации развода[126]. Но это не так, когда ребенок, например, соперничая с младшим братом или сестрой, теряет в отце своего «союзника» и в новой семье с матерью без отца вытесняется «на обочину» и чувствует себя нелюбимым[127]. Критериями первостепенной важности являются родительские черты отца или матери, а также сила и род внутреннего отношения ребенка к данному родителю. Под «родительскими чертами» (по Эллу) подразумевается эмоционально-аффективная оценка данного родителя в глазах ребенка. Конечно, этот критерий тоже не является беспроблемным, поскольку порой именно такая высокая аффективная оценка может быть помехой[128], например, если она заходит слишком далеко. Итак, центральным критерием остается внутреннее отношение ребенка к отцу и к матери. При этом очень важно думать не только о силе внутренней привязанности – чем сегодня в основном и ограничиваются судебные обследования, но и о качестве этого внутреннего отношения, то есть об особенностях «объектного отношения». Так, например, объектное отношение ребенка к тому из родителей, с которым он связан сильнее, может оказаться в большой степени обремененным внутрипсихическими конфликтами, так что при выпадении второго родителя конфликты эти будут лишь усугубляться. Кто из родителей в настоящий момент объективно важнее, зависит также от возраста ребенка, то есть от непосредственных задач развития на ближайшее время. Кроме того, следует вспомнить об упомянутом выше феномене «компенсационного триангулирования»: внутреннее отношение ребенка к данному родителю гармонично и полезно для его развития лишь потому, что дефициты внутри этого отношения восполняются другим родителем, пусть даже их связь и не столь сильна (вспомним Кристиана). Иными словами, ответ на вопрос, к кому ребенок привязан больше, не должен отождествляться с ответом на вопрос, разлука с каким из родителей принесет ребенку меньше боли.

Как же выглядит все на деле? В качестве иллюстрации я процитирую выдержки из решения австрийского суда, показывающие, на каких основаниях трое детей были «присуждены» матери.

«Вопрос о праве на воспитание несовершеннолетних Сабины Б. (14 лет), Андреаса Б. (10 лет) и Патрика Б. (7 лет)[129].

Право на воспитание несовершеннолетних Сабины, Андреаса и Патрика Б. целиком отдается их матери, Берте Б.

Обоснование: мать детей заявила свои права, против которых выступил отец детей.

После проведения судебной экспертизы (...) выяснилось следующее.

Соответственно § ABGB после развода суд – при отсутствии согласия между родителями – вынес решение о праве на воспитание (...). В настоящем случае экспертиза установила, что мать детей способна хорошо ухаживать за детьми, она доказала это также в последние полгода, когда осталась одна с несовершеннолетними. Несмотря на то что она работает (полдня), она не воспользовалась посторонней помощью – ее рабочее время совпадает со временем посещения детьми школы. Рабочее время отца, напротив, занимает 24 часа (работа в Вене) и затем – 48 часов отдыха. В этом случае он будет нуждаться в посторонней помощи, а в семейном кругу нет персоны, которая могла бы эту помощь оказывать. Отец детей по своему характеру представляется суду персоной, менее подходящей для ухода за детьми, поскольку он вспыльчив и болезненно ревнив по отношению к своей разведенной супруге. Несовершеннолетняя Сабина Б. выразила свое однозначное желание жить с матерью, что не оставлено без внимания. В любом случае сестра и братья не должны и не желают быть разлучены. Несовершеннолетние Андреас и Патрик Б. имеют одинаково хорошие отношения как с матерью, так и с отцом. Наконец, следует отметить, что сам отец детей, представленный здесь его адвокатом, не подал заявления на получение права на воспитание, более того, еще в то время, когда семья жила в одной квартире, желал отклонения заявления матери на право на воспитание.

Соответственно этому суд вынес решение...»

В качестве критериев для выноса решения суд использует следующее. «Хороший уход» матери за детьми, отсутствие чужой помощи, родительские способности (вывод о которых по отношению к отцу сделан в психологически неоправданной форме – «вспыльчив и болезненно ревнив по отношению к своей разведенной супруге»), наконец, желание детей остаться вместе, плюс формально юридические аргументы. Но все это критерии второстепенной важности! О решающем критерии – внутреннем (объектном) отношении детей к родителям – мы находим лишь одно короткое замечание: «...Андреас и Патрик Б. имеют одинаково хорошие отношения как с матерью, так и с отцом». Что бы здесь ни имелось в виду, замечание это основано на личном впечатлении судьи или социального работника. Вопреки заявлению отца, психологическое обследование не было проведено.

Конечно, это отдельный случай, но, по моему опыту, весьма типичный.

Заслушивание детей; вид отношения к выражению ими желания в пользу одного из родителей

Тезис 3

Выслушивать заявления детей, с кем из родителей они желают жить дальше, означает подвергать эти высказывания оценке. Но подобная оценка – задание слишком трудное и едва ли разрешимое юридическими методами.

Многими авторами желание ребенка, с кем он хочет жить, признается первостепенным критерием для выноса решения. Закон также предусматривает учитывание желания ребенка, во всяком случае, с одной существенной оговоркой: «...если отсутствуют серьезные причины, которые говорили бы против, или это желание противоречит объективным интересам несовершеннолетнего» (У15. к § 177 ABGGB в MMGA33). Элл (Ell), к примеру, желание ребенка вообще считает важнейшим критерием: «Не существует благополучия ребенка против его воли»[130].

Казалось бы, этот критерий несложно выявить, следует только спросить ребенка, с кем он хочет жить. Задание, которое мог бы выполнить и судья. Но с психологической точки зрения возникают сомнения и здесь.

• В большинстве случаев, и прежде всего у маленьких детей (до девяти, десяти лет), часто вообще отсутствует желание выбирать между родителями. Во-первых, у них есть другое желание – чтобы родители жили вместе, а во-вторых, они не в состоянии принимать подобные решения, потому что они любят и мать, и отца. И, в-третьих, такое задание им не по силам, потому что они не представляют себе, что всё это может означать конкретно и как это будет – жить с одной мамой или с одним папой. Иными словами, ребенок не может ответить на этот вопрос, потому что это не его вопрос, это вопрос родителей или судьи.

• Следующей причиной является то обстоятельство, что один уже этот вопрос «опрокидывает» ребенка в тяжелейшие конфликты лояльности. Точнее сказать, он чрезвычайно обостряет уже и без того существующие в нем внутренние конфликты. Ведь решить в пользу одного из родителей означает отказаться от другого: «Как я теперь смогу смотреть папе в глаза, ведь он знает, что я сказал, что хочу остаться с мамой?..».

Невыносимые конфликты лояльности, в свою очередь, повышают вероятность (столь фатальных для ребенка) процессов расщепления: чтобы избежать внутреннего конфликта, ребенок вынужден идентифицировать себя с одним из родителей и отвергнуть другого. Это изменяет в нем представление об обоих родителях так, что один из них теперь идеализируется в носителя лишь положительных качеств, в то время как другой становится «козлом отпущения». Кроме того, «избранный» родитель далеко не всегда оказывается именно тем, с кем у ребенка были более тесные внутренние отношения, выбор чаще всего падает на того, перед кем ребенок испытывает больше страха или которого считает более ранимым либо более злопамятным.

Ответы ребенка на вопрос, с кем он хочет жить, следует воспринимать очень осторожно также и потому, что нередко бывает, что он в это время находится под большим давлением одного из родителей и вынужден высказаться в его пользу. И это едва ли возможно выяснить – будь то в беседе с ребенком, будь то в беседе с родителями.

Есть дети, которые свое разочарование родителями или свои конфликты лояльности стараются побороть освобождением от всяких эмоциональных мотивировок и начинают упрямо использовать свою власть. В этом случае они решают вопрос в пользу того родителя, с которым надеются получить больше удовлетворения своих непосредственных, субъективных потребностей. Но, во-первых, эти потребности не обязательно соответствуют задачам благополучного развития ребенка (например, разрешение без конца смотреть телевизор), и, во-вторых, дети не умеют делать «правильных» оценок («у папы (у мамы) мне не нужно будет ходить в школу и я смогу так долго не ложиться спать, как мне только захочется...»). Иногда дети используют родителей, «сталкивая» их друг с другом, чего те, может быть, и заслужили своими «глупыми ссорами», но для ребенка это в любом случае губительно.

Итак, можно предположить, что в законе не предусмотрено того обстоятельства, что желания ребенка нередко противоречат интересам его развития. В связи с этим оценка желания ребенка весьма проблематична потому, что уже самим вопросом можно нанести ребенку непоправимый вред. Но как же тогда определить, что действительно соответствует благополучию ребенка?

Методы определения «благополучия ребенка»

Тезис 4

Там, где приемлемые решения не могут быть достигнуты, суд должен положиться на педагогов-психологов, которые владеют необходимыми теоретическими знаниями и методами и поэтому могут диагностически осветить семейные ссоры и внутрипсихические образцы отношений. Что касается данной профессиональной компетенции, то, по моему опыту, в этой области среди экспертов и особенно работников департамента по делам детей и юношества требуется усилить работу по усовершенствованию кадров.

Нередко от докладов экспертов и социальных работников, как говорится, «волосы встают дыбом». Мне хочется начать с основных принципов психодиагностики, которые я преподаю моим студентам.

Для того чтобы действительно понять характеры, сильные и слабые стороны, проблемы и бессознательную психодинамику ребенка и (или) данной семьи, во время исследовательского сеттинга необходимо соблюсти следующие условия.

Обследующему эксперту следует позаботиться о том, чтобы между ним и родителями установились доверительные отношения. Только тогда родители смогут рассказать нам все, вплоть до самых деликатных вещей. Особенно сюда относятся проблемы самих родителей, их страхи, чувства вины, обиды, агрессии и влечения, а также важные жизненные события. Только при наличии доверительных отношений мы можем рассчитывать на кооперативность родителей, то есть они будут вместе с нами конструктивно работать над диагнозом. Этим достигается не только честный анамнез, но и то, что ребенок подготавливается к «бесстрашному» тестовому обследованию. В противном случае существует опасность в известной степени искусственного изобретения результатов обследования. Наличие страха и агрессивности не исключает, что вызваны они, может быть, самой ситуацией обследования (а в данных экспертизы они будут приписаны семейной ситуации). Для формирования доверительных отношений и для получения надежной информации об истории жизни необходимо от трех до пяти встреч. Для серьезного обследования ребенка, тоже, кстати, требующего доверительных отношений и состоящего из целой серии проективных тестов[131], следует рассчитывать на три или четыре встречи (каждая от трех до четырех часов).

Если мы хотим добиться того, чтобы родители сумели принять результаты обследования и были готовы к кооперации, мы должны обсудить с ними (одна или две встречи) результаты тестов. В беседах, как с детьми, так и с родителями, следует быть очень осторожными в выборе слов, поскольку область психологических наблюдений семейной динамики – это та область, где человек особенно раним. И если быть неосторожными, то родители – во имя сохранения собственного психического равновесия – могут воспротивиться результатам обследования, а значит и претворению в жизнь рекомендуемых нами мероприятий. Следует ли и дальше критиковать обычную практику составления экспертизы? Мы все знаем, как немного наблюдений можно сделать в ходе одного контакта, часто контакт этот к тому же обременяется недоверием родителя; как часто эксперт получает довольно искаженную картину о жизни и личности ребенка; дети обычно не только не подготовлены к «бесстрашному» восприятию тестов, но напротив, их предупреждают, что они должны сказать и чего говорить не имеют права; и, наконец, родители узнают результаты экспертизы не из осторожной беседы с ними, а вынуждены читать в заключении экспертизы о себе такое, чего они психически вынести просто не в состоянии. Кроме того, следует учесть, что все вышеизложенные предложения рассчитаны на родителей, готовых к кооперации, а это должно означать, что в большинстве случаев развода такая работа займет слишком много времени.

Можно возразить, что в жизни по разным причинам (организация, время, финансы) идеальный процесс в общем не реализуем, а значит следует заключать компромиссы. Однако для компромиссов существуют вполне обоснованные границы. Если известные условия для проведения настоящей диагностики не соблюдены, результат не просто «недостаточно точен» или «несколько не дифференцирован», он просто никуда не годится! К сожалению, экспертиза часто лишь условно ориентируется на методическое обследование[132], главенствующую роль в ней играют все же чувства, впечатления и спонтанное принятие позиций одной из конфликтных сторон[133].

Конечно, это вовсе не значит, что речь здесь идет не о решениях, принятых более или менее «здравым умом» (например, со стороны судьи), просто зачастую эти решения недостаточно предметны.

Мой опыт в отношении применения второстепенных критериев (как в вышеописанном случае) и частого отсутствия теоретической и диагностической компетенции у судов или их специалистов заставляет опасаться, что в большинстве решений «в интересах ребенка» используются далеко не те критерии, которые действительно имеют большую психологическую и педагогическую ценность, а те, что, грубо говоря, лежат ближе.

Если это предположение верно, то, естественно, большую часть судебных решений «во имя блага ребенка» можно охарактеризовать как ad absurdum.

5.2. Совместное право на воспитание

Итак, альтернативу по отношению к судебному процессу представляет собой возможность (например, путем медиации или предложения дополнительных терапии и консультации) повышения способности родителей самим принимать разумные решения по поводу права на воспитание, посещений и других вопросов благополучного развития ребенка. Такие разумные решения не всегда могут казаться оптимальными с психологической или педагогической точки зрения[134], но, во-первых, даже мы как специалисты – о чем уже говорилось выше – сами нередко не в состоянии решить, что «оптимально», а что нет, и, во-вторых, для принятия подобных решений у нас не всегда имеется достаточно информации и компетентности. Если же сознательные решения принимают сами родители, – больше вероятности, что они будут им следовать, а значит их конфликты в большой степени будут смягчены. Шансы эти нельзя оставить без внимания.

Итак, мы знаем, что многие из приемлемых решений на практике слишком часто оказываются невыполнимыми. И тут возникает вопрос, а не может ли совместное право на воспитание, введенное в качестве правила, действительно оказаться выходом из этой дилеммы? Не могут ли рамки закона действительно способствовать «благополучию ребенка»? Во-первых, это даст возможность избавиться от вопроса «Кто получит ребенка?», а значит исчезнет источник конфликтов, которые могут быть разрешены только путем судебного разбирательства. Во-вторых, повышается готовность родителей, вопреки разводу, и дальше делить друг с другом ответственность за воспитание и благополучие ребенка. И, в-третьих, что отвечает желаниям ребенка, он таким образом сохраняет и маму, и папу.

Попытка одной теоретической дискуссии

Но здесь взгляды разделяются, и дискуссия приобретает довольно резкий характер. Дело в том, что эти вопросы в последние годы подвергаются сильной идеологизации: с одной стороны, аргумент, что в совместном праве на воспитание речь идет о заметном шаге в сторону непрерывности отношений ребенка с обоими родителями, сильно похож на моральную заповедь. Другие голоса утверждают, что, напротив, это окажется шагом назад в общественном развитии. Наделение правом на воспитание того родителя, который несет повседневную ответственность за ребенка, есть новая форма общественных отношений, отличная от старых традиционных форм. Наделение властью также и не живущего теперь вместе с ребенком отца возвращает нас к старым, патриархальным механизмам власти. Не является ли развод во многих случаях как раз актом освобождения женщины и ее стремления к самостоятельности?

Представители обеих позиций считают, что опираются на новейшие исследования в этой области. Первые приводят в качестве аргумента то, что продолжение интенсивных отношений с отцом имеет необыкновенное значение для психического развития ребенка. Противники же данного проекта опасаются, что при этом малейшее разногласие в отношении детей будет вести к новым конфликтам родителей, что, конечно же, обременит развитие ребенка больше, чем любое другое обстоятельство.

Рассмотрим внимательнее все эти аргументы. Против совместного права на воспитание, – когда оно осуществляется наперекор воле одного из родителей, – говорят действительно серьезные основания.

A. Не станет ли неизбежным следствием данного мероприятия продолжение конфликтов между матерью и отцом, которые, собственно, и привели к разводу?

Б. Отношения между родителями, вместо того чтобы расслабиться благодаря разводу, станут, скорее всего, еще более напряженными, мало того, они сконцентрируются на области, касающейся непосредственно ребенка.

B. Не приведет ли это к тому, что родители, отвергающие совместное право на воспитание, снова станут копаться в «грязном белье» партнера (что сегодня, к счастью, благодаря новым правилам развода встречается не так уж часто)?

Г. Не станет ли совместное право на воспитание, совершаемое против воли матери, практически продлением патриархальных отношений, несмотря на состоявшийся развод?

Не слишком ли велика опасность, что подобное регулирование права на воспитание потерпит провал и дело снова окажется перед судом? Таким образом, вместо в какой-то степени спокойного продолжения послеразводных отношений борьба между родителями станет бесконечной, что неизбежно приведет к страданию детей.

Итак, руки прочь от идеи? Но существуют и другие аргументы.

А. Следует вспомнить, что разведенные родители не делятся однозначно на тех, кто готов к кооперации, и тех, кто, наоборот, непременно желает исключить бывшего партнера из жизни ребенка, объявляя ему открытую войну. «Средняя группа», составляющая, собственно, большинство, просто не знает о существовании возможности совместной родительской ответственности. И эти родители, скорее всего, смогут легко признать и попробовать осуществить закон о такой ответственности.

Б. Совместное право на воспитание, конечно, не означает, что малейшее решение, касающееся детей, должно приниматься совместно. Такого не бывает даже в обычных, живущих вместе семьях. Уже одним решением, с кем ребенок будет проживать, определяется своего рода вопрос о «повседневном праве на воспитание». Но перед законом – в отношении важнейших решений, касающихся ребенка, – оба родителя наделяются одинаковыми правами. Все эти вопросы могут быть решены при разводе и во время процессов медиации.

В. Остающееся неприкосновенным законное отцовство может в большой степени залечить огромные нарциссические раны многих отцов, образовавшиеся из-за фактической потери власти в отношении детей. Может быть, тогда одни не станут больше так ожесточенно бороться за эту власть, а другие не столь быстро исчезнут с горизонта своей бывшей семьи.

Г. Наконец, что касается опасений провала и нового судебного разбирательства, – а может быть, стоит все же попытаться, а не лишать себя шанса уже с самого начала? Если посмотреть внимательно на обе группы аргументов, то можно увидеть, что в каждой из них есть рациональное зерно и все кажется довольно просто объяснимым также и с психологической точки зрения. Иными словами, может быть да, а может быть и нет. Так что же делать?

Прежде всего следует постараться избежать той ошибки, которая совершается, когда важность вопроса доказывается или опровергается на одном единственном примере. Здесь речь идет о политическом решении, которое преследует, как минимум, две цели.

Во-первых, сначала следует создать необходимые условия, которые открыли бы лучшие возможности для большинства разведенных семей и благополучного развития их детей. Мы не можем, конечно, рассчитывать на оптимальное разрешение проблем абсолютно во всех случаях. Нельзя также ожидать, что одним только введением закона возможно гарантировать выгоднейшие условия для развития детей. В «правиле» должно быть место исключениям. О действенности законов я еще буду говорить ниже (см. раздел 5.4).

Во-вторых, если совместное право на воспитание будет введено в качестве правила (как этого хотят его сторонники), то оно примет характер общественно-политического волевого решения. Волевого решения, которое стремится к эффекту изменения сознания: разводящиеся родители должны и дальше, несмотря на развод, автоматически нести совместную ответственность, а это значит они должны стараться больше кооперироваться во имя благополучия ребенка.

Эти общественные цели обязаны своим существованием психологическим или социально-психологическим размышлениям. Понятно, что теоретическими размышлениями, которые базируются лишь на отдельных случаях, нельзя ответить[135] на вопрос, справедливы ли вышеизложенные ожидания.

В защиту эмпирических исследований

Конечно, по этому вопросу существуют различные «теоретические» мнения. Альтернативой им всем является эмпирическое исследование. Меня всегда удивляет, с какой легкостью политикам удается освобождать свои концепции от научных проверок. Как когда-то многочисленные философы разного толка спорили о природных феноменах, жестко отклоняя при этом какие бы то ни было экспериментальные проверки, так же и сейчас, на протяжении долгих лет могут вестись дискуссии о законах, в которых совершенно не принимаются во внимание научные познания и уже существующая методика. Конечно, иногда в качестве аргументов приводятся научные выкладки, но используются они чисто идеологически, а не как результаты методических проверок. Конечно, я не настолько наивен, чтобы поверить, что политика позволит сделать себя предметной de fakto. Политика – это борьба за общественное влияние, за власть, борьба, прячущаяся за лишь кажущейся предметностью. Но самое удивительное – как общество принимает на веру профессиональную компетентность своих представителей, не требуя научных обоснований верности тех или иных аргументов? И все это в такое «научное» время, как наше!

Разногласия по поводу закона о совместном праве на воспитание являет собой также пример вопиющего недостатка знаний, несмотря на то что возможности приобретения таких знаний существуют. Если посмотреть на то обстоятельство, что применение общего права на воспитание в Германии разнится по регионам, можно предположить, что некоторые судьи лишь тогда используют этот закон, когда родители требуют его применения, в то время как другие сами стараются подвигнуть родителей к решению о совместном воспитании. Если это так, то неплохо было бы выяснить, как им это удается. Как развиваются такие дела[136]? Но прежде всего следовало бы отправиться в Скандинавию, где совместное право на воспитание в качестве закона существует уже давно, и там проинтервьюировать отцов, матерей и детей с учетом того обстоятельства, что им практически не остается выбора. Следовало бы выяснить, какие опасения были у них вначале и как все выглядит на деле по прошествии времени. Следовало бы спросить судей, которые когда-то принимали решения о единоличном праве на воспитание, об их новом опыте – в конце концов это к ним возвращаются дела в случае провала. Много ли таких возвратов, увеличивается ли их число? Что они думают по поводу жизнеспособности такой регулировки дела[137]?

Затем всю эту статистику следует подвергнуть методически-критической обработке, например в том, что касается непрерывности совместного права на воспитание, а также непрерывности и интенсивности отношений ребенка с «отсутствующим» родителем; родительских конфликтов или, наоборот, кооперации после развода; субъективной удовлетворенности данных родителей; развития поведения детей, симптомов и их душевных проблем и т.д.[138]. Тогда можно будет провести сравнение этих данных с различными условиями закона. Так и только так можно вести теоретическую дискуссию.

Существующие немногочисленные исследования заставляют, однако, отметить, что оптимистические ожидания, связанные с введением совместного права на воспитание, не лишены своих оснований. Но, тем не менее, следует сказать, что дефицит исследований в этой области просто поразителен.

Защита отношений ребенка с обоими родителями – избежание конфликтов

Аргументацию «за и против совместного права на воспитание в качестве закона» можно рассмотреть и с другой точки зрения. То есть заняться не только поисками ответа на вопрос, кто же все-таки прав (в эмпирически-научном смысле), а расставить другие акценты в отношении обстоятельств, которые можно считать решающими для благополучия ребенка. Насколько я вижу, противники этого мероприятия придают особенно большое значение успокоению конфликтов между родителями, в то время как защитники – сохранению контакта между ребенком и обоими родителями[139]. Верно ли, что успокоение конфликтов гарантировано уже тем обстоятельством, что забота о ребенке находится в руках лишь того родителя, с которым он живет? Повышает ли совместное право на воспитание шансы ребенка не потерять второго родителя? Это те вопросы, на которые можно ответить лишь чисто эмпирически. Но нельзя ли уже сейчас теоретически ответить на вопрос, что важнее для «здорового» развития ребенка: относительно спокойные жизненные обстоятельства или продолжающиеся отношения с отцом, и это на основе наших (эмпирически надежно подтвержденных) знаний о типичных душевных нагрузках «разведенных» детей?

Итак, подобные выводы я считаю возможными в каждом отдельном случае. Но от обобщений, тем не менее, я бы воздержался. В любом случае мне хочется посоветовать не слишком быстро решать в пользу продолжения отношений в вопросе выбора между избежанием конфликтов и продолжением контактов с отцом.

• Безусловно, потеря отца для ребенка – большая травма, современные исследования дают на этот вопрос вполне ясный ответ. В то же время шансы принципиально благополучного преодоления развода заключаются в ослаблении не менее травмирующих конфликтов между родителями. (Это, кстати, основная причина, почему столь часто выражаемые требования, чтобы родители, вопреки неудачному партнерству, «во имя детей» оставались вместе, абсолютно неприемлемы с психологической точки зрения!)

• Из клинической практики мы знаем, что к самым большим нагрузкам развода относятся конфликты лояльности, возникающие после развода, которые обычно возрастают с возрастанием интенсивности конфликтов между родителями.

• Наконец следует указать на то, что именно невыносимость этих конфликтов лояльности нередко и приводит к тому, что ребенок сам обрывает отношения с отцом. Значит ли это, что и на этот вопрос невозможно ответить теоретически? Строго говоря, невозможно! Собственно, с психоаналитической точки зрения, я склонен предпочесть достаточно добрые отношения ребенка с обоими родителями относительному спокойствию внешних условий жизни. И это – теоретически и прагматически.

• Возможное спокойствие, достигнутое выпадением из семейных отношений отца, очень часто бывает обманчивым. В этом случае конфликт может перебазироваться на отношения матери и ребенка. Тогда о «спокойствии» не может быть и речи, о чем многие одинокие матери великолепно знают из своего печального опыта. Или же спокойствие оказывается купленным ценой массивных вытеснений у ребенка, что непременно скажется потом, в переходном возрасте и в его взрослой жизни. Вытеснения, как мы уже знаем, повышают опасность невротических нарушений и больших душевных страданий.

• Способность ребенка к преодолению конфликтов лояльности – без необходимости прибегать к патогенным способам их преодоления – увеличивается с возрастом. Отсутствие же или потеря отца хотя и остаются сознательными, но, тем не менее, в бессознательном это образует пожизненную проблему, которая приобретает особенное звучание в тех фазах жизни ребенка, когда речь идет о приобретении личной автономии (пубертат, адолесцентный возраст).

• Можно сказать следующее (и это, вероятно, важнейший аргумент): до тех пор пока двое ссорятся, существует надежда, что отношения еще можно каким-то образом наладить, подвигнув родителей к кооперации, что (снова) открыло бы ребенку благоприятные возможности развития. Если же отец просто исчез, то здесь уже ничего невозможно предпринять.

Наконец, я позволю себе – со всей методической и теоретической осторожностью – заявить следующее: если подробное эмпирическое исследование докажет, что совместное право на воспитание действительно открывает для ребенка возможность сохранения после развода обоих родителей (чего все же можно ожидать), то введение его в закон можно считать необходимым и срочным мероприятием. Во всяком случае если при этом в качестве основной задачи будут рассматриваться интересы развития ребенка. Но одним только введением закона можно достичь немногого. Шансы, гарантированные законом, должны быть поддержаны сопутствующими мероприятиями. Сюда относится защита дальнейших отношений ребенка с отцом путем консультации родителей, а также другие мероприятия закона, которые помогли бы защитить право ребенка на отношения с обоими родителями, пусть даже это противоречит личным потребностям отца и матери.

«Переменное право на воспитание» и «модель гнезда»

Вначале мне хочется сделать несколько замечаний по поводу особенной формы совместного права на воспитание, а именно переменного права на воспитание, когда ребенок какое-то время живет у отца и какое-то – у матери; а также коснуться так называемой «модели гнезда», когда дети остаются на одном месте, чаще всего в родительской квартире, а отец и мать живут с ними попеременно.

В общем, я ничего не имею против альтернативных решений. Однако хотя и существуют исследования (в США), которые говорят об удовлетворенности родителей такой моделью, но, насколько мне известно, воздействие этой системы на детей исследовано не было. Думаю, для последних это все же не так хорошо: даже если дети и чувствуют себя любимыми обоими родителями, прежде всего им необходимо чувство дома[140]. Недавно мне пришлось иметь дело с одним таким случаем, когда трехлетняя девочка вынуждена была (каждые три дня) «путешествовать» между матерью, отцом и бабушкой. Реагировала она на это большим упрямством, проявлявшемся прежде всего в нежелании одеваться, что может говорить о нежелании «уходить прочь». Выяснилось, что это было единственной возможностью избежать войны за ребенка, грозившей разыграться между отцом, матерью и бабушкой. Конечно, найти какое-то решение было необходимо, но данный вариант с педагогической и психологической точки зрения не обещал ничего хорошего в отношении развития ребенка, и прежде всего потому, что исключал всякую форму кооперации. Это очень важно – постараться найти решение, приемлемое для всех конфликтующих сторон.

Здесь мне хочется указать еще на одно обстоятельство: внешние условия не всегда говорят о внутренних отношениях. Нельзя заранее исключить, что ребенок, живущий попеременно то у отца, то у матери, чувствует себя в одном случае дома, а в другом – в гостях. Это следует учитывать и при регулировании посещений: непрерывность интенсивных внутренних отношений ребенка с отцом зависит не только от того, насколько длительны их встречи, но и, прежде всего, от того, как ребенок воспринимает отца, независимо от его присутствия или отсутствия. Вспомним трехлетнюю Корину (раздел 2.4), которая сохраняла необыкновенные внутренние отношения с отцом, живущим заграницей, хотя видела его всего по два-три дня каждые два месяца. Но ее мать часто говорила о нем, в детской висел портрет отца и в разговорах слово «папа» использовалось синонимом для слов «большой» и «синий» (любимый цвет отца) и т. д. Если же, напротив, на напоминания о существовании отца налагается табу, может случиться, что образ отца сотрется в сознании ребенка, причем доверие его сильно пострадает, даже если он и будет видеть своего папу, как и полагается, каждые две недели.

Что касается «модели гнезда», то я принципиально абсолютно против. Конечно, и здесь могут быть единичные исключения. Например, если дело касается старших детей, для самочувствия которых продолжение существующих отношений (в школе, балетной группе, спортивных секциях, с близкими друзьями) имеет необыкновенно большое значение.

5.3. К проблеме принудительных мероприятий, предписанных судом

О психодинамическом значении правил и ритуалов

Везде, где существуют законы, предусмотрены также и санкции, защищающие их исполнение. Что же касается семейных законов, то здесь все много сложнее. С одной стороны, государственный закон, на основе которого принимаются судебные решения, предусматривает, что государство должно как можно меньше вмешиваться в личную жизнь граждан. С другой стороны, возможные санкции затрагивают не только «виновных», но и жизнь тех, кто с ними связан, и таким образом не всегда ясно, защищают ли государственные санкции (предполагаемых) невиновных либо жертв (а это прежде всего дети) или наказание касается всех. Речь идет о тех случаях, когда, например, дети не желают встречаться со своими отцами, когда матери препятствуют контактам ребенка с отцом или когда после посещения или вместе проведенных каникул дети не возвращаются больше к матери. Напряжение между законом и соображениями благополучия ребенка можно рассматривать с двух сторон: с одной стороны, с точки зрения воли ребенка или одного из родителей, который опирается на волю или интересы ребенка, и с другой – с точки зрения однажды принятого – и тоже в интересах ребенка – решения суда. И даже если подумать о том, что нарушение закона противоречит благополучию ребенка, то может статься, что новое рассмотрение дела окажется для него новым травмирующим событием, например, если один из родителей решает застраховать свое право на свидания с ребенком при помощи полиции.

Речь идет о той проблеме благополучия детей и юношества, которая касается не только развода, но и вообще всех тех областей, где интересы и права детей нуждаются в защите. Например, в случаях, когда дети подвергаются жестокому обращению, небрежному отношению или ими злоупотребляют. Тогда возникает вопрос, что для ребенка более вредно – продолжение существующих отношений или насильное разлучение с первичными любовными объектами?

Здесь следует быть особенно осторожными, но порой осторожность бывает настолько велика, что один из родителей годами не видит ребенка, вопреки существующему судебному решению о посещениях и даже, может быть, заявлению этим родителем своих прав на воспитание. В таких случаях – и их немало – закон выглядит достаточно беззубо, что призывает к дискуссии о применении государственной власти в случаях, когда не только вмешательство, но и слишком большое невмешательство достигают не того результата, какой хотелось бы видеть.

Если рассмотреть эти соглашения и дискуссии, ведущиеся в различных европейских странах[141], то можно распознать пять областей семейной жизни, куда проникает или может проникнуть государство. Я распределил эти области в «иерархическом» порядке. Вначале – те виды вмешательства, которые вызывают общее интернациональное одобрение, а в конце – те, на которые почти никто не отваживается.

1. Совместное право на воспитание в качестве закона. Оно представляет собой государственное вмешательство, заранее определяя модель права на воспитание. Всеобщее одобрение специалистов, занимающихся этим вопросом, велико. Принудительный характер данного закона ограничен, поскольку участники имеют право на предложение альтернативной модели.

2. Решение суда о праве на воспитание, принятое против желания одного, а то и обоих родителей. Здесь степень вмешательства намного выше. Подобные решения принимаются обычно в тех случаях, когда родители не в состоянии придти к обоюдному согласию. Тогда суд берет в свои руки долю педагогической ответственности, решая, что для ребенка лучше. При этом суд часто пользуется результатами психологической экспертизы. Никто не сомневается в том, что подобные решения порой бывают необходимы.

3. Не столь велико согласие в том, в какой степени должно государство применять свою власть в вопросах защиты права на посещения, которое, к сожалению, все чаще нарушается. В этом отношении законы в разных странах довольно различны – от приравнивания нарушений исполнения судебного решения к телесным повреждениям или к нарушению прав человека до более или менее высоких денежных штрафов (что, в общем-то, означает возможность «откупиться») или до ничего не значащих судебных порицаний. Интересно, что нигде даже речи не идет о том, чтобы санкционировать пренебрежение отца своим правом на встречи с ребенком. Это, конечно, связано с тем, что во всех странах право на посещения формулируется как право родителя, а не как право ребенка.

4. Взаимосвязь приемлемого регулирования права на воспитание и развода: в Турции, например, родители могут развестись не ранее, чем придут к взаимному соглашению о дальнейшем праве на воспитание детей[142]. Это довольно серьезная форма воззвания к родительской ответственности. Однако здесь отсутствует позиция государства по отношению к модели права на воспитание. С введением совместного права на воспитание отпала бы, конечно, и необходимость подобных санкций.

5. В заключение хочется осветить вопрос психоаналитической помощи. Хотя во всевозможных дискуссиях то и дело возникает мысль о предписаниях консультации, в настоящее время царит единодушное мнение, что приятие любой формы профессиональной помощи – идет ли речь о внесудебном регулировании конфликта (медиации), о психологически-терапевтической помощи родителям и детям или о педагогической консультации родителей по поводу обращения с детьми – должно происходить только на добровольной основе и задача государства может состоять лишь в том, чтобы информировать родителей о подобных возможностях.

Если посмотреть на эти области вмешательств, то можно увидеть большое уважение по отношению к желаниям родителей или к их готовности следовать рекомендациям суда. Это уважение говорит не только о демократических убеждениях, но и о радующей нас готовности принять в законы познания психологии и педагогики: родительское чувство ответственности, кооперацию или доверие (например, по отношению к навещаемому родителю) невозможно привести в действие ни параграфами, ни приговорами. Там, где у родителей недостает на это способностей или готовности, требуется иная помощь, а именно помощь компетентных психосоциальных служб. Но и они приходят в движение тоже лишь по желанию родителей. А что если родители этого не желают? Нам остается тогда просто сложить руки? Здесь начинается автономия родителей, но здесь и кончается защита ребенка. Подобная осторожность перед вмешательствами или скепсис по отношению к «посягательствам на чужую жизнь», куда относится и профессиональная помощь, имеет свои теневые стороны. Но в достаточной ли степени обоснована педагогически столь большая сдержанность?

В действительности за всеми этими опасениями скрывается сложнейшая модель человеческой личности. Модель личности, которую можно охарактеризовать так: «Люди действуют по своим убеждениям и делают это так хорошо, как только умеют. И если, например, некоторые родители слишком эгоистичны или не хотят видеть, в чем польза для их детей, и не желают помощи консультации, то здесь уж ничего не поделаешь». Да, все это так. Но в то же время и не так.

Прежде всего: люди, конечно, стараются делать то, чего они хотят. Но больше всего они хотят знать и мочь. Например, сегодня мне уже почти не случается встречаться с удивлением или протестом какой-либо матери, когда я указываю на то, что ребенок и после развода нуждается в своем отце. Чаще я слышу: «Да, конечно, но с моим бывшим мужем это, к сожалению, невозможно!». Мы видим, как здесь расплываются понятия «хотеть» и «мочь». Если, например, женщина так зла на своего мужа, что просто не может вынести, чтобы ее ребенок внутренне был связан с этим человеком, если она боится, что ребенок будет любить отца больше, чем ее, и она в конце концов после мужа потеряет и ребенка и так далее, тогда она начинает бороться против контакта ребенка с отцом. Итак, вопрос: не хочет такая мать контакта ребенка с отцом или она просто не может его вынести? Как психоаналитик я бы сформулировал это так: либидинозные устремления (например, желание «владеть» безраздельно любовью ребенка), плюс агрессивные побуждения (например, гордость, желание власти и восстановления чувства собственного достоинства после пережитых обид), плюс страх (потерять любовь ребенка, который теперь будет любить только отца, или страх перед тем, что отец может нанести ребенку вред) – все это ведет к укреплению потребности владеть ребенком единолично. Если затронутые влечения (либидинозные, агрессивные, нарциссические) или страх слишком сильны, эта потребность приобретает характер принуждения. Теперь можно понять, на что должна быть направлена помощь, чтобы данная мать смогла вести себя по-другому. Если нам удастся сделать ее влечения сознательными, они утратят большую долю своей категоричности. Прежде всего мы займемся разъяснением страхов[143], которые часто не только преувеличены, но и нереальны.

Кроме того, не все побуждения человека образуют одно мощное влечение. Существуют и противоположные силы. Любящая мать может не только испытывать желание единолично владеть ребенком, она еще и хочет, чтобы ее ребенок со временем стал независимым и счастливым взрослым человеком, и уж ни в коем случае она не желает принести ему страдание и отнять у него отца, которого тот так любит. Агрессивности, направленной против отца, может противостоять (конечно, невысказанное) понимание, что в провале их отношений есть, вероятно, и доля ее собственной вины, а, может быть, живы еще остатки ее былых дружественных и любовных чувств к бывшему супругу.

Что касается нарциссических чувств, то большое удовлетворение может принести тот факт, что отец сейчас вынужден бороться за любовь ребенка и проявлять к нему столько внимания, сколько он не проявлял даже тогда, когда они жили вместе. И прежде всего хорошие отношения между отцом и ребенком открывают матери возможность иметь свободное время и не перегружать себя заботами. Тогда она может извлечь из новой жизни что-то хорошее и для себя лично. Страхи также не обязательно однозначно детерминированы. Она может чувствовать, что любовь ребенка к отцу еще далеко не значит, что он не любит больше свою маму, и маловероятно, что он «променяет» свою маму на новую подругу отца только потому, что та разрешает ему дольше оставаться у телевизора. И, может быть, где-то глубоко в душе она знает, что отец вовсе не такой уж однозначно плохой человек, от которого она должна защищать ребенка, – ведь любила же она его когда-то!

Итак, мы совершаем поступки соответственно своим желаниям. Но желания наши чаще всего довольно противоречивы и во внутренних конфликтах выигрывает обычно то, что сильнее. Сильнее же та сторона, у которой в настоящий момент сильнее мотивы. Таким образом, любые изменения в этом соотношении сил могут привести к большим изменениям в действиях. (Ничего иного мы и не пытаемся достигнуть через консультацию или терапию.)

Вернемся к «государственным интервенциям» и общественным условиям. Внешнее влияние – например, общественное мнение, судебные решения о праве на воспитание, частные определения суда по семейным делам, а также наказания, – требует от индивидуума лишь известного внешнего приспособления, и если он может его избежать, то он это делает. Подобные внешние влияния воздействуют непосредственно на соотношение сил противоречивых мотивов действий. Если знание матери о важности отношений ребенка с отцом (одного его, конечно, еще недостаточно, чтобы определить характер ее действий) будет подчеркнуто правом на совместное воспитание (в качестве закона), тогда ей труднее будет совершать действия, противоречащие ее знанию, потому что, во-первых, это повлечет за собой своего рода судебную ответственность и, во-вторых, она таким образом вынуждена будет нарушить общественную норму. Значит ей, скорее всего, придется смириться. А со временем она поймет, что это не так уж и плохо: длительные и тесные отношения ребенка с отцом могут удовлетворить некоторые ее (эгоистические) желания и привести к известной бытовой и жизненной раскрепощенности. И тогда ее (тоже эгоистическое) желание держать ребенка исключительно при себе отступит на задний план. Ее страхи перед потерей любви ребенка из-за его любви к отцу со временем тоже ослабятся, потому что, во-первых, она увидит, что ребенок продолжает ее любить и, во-вторых, возможно, и отец, у которого теперь нет необходимости бороться за ребенка, будет вести себя менее агрессивно. Выражаясь теоретическим языком психоанализа, предписания закона, например, права на совместное воспитание, прежде всего из-за страха перед судебными санкциями, укрепляют Сверх-Я (представления о ценностях, связь действий с рациональными взглядами) по отношению к Оно (либидинозные и агрессивные устремления). Но не только это. Действия, которые соответствуют требованиям Сверх-Я, часто удовлетворяют целый ряд противоречивых запросов со стороны Оно, так что равновесие мотивирующих сил может значительно измениться.

Что действительно для совместного права на воспитание, действительно также и для угрозы санкций на тот случай, если мать станет противиться контактам ребенка с отцом. Чем выше угроза наказания, тем действеннее влияние на равновесие мотивирующих сил. И это кажется мне вполне оправданным не только в этом случае, но и в вопросе дефиниции того поведения некоторых матерей, которое именуется «властью над ребенком». Конечно, за подобное нарушение не грозит тюрьма (что отняло бы мать у ребенка). Закон предусматривает альтернативы, и их число не слишком велико. Но часто достаточно уже того, что у матери, благодаря угрозе возможного наказания, появляется чувство: «да... это серьезно!».

На меня произвело большое впечатление то, как подходят к этому вопросу в Словении (в «старой» Югославии). Там матери грозили санкции даже в том случае, если отказ от свиданий с отцом исходил от ребенка[144]. Мы уже знаем, что подобные отказы происходят обычно либо из страхов, питаемых чувством вины, либо они являются результатом идентификации с неприязнью матери, которая, как мы уже говорили, помогает ребенку избавиться от своего конфликта лояльности. Текст закона – мать не может соответственно подготовить ребенка к встрече с отцом – формулирует психологические взаимосвязи как вину матери. Следует, тем не менее, отметить, что это та вина, в которой многие матери не отдают себе отчета. Здесь дается формулировка категории «вины», определяющей самосознание матери: мать несет основную ответственность, потому что она живет вместе с детьми и имеет на них большое эмоциональное влияние. Конечно, эта ответственность не распространяется на поведение отца, но зато вполне распространяется на ее собственное поведение, когда ее неприязнь к отцу выражается в таких действиях и позициях, которые могут внушить ребенку страх.

Конечно, какие именно санкции следует применить, необходимо определять в каждом конкретном случае. Что касается права на воспитание и регулирования посещений, то в следующих тезисах мне хочется выразить три правила неукоснительного соблюдения.

1. Вмешательство государства, насильно разлучающее ребенка с любимой персоной, с которой он хочет остаться, воздействует на него очень травмирующе. (Это действительно и в тех случаях, когда имеют место жестокое обращение или злоупотребления, с той только разницей, что здесь речь идет о двух травмах, противостоящих друг другу.) Напротив, вмешательство может защитить уже существующие отношения или восстановить оборванные отношения (например, с отцом), которые даже тогда служат интересам ребенка, когда мать или сам ребенок протестуют против них.

2. В подобных случаях можно подумать о привлечении к делу социальных работников, а также о наказании денежными штрафами или другими санкциями. Применение же полицейской власти почти для всех детей чрезвычайно травматично (и имеет непредсказуемые последствия), и поэтому его следует избегать.

3. В любом случае следует учредить надсмотр за выполнением судебных решений. Поскольку судебные решения представляют собой лишь определенные рамки для практических действий, то одного лишь вынесения решения суда еще недостаточно для решения социальных и психических проблем, в лучшем случае они представляют собой лишь исходные условия, то есть это всего лишь начало решения проблемы.

Конечно, может случиться и такое, что неприязнь ребенка к отцу останется несмотря на регулярные контакты, и надежда на освобождение ребенка от внутренних конфликтов – «хорошо, хорошо, если надо, я пойду к отцу!» – не оправдается. Тогда следует внимательнее изучить обстоятельства. (Никто не говорил об отмене права на опротестование судебных решений.) С другой стороны, закон должен обратить особое внимание и на отцов. Если право посещений и забота о ребенке не будут – как это происходит сейчас почти во всех странах – правом отца, а станут формулироваться как право ребенка, то можно будет подумать и о санкциях против отцов, которые не проявляют больше интереса к своим детям. Конечно, я понимаю, что здесь речь идет об очень трудной проблеме, и против подобной идеи можно выдвинуть и психологические возражения. Однако следует, наконец, приступить к обсуждению этого вопроса.

Ритуалы старше человеческой речи. Как носители значения, общего для многих индивидов, то есть в качестве символов, они воздействуют социализирующе, они обозначают начало власти над памятью. Эту роль ритуалы сохраняют во всех культурах по сегодняшний день: они напоминают людям о вещах, имеющих всеобщее значение. Несмотря на современную тенденцию «изгонять» ритуалы из естественнонаучной жизни, – что является ошибкой, потому что воздействие ритуалов происходит не из внешних магических атрибутов, а из их внутренней магической силы, – наши будни и различные области нашей жизни сформированы ритуалами, даже если последние и не позволяют опознать себя таковыми. Ритуалы могут быть личной, общественной или социальной природы, их значение часто состоит в том, чтобы создать порядок. Выражаясь языком психоанализа, развитие и соблюдение ритуалов относится к тем действиям Я, с чьей помощью осуществляется связь и заключаются компромиссы между запросами Оно, Я и Сверх-Я[145]. Кроме того, введение новых ритуалов всегда вызывает (параллельное) изменение психического равновесия, а также действия в ритуализированной области жизни.

Можно сказать, что область «послеразводной» жизни отмечена далеко идущим выпадением ритуально поддерживаемых соглашений. Вынесение решения о разводе не в состоянии восполнить эту функцию, поскольку оно объявляет законченным ритуальное состояние брака. Что же касается будущего, то оно ограничивается внешними формами, а позиции и поведение остаются, тем не менее, не отрегулированными. Совсем иначе, чем в начале партнерства, где такие исходные позиции, как верность, желание быть вместе, взаимопомощь и другие, предусмотрены уже заранее – внутренне и внешне (самим заключением брака). Для отношений разведенных родителей, их детей, бабушек и дедушек, старых друзей и новых партнеров не существует ни общественного ролевого соглашения, ни личных связывающих обязанностей. Это проявляется уже в том, что в нашем языке не существует даже готовых слов для этих отношений и мы вынуждены изобретать новые конструкции («разведенная пара», «бывшая жена») или использовать старомодные, пренебрежительные понятия (например, «мачеха»).

Интересна развитая в США модель церемонии развода[146], которая обратила на себя внимание не только Тильмана Мозера[147]. Насколько я понял, там речь идет о том, чтобы развод совершался в такой же праздничной обстановке, как и свадьба. И не просто как ритуал завершения – и развязывания всех узелков, – а как ритуал изменения, ориентированный на будущее. В ходе такой церемонии может произойти обмен психологическими посланиями. Например, когда церемониймейстер просит:

– родителей вспомнить об их былой любви;

– признаться в своей боли, которую принесла с собой разрушенная любовь (таким образом обидам и ранам будут найдены слова);

– извиниться перед детьми, которые были рождены в любви, за причиненное им страдание;

– присутствующих друзей оказать поддержку супругам и их детям в этой тяжелой ситуации и заверить их в своей дружбе – и это здесь и сейчас;

– мать пообещать отцу, что она никогда не забудет, что он – отец ее детей. Отец обещает то же самое матери;

– родителей обещать детям, что они никогда не будут препятствовать их любви и контактам с другим родителем;

– отца обещать детям, что они всегда, что бы ни случилось, могут рассчитывать на него.

Это все то, к чему должны быть готовы родители, и они должны сознательно заявить свою готовность следовать этим правилам. Это то, чего в других случаях предстоит добиться при помощи медиации. Конечно, эти «тихие» намерения сами по себе на протяжении длительного времени не в состоянии противостоять другим личным мотивам. Но, как от законов и санкций, так и от подобных ритуалов, можно ожидать, что они внесут некоторые изменения в потенциальный конфликт мотивов, и это в пользу зрелого родительского Я и Сверх-Я.

Само собой разумеется, что одна лишь подобная церемония не сотворит чуда и не дает никакой гарантии по отношению к продолжающимся старым или вновь появившимся конфликтам. Но все же:

– между простым намерением и открыто данным обещанием существует огромная разница;

– торжественное обещание (в присутствии свидетелей) не будет так скоро «забыто»;

– обещание дается не только бывшему супругу (супруге), но и детям, что связывает дополнительно;

– наконец, следует указать на то, что подобная церемония в большой степени освобождает детей от страха и действует расслабляюще, а это необыкновенно повышает шансы избежания слишком больших деструктивирующих нарушений психического равновесия у детей в эти самые тяжелые первые недели и месяцы после развода.

Консультация – между доброй волей и принуждением

Конечно, одних только судебных решений или ритуалов развода недостаточно, чтобы гарантировать детям необходимые условия для их развития. Порой совместное право на воспитание и другие решения по поводу заботы о детях оспариваются перед судом. В любом случае конфликты между родителями воздействуют на ребенка очень отрицательно. В таких случаях необходима профессиональная помощь, будь то медиация, консультация или терапия. Но это возможно лишь там, где есть на то добрая воля. Любая форма принуждения в отношении консультации, как уже говорилось, вызывает всеобщий протест. Судя по всему, здесь всерьез воспринимается основное правило психотерапии: любое психотерапевтическое вмешательство бесполезно, если пациент отказывается активно работать вместе с терапевтом. Конечно, это уважение к психотерапевтическим правилам весьма отрадно. Тем не менее я не могу согласиться с этой табуизацией предписания помощи. Если бы между психотерапией и добровольностью действительно существовала неразрывная связь, то вряд ли вообще существовала детская психотерапия или терапия в клиниках, интернатах и тюрьмах. Но она существует, и довольно успешно, несмотря на все невыгодные исходные условия. Конечно, в этих условиям необходимо соответственно методически вооружиться. А это значит, что психотерапия, или консультация, должна быть продумана заранее, то есть мы уже сейчас должны работать над тем, чтобы заинтересовать пациентов или клиентов нашими предложениями. Подобные предложения часто достигают цели по той же причине, по которой нередко приводят к успеху введение совместного права на воспитание, санкционированное право на посещения или ритуал развода: большинство родителей, которые не готовы принять профессиональную помощь, в общем не настроены абсолютно против такой помощи, просто они испытывают амбивалентные желания.

Но у них мотивы против консультации перевешивают те, которые выступают за. Это могут быть: недоверие по отношению к консультанту (поможет ли он, займет ли он мою позицию); стыд и чувство вины (потому что я не могу этого сам(а)); влияние друзей, которые «не советуют»; страх перед советами, которые они не в состоянии выполнить, и многое другое. Но это еще не значит, что такие люди не испытывают беспомощности, что им не хочется найти кого-то, кто бы их понял, что их не мучает неуверенность в своих поступках по отношению к детям. Если таких родителей все же отправить на консультацию, вряд ли они станут этому сильно сопротивляться или просто высиживать свое время у консультанта, не принимая участия в работе. Скорее всего, уже во время второй или третьей встречи они с облегчением воспользуются возможностью поговорить о своих заботах и бедах. Я заявляю это на основе моего опыта работы с подобными «ловкими» клиентами, например, с молодыми людьми, которые в какой-то степени насильно отправлены к терапевту родителями, с матерями, которым воспитательница в детском саду посоветовала обратиться к психологу, и они только делают вид, что явились по собственной воле, а также с разведенными родителями, с которыми я виделся во время судебной экспертизы, когда мне удавалось превратить экспертизу в консультацию и помочь им придти к обоюдному соглашению. Во всех этих случаях речь шла о предписанном контакте, которого оказалось достаточно для начала консультации, потому что рядом со скепсисом или отказом у этих людей существует также огромная потребность в помощи.

Строго говоря, добровольная психотерапия не так уж и добровольна. Стоит только подумать о том, чего требуют от пациента ее «основные правила»: рассказывать абсолютно все, что ему приходит на ум, в том числе и весьма неприятное, и это человеку, которого ты совершенно не знаешь и который не дает тебе возможности по-настоящему с ним познакомиться, потому что на все вопросы он отвечает лишь: «Ну и что приходит вам в голову по этому поводу?». И это два, три раза в неделю. Да еще все это стоит денег! Вряд ли кто согласится на это добровольно! Человек делает это, потому что он чувствует себя плохо и – по каким бы там ни было причинам – он пришел к выводу, что ему ничего не остается, как подвергнуть себя этой процедуре. Или кто-то делает это, потому что сам хочет стать аналитиком. Высокая оценка «защиты рабочего союза» в психоаналитической технике указывает на постоянную амбивалентную позицию наших пациентов. Однако существует известная разница между толкованием сопротивления, – которым аналитик обращает внимание пациента на то, что его борьба против анализа есть борьба против собственного здоровья, – и указанием консультанта по воспитанию: «У нас обоих нет выбора, но раз вы уже здесь, то давайте посмотрим, может быть, есть что-то, что могло бы принести пользу вам (вашему ребенку)?»[148]. Я думаю вот о чем:

а) мы должны постараться создать такой взгляд на вещи, когда совместное право на воспитание, соглашения о посещениях, а также профессиональная помощь, невзирая на все неудобства и горечь, рассматривались бы как неизбежные следствия развода, от которых никуда не уйти. Известно, что при расторжении любого договора приходится платить неустойку. Условия, необходимые ребенку после развода, должны быть само собой разумеющимися. Тогда не столь легко образуются иллюзии типа: «порвать с прошлым», «иметь ребенка только для себя» или «свободен и никаких детей!». (Желание, конечно, может оставаться, но с иллюзией теперь будет покончено.) Таким образом, полная ответственности позиция Я и Сверх-Я значительно ослабит эгоцентрические силы;

б) для того чтобы достичь такого изменения сознания и вместе с этим изменить равновесие между (конкурирующими) психическими силами, мне хочется призвать тех, кто издает законы, проявить побольше мужества и использовать свой авторитет в этом вопросе. Не следует забывать также, что репрезентантом закона в каждом отдельном случае является судья. Мне вспоминается случай, когда один судья Венского суда, который на протяжении двадцати минут терпеливо выслушивал яростные заявления разводящейся родительской пары, где каждый желал получить (исключительное) право на воспитание, вдруг резко прервал обсуждение: «Так не годится! Что бы я сейчас ни решил, для вашего сына любое мое решение будет катастрофой. Вот вам номер телефона, вы пойдете туда и не забывайте, что вы двое взрослых, обладающих чувством ответственности. Итак, найдите такое решение, которое не было бы для вашего ребенка губительным. Тогда можете придти ко мне снова!». Это был мой первый случай «принудительной консультации». И дело пришло к доброму концу. Я не уверен, что этому судье закон предписал «отказ в рассмотрении дела». Но я думаю о том, как он употребил свой авторитет, чтобы вторгнуться в бессознательное родителей. Как если бы он был отцом, который призвал к порядку ссорящихся детей. И они действительно задумались над своим поведением, что и помогло им принять необходимость консультации;

в) третьим пунктом я обращаюсь к профессиональным помощникам. Консультация, которая не проводится исключительно добровольно, требует не только большой профессиональной компетентности, – поскольку методический инструментарий должен быть расширен и разработан для каждого отдельного случая, – она требует также готовности распрощаться – минимум частично – с приятнейшей частью своего профессионального самовосприятия: консультант привык быть желанной и необходимой персоной для клиента, но в этом случае все далеко не так. Итак, он должен быть готов покинуть «насиженное гнездо», в котором он чувствует себя любимым и нужным.

5.4. Заключительные замечания

Важность вопроса совместного права на воспитание в общей концепции проблематики развода

Как уже говорилось, при совместном праве на воспитание в качестве закона речь идет о создании условий для сохранения и продолжения добрых отношений ребенка с обоими родителями. Я попытался показать, что эти условия – по причине их нормативной функции – могут представлять собой мероприятие, способное оказать благотворное психологическое воздействие на родителей и на ребенка. Однако не следует переоценивать такое изменение закона и считать, что оно уже само по себе может решить большую часть проблем.

Во-первых, следует помнить, что психологического воздействия такого закона самого по себе еще недостаточно, чтобы в каждом отдельном случае на долгое время защитить отношения ребенка с обоими родителями. Чтобы осуществить задачи закона на практике, необходима дополнительная консультация, а в некоторых случаях и терапия родителей и (или) детей.

Во-вторых, нельзя забывать, что в травматическом воздействии разлуки родителей на развитие ребенка решающую роль играет не только обрыв его отношений с отцом. Если отношения все же продолжаются, очень много зависит от того, как ребенок их воспринимает. Родителям и их детям необходимо оказать компетентную профессиональную помощь и в этом вопросе.

В-третьих, при всей позитивной оценке совместного права на воспитание нельзя забывать, что и после создания закона вопросы о праве на воспитание не отпадут сами по себе. Для того чтобы судебные или экспертные решения действительно защищали интересы ребенка, в спорных случаях необходимо подумать о взаимодействии суда и консультационного пункта, что дало бы возможность «отвести»[149] предстоящий судебный процесс в русло консультации.

В-четвертых, нельзя исключать возможности оказания на родителей известного давления (в отношении психотерапии и консультации). Конечно, из этических соображений я отклоняю (как Baloff и др.) принудительную консультацию, предписанную законом. Но нарекания и «угрозы» судьи, беседы адвоката и так далее все же открывают большие возможности использования консультации родителями. Это должно вдохновить судью на заключение соответствующего соглашения с разводящимися родителями уже в ранней стадии процесса. Можно выразиться так: не обязательно, чтобы родители сами искали дорогу в консультацию, достаточно, если они не станут сопротивляться предложению ее использовать.

В-пятых, следует, тем не менее, иметь в виду, что в случаях предписанной консультации нельзя стопроцентно гарантировать ее успех. То есть консультант (в широком смысле) может постараться «пробудить» родительскую ответственность (которой способствуют судебное решение и социальные условия), но это получается не всегда. В некоторых случаях бывает и так, что совместное право на воспитание и совместная забота о ребенке не приносят тех результатов, какие хотелось бы видеть[150].

В-шестых, «консультация» или «профессиональная помощь» нетождественны «медиации»! Консультативные пункты должны заботиться также и о пополнении собственной методики. В этом вопросе психоаналитически-педагогическая консультация для разведенных родителей, ориентирующаяся на воспитательные будни, обладает неисчерпаемым потенциалом.

В-седьмых, в отношении учреждения консультации в широком смысле можно легко увидеть, что существующие сегодня психосоциальные возможности далеко не достаточны. Это действительно для всех стран, независимо от относительных различий в состоянии юридического права.

В-восьмых, следует настоятельно указать на то, что общественные возможности этим не исчерпываются. Причина столь тяжелого преодоления развода детьми (а значит, что многие из них остаются травмированными на долгие годы) заключается в положении современной общественной политики во многих странах[151].

Из всех мероприятий, призванных смягчить страдания «детей разводов» и открыть им новые возможности развития, утверждение нового закона, безусловно, самое дешевое. Параграфы недороги, и это как раз в то время, когда бюджетная политика почти маниакально вступает на место общественно-политических мышления и действия. Следует остерегаться, как бы борьба за совместное право на воспитание не была использована в качестве политического фигового листка, то есть как если бы с введением закона политика уже выполнила свой долг по отношению к детям.

Идея социальной сети

Мы знаем, что одного лишь принятия закона о праве на воспитание недостаточно для разрешения всех проблем родителей и детей, появляющихся в ходе развода. В одних случаях требуется юридическая поддержка, в других – срочно рекомендуется внесудебное регулирование конфликта («медиация»), в третьих – психоаналитически-педагогическая или терапевтическая помощь (для всей семьи или отдельно для детей и для каждого из родителей). Часто лучшим средством для детей становятся «структурированные» социально-педагогические группы. Для родителей может быть полезной любая поддержка, в том числе участие в работе группы самопознания или психоаналитически-педагогическая консультация.

Было бы неплохо учредить своего рода «диагностический пункт», куда посылались бы все, кто нуждается в помощи, для определения – на основе дифференцированной диагностической «индикации», – какой вид помощи целесообразен именно в данном случае. К сожалению, в настоящее время такой процесс неосуществим, минимум по трем причинам.

Во-первых, у нас недостаточно кадров для осуществления такой работы.

Во-вторых, диагноз, индикация и консультация не позволяют так просто себя разделить. Часто определение диагноза происходит в ходе длительной консультативной работы.

В-третьих, – теоретически это очень важная причина – как правило, человек находит дорогу к получению профессиональной помощи чаще всего довольно случайно, но во всех этих случаях огромную роль играет такой важный феномен, как доверие. Доверие, которое человек, нуждающийся в помощи, часто совершенно неожиданно испытывает к определенной персоне, что и позволяет ему, наконец, раскрыться и жадно принимать советы.

Может случиться и такое, что семья попадает к медиатору, хотя на самом деле она нуждается в семейно-терапевтической помощи. Бывает, что семья сидит у семейного терапевта, когда данный отец и данная мать могут разрешить свои обоюдные проблемы только в личном психоаналитически-педагогическом контакте, или консультант обнаруживает, что в данном случае речь идет о разъяснении ряда юридических вопросов, и т. д. Но если данные родители (дети) находятся здесь, потому что они (по каким бы то ни было причинам) испытывают доверие именно к этому консультанту или терапевту, к этому консультационному пункту и к этому адвокату, то следует подумать о том, что нельзя сейчас просто так отослать их к другому специалисту без риска разрушить их доверие, что может привести к тому, что они вообще откажутся от любой помощи.

Но это только один из примеров для демонстрации того значения, которое я придаю доверию в данном деле. Если родителям удается преодолеть первую ступень, следующая может оказаться для них уже гораздо менее трудной. В большинстве случаев бывает так, что доверие зарождается вовсе не в контакте с данным специалистом, а в контакте с теми людьми (и прежде всего с друзьями, обладающими определенным характером или стоящими на определенных позициях), которые пользуются заслуженным авторитетом. Это может быть учитель, воспитатель детского сада, врач, адвокат, живущий по соседству, священник, работник профсоюза, милая медсестра, педагог, читавший в детском саду доклад о подготовке детей к школе, и т. д. В девяноста процентах случаев первая персона, к которой человек обращается за помощью, оказывается не тем именно специалистом, который необходим в данном случае. И эта персона, вежливо выслушав тебя, говорит: «Дорогой (дорогая)!.. Я понимаю, как это для вас тяжело. Но, к сожалению, я не тот, кто может вам помочь. Скажите, вы уже были в консультационном пункте? Спросите там-то или посмотрите в телефонной книге...» В ответ можно услышать следующее: «Да, я уже об этом думал(а). Извините и спасибо за совет». И шанс, к сожалению, утерян! Поскольку заключался он как раз в том, что в определенный счастливый момент человек почувствовал личное обаяние другого и поверил, что тот особенно хорошо понимает его страдание, что и придало ему мужества попросить о помощи. Все факторы в такой момент объединяются в одну силу, позволяющую человеку раскрыться и довериться другому. Уже после первого отказа эта констелляция распадается, и на место доверия и надежды вступают разочарование и недоверие, а место страдания занимает отрицание такового, проекция вины и т. д. Испытанное в какой-то момент мужество снова освобождает место страху и чувству стыда.

Можно ли этого избежать? Конечно, воспитательница не может так сразу занять место психотерапевта или адвоката только потому, что эта мать, этот отец или этот ребенок испытали к ней доверие! Но она может так долго и заинтересованно выслушивать собеседника, пока предварительное доверие не разовьется в действительное доверие, то есть пока не завяжутся определенные отношения, которые позволят дать совет, а точнее, пока человек не будет в состоянии этот совет принять. И если тогда такая «доверенная» персона предложит обратиться в консультационный пункт, к адвокату и тому подобное и если она еще скажет, что поговорит с господином (госпожой) Икс и нужно будет лишь позвонить, то шансы, что человек получит именно ту помощь, в которой так нуждается, возрастут.

Но для этого следует учесть три обстоятельства.

1. Следует начать с широкой пропаганды (путем работы с группами) существующих возможностей для того, чтобы и в непрофессиональных кругах знали о таких возможностях и чтобы имеющиеся шансы вообще могли осуществиться.

2. Должны существовать возможности консультации, супервизий и повышения квалификации.

3. Необходимы коммуникативные системы, которые позволили бы установить соответствующие личные контакты для тех, кто ищет помощи. Многообещающей моделью являются интердисциплинарные центры, а также локальные рабочие круги, которые могут сделать возможным не только выполнение данного задания, но и совместную деятельность представителей различных профессий или разных форм консультаций в работе над одним случаем.

Насколько мне известно, в Германии существуют – и это с недавнего времени – единичные организации, которые пытаются работать в данном направлении[152] и которые могут составить ядро такой «сети». Но этого недостаточно. Прежде всего следует обратить особое внимание на привлечение к данной работе так называемых «околопрофессиональных» кругов. Работа такой сети может в большой степени облегчить действенность профессиональной помощи в широком масштабе.

Вместо заключения: история Саши и Симона

Автобиографический роман одного «разведенного» ребенка

Предыстория

Мать Саши обратилась ко мне по следующему поводу. Ее восьмилетний сын страдал энурезисом. Результаты его обследования в психотерапевтической амбулатории показали, что ребенку необходим курс аналитической психотерапии. Ночное недержание мочи началось у мальчика примерно год назад, когда Саша с мамой и старшей (на 3 года) сестрой Сузи переселились из Зальцбурга в Вену, к маминому новому другу Петеру. Годом раньше их родители развелись. Мать рассказала, что дети поддерживают регулярные отношения с отцом, но, конечно, в Зальцбурге они встречались чаще. Теперь они ездят поездом в Зальцбург и проводят там каждые вторые выходные.

Как анамнез, так и тестовое обследование показали, что Сашино ночное недержание – это не реакция на переживание, а посттравматический невротический симптом. Я согласился с индикацией терапии и после трехмесячной подготовительной работы с матерью осенью начал работать с ребенком. Встречались мы дважды в неделю.

Саша оказался милым, умным мальчиком с незаурядным талантом к языку. Он был рад терапии, потому что ему и самому уже порядком надоело его ночное «рыболовство». Кроме того, знакомство с человеком, с которым он мог откровенно говорить обо всех своих проблемах, он рассматривал как большую привилегию.

Но вот о проблемах-то он как раз говорить и не желал, утверждая, что у него все в порядке, что мама любит его, Петер – ее новый спутник жизни, и он хороший, с сестрой у них тоже нормальные отношения. В свое время развод причинил Саше большую боль, но он давно понял, что это так или иначе было к лучшему, потому что родители уже «просто не могли больше вместе». Он любил играть со мной в шахматы или микадо и никогда не раздражался, если проигрывал – «Ну и что, это всего лишь игра!». На каждую мою терапевтическую попытку завязать определенный разговор, отвечал рациональными ответами или интеллектуализированной саморефлексией. Его совершенно невозможно было привлечь к симбиотическим формам терапии (ролевые игры, рисование).

Сашино бессознательное сопротивление никак не портило атмосферы сеттингов: он приходил ко мне всегда с большим желанием. Продолжалось это во всяком случае лишь до определенного момента, а именно до апреля, примерно через четверть года после начала терапии. Мне вдруг позвонила мать и сообщила, что Саша не хочет больше ходить ко мне. Мы встретились втроем, и он объяснил свое решение тем, что, очевидно, терапия все равно ничего не дает – он все еще мочится в постель, а, кроме того, она отнимает у него драгоценное свободное время. Я спросил, что думает по этому поводу мать. Она, благодаря нашим предыдущим беседам, в общем, была подготовлена к подобному повороту и, будучи осведомленной о том, что речь здесь идет о Сашином бессознательном Я, которому «необходимо» удержать все то, что в него вытеснено, в какой-то степени рассчитывала на вероятность подобного сопротивления. Поэтому мать и настаивала на продолжении терапии. Тут Саша впервые потерял самообладание, он не просто кричал – он выл, и покинул мой кабинет, в ярости хлопнув дверью.

В последующие встречи он явно испытывал нехорошее чувство из-за своего приступа и мое объяснение, касающееся того, что ярость его уже давно была, собственно, здесь, но только он хорошо ее «прятал», принял с большим облегчением. Так я начал объяснять ему функции бессознательного. Я сказал, что все мы далеко не так благоразумны и умны, как кажется, что в каждом из нас сидит тот ребенок, каким каждый из нас был когда-то давно. И в нем тоже прячется маленький, может быть, четырехлетний Саша, который далеко не так благоразумен, как знакомый нам восьмилетний, он многого еще не знает, многого боится и обижается на то, на что восьмилетний никогда бы не обиделся. Поэтому он – как совсем маленький ребенок – по ночам мочится в постель.

Этим объяснением я помог ему облечь в слова не только его иррациональные мысли и чувства, но также и его симптом, что сняло у него чувство стыда перед собой и передо мной. Ведь сейчас речь шла не о нем, большом и разумном Саше, а о маленьком и глупом Саше, Саше, который действовал исподтишка. Я сказал ему, что мы сможем лишь тогда образумить этого малыша, когда дадим ему возможность сказать, что им движет. Учитывая Сашину любовь к играм и его необыкновенный талант к языку, я предложил написать роман о маленьком Саше. Он зажегся! Тогда мы подумали, как назвать это его новое – старое – эго. «Симон, – сказал Саша. – Симон – это мое второе имя. А как твое второе имя?» – «Вальтер», – ответил я. «Хорошо! – заключил Саша, – тогда мы напишем историю о Симоне, а тебя мы назовем Вальтером».

Замечания по поводу методики терапии

Так начали мы наш роман. Каждый час был посвящен одной главке, но для некоторых глав нам понадобилось больше времени.

Тексты рождались различными путями. Иногда Саша диктовал мне совсем спонтанно, и я добавлял к его мыслям свои. В другой раз мы беседовали на определенную тему или обсуждали проблему, и я при этом только придавал форму нашим размышлениям. В текстах развивался терапевтический диалог. Но когда Сашино сопротивление набирало силу и он не желал ни говорить, ни писать, я в его присутствии записывал свои мысли о нем, что вызывало в мальчугане любопытство. Я зачитывал ему написанное и ждал его реакций.

Заглавия глав, то есть темы, исходят, конечно, от меня и они могут прочитываться как своего рода толкование текста соответствующего сеттинга. Итак, заголовок главки ставит на первый план ту тему, с который мы столкнулись в настоящий момент, или материал, которой был уже «готов» в Саше.

Работа над романом стала основным техническим инструментом развернутой терапии. Его продвижение совпадало с развитием терапии. В конце романа Саша теряет свой симптом благодаря тому, что ему удалось наконец вскрыть свои вытесненные мысли, воспоминания и чувства, и у него отпала необходимость в невротической защите – путем ночного недержания мочи.

Я решил не прерывать текста своими объяснениями, развернутыми интерпретациями или техническими замечаниями, а оставить его как одно литературное целое.

К сожалению, я не имею права – из понятных соображений – назвать Сашу как автора его настоящим именем, но мне очень хочется отметить его изобретательность и его литературный талант, а также поблагодарить за те познания, которые я приобрел в ходе нашей общей работы. К данной книге никакое теоретическое обобщение не могло бы подойти лучше, чем Сашина история: история совершенно особенной и все же такой типичной судьбы «разведенного ребенка».

Саша М. и Гельмут Ф. ИСТОРИЯ САШИ И СИМОНА.

Роман

май 1991 – январь 1992

Пролог

Жили-были два мальчика. Одного звали Саша и ему было восемь лет, другого звали Симон, он был значительно моложе Саши и совсем не такой разумный, как Саша. Ему было примерно четыре. У обоих была одна и та же проблема: они по ночам «ловили рыбку». Поэтому им пришлось обратиться к психотерапевту. Сашиного терапевта звали Гельмут, а того, к которому ходил Симон, – Вальтер. В то время как Саша с удовольствием ходил к Гельмуту, потому что ему самому очень хотелось прекратить наконец «делать» в постель, Симон ненавидел терапию и совсем не хотел встречаться с Вальтером. Но он вынужден был это делать по маминому настоянию, и вот сейчас Симон сидит перед Вальтером и ужасно злится.

Часть 1. ИСТОРИЯ СИМОНА

Глава 1

Симон иногда по ночам мочится в постель. Но почему он это делает? Может быть, от ярости? Или шутки ради? Конечно, последнее маловероятно, но все же и это не совсем исключено.

Поставим вопрос так: кто или что вызывает у Симона такую ярость? Может быть, он поссорился с кем-то и ему хочется сделать назло? Например, с его психотерапевтом или с матерью? Оба, по мнению Симона, хотят одного и того же. И Вальтер, и мама, оба хотят уговорить Симона посещать психотерапию. Но Симону этого не хочется! Может быть, он даже совсем не хочет перестать «делать» в постель? А может, он хочет этим кого-то наказать? Но кто причинил Симону такое зло, за которое его непременно следует наказать? Мама? Вальтер?

Симон не может этого утверждать, но он может себе представить, почему мальчик не хочет прекратить «делать» в постель. Он думает так: может быть, маме когда-то надоест стирать, сушить и проветривать постельное белье и она просто сдастся и не станет больше заставлять его ходить к психотерапевту – она поймет наконец, что это все равно ни к чему не приведет. И Вальтер тоже оставит его в покое!

Но мама не сдается, и Симон вынужден посещать Вальтера. Но он думает себе: «Что ж, мамочка, это твоя проблема, а я буду и дальше писаться в постель, а ты просто выбрасываешь деньги на ветер».

«Это – объяснение! – соглашается Вальтер. – Но здесь все же отсутствует логика: отказ от терапии не может быть единственной причиной того, что Симон делает в постель. Потому что если он перестанет это делать, то тогда ему уж точно не нужно будет больше ходить к психотерапевту!»

Итак, должна быть еще одна причина.

Глава 2. С чего началось ночное недержание Симона?

Когда все это началось? Собственно, довольно давно. Правда, прошлым летом всё было опять в порядке, но осенью началось снова. Неужели виновата школа? Может быть, какая-нибудь плохая отметка? Но вряд ли, потому что, во-первых, Симон с весны улучшил свои успехи, и, во-вторых, учительница была им вполне довольна. Кроме того, эта проблема, в общем, не была нова, все началось уже два года назад. Что же произошло тогда?

Когда папа ушел из дому, Симону оставалось четверть года до окончания первого класса. До лета они жили с мамой и сестрой еще в Зальцбурге. И папа тоже жил в Зальцбурге, только в другой квартире. Летом мама, он и Сузи переселились в Вену. Но еще раньше, как только папа переехал на другую квартиру, Симон начал по ночам мочиться в постель. Похоже, это все же связано с папиным переездом. Но как именно это связано?

Вальтер говорит, что он уже знал многих детей, которые после развода родителей начинали мочиться в постель. Например, Флориан: он плакал по ночам и все время думал о папе, так что просто забывал пойти в туалет, а потом было уже поздно.

Или, например, Сабина: она ужасно боялась, что теперь, может быть, и мама переедет куда-нибудь, и ей по ночам было так страшно, что она не удерживалась и...

А с Андреасом было так: он был ужасно несчастен и единственное, что приносило ему удовольствие, это игра со своим «петушком», потому что это было так приятно. Но потом он стыдился этого и старался заставить себя никогда больше этого не делать. А когда ему снилось что-то приятное, его «петушок» становился большим и он не удерживался и «делал» в постель, что тоже было приятно, во всяком случае, пока он спал.

Потом еще Пауль. Он был страшно зол на своих родителей и надеялся, что, может быть, они снова съедутся, если он, как маленький, не прекратит «делать» в постель.

Может быть, малыш Симон тоже думает так? Разве не может быть, что Симон думает: «Если я сейчас перестану писаться, взрослые сразу подумают, что у меня снова все в порядке. Но эти безответственные родители не должны так думать. И я должен доказать им, что мое самочувствие не такое уж хорошее, поэтому я должен «делать» в постель. И, может быть, тогда – кто знает? – папа правда вернется...».

Глава 3

Вальтер спрашивает Симона: «Ты уже, собственно, думал о том, почему твои родители развелись?».

Симон отвечает: «Да и даже очень часто: потому что они все время ссорились».

«Из-за чего?» – спрашивает Вальтер.

«Ну, вот это вопрос...» – отвечает Симон.

«Ты когда-нибудь присутствовал при ссорах? Расскажи, что тебе вспоминается?» – продолжает Вальтер.

Симон думает... «Я почти ничего не понимал, потому что они так кричали. Это было связано с налоговой декларацией. В другой раз говорили о детях, если они разведутся. Или о том, что один заботится о детях больше, а другой меньше. И папа сказал тогда: "Я постоянно должен заниматься Симоном, почему ты этого не делаешь?", на что мама отвечала: "Я делаю, это ты не делаешь!". Или иногда они ругались потому, что один из них ходил ужинать в ресторан с кем-то, кого другой терпеть не мог, но вынужден был тоже присутствовать. Потом еще о том, как надо воспитывать детей. Мама считала, что ее воспитание лучше, а папа – наоборот...»

«Чем, – спрашивает Вальтер, – отличались их представления о воспитании?»

«Мама считала, детей нельзя баловать, – отвечает Симон, – а папа говорил, что надо, но только не очень сильно, а как раз столько, сколько надо».

Тут Вальтер высказал предположение, что, может быть, Симон думает, что он (Вальтер) хочет помешать его родителям снова съехаться и жить вместе? Может быть, он считает, что Вальтер именно поэтому поставил себе целью избавить Симона от его привычки, а Симон, напротив, может быть, как раз потому и делает это, что хочет, чтобы родители снова съехались?!

Глава 4. Что думает Симон о своих родителях?

Ну, во-первых, иногда он находит, что они, как дети... Они все время говорят детям, что те должны быть разумными и не ссориться, а сами ссорятся больше других.

Но вдруг слезы застилают глаза мальчика, и у него прорывается ярость: «Почему они все время спорят, кто из них должен больше обо мне заботиться, почему они не подумают о том, кто из них может проводить со мной побольше времени? Я для них просто обуза!».

Симон испытывает угрызения совести. Он думает, раз родители все время ссорились из-за воспитания, значит это он виноват в том, что они разошлись. Он часто думал, что папа будет сердиться на него за то, что он с мамой, и наоборот. Или он переживал, что он что-то делает не так. Тогда ему хотелось бы себя изменить. Например, он думал, что, может, ему не следует показывать свою радость, когда он с ними обоими, и вообще он должен хотеть быть или с мамой, или с папой, тогда они будут меньше ссориться. Но это тоже не идет, потому что, как он уже сказал, тогда один из них ревнует и они снова ссорятся. Или ему следовало бы вообще не вмешиваться, чтобы они уже нассорились досыта и снова бы помирились. Он спрашивал совета и у Берты, его няни, но она сказала, что тут ничего не поделаешь, и Симон не видел никакой возможности снова примирить родителей.

Поэтому он никак не мог избавиться от чувства вины, считая, что во всем виноват он один, потому что он такой неудачник.

Глава 5. Когда родители разошлись

Вальтер спрашивает Симона: «Ты можешь вспомнить тот день, когда родители сказали тебе, что они разводятся?».

«По правде говоря, они мне этого вообще не сказали, – отвечает Симон. – Я только заметил, они уже вообще не понимают друг друга, и Берта сказала то же самое. Однажды мама и папа ушли, а когда они пришли, то сказали, что развелись. Они сказали что-то вроде: "Мы развелись, это значит, что папа теперь переедет на другую квартиру, потому что мы больше не понимаем друг друга и все время только ссоримся"».

Симон растерялся. Он не понимал, почему папа должен покинуть его и Сузи. Неужели он больше нас не любит? «Я бы, – думает Симон, – никогда не бросил того, кого люблю!».

Потом он стал утешать себя мыслью, что, может быть, это все еще не серьезно. Но пришел день, когда папа действительно переехал. В последний раз они все вместе пошли в парк. Симон играл в футбол со своим другом Вольфгангом, потом они купили мороженое. Потом папа попрощался и сказал Симону, что в следующие выходные он навестит их. Значит, это все-таки было серьезно! Симон сдерживался, чтобы не расплакаться. Потом они еще немного погуляли с мамой и пошли домой.

Глава 6. Чего боялся Симон?

Когда мама сердилась, Симон иногда думал, что это вовсе не его мама. Может быть, его настоящая мама умерла когда-то давно, например, в автомобильной катастрофе. Потом его фантазии шли еще дальше. А может быть, она дала папе какое-то средство, – например, когда он был болен, ему давали лекарство, – чтобы тот стал злым, начал ругаться и в конце концов переехал, чтобы теперь одной владеть детьми. Иногда Симон думал, что она, может быть, один из тех монстров, какими казались ему ночные тени в его комнате, и монстр этот получит повышение по службе, если сделает злыми и других. А потом снова наступало время, когда Симон совсем ужасно любил свою маму, но, когда она опять казалась злой, он ее снова боялся, ведь она может теперь и ему, и Сузи тоже дать средство, которое делает человека злым, для того чтобы они стали неприветливыми с папой.

Симон также думал: папа и мама разошлись, потому что они не любят больше друг друга, но ведь и я, если подумать, ссорюсь иногда с мамой. Значит однажды она перестанет и меня любить и разойдется со мной тоже, и тогда я останусь совсем один!

Тут Вальтер объяснил Симону, что любовь между мужчиной и женщиной – это совсем не то, что любовь между родителями и детьми: любовь мужчины и женщины иногда кончается (как, например, порой кончается и добрая дружба между детьми, что Симон, безусловно, уже не раз испытал на себе). Но родители любят своих детей всегда, несмотря ни на что.

«Я уже говорил себе это, – отвечает Симон, – но я так до сих пор и не могу понять, почему существуют эти две разные любви?»

«У этого есть много причин, – отвечает Вальтер, – и одна из них та, что дети являются как бы частью самих родителей».

Потом Вальтер высказал мнение, что есть, вероятно, и еще что-то другое, чего Симон так боится: если Симон, правда, верит, что он действительно виноват в разводе, то, скорее всего, он должен бояться, что родители на него за это очень сердиты.

«Это правда», – подтверждает Симон. Иногда он думает, что они могут из-за этого отослать его в интернат. Или, например, они все вместе поедут к кому-нибудь в гости, Симон будет радоваться поездке, кричать «Ура-а!» и думать, что это всего на пару дней, но потом родители уедут домой без него и он останется там один навсегда. После каждой ссоры с родителями Симон чувствовал себя отвратительно, потому что его одолевало чувство вины и он боялся, что родители накажут его и оставят одного на всем белом свете. Часто до сих пор, если папа отказывает Симону в чем-то, мальчик думает, что он делает это потому, что хочет наказать его за то, что это его вина, что они с мамой разошлись. То же самое и с мамой: если она что-то запрещает или просто выглядит неприветливой, он думает, что это она его так наказывает.

Глава 7. Чего желает Симон?

Вальтер предполагает, что Симону, вероятно, больше всего на свете хочется перестать ходить к Вальтеру.

Что самое неприятное в терапии, как считает Симон, – это необходимость говорить об очень печальных вещах. Кроме того, он бы в это время лучше делал что-нибудь другое, например, пошел бы к друзьям или в бассейн, готовил бы уроки, чтобы улучшить свои отметки.

А отметки у него такие: в первом классе – две четверки; в первом полугодии второго – тоже две четверки, а во втором полугодии – три четверки; в третьем классе, в первом полугодии – три четверки и одна тройка (по немецкому), во втором полугодии – четыре четверки и три пятерки.

Наконец Симон считает, что его проблемы – это его личное дело и они не касаются никого за пределами его семьи.

Конечно, Симон страстно желает, чтобы мама и папа снова жили вместе (может быть, поэтому он и начал мочиться в постель?). Иногда он думает также, что было бы неплохо, если бы вместо его сестры Сузи дома жил папа, особенно тогда, когда они с Сузи ссорятся.

Конечно, чаще всего он желает, чтобы папа жил с ними, вместо Петера. Петер – новый друг мамы. Иногда он ненавидит его ужасно, потому что ему кажется, что Петер занимает место отца. Хотя Симон и знает, что родители разошлись уже раньше, то есть до того, как мама познакомилась с Петером, но все равно он тайно обвиняет Петера в том, что тот выжил отца. «Кто знает, – думает он, – может быть, они с мамой уже раньше знали друг друга? Потом мама вышла замуж за папу, но очень жалела об этом и теперь снова ушла к Петеру. Если посмотреть с этой стороны, то во всем виноват Петер».

Порой он ненавидел Петера так сильно, что мама однажды даже плакала целый час. Тогда у него появилось ужасное чувство вины из-за того, что он заставил маму так страдать. С другой стороны, Петер раздражал его и из-за того, что мама его так любила. И он ненавидел маму, потому что она любила Петера.

Иногда у Симона появляется еще одно желание, ему хочется снова стать маленьким ребеночком, потому что, когда он был маленьким, мир был еще совсем в порядке. Он даже спросил однажды у мамы: «Почему ты не можешь вставить себе молнию, чтобы я мог обратно влезть в твой животик?». «Там, наверное, должна быть сказочная страна», – задумчиво мечтает Симон. И в этом, вероятно, заключается еще одна причина его ночного недержания, предполагает Вальтер: ночью, когда Симон делает в постель, он ведь становится как маленький ребеночек, как младенец, и таким образом исполняет свое заветное желание!

Когда мама плакала из-за Петера, рассказывает Симон, она так действовала ему на нервы, что он с удовольствием переехал бы к папе. Часто он мечтает по ночам, что папа явится и выкрадет его. Тогда, чтобы получить Симона обратно, маме придется все же разойтись с Петером и они снова будут жить все вместе. Но этого, к сожалению, конечно, не случится.

Иногда Симон спрашивал себя, почему он живет с мамой, а не с папой. Мама объяснила ему, что он остался с нею, потому что папа по служебным обстоятельствам не имеет достаточно времени для воспитания детей, и это лучше, чтобы Симон оставался с мамой, а не сидел целыми днями с какой-нибудь чужой няней. Конечно, мама права. Но Симона раздражало, что он не мог ее упрекнуть в том, что она не оставила его у папы. В глубине души он был разочарован и отцом. Тот мог бы немного поменьше работать, чтобы иметь побольше времени для Симона.

Говорить об этих вещах Симону очень тяжело. Чтобы отвлечься, он вдруг читает забавный стишок:

Мы протестуем, на всех четырех:

учителей повесить! школу взорвать!

Потом снова возвращается к оставленной теме и говорит, что в настоящий момент он все же чуть-чуточку рад, что живет у мамы; ведь у папы ему пришлось бы каждый день взбираться по такой крутой лестнице на последний этаж!

Глава 8. Знакомые Симона

Мы уже много узнали о маме и папе, немного о Петере и совсем немножко о Берте.

Потом еще о Вальтере, его терапевте. Иногда Симон думает себе, что Вальтер еще глупее Луиса, одного мальчика, которого Симон всегда ненавидел. Порой Симон очень сердится, когда ему кажется, что Вальтер ему не верит; например, если Симон утверждает, что он вполне счастлив и у него нет никаких проблем, а Вальтер отвечает, что этого не может быть, потому что тогда ему не нужно было бы мочиться в постель. Он не всегда был уверен в том, что действительно нравится Вальтеру. Раньше Симон вообще не любил Вальтера, как не любил он раньше и Петера. Со временем отношение Симона к Вальтеру изменилось, несмотря на то что он не хотел ходить на лечение и часто бывал зол на Вальтера, но он ему все равно нравился.

В настоящий момент он не может вспомнить никаких других своих знакомых.

Глава 9. Какую семью хотелось бы иметь Симону?

Примерно два года назад Симону очень хотелось, чтобы папа жил с ними вместо Петера и Сузи, потому что тогда мама и папа заботились бы только о нем. Берта тоже могла остаться, и друзья тоже, или хотя бы одна подруга. У Симона была подружка, которую он хоть и не любил, но она ему очень нравилась. Это была сестра Отто, они оба жили совсем недалеко. Ее звали Гелена.

В настоящее время у Симона трое друзей, которые живут по соседству: Маркус, Ганс, Конрад и иногда к ним присоединяется четвертый, Роберт. Кроме того, еще Пауль и Фил. Собственно, Симон до сих пор желает себе такую семью, как он описал выше. Но когда он не ссорится с Сузи, то он любит и ее и хочет, чтобы она тоже была рядом.

Глава 10. Характеры людей, окружающих Симона

1. СУЗИ

С нею весело.

Иногда она очень милая, но порой она не желает играть с Симоном.

Иногда она приставучая и не понимает границ.

Она с удовольствием слушает музыку Билли Джоеля, играет на фортепьяно, что очень хорошо, но иногда это мешает; она очень веселая, но иногда и очень скучная.

Она слишком худая, не очень красивая, но и не страшненькая.

У нее талант к музыке и она неглупая.

Больше всего она отличается от Симона тем, что не хочет принимать его в свои игры и очень задается.

2. МАМА

Она иногда действует на нервы.

Но она в то же время очень милая, смешливая, любит пощекотать и «повалять дурака».

Она не скупая и не слишком экономная, она добрая.

С нею весело.

Она заботливая, ухаживает за Симоном, когда он болеет. Она не позволяет ему делать то, чего нельзя, например, не придерживаться диеты, если та прописана врачом.

От папы отличается она тем, что по утрам не слушает внимательно, что Симон говорит, а только бормочет: «Да, да...», чему Симон обычно рад. Но потом вдруг говорит: «Нет, так нельзя». Зато папа часто меняет свое мнение. Она красивая.

Она не умеет играть ни на ком инструменте, но зато у нее талант убирать и талант любить, и она умеет играть голосом, закатывать глаза и выглядеть совсем по-дурацки; у нее талант развлекаться, слушать, она сообразительна, не ленива и у нее всегда наготове какой-нибудь сюрприз.

3.ПЕТЕР

Иногда он любит Симона, иногда сердится на него. Он умеет хорошо готовить, но вечно кладет в еду перец целыми горошинами, которые Симон потом раскусывает.

Он может быть очень веселым, шутит за столом.

Он не умеет танцевать.

Он иногда мил, но потом снова отвратителен. Если, например, с ним ссоришься, он ужасно обижается. Он хоть и не кричит, но высмеивает и дразнит. Если, например, Симону суп слишком горяч, он скажет: «Тогда съешь бутерброд!». Симону это обидно. Или, например, когда Симон хочет вызвать у мамы укоры совести и говорит: «Я умру с голоду!», он отвечает: «Ну и умирай!». Это выводит Симона из себя.

Симон ненавидит, когда мама с Петером говорят по-английски, чтобы дети их не понимали. Но потом Симон думает: «Ну и хорошо, так я тоже немного научусь и английскому!». Наверное, они говорят по-английски о своем отпуске, который хотят провести вдвоем, без детей; или когда дети мешают и Петер не хочет, чтобы они вмешивались в разговор.

Порой Симону все же кажется, что Петер любит его и Сузи. Но иногда, особенно когда они ссорятся, Симон в этом не уверен.

Мама любит Петера, потому что она находит его симпатичным и умным. Симон тоже считает Петера умным...

Петер обращает на Симона меньше внимания, чем папа.

Он с удовольствием ездит на велосипеде, он приветлив, бывает очень добр и умеет оказывать влияние.

Собственно, Петер завоевал у Симона уже довольно большие симпатии.

4. ПАПА

Он добрый, милый, но может и сердиться, но потом он опять веселый и радостный, иногда растерянный – в общем, в нем есть все.

Он сердится, когда не делают то, чего он хочет, особенно, когда он ссорится с Соней, своей подругой. Например, когда она защищает детей. Но они быстро мирятся.

Для папы очень важно, чтобы дети дружили между собой и не слишком ссорились.

К Симону папа относится по-другому, чем Петер. Петер не знает так много о Симоне, как папа, но то, что он узнает, он запоминает. Например, когда Симон родился. Однажды папа в разговоре со знакомыми спросил Симона: «Послушай, когда ты родился?». «В 1982-м!» – ответил Симон, смеясь. Он знал, что у папы был тогда стресс, и он на него не сердится. Но Вальтер не верит, что Симон тогда правда не обиделся.

Папа отличается от мамы в первую очередь тем, что он мужчина, а мама – женщина. Поэтому Симон больше берет пример с папы, чем с мамы. У мамы он учится спокойствию, у папы – веселью. Мама быстро расстраивается и плачет, папа тоже иногда грустный, но он это не так часто показывает. А еще он выдерживает не смеяться, когда его щекочут.

«Это выглядит так, – заключает Вальтер, – будто папа, потому что он мужчина, сильнее мамы. Но я думаю, что ты часто переживаешь за папу и тебе его жаль».

Об этом Симон не хочет ничего слышать. Он делает вид, будто Вальтер ничего не сказал, поигрывает с мячиком настольного тенниса и игрушечными монетками. Но внезапно у него прорывается: «Да, мне страшно за него, я боюсь, что он может умереть, попасть в автомобильную катастрофу, что у него могут быть денежные неприятности из-за слишком высокой квартплаты. Иногда я боюсь и за маму, тоже из-за денег, например, когда она покупает себе новое платье. Но за нее я боюсь не так сильно, как за папу».

Эти страхи обычно посещают Симона, когда он остается один. Он боится также, что папа сильно переживает из-за того, что так редко видит Симона.

Симон сочиняет:

Суд предлагает закончить кризис.

Вальтер помогает ему и получается следующий стишок:

Суд предлагает закончить кризис, противников повесить немедленно. Никакого помилования! Их обоих не жаль.

Вальтер и Симон начинают фантазировать о грехах этих «обоих». Их преступление – убийство: они застрелили судью, после того как тот сказал, что их обоих не жаль.

5. СОНЯ

Соня любит Симона и Симон ее тоже любит. Но они слишком часто ссорятся с папой, потому что она защищает Симона и Сузи.

Глава 11

Пришло лето. Кое-что изменилось к этому времени. Симон чувствует себя по-настоящему хорошо. Прежде всего это касается ссор или, вернее, споров с мамой, то есть его при этих ссорах больше не одолевает несносное чувство вины, которое он испытывал раньше. И с Петером они тоже лучше понимают друг друга. Но что особенно радует, дома он уже совсем не мочится по ночам в постель. И он с большей охотой приходит к Вальтеру.

Вальтер обращает внимание Симона на то, что их отношения становятся очень похожи на отношения Симона и Петера. «Мы оба были для тебя чуждыми, пришельцами из другого мира, мы оба, на твой взгляд, состояли в союзничестве с мамой, желая избавиться от папы и отучить тебя писаться в постель. Между тем, ты "открыл" нас обоих: с одной стороны, ты понял, что терапия приносит тебе что-то хорошее, а с другой, – Петер стал твоим другом, похожим на отца. Раньше мы были для тебя врагами, но ты научился использовать нас в своих интересах».

Симон видит все это точно так же. Ему хочется еще раз послушать историю, которую мы написали вместе с Вальтером, я читаю ему ее. Во время чтения Симону приходят в голову некоторые добавления. Он находит, что проблемы других детей, о которых рассказал ему Вальтер (упомянутые во второй главе), очень похожи на его историю. Но теперь он уверен, что это не он виноват в разводе: «Они оба сами ругались, и это не моя вина!!!» – подчеркивает он.

К описанию Сузи он добавляет, что ужасно сильно любит ее и что они сейчас понимают друг друга намного лучше.

Потом он обращает внимание на то, как много в этой истории противоречий: то он чувствует одно, потом снова что-то другое, и другие в его глазах тоже – то такие, то эдакие.

«Это нормально! – говорит Вальтер, – такова жизнь, таковы люди, такова человеческая душа. Нам хочется так много! И у нас есть разные желания, которые противоречат друг другу. Мы можем одного и того же человека любить и ненавидеть, мы можем стыдиться себя, а потом сразу снова гордиться собой, мы, как и все люди, имеем свои сильные и слабые стороны, можно быть совсем большим, а потом снова совсем маленьким и так далее. Это часто бывает трудно, но не следует приходить в отчаяние оттого, что в нас живет несколько "я", как, например, в тебе живут Симон и Саша».

Глава 12

Однажды Симон/Саша пришел очень возбужденный и закричал Гельмуту/Вальтеру: «Случилось что-то замечательное... мама и Петер женятся!».

И он рассказал, как он счастлив от этого и у него уже есть идея, что он подарит им на свадьбу: это должен быть красивый камень, как символ крепости, чтобы их брак держался вечно!

Во время следующего сеттинга, это было как раз перед летними каникулами, Саша и Гельмут отправились покупать камень.

Часть 2. ИСТОРИЯ САШИ

* * *

После лета Саша чувствует себя хорошо и считает, что в ходе терапии с Гельмутом он уже переработал все свои проблемы. Но тут было нечто, что все же не давало нам полностью успокоиться: хоть Саша дома уже давно не мочился в постель, но зато время от времени в Зальцбурге, когда он бывал у папы...

«Итак, должно быть ещё что-то, из-за чего ты ломаешь голову, – говорит Гельмут, – может быть, нам следует продолжить нашу историю?»

Саша Согласен. Гельмут собирается начать: «Симон в Зальцбурге». Но Саша говорит: «Нам не нужно больше называть меня другим именем. Напишем: "Саша"! Потому что это я такой, а никто другой. И тебя мы назовем сейчас тоже Гельмут, а никакой не Вальтер».

Итак, пишет Гельмут.

Глава 1. Саша в Зальцбурге

Собственно, Саше казалось, что Соня ему нравилась больше, чем Петер, она меньше мешала ему там, у папы, чем Петер у мамы. И тем не менее, у мамы он больше не писался в постель, а у папы еще иногда...

Совсем вначале, когда папа уже переехал, а Саша с мамой и Сузи все еще жили в Зальцбурге, папа жил на большой улице. Любимым Сашиным местом в папиной квартире была кухня, потому что они там играли. Из кухни дверь вела в детскую, которую он помнил не очень хорошо. Он не помнил также, где именно спала Сузи. Сам он спал на диване, а папа – в кабинете. На диване же Саша играл в межпланетные корабли и стрелял в папу поролоновыми шариками.

Саша вспомнил еще об одном пикнике, когда мама и папа еще жили вместе. Они поехали на велосипедах в лес. Там было озеро и на нем лодки. У Саши была с собой модель корабля. Они пошли купаться. Вода была совсем зеленая, другим она казалась слишком грязной, но они все равно плавали. Там были еще люди с совсем чудесными моделями кораблей и еще был водопад...

Эта первая папина квартира была совсем маленькая. Насколько Саша мог вспомнить, он уже тогда начал писаться в постель. В этой квартире папа жил один, он еще не был знаком с Соней. Потом однажды папа сказал: «Сегодня вы познакомитесь с Соней».

Тут Саша подумал: «Интересно, а она хорошая, любит ли она детей?».

Гельмут думает при этом, что Сашины чувства были тогда очень смешанными. Он считает, что Саше гораздо больше бы хотелось, чтобы папа проводил время только с ним, ведь мало того, что в то короткое время, что они были вместе, он вынужден был делить папу с Сузи, так теперь он должен будет его делить и еще с какой-то чужой женщиной.

Потом они увидели Соню в первый раз. Она только что приняла душ и на ней был купальный халат.

Папа переехал, и теперь его кабинет стал также и комнатой для игр. Соня чаще бывала у него, и она нравилась Саше.

Гельмут на это отвечает: «Но ведь вполне возможно, что ты и немного ревнуешь?».

Саша не хочет этому верить, но Гельмут представляет себе это так: вдруг появляется некто, кого папа любит! Гельмут знает многих детей, и почти все они хотя бы немного ревнуют своего папу к новой подруге, даже тогда, когда она им нравится. И еще кое-что: Саша ведь все еще надеется, что мама и папа, может быть, снова будут вместе, а тут, словно мало одного Петера, так еще и Соня становится помехой!

Глава 2. Изменения

В последнее время в Сашиной жизни многое изменилось, хотя ему самому вначале это не было ясно: во-первых, мама и Петер поженились; во-вторых, в Вене Саша окончательно перестал мочиться в постель; в-третьих, папа снова переехал, теперь он жил вместе с Соней. Гельмут верит, что последнее обстоятельство играет какую-то роль в продолжающемся ночном недержании в Зальцбурге.

Саша рассказывает, что по вечерам, в постели он очень часто грустит, он думает о том, что он так редко видит папу. Гельмут спрашивает, снятся ли Саше сны?

«Да, иногда, когда мне страшно. Собственно, мне каждый вечер страшно, – отвечает Саша, – например, я боюсь платяного шкафа или других вещей в комнате, которые в темноте выглядят совсем страшными».

Глава 3. Сны

Саша рассказывает: «Иногда мне снятся ужасные вещи, мне снится, будто я иду в туалет, и тогда мускулы забывают держать мочевой пузырь».

«Какие еще ужасные вещи снятся тебе?» – спрашивает Гельмут.

«Ну, например, монстры, – говорит Саша. – Они приходят, у меня есть меч и я хочу освободить маму. Тогда приходит Петер и хочет напасть на меня сзади. Но я с ним говорю и тогда он помогает мне. И мы вдвоем освобождаем маму и Сузи...

Или мне снится, что я умираю. Петер лупит кого-то и Сузи ему помогает. Это очень смешно, потому что у нее задралась юбка. Тогда я тоже кого-то бью...

Раньше у меня был плюшевый зверек. Мне снилось, что он стал большим и подходит с какими-то чужими. Это были монстры, я их знал. Они подходят все ближе и ближе – что мне делать? У них лиловые уши...

Вообще-то мне часто снится, что я освобождаю маму при помощи меча. Петер во сне иногда хороший, а иногда плохой...

Или мама, папа, Сузи и я сидим за завтраком, но тут какие-то типы звонят в дверь. Я слышу голос одного папиного друга. Типы захватывают его. Иногда побеждаем мы, но иногда мне снится, что они нас убивают. Иногда это полиция...»

Гельмут спрашивает Сашу, знает ли он во сне, почему ему угрожают? Но Саша этого не знает, чаще всего он в этот момент просыпается.

«Может быть, они делают это шутки ради? – предполагает он. – Иногда во сне бывает, что монстрами становятся папа, Сузи или Соня. Часто это совсем короткие сны. Однажды было так, что папа укусил маму и Сузи и они тоже стали монстрами. Но иногда они такие сами по себе. Иногда я сам бываю монстром и хочу укусить папу, маму, Петера и Сузи. И так продолжается все время...»

Глава 4. Саша испытывает небольшие укоры совести

Саша иногда ссорится с мамой, немного. Но он снова быстро с нею мирится. С папой это труднее. С папой они почти всегда немного ссорятся. Конечно, они тоже быстро мирятся, но, когда Саше надо уезжать, его мучает совесть.

Гельмут считает, что, кроме ссор, должно быть и еще что-то, что возбуждает в Саше чувство вины: раньше Саша, кроме мамы, любил только папу, а Петер чаще всего только действовал ему на нервы. Ему хотелось, чтобы папа с мамой снова были вместе, а Петер ушел бы прочь. Но сейчас Саша радуется, что мама и Петер поженились, и самого Петера он любит больше, чем прежде. Он даже желает от всего сердца, чтобы они с мамой никогда не расставались! Поэтому он немного боится, что папа может подумать, что Саша не любит его, как прежде, потому что он все же хочет, чтобы Петер остался с мамой. Если это так, то Саша, наверное, боится, что папа не будет больше его любить. В Сашиных снах выражается это так, что папа вдруг становится монстром и угрожает ему и всей семье.

Гельмут высказывает и еще одно предположение: его чувство вины, может быть, заставляет Сашу думать: до тех пор пока я мочусь в постель, папа знает, что я без него очень тоскую. И он обязательно должен это знать, иначе он не будет меня любить. Итак, у него дома я должен и дальше это делать.

Глава 5. Чего может желать «маленький Саша»?

«Маленький» Саша – это часть большого Саши, он живет внутри него и думает и чувствует иначе и желает иных вещей, чем Саша восьмилетний (раньше этого маленького Сашу мы называли Симоном).

«Может быть, – говорит Гельмут, – маленький Саша в Зальцбурге не только "должен" писаться в постель, но он этого также хочет; может быть, он таким образом хочет чего-то добиться от папы?»

Саша думает. Ему хотелось бы, например, чтобы папа бросил курить, но это ведь смешно, такая мелочь!

«Нет, это очень важно, – говорит Гельмут,– ведь это показывает, что Саша очень переживает за папу».

«Да, это правда», – отвечает Саша. Когда умер дедушка, Саша был очень несчастен, потому что он представил себе, что папа тоже может умереть. Например, авария, или его кто-нибудь убьет, или самоубийство. И у Саши вновь появляется чувство вины, потому что он не в силах как следует позаботиться о папе.

«Почему папа должен покончить с собой?» – спрашивает Гельмут.

«Может быть, для того, чтобы меня наказать, – рассуждает Саша, – или потому, что он будет очень грустить после нашей ссоры...»

Гельмут дополняет: «Или потому, что тебе теперь лучше живется у мамы и Петера?».

«Да, и поэтому тоже», – говорит Саша.

«Я думаю, – говорит Гельмут, – было бы хорошо, если бы ты однажды сам поговорил об этом с папой. И о монстрах из твоих снов, и о том, что ты боишься, что папа не будет тебя больше любить потому, что тебе нравится Петер и тебе хочется жить с мамой, и что ты боишься, что он от этого может очень сильно рассердиться или впасть в отчаянье. Я почему-то уверен, что все это не так и папа прекрасно понимает, что ты его любишь, и он тоже всегда будет тебя любить».

«Да, – говорит Саша, – это хорошая идея, я это сделаю. Собственно, я – большой Саша – думаю, что так оно и есть».

Кроме того, Саше хотелось бы, чтобы у папы было для него побольше времени. Например, в прошлые выходные, когда он был в Зальцбурге, у папы были все дни свободные, но Саше хотелось бы еще больше, ему хотелось бы, чтобы выходные длились как можно дольше.

Гельмут спрашивает, не ревнует ли он папу к Сузи.

«Да, может быть, – отвечает Саша, – иногда мне хотелось бы поехать к папе без нее. Но в другой раз мне больше хочется ехать вместе с нею, а в другие разы мне как-то все равно».

Глава 6. Что Саше не нравится в его папе

«Может быть, ты не только хочешь чего-то от папы, но есть что-то, что тебе в нем мешает? – спрашивает Гельмут. – О том, что тебе мешает в маме, ты уже говорил, когда мы только начали писать нашу историю. Например, она думает, что знает лучше тебя, что для тебя хорошо. А что мешает большому или маленькому Саше в папе?»

«Конечно, есть что-то, – размышляет Саша, – но это что-то личное... я не знаю... нет, мне ничего не приходит в голову!»

«А может быть, – предполагает Гельмут, – эта тема тебе очень уж неприятна и маленький Саша не хочет, чтобы тебе приходило в голову то, что мешает тебе в папе?!»

Через некоторое время Саша говорит: «Иногда, когда мы ссоримся, мне кажется, что он совсем не хочет, чтобы я был с ним. Тогда на меня нападает ужасная ярость. Хотя я знаю, что он меня, своего второрожденного сына, конечно же, любит, но в эти моменты я об этом забываю. Мне кажется, что он сам хотел поссориться. Например, в последний раз, когда Сузи провоцировала меня, а он этого совершенно не понял».

Гельмут спрашивает, как это было.

«Все началось уже в Вене, – рассказывает Саша. – Она вошла в комнату и, хотя я попросил ее выйти, потому что мне хотелось побыть одному, осталась и легла на пол. Она это делает часто и говорит, что я должен ее поднять. В Зальцбурге она зашла еще дальше. Она щекотала меня и раздражала, хотя я просил ее перестать. А когда потом мы с моим другом Бьёрном устроили бой подушками, она поползла через местность и хотела заставить нас покинуть позицию на кровати. Это услышал папа и сказал ей: "Это не только твоя софа. Она принадлежит нам всем!". Тогда я обрадовался и сказала Сузи: "Трали-вали, вы это слыхали?!". Тогда папа напал на меня: "Это уж совсем ни к чему! Это невежливо!". Я рассказал ему, как все случилось, и что Сузи часто ведет себя противно, как глупая. Но он мне не поверил! И такое случается нередко: он не хочет мне верить. Мне это очень обидно и я сержусь, и мне грустно, иногда я кричу или плачу и ухожу в свою комнату, пока папа не придет за мной. Тогда мы снова говорим. Но бывает, что ссора только начинается заново. Когда я потом лежу в постели, я думаю о том, что папа меня не любит и на меня находит ярость на него и на Сузи, потому что это она делает так, чтобы мы с папой ссорились. Вечно получается, что она хорошая и послушная, а я плохой и непослушный. Папа говорит, чтобы мы не ссорились. Я и не хочу ссориться, но иногда она меня просто вынуждает и я уже не могу по-другому!»

Счастливый эпилог

Саша и Гельмут решили, что терапию можно закончить, если Саша и дальше не будет больше нигде и никогда, в том числе и у папы в Зальцбурге, «ловить рыбку».

«Собственно, мы значительно продвинулись вперед, – сказал Саша. – Может быть, мы поговорили и не обо всем, но мне кажется, нам удалось то, что мы себе наметили. Я этим горжусь!»

Потом Саша говорит, что он чувствует себя совсем открыто и он стал свободным, веселым и счастливым. Может быть, конечно, ему будет недоставать Гельмута, на что Гельмут отвечает, что ему тоже будет недоставать Саши. Они решают встречаться еще до конца января, причем, может быть, им придется еще немного поговорить о самом расставании. После каникул они будут встречаться всего раз в неделю, а в марте окончательно закончат психотерапию.

1

Об истории и возрождении психоаналитической педагогики см. Datler (1995). Широкий обзор теории и практики психоаналитической педагогики за последние 15 лет – Trescher (1990) и Muck & Trescher (1993), а также в Годовых книгах психоаналитической педагогики (Jahrbuch für Psychoanalytische Pädagogik) (начиная с 1989 года).

2

Некролог о научной деятельности Ганса-Георга Трешера см. Datler & Büttner (1993).

3

Фигдор Г. Дети разведенных родителей: между травмой и надеждой - М.: Наука, 1995 (в дальнейшем упоминается как «Книга 1»)

4

В настоящее время только половина детей разведенных родителей живет в новых семьях. Но психические проблемы в общении с новыми партнерами родителей возникают, конечно, гораздо чаще: у детей, родители которых не женаты, но живут с новыми партнерами; у детей, которые вынуждены входить в контакт с меняющимися партнерами матерей; и наконец, у детей, отцы которых обзаводятся новой подругой.

5

Нормален данный опыт разлук, конечно, всегда по отношению к совершенно определенным общественным условиям. Едва ли где упоминается о том, что с точки зрения здорового и счастливого развития ребенка те общественные условия, которые вынуждают детей еще до достижения трехлетнего возраста целый день проводить в детском саду, где до тридцати детей остаются под присмотром всего одной воспитательницы, по справедливости должны считаться невыносимыми. Но и из этого общего бедственного положения наших «педагогических учреждений» многие дети умудряются почерпнуть для себя и нечто хорошее (к сожалению, далеко не все). Обвинения в безответственности, однако, предъявляются скорее к отдельным личностям, например, к разведенным родителям, чем к общественной системе в целом. При этом следует заметить, что как раз представители данных учреждений особенно охотно оперируют подобными упреками и обвинениями.

6

Данная концепция в свое время выросла в общую концепцию психоаналитически-педагогической воспитательной консультации, согласно которой вот уже в течение шести лет дипломированные педагоги и психологи получают образование психоаналитически-педагогических консультантов по трехлетней программе. (См. Фигдор Г. «Психоаналитически-педагогическая консультация. Ренессанс одной классической идеи». Опубликована с сокращениями в «Московском психотерапевтическом журнале», 1, 1998 и полностью в книге «Как научиться мне понимать тебя, мое дитя?», изд-во «Институт психотерапии», 2000).

7

К этому см. Фигдор Г. Дети разведенных родителей: между травмой и надеждой. – М.: Наука, 1995. – Введение, ч. III.

8

Супервизионные группы, или группы Балинта, названные так в так честь их организатора, психоаналитика, ученика Фрейда и Ференци Микаэла Балинта. Формируются они из представителей различных профессий: врачей, учителей, работников судов, воспитателей детских садов, социальных работников, короче, всех тех, чья профессиональная деятельность так или иначе связана с человеческими отношениями. Занятия в этих группах проводятся под руководством специально приглашаемого на время деятельности группы опытного психоаналитика. Участники делятся своими проблемами и сообща «нащупывают» в них свои бессознательные мотивы. Задача руководителя – направлять течение беседы в нужное русло, но он не вмешивается непосредственно в эту беседу и сам ничего не анализирует открыто: у участников должно остаться чувство, будто они совершили анализ сами, – таким образом ими приобретается определенный психоаналитический опыт. Но главное, проблема лишь тогда может быть успешно переработана психическими структурами, когда анализируемый почувствует, что самостоятельно нашел ее причину, – психический конфликт в состоянии удалиться лишь теми путями, какими внедрился. Один лишь «интеллектуальный» анализ, то есть если он не затрагивает чувств пострадавшего, не может принести ни облегчения, ни опыта, пусть даже в основном он и верен. (Прим. перев.)

9

«Проективные тесты» – это психологические тесты, которые дают возможность распознать аспекты внутренней жизни обследуемой персоны в ее ответах на вопросы, играх или рисунках (как на проективном экране). Поскольку познания, полученные на основании одного теста, как правило, недостаточны, то обследование производится при помощи многих тестов, так называемой «тестовой батареи».

10

Этот обзор является коротким изложением важнейших познаний, которые основательно представлены мною в Книге 1 («Дети разведенных родителей: между травмой и надеждой» – Д. В.). Краткое повторение должно служить двум целям: во-первых, данная книга – это своего рода продолжение разработки темы, начатой в первой книге, во-вторых, это все-таки самостоятельная книга и она должна быть в полной мере доступна и тем, кто первой книги не читал.

11

В дальнейшем, для большего удобства повествования, я буду называть ушедшего родителя «отец», а того, с кем живет ребенок – «мать», что, собственно, вполне соответствует статистике.

12

К магическому характеру детского мышления см. замечательные работы Fraiberg (1959) и Zuffiger (1952), а также, конечно, дифференцированные исследования Piaget (напр., 1950).

13

Под «защитой» в психоанализе понимается феномен развития таких видов поведения, чувств, представлений или фантазий, которые имеют задачей предохранить нас от других бессознательных чувств, мыслей или потребностей.

14

Другой вид зашиты против чувства вины мы видим на примере родителей, которые прибегают к иллюзии или надежде, что развод не причинит детям боли.

15

Понятие реакций переживания введено В. Шпилем (W. Spiel) (напр., 1967). См. также Кн. 1, раздел 7.1.

16

Психоанализ показывает, что душевная жизнь человека знаменуется тем, что важные его потребности, стремления и чувства то и дело вступают в конфликт (внутренний) с противоположными потребностями, стремлениями и чувствами (например, стремление к автономии – с потребностью на кого-нибудь опереться; любовные побуждения – с агрессивными побуждениями: агрессивные импульсы – с усвоенными моральными представлениями; борьба за удовлетворение потребностей – с желанием нравиться любимым людям («объектам»), чтобы «застраховать» их любовь к себе; доверие к любовным объектам – со страхом оказаться наказанным за свои запретные действия или мысли и т. д.). Если индивидуум не в состоянии благополучно переживать все эти повседневные конфликты – благодаря проявлению терпимости со стороны объектов или возможностям символических решений (мышление, искусство, фантазии, игры), то эти конфликты становятся причиной чувств и аффектов, вызывающих стыд и страх: страх перед расплатой или перед своими собственными стремлениями. Когда эти чувства стыда и страха становятся невыносимыми, индивидууму не остается ничего больше, как вытеснить часть этого невыносимого конфликта в бессознательное. Но и в бессознательном борющиеся друг с другом потребности сохраняют свою силу и грозят снова прорваться в сознание, поэтому они – и это случается достаточно часто – подвергаются «обработке» механизмами зашиты, что ведет к образованию невротических симптомов: тогда ненависть превращается в чрезвычайно большую любовь или выражается в постоянном страхе за любимый объект (Over-protectiveness), «нечистые» желания – в болезненно повышенную чистоплотность (симптомы принуждения), бывает, что агрессивные побуждения направляются против собственной персоны (депрессии) или переносятся на другие объекты (фобии), аффекты превращаются в телесные реакции (конверсионная истерия) и др.

17

Термином «Я» Фрейд обозначает ту психическую инстанцию, на которую наряду с проверкой реальности возлагается задание посредничества между влечениями («Оно»), установленными для себя или усвоенными понятиями о ценностях («Сверх-Я»), собственными (сознательными) интересами и запросами внешнего мира (для детей это в первую очередь родители). Такое посредничество совершается большей частью бессознательно. Защита или защитные механизмы также относятся к тем техническим способам, которыми пользуется Я в своей тяжелой работе.

18

См. раздел 1.4 о долгосрочных последствиях развода.

19

Эту конфронтацию можно обозначить как, собственно, психологически важный момент развода (ср. Кн. 1, раздел 1.1).

20

В редких случаях мне приходилось наблюдать, что срыв зашиты (с заключительным образованием невротической симптоматики) представлял собою не результат обременительных переживаний после развода, а непосредственную травматическую реакцию на развод.

21

См. Кн. 1, раздел 7.2.

22

См. Кн. 1, раздел 4.

23

Тем, кто собирается посвятить себя консультативной работе с родителями, этому периоду жизни ребенка следует уделить особенно пристальное внимание (см. раздел 1.5).

24

Так, например, хорошо приспособленный, послушный ребенок, у которого нет никаких трудностей с окружающими, не может автоматически считаться безупречно счастливым или, наоборот, несчастным ребенком. Это выявляется в тех неврозах или нарушениях личности, которые возникают в пубертатный или адолесцентный периоды: из моей терапевтической практики мне известно, что 80 % молодых людей с подобными нарушениями долгое время были любимцами всех бабушек, мам, пап, воспитательниц и учителей, они были милыми, общительными, приличными и вежливыми детьми. (Конечно, это не означает, что все хорошо ведущие себя или «милые» дети уже носят в себе какой-нибудь потенциальный невроз. Однако известная доля «непослушности» или по крайней мере желание быть непослушным свойственны психически нормальным детям).

25

Влияние агрессивных конфликтов между живущими вместе родителями на душевное развитие детей описано мною в Кн. 1 (5.2).

26

См. Кн. 1, раздел 10.1.

27

Balloff, 1992.

28

См. Кн. 1, разделы 9.7 и 9.9.

29

Если «посттравматическое» вытеснение или защита уже состоялись, это означает, что психологическая травма нашла себе место, даже если отец реально остается досягаем. Дело в том, что то, что однажды уже оказалось вытесненным, не позволяет откорректировать себя на дальнейших примерах действительности.

30

Между 4-м и 7-м годами жизни ребенок усваивает представления о нормах и ценностях, которые он воспринимает от своих родителей. Образующуюся таким образом психическую инстанцию Фрейд назвал «Сверх-Я». То, что раньше в заповедях, запретах и оценках внешних объектов (прежде всего родителей) противостояло потребностям влечений ребенка, теперь разыгрывается в качестве внутреннего конфликта. «Сверх-Я», ограничивающее влечения, незаменимо для социального общежития. «Сверх-Я», имеющее большие пробелы, может вести к асоциальному поведению, но в то же время слишком строгое, враждебное влечениям «Сверх-Я» может так обострить внутрипсихические конфликты, что дело доходит до образования симптомов, под действиями которых начинается невротическое страдание.

31

«Рационализирование» является механизмом защиты: я объясняю мои действия, мысли и чувства не истинными мотивами, а заменяю их тем, в чем мне легче признаться самому себе и другим. Рационализирование – это своего рода бессознательные отговорки перед самим собой.

32

См. прежде всего главу 4.

33

Летентной фазой психоанализ именует возраст от 7 лет до пубертата (переходного возраста). В это время защита от функциональных конфликтов стабилизируется и «Сверх-Я» ребенка уже образовано.

34

Erikson. 1959.

35

Это действительно как для мальчиков, так и для девочек. «Классический» эдипов конфликт с однополым родителем (см. Кн. 1, 6), так называемый «позитивный» эдипов конфликт постоянно дополняется – конечно, гораздо более слабым, «негативным» эдиповым конфликтом: мальчик ревнует также и к матери, а девочка к отцу. На основе обычного доминирования позитивного эдипова конфликта чувство ревности у мальчиков сильнее, чем у девочек.

36

Поскольку новое партнерство отца имеет свои особые аспекты, я еще вернусь к этой теме.

37

Ср. относящиеся к этой теме (вначале бессознательные) фантазии Саши в заключительной истории этой книги.

38

К этому тоже ср. Сашины фантазии.

39

К критической оценке таких выводов см. Кн. 1, Введение.

40

Ср. проч. Fiala (1989), Fritsch/Sanders (1987), Gambia и др. (1989), Hdsing(m9), Reischies/Rednitzki(1987), Scheib(1987).

41

Например, Giesecke(1987), Scheib(mi) и Visher/Visher(№l).

42

«Переносом» психоанализ именует тот бессознательный процесс, когда актуальные отношения обогащаются прошлым опытом отношений. Все люди испытывают стремление к тому, чтобы позднее переносить на других людей свои желания, чувства, фантазии, которые в детстве относились к родителям или братьям и сестрам. В результате известный модус отношений из детства бессознательно повторяется в различных отношениях на протяжении всей жизни.

43

К правовым аспектам этого неравномерного распределения власти, особенно к вопросу о совместном праве на воспитание, я подойду в 5 главе.

44

Бабси удалось удовлетворительно разрешить свою проблему. Во время двух сеттингов мы разработали стратегию, как, при каких обстоятельствах и какими словами она может открыть отцу свои желания так, чтобы не обидеть ни его, ни Андрею. (Между прочим, дети лучше способны пользоваться советами в отношении обращения со своими родителями, чем родители в отношении обращения со своими детьми.)

45

Не потому, что мачехи прошлых лет были особенно плохими людьми. «С другой стороны, бедность могла вести к тому, что пасынки и падчерицы были нежеланны. Никто не говорил о любви и привязанности. Когда хлеба и вина не хватало, дети рассматривались лишь как лишние рты и их заставляли зарабатывать свой хлеб. Если в семье было благосостояние, то и жизнь неродных детей была лучше. Конечно, если они не умаляли наследство родных детей» (Reischies/Rudnizki, 1987. 20).

46

Fritsch/Sanders, 1987.

47

Сюжет этой сказки напоминает сказку о Мальчике-с-пальчике, об Иванушке и сестрице Аленушке и т. п. (Прим. перев.)

48

Fritsch/Sanders, 1987, 115.

49

Есть еще третье сходство сказочной мачехи с реальной женой отца. Превращение мачехи в ведьму или злую фею соответствует тому образу, который она приобретает в глазах матери детей: она соблазняет ее детей с целью отнять их у родной матери. К этому очень часто встречающемуся опасению многих матерей я вернусь позже (в 4-й главе).

50

см. Кн. I, гл. 11.

51

Ср. Замечания к методике исследования. Ведение, III.

52

Ср. Кн. 1, Введение, а также обзорные работы Fthenakis и Emery.

53

См. примеры и иллюстрированные выкладки в Кн. 1, гл. 11.

54

Я уже указывал на то (Кн. 1, гл. 11), что проблемы в обращении с агрессивностью занимают некое промежуточное место между неспецифическими и специфическими последствиями развода, но данная дифференциация для практических целей все же не очень надежна.

55

Также и проекция является одним из механизмов защиты. При этом нежелательные черты собственной личности приписываются другим персонам. Особенно извращает реальность проекция агрессивных влечений, потому что тогда только другой кажется злым и поэтому воспринимается как угроза.

56

Этот механизм сексуальной идентификации играет большую роль не только в отношениях между сыновьями и одинокими матерями, он объясняет также, почему мальчики чаще, чем девочки, ведут себя агрессивно в детском саду или в школе: сегодня дети с колыбели и до школы находятся под опекой и авторитетом женщин. В области институциональной педагогики семья, состоящая из матери и ребенка, уже давно стала общественным правилом. Нельзя недооценивать влияние этого обстоятельства на развитие половой идентификации и разделение ролей по полам. Поэтому было бы интересно заняться исследованием, в какой степени и другие долгосрочные последствия развода тенденциозно вызываются женским доминированием также и в области несемейных отношений, особенно у тех детей, которые пережили развод родителей.

(К теоретической проблематике распространенного сегодня понятия «нарушения поведения» см. Daller, I 1987а)

57

Wallerstein/Blakeslee, 1989.

58

К вопросу о переносе см. раздел 1.3. Проблемы нового мужа матери и сноску 42.

59

Подобная склонность к переносам не обязательно ограничивается отношениями мужчины и женщины. У меня был один пациент, который в ответ на каждый конфликт со своим начальством готов был в ту же минуту покинуть фирму, на которой работал. За семь лет он сменил четыре места работы. В ходе анализа выявилась его тенденция невольно видеть в начальнике «доброго отца», который в дальнейшем, как правило, разочаровывал его. И он разрешал проблему тем способом, который был описан выше, – путем ухода.

60

Ср. к этому Fischer, 1990.

61

Это всего лишь мое предположение, соответствующих статистических данных в моем распоряжении нет.

62

Ср. среди пр. Napp-Peters, 1985.

63

О феномене переноса в общих чертах мы уже говорили (сноска 42). Под негативным переносом в психоанализе подразумеваются все те инфантильные образцы отношений, когда объект олицетворяет такие черты, как запрет, контроль, опека, наказание и так далее, что вызывает у субъекта соответствующие реакции – от подчинения до полного протеста. Исходя из этого под позитивным переносом понимается тот модус отношений, когда объект видится в таких чертах, как защита, помощь, исполнение желаний, внимание и так далее и, соответственно, вызывает у субъекта реакции доверия, кооперации, готовности к новым познаниям и т. п.

64

В наше время существует большое количество эмпирических исследований, посвященных значению отца для психического развития ребенка. Наилучший обзор предлагает Fthenakis (1985), а также Kolling (1993).

65

См. к этому острую критику ВШпег, 1985.

66

Не случайно педагогическая неуверенность на практике постоянно возрастает (куда я причисляю также так называемый «burn-out-syndrome»: сомнительные антропологические предпосылки невольно ведут к концепциям, которые либо вообще далеки от практики, либо не позволяют себя на практике применить).

67

См. к этому (частично) справедливую критику Fthenakis.

68

Классическим психоанализом именую я разработанные или частично инспирированные Фрейдом части психоаналитической теории, которые примечательны тем, что появились в результате психоаналитического опыта, то есть опыта работы с пациентами, в отличие от теорий объектных отношений, которые занимаются первыми тремя годами жизни и происходят большей частью из наблюдений над детьми или их отношениями. (К научно-теоретическому значению этой разницы см. Figdor, 1989 и 1993.)

69

К малочисленным исключениям относятся, например, работы Burgner(mS) и Petri (199\).

70

В последние десятилетия, конечно, психоанализ усиленно занимался вопросами значения отца: см. среди прочего Abelin (1971 и 1975), а также Rotman (1978 и 1981) (о роли отца в первые три года жизни). Я сам пытался применить эти познания к условиям развития, где отец в качестве реального объекта отсутствует, а также к констелляциям, где треугольник отношений «мать – отец – ребенок» ознаменован агрессивными конфликтами между отцом и матерью.

71

Ср. к этому многочисленные эмпирические исследования Napp-Peters, 1985.

72

Подобные замечания легко подвергаются упрекам в историческом редукционизме. Действительно, такие феномены, как войны и фашизм, зависят от социальных, экономических и политических условий, а также от борьбы за власть и не могут быть объяснены просто психологически. При всей своей комплексности сегодняшнее состояние психологической науки все же позволяет уничтожить сомнение, что воздействие авторитарной пропаганды заранее определяло структуры характеров, а также образование самих так называемых авторитарных характеров (по Adorno, среди пр., 1950), облегчалось социальными условиями, которые «классическая» мелкобуржуазная семья предлагала своим детям.

73

Мы предоставим читателю судить самому, заключается ли причина в насилии и власти царящей промышленной системы или, скорее, в близорукости политиков, которые не в состоянии понять, что социально-политические мероприятия (а также затраты) представляют собой инвестиции в будущее общества, которые со временем оправдаются также и в народнохозяйственном отношении.

74

К этой теме мы снова подойдем в 4-й главе данной книги: немалая часть «духов», о которых там пойдет речь, происходит из общественных представлений о нормах.

75

Если читателю известно такое исследование, буду весьма благодарен за справку.

76

Ср. Wallerstein/Blakeslee (1980) и Figdor (1991).

77

С родительскими конфликтами развода связано и то, что в сравнении различных типов семей с одним родителем (Napp-Peters. 1985 и 1988) дети матерей-одиночек в некоторых социальных и психических аспектах находятся порой в лучшей ситуации, чем дети разведенных матерей.

78

См. Figdor, 1995.

79

Кн. 1, раздел 10.2.

80

Но все же следует рассчитывать на то, что любая попытка серьезной эмпирической проверки «позитивных последствий развода» неизбежно столкнется с почти непреодолимыми теоретическими и методическими проблемами.

81

Внешние причины страхов Мелании в данном случае вторичны, во время психоаналитического лечения у девочки были обнаружены переживания из-за временных ссор между родителями и хронической болезни матери.

82

Не случайно порой утверждается, что «гениальность и безумие довольно близки друг другу».

83

«Вторичный эффект зашиты» не равнозначен известному феномену «вторичного выигрыша болезни». Социальные успехи Мелании – это не реакция на ее приступы плача, то есть на ее симптом или ее «болезнь», а результат ее жизнерадостности, беззаботности, услужливости и так далее, что обусловлено вытеснением. Если же все виды поведения рассматривать как симптомы – конечно же теоретически, а не практически, – то необходимость разграничения вторичных эффектов зашиты и выигрыша болезни отпадает сама собой: тогда социальные успехи Мелании становятся просто вторичным выигрышем болезни, другими, дальнейшими «симптомами».

84

См. выкладки о срыве защитных структур в дальнейшие периоды жизни.

85

См. Кн. 1. Введение.

86

К характерным внутрипсихическим конфликтам эдипова периода («эдипов комплекс») и их значению в переживаниях развода – см. Кн. 1, раздел 2.2.

87

Каким образом инфантильные вытеснения становятся в будущем невротическими заболеваниями см. в Кн. 1. Экскурс: «О взаимосвязи инфантильного невроза с психическим здоровьем/болезнью в зрелом возрасте».

88

К методам работы с родителями см. гл. 4. К вопросам диагностики и о различении свободы выбора симптома путем приспособления и свободы симптома путем преодоления см. гл. 3.

89

См. выше, глава 1. Значение развития ребенка до развода.

90

См. Кн. 1, раздел 9.1.

91

См. выше, а также подробные выкладки в Кн. 1, раздел 9.7.

92

О трудностях ситуаций посещений см. Кн. 1, раздел 9.8.

93

См. главы 4 и 5.

94

Под «триангулярными объектными отношениями» психоанализ понимает союз троих: способность ребенка одновременно поддерживать аффективно значимые отношения более чем с одной персоной. Отсюда вытекают способность переходить от одних отношений к другим и способность не чувствовать себя обиженным, раненым, если твои любовные объекты вступают в свои собственные отношения и ты оказываешься из этих отношений исключен. Только в этом случае можно создать привлекательные условия для развития автономии ребенка.

95

См. к этому Кн. 1, раздел 9.7.

96

См. выше, раздел 2.4. К защите отношений с отцом.

97

См. Кн. 1, раздел 9.6.

98

«Детям нужны старомодные понятия и слова, – продолжает Долтос. – Для ребенка "жених" означает не что иное, как "друг". В слове "жених" скрывается обещание супружества. "Друг" значит для него "товарищ", что исключает сексуальные отношения». Не скрою, что Долтос дает также некоторые рекомендации, с которыми я не согласен. Например, она советует говорить детям, которые не воспринимают нового партнера матери, следующее: «Я выхожу замуж не для того, чтобы вам понравиться, и не для того, чтобы вас разозлить. Я выхожу замуж, потому что мне так нужно. Я люблю этого мужчину и хочу быть с ним вместе». Это еще ничего, но она продолжает: «Если вам это не нравится, это, конечно, весьма печально, но вас никто не заставляет жить с нами вместе». Подобное заявление противоречит действительности: дети вынуждены оставаться там, где они есть, но прежде всего такое «объяснение» матери подтверждает ребенку его самые ужасные опасения: мать не испытывает больше привязанности к нему и он оказывается вытесненным из ее жизни ее новым мужем.

99

Как тяжело переживают некоторые дети, когда отец в дни посещений делает как раз обратное: из-за собственной неуверенности (см. выше и Кн. I. раздел 9.8) сам уходит в сторону и передает ребенка целиком своей новой подруге.

100

Под «фазой нового приближения» психоанализ подразумевает очень раннее время развития ребенка – от полутора до трех лет. В это время ребенок вынужден отказываться от известной доли, уже было таким трудом отвоеванной автономии. Он снова усиленно ищет внимания и близости матери, причем его буквально «разрывает» между желаниями отдаления, автономии и желанием близости и нового приближения. Если ребенок в этом возрасте вынужден переживать разлуку с родителями, это чрезвычайно отрицательно воздействует на образование ранних психических структур (см. Кн. 1. Экскурс «Ранние объектные отношения и процесс индивидуализации»).

101

См сноску 9.

102

Под «ранними нарушениями» имеются в виду нарушения в образовании психических структур в первые три года жизни. Они взаимосвязаны с разочаровывающими, дефицитными отношениями с объектами или с травматическими переживаниями (например, с разлукой), которые приводят к тому, что ребенка захлестывают аффекты, то есть он «теряет себя» и не в состоянии переработать свои переживания. На четвертом году жизни, с развитием способности к речевому и мыслительному анализу мира, на место непосредственных страшных потерь вступают страхи перед грозящей опасностью и внутрипсихические конфликты. В то время как защита против внутрипсихических конфликтов ведет к (более или менее нормальным) невротическим симптомам или закладывает их фундамент, «ранние нарушения» могут привести к тяжелым нарушениям развития личности (например, к предиспозиции к болезни Борделина или психотическим заболеваниям, тяжелым депрессиям и шизофрении).

103

См. выше, раздел 2.3.

104

На это в свое время уже указывал 3. Фрейд (1937, с. 76 и далее, 372).

105

См., напр., Pedro-Caroll/Cowen (1985), Kavanagh (1989), Krabbe et al. (1993), Rudeck (1993), Schmilz/Schulte (1993), Ayalon/Flascher (1993). Интересны эксперименты, семинары с родителями и детьми, проводимые Muckscheidl/Wenzlavski (1987).

106

В рамках Объединения «Психоаналитическая педагогика» (ОПП) (Arbeitsgemeinschaft Psychoanalytische Pädagogik – АРР) мы уже давно занимаемся разработкой методов определения, которые могли бы дать возможность судить также о топических, экономических и динамических соотношениях психических устремлений (то есть о том. сознательны или бессознательны психические влечения, насколько они сильны и каким образом они провоцируют внутренние конфликты!. Познания, которые нам удалось получить, пока не настолько эмпирически доказаны, чтобы их можно было опубликовать. (ОПП занимается теорией и практикой психоаналитической педагогики и является также профессиональным обществом, занимающимся подготовкой психоаналитически-педагогических консультантов по воспитанию).

107

Ср. «Историю Саши и Симона» в заключительной главе этой книги.

108

Психоаналитики делают различие между психоанализом («классический анализ» или «стандартный анализ») и психотерапией, в которой традиционные условия аналитических сеттингов (кушетка, высокая частота сеттингов), а также технические методы приспосабливаются к внешним условиям и данной патологии. Но в нашем повествовании данный вопрос можно опустить.

109

Под термином «экономика» в психоаналитической теории подразумевается квантитативное соотношение различных психических сил.

110

К «позитивным» или «негативным» переносам см. сноску 63.

111

Под психической «топографией» в психоанализе подразумевается структурирование психического в три области: сознательное, предсознательное и бессознательное.

112

Цитирую по Janata (1992).

113

Как передвижение и рационализация, так и проекция являются механизмами защиты: при этом собственные чувства, мысли или желания, в которых нет силы себе признаться, приписываются другим персонам. Если чувства ненависти проецируются на другую персону, это ведет к тому, то данная персона выглядит однозначно угрожающей, поскольку она ненавидит моей ненавистью. См. сноску 49.

114

С этой точки зрения почти все познания о значении развода для детей и родителей или о возможных последствиях развода для развития детей, как я уже говорил в предыдущих главах и в первой книге, хорошо подходят для «разъясняющей» работы с родителями.

115

См. также Horsl Petris, Gedanken zur «Versöhnung» (Размышления к «примирению») (1991. 359), которые, как мне кажется, очень приближаются к «ответственности за вину».

116

«Ответственность за вину» – это та позиция, практическое педагогическое значение которой простирается далеко за пределы проблем развода. Речь идет о концепции, которая может образовать ядро будущей (новой) психоаналитически-педагогической науки о воспитании, особенно в вопросах обращения воспитателей с детскими потребностями и установлением рамок, запретов, ограничений (см. к этому также Figdor, 1995, 1998).

117

Об этом речь пойдет несколько позже.

118

Подобные толкования, которые проистекают не из первичной идентификации с пациентом, а являются скорее выражением своих собственных эмоциональных реакций, в психоанализе именуются «контрпереносами».

119

Ср. напр., B.Proksch (1990а, 1990*, 1993); КгаЬЬе (1991); Mahler/Mahler(1995) и Walker (\<Э95).

120

Hackl/Kopf, 1955, 20.

121

* В данной главе рассказывается об институциональных проблемах развода, существующих в таких странах, как Германия и Австрия. Г. Фигдор рассматривает с психоаналитической точки зрения вопрос о совместном праве на воспитание, по поводу которого в настоящее время в Австрии ведется широкая дискуссия. Думаю, для российского читателя в настоящий момент все эти вопросы представляют скорее познавательный, чем практический интерес (Прим. перев.).

122

Австрия сейчас проходит то же, что Германия прошла в 1982 году: совместное право на воспитание у нас по закону невозможно.

123

Ср. выкладки по поводу «компенсационного триангулирования в Кн. 1, раздел 5.5.

124

См. к этому также Baloff (1992) и Jopi (1992).

125

чем, напр., f//(1990).

126

См. к этому вопросу интереснейшую книгу Тилмана Мозера (Tilmann Moser), 1982.

127

См. Кн. 1, 1991, раздел 10.3.

128

Например, если мать посвящает себя лишь исключительно детям.

129

Имена изменены.

130

Среди пр. ср. раздел 1.3. Проблемы матерей.

131

Ср. сноску 9.

132

Это часто проявляется, например, в аргументации или в селективном использовании материала исследований для получения заключения.

133

Должен признаться, что несколько раз – в тех случаях, когда я с чистым сердцем мог взять на себя эту ответственность, – я (успешно) советовал клиентам, как они должны вести себя с судебным экспертом, чтобы привлечь его симпатии на свою сторону.

134

Я думаю здесь о нередко встречающихся соглашениях такого рода: «Я беру дом, а ты за это получишь ребенка».

135

О другой теоретической возможности по поводу совместного права на воспитание я буду говорить в разделе 5.3.

136

До сих пор в этой области мне известны лишь некоторые личные обследования, например, Magnus/'Dietrich(1986), Finger(\98&), Limbach(1989).

137

О первых окрыляющих результатах рассказывает Bjorklund (1997).

138

Эти вопросы были уже исследованы Balloff и Walter в их предметной эмпирической работе. Это исследование показало тесные контакты между отцами и детьми при совместном праве на воспитание. Но, как верно отмечают авторы, эти исследования еще не могут служить основанием для принятия политических решений. Нельзя с уверенностью сказать, является ли эта кооперативность родителей результатом совместного права на воспитание или же, напротив, она, как и совместное право на воспитание, является лишь вариантом личной способности данных родителей к коммуникации, которая сохранилась бы, может быть, и без применения данного закона (Balloff/Walter, 1991 6).

139

Baloff (1991) сравнивает позиции противников и защитников совместного права на воспитание с напряжением между систематически-теоретической и социально-научной позицией и клинически-психиатрической точкой зрения на развод.

140

Того же мнения и Wallerstein (Wallerstein/Blakeslee, 1989).

141

В сентябре 1996 года во Фрейбурге состоялась конференция по вопросам права на воспитание в европейских странах. Доклады о сегодняшнем состоянии регулирования вопросов права на воспитание и обращения с детьми можно найти у Brauns-Hermann и др. (1997).

142

Koksal. 1997.

143

О власти этих «духов» – иллюзий, а не реалистических страхов, – проявляющихся в поведении родителей, а также о возможности избавления от них благодаря консультации я уже говорил в разделе 4.2.

144

Gec-Korosec, 1997.

145

Недаром ритуалы имеют большое сходство с навязчивыми симптомами.

146

4i Kashv(mi), Lack-Strecker/Naumann (1995).

147

Напр.. 1994. Там Tilman Moser разрабатывает драматургию такой церемонии, которая много сложнее моего изложения.

148

Этой интервенцией я не предлагаю модели: что и как надо сказать, чтобы заключить с клиентом рабочий союз. Это следует решать в каждом отдельном случае особо. Но надо иметь в виду, что рабочий союз совершается не путем интервенции, а в ходе процесса. Следует указать, что защита рабочего союза чрезвычайно важна как в терапии, так и в консультационной работе. К возможности установления рабочего союза с недобровольными пациентами см. Berner/Janicek (1986).

149

Ср., напр., Scheurer-Englisch (1993). Напр., Balloff (№la, 19916Л

150

Ср. концепцию Balloff о параллельных, альтернативных, многофазных моделях права на воспитание (1993, с. 117 и др.).

151

Об «общественной продукции травмы развода» см. выше, раздел 1.5 и у Jeffries (1997).

152

Например, «Скорая семейная помощь» в Мюнхене. «Совместная работа в семейном конфликте» в Берлине, «Триалог» в Мюнстере, (психоаналитически-педагогическая) воспитательная консультации в Офенбахе (см. Finger-Trescher, 1998). Мыслью об интердисциплинарных локальных рабочих кругах обязан я Elisabeth Mackscheidt (в личной беседе).

Content

Гельмут Фигдор.
Беды развода и пути их преодоления.
В помощь родителям и консультантам по вопросам воспитания.

Об авторе

Предисловие

Введение

Предмет и основные темы данной книги

Глава 1. Травма развода

1.1. Как дети и их родители переживают развод?

1.2. К проблеме «кооперативности» родителей после развода

1.3. Новое супружество родителей

1.4. Долгосрочные последствия развода

1.5. Общественные условия «травмы развода»

Глава 2. Надежда, которую приносит с собой развод. О возможных целях работы с детьми и их разведенными родителями

2.1. Можно ли оправдать развод с педагогической точки зрения?

2.2. Существуют ли позитивные долгосрочные последствия развода?

2.3. Постановка целей и обращение с непосредственными реакциями детей на развод

2.4. О целях жизни в условиях развода

Глава 3. В чем именно так необходима помощь? Консультация родителей и терапевтическая работа с детьми

3.1. Диагностика и индикация на примере шестилетнего ребенка разведенных родителей

3.2. Индикация «консультации родителей» и «детской психотерапии»

Глава 4. Концепция психоаналитически-педагогической консультации для разведенных родителей.

4.1 Проблемы традиционной работы с родителями

4.2. Методы и техника психоаналитически-педагогической консультации для разведенных родителей

4.3. Практические результаты психоаналитически-педагогической консультации

4.4. Замечания к сеттингу

4.5. Соотношение медиации (посредничества), семейной терапии и психоаналитически-педагогической консультации для родителей

Глава 5. Институциональные условия развода*.

5.1. Что называть «благополучием ребенка»? Дилемма судебных решений о праве на воспитание и другие вопросы, касающиеся ребенка

5.2. Совместное право на воспитание

5.3. К проблеме принудительных мероприятий, предписанных судом

5.4. Заключительные замечания

Вместо заключения: история Саши и Симона

Автобиографический роман одного «разведенного» ребенка

Саша М. и Гельмут Ф. ИСТОРИЯ САШИ И СИМОНА. Роман май 1991 – январь 1992

Пролог

Часть 1. ИСТОРИЯ СИМОНА

Глава 1

Глава 2. С чего началось ночное недержание Симона?

Глава 3

Глава 4. Что думает Симон о своих родителях?

Глава 5. Когда родители разошлись

Глава 6. Чего боялся Симон?

Глава 7. Чего желает Симон?

Глава 8. Знакомые Симона

Глава 9. Какую семью хотелось бы иметь Симону?

Глава 10. Характеры людей, окружающих Симона

Глава 11

Глава 12

Часть 2. ИСТОРИЯ САШИ

* * *

Глава 1. Саша в Зальцбурге

Глава 2. Изменения

Глава 3. Сны

Глава 4. Саша испытывает небольшие укоры совести

Глава 5. Чего может желать «маленький Саша»?

Глава 6. Что Саше не нравится в его папе

Счастливый эпилог

1