Диана Машкова

Ты, я и Гийом

Моя любовь – одно твое счастье,

Твое счастье – лишь моя воля.

С твоей красотой мои мешаются страсти,

Твои должны обостряться от боли.

Гийом Аполлинер

Часть первая

Москва

Глава 1

В библиотеке я проводила дни напролет – приходила к открытию и оставалась до тех пор, пока работники читального зала не начинали настойчиво предупреждать о том, что книги пора сдавать. Здесь было чисто, спокойно, уютно, а главное – имелось все, что угодно душе. Такого разнообразия зарубежных изданий, литературоведческих работ, оригинальных источников и переводов не найти больше ни в одном уголке России. Библиотека иностранной литературы имени Рудомино – единственная в своем роде. Пожелтевшие и истончившиеся, как пергамент, страницы книг прошлого и даже позапрошлого века, белые, как сахар, листы только вышедших в свет томов – все было отдано читателям. Целыми днями просиживали здесь голодные студенты-дипломники и такие же, как я, счастливо затерявшиеся между строк бесценных книг аспиранты-филологи. Приходили подготовить статейку или поработать над лекционным курсом преподаватели – профессора и доценты именитых столичных вузов.

Вот уже целую неделю, с момента приезда в Москву, я пребывала в совершенно неземном состоянии – ничего вокруг себя не видела, не замечала. Добравшись до книг, о которых раньше только читала в учебниках по зарубежной литературе, завладев произведениями, которые были известны мне лишь по названиям, звучавшим из уст профессоров, я испытывала ни с чем не сравнимое блаженство. Растворялась в строках, переписывала целые страницы, сравнивала, искала, тонула в собственных мыслях и литературном восторге.

Кто бы мог подумать, что творчество Гийома Аполлинера, над которым я работала, было знакомо мне лишь наполовину! Оказывается, история литературы практически погребла под собой несколько произведений мастера, способных не просто шокировать – скорее уж взорвать мозг любого мало-мальски приличного человека! Какое там наследие Парижской коммуны и революционные мотивы. Бред! Под стать советской эпохе, породившей эту очередную мистификацию, коих на долю Вильгельма Костровицкого, взявшего себе столь звучный псевдоним, и так выпало превеликое множество. То он, подающий большие надежды юноша, рожденный от «неизвестных родителей», стал Гийомом Макабром (первый псевдоним, придуманный для лицейского журнала), то перевоплотился в даму – Луизу Лаланн (так в 1909-м Аполлинер подписывал свои стихотворения и статьи), то спрятался под мантией папы римского и мускулами Геркулеса на шаржах кисти Пикассо. Нет. Все это было игрой. Настоящая сила его искусства крылась в одном – невероятной чувственности страстного гения.

Я сидела за столом читального зала закрыв глаза и все глубже погружалась в собственные, взбудораженные новым открытием поэта мысли. Что делать с первой главой, было понятно: начнем с биографии и хронологии творчества Аполлинера. Личных переживаний Костровицкий никогда не скрывал – его тексты буквально пестрели автобиографическими ссылками, чуть затененными вуалью художественности, – так что увязать «жизнь и творчество» не составит труда. Вторая глава – это анализ прозы, которую, в отличие от стихотворений, знают далеко не все. Новеллы, статьи об искусстве, пьесы, повести, легенды. Во мне проснулся безумный охотничий азарт: поймать то, чего никто не увидел, ухватить за хвост тайный смысл, который скрывается, ускользает и при этом, совершенно очевидно, без устали бродит между строк. Ну а в третьей главе я задумала провести анализ, а по большому счету, презентацию двух невероятных романов: «Подвиги юного Дон Жуана» и «Одиннадцать тысяч палок». Я улыбнулась про себя – заранее представила, как бесстыдная тень эпатажа, всегда привлекавшая меня в искусстве, ляжет и на саму диссертацию. Выбранные работы оказались не просто смелыми или откровенными – это была настоящая*censored*графия! Но даже возмутительное изложение самых страшных и запретных тайн человеческой жизни благодаря таланту художника блистало художественной чистотой и недюжинной эрудицией, свойственной Аполлинеру. Вот и все три главы диссертации. От которой, если все сложится, как задумано, у почтенных университетских профессоров остатки волос на голове встанут дыбом.

Я плотоядно улыбнулась, возбужденно сверкнула глазами, но тут же спохватилась – вдруг кто заметит. Библиотека все-таки. Поерзав для успокоения на стуле, я начала мысленно отыскивать правильный переход от первой главы к основной части диссертации. Минут пятнадцать сидела не шевелясь и боялась упустить не доведенную до нужного результата мысль. Потом открыла глаза и скользнула взглядом по настенным часам, висевшим перед рядами письменных столов читального зала. Было почти четыре. «Ч-черт!» – я в панике захлопнула лежавшую передо мной книгу и вскочила со стула. Чуть не вылетело из головы: на четыре назначена встреча с важным господином – профессором Московского университета по фамилии Гуринсон, которого родная кафедра прочила мне в оппоненты. Вообще-то начинать активный поиск было еще рановато – всего-то второй год обучения пошел, даже нечего показать. Но заблаговременное личное знакомство, а заодно и обсуждение темы явно не повредит – вот я и напросилась на встречу. Важный профессор, как ни странно, не возражал: не сетовал на занятость, не набивал себе цену. Просто назвал место и время. Встретиться условились в четыре часа в периодическом зале библиотеки имени Рудомино.

Среди немногочисленных посетителей отдела периодики я сразу интуитивно отыскала глазами своего vis-à-vis. Активный, круглого вида старичок интенсивно перебирал файлы одного из библиотечных разделов. Выглядел мой будущий оппонент бодрячком, наружностью обладал улыбчивой и одним своим видом приглашал всех желающих к общению. Простой серый пиджак и черные брюки сидели на нем удобно и вольготно – как домашний халат. Ни надменности во взгляде, как у большинства знакомых мне профессоров, ни возвышенной отстраненности, как у многих, ушедших в науку людей, за Гуринсоном не наблюдалось. «Ну и слава богу», – подумала я, подошла к нему безо всякого смущения, вежливо поздоровалась и поинтересовалась: «Борис Павлович – это вы?»

– Да-а-а, – голос профессора оказался таким же приятным и густым, как и вся его внешность. Широкие брови живо двигались то вверх, то вниз. – А вы, видимо, Яна?

– Да, – искренне улыбнулась я. И изо всех сил постаралась понравиться пожилому джентльмену. – Очень рада с вами познакомиться!

– А я-то как рад! – Борис Павлович взял мою руку и вместо того, чтобы пожать ее, поднес к губам. Смущению моему не было границ – едва удержалась, чтобы не вырвать свою ладошку из неожиданно мягкого кокона профессорских рук. У нас в университете как-то было не принято, чтобы заслуженные господа ученые целовали руки ничего не значащим аспиранткам. Но кто их тут, в этой Москве, разберет? Может, так надо. – Присядем?

– Конечно-конечно. Как вам будет угодно, – как всегда в общении с научной интеллигенцией, я привычно перешла на «тургеневский» язык.

Следуя пригласительному жесту руки, осторожно опустилась за стол, похожий на обычную школьную парту с крашеным верхом. Профессор галантно подождал, пока я устроюсь, и старательно втиснулся рядом.

– Так вы занимаетесь прозой Костровицкого? – уточнил он. – Интересно. Так уж сложилось, что Аполлинер у нас известен прежде всего как поэт.

– Да. Хотя такая известность не вполне справедлива. – Я подняла глаза на профессора – казалось, он был весьма заинтересован темой разговора, – вздохнула с облегчением и привычно отдалась течению литературно-светской беседы. – Сам Аполлинер считал свою прозу не менее значимой, чем поэзию.

– Безусловно. Здесь вы правы! – с готовностью подтвердил Борис Павлович. – А знаете, что господин Костровицкий был в каком-то смысле нашим с вами коллегой? – Профессор придвинул свой стул ко мне поближе. – Он занимался библиографическими изысканиями, давал предисловия к изданиям, писал критические статьи.

– Знаю, само собой, – от страха перед нападающим стулом я забыла о «правильном» тоне и, постаравшись как можно более незаметно переместиться на дальний краешек стола, добавила: – Его литературоведческие работы стоит почитать.

– Вот именно! – Гуринсон неожиданно вскочил с места и протянул мне руку. – Пойдемте! Я вот только недавно видел здесь название статьи. – Он потащил меня к ящикам картотеки, явно посвященной этой стороне творчества Аполлинера.

Картотека периодического зала представляла собой довольно запутанный лабиринт из невысоких железных шкафов с выдвижными ящичками, до отказа набитыми картонными карточками с исходными данными статей зарубежных журналов и газет. Гуринсон увлек меня в самый дальний угол, присел на корточки и стал сосредоточенно копаться в одном из отсеков, постоянно повторяя: «Где-то вот здесь» или для разнообразия: «Где же я видел?». Я, не сочтя возможным невежливо возвышаться над почтенным пожилым господином, присела рядом с ним и стала с интересом наблюдать за молниеносными манипуляциями привычных к подобной работе рук. «Вот ведь, – пронеслась досадливая мысль, – а я до периодических изданий так и не добралась. Как бы все успеть за оставшуюся неделю? Еще столько непрочитанных статей, недобытой информации. А времени так мало – хоть плачь». И тут, совершенно неожиданно, Гуринсон оторвался от карточек, повернулся ко мне и, стремительно приблизив свое полное морщинистое лицо к моему, ткнулся губами в мою щеку. Я оторопела. На секунду показалось, что все это мне почудилось, что не было никакого поцелуя – только плод больного воображения, взбудораженного чтением непристойных романов Аполлинера. Но горячая слюнявая отметина на щеке настаивала на своем. В голове запоздало мелькнуло: «Нужно дать ему пощечину и убежать», только вот рука на пожилого «джентльмена» не поднималась. Высказаться тоже было трудно. Я онемела от обиды, возмущения и сидела в нерешительности до тех пор, пока не стало поздно что-то менять. Потом медленно встала. Профессор, довольный своей маленькой победой, с сияющим видом поднялся вслед за мной.

– Яночка, – запел он соловьем, – а вы приходите ко мне. Поработаем над вашей диссертацией в спокойной обстановке. Я вам и с периодикой помогу.

– Вы знаете, мне пора, – слова выдавливались с трудом.

– Да-да, конечно, – заливался Гуринсон. – Вы мне позвоните, и мы обо всем договоримся. Обязательно договоримся!

– Я пойду. – Я повернулась к профессору спиной. – До свидания.

– Вот-вот! – Он никак не мог угомониться. – Именно – до свидания! Я ведь могу на вашу работу рецензию прекрасную написать! И со вторым оппонентом помочь! У меня везде превосхо-одные связи!

Глава 2

Не оборачиваясь, я шла к выходу из зала и все еще слышала за спиной удаляющийся голос профессора. Левая щека до сих пор оставалась отвратительно влажной и почему-то чесалась. Я вытащила из кармана носовой платок и, спускаясь по лестнице, беспощадно, со злостью, терла кожу в том месте, куда приложился Гуринсон. «Старый козел!» – как заевшая пластинка, пульсировало в мозгу. Самым обидным в этой истории было то, что мое чудесное настроение, мое восторженное витание в облаках литературы было грубо прервано, и я с грохотом несчаст-ного Икара свалилась на землю. Чувство прекрасного, восхищение, вера в возвышенный смысл бытия таяли на глазах, оставляя в душе мутную грязноватую лужу серой тоски. Я села на свое место в читальном зале – книги и тетради лежали так же, как я их оставила. Мысли о пошлости и грязи метались в голове как сумасшедшие. Как ни старалась, но заставить себя успокоиться и вернуться в рабочее настроение я не могла – мерзкий поцелуй похотливого старикашки совершенно вышиб из колеи. Да уж, правду говорят, искусство облагораживает. Читать подобные сцены в прозе Аполлинера было забавно, а самой свалиться в ту же яму… Бр-р-р! Я раздраженно отодвинула стопку книг и посмотрела на часы. До закрытия библиотеки времени оставалось много. Покинуть поле боя и потерять несколько часов работы я не имела права, поэтому, чтобы отвлечься, решила пока прочесть одну из статей Аполлинера. Я раскрыла книгу на нужной странице и стала медленно водить взглядом по строчкам. Голова работала плохо, французский текст поддавался неожиданно тяжело, а мысли все время куда-то убегали. Каждое предложение приходилось перечитывать по нескольку раз, прежде чем оно раскрывало передо мной свой истинный смысл.

Промучившись минут десять, я отложила книгу и стала внимательно рассматривать обложки остальных пяти изданий, выбранных мной для работы. Раз с французским языком сегодня все так печально, нужно заняться хотя бы русским текстом. Взяв в руки издание писем Аполлинера в переводе Левиной и Львова, я углубилась в чтение.

С эпистолярным наследием Костровицкого я уже была знакома, в оригинале. Но у меня оставалось непреодолимое ощущение того, что во многих письмах – прежде всего в любовной переписке поэта – я чего-то недопоняла. То ли слова употреблялись в жаргонном и устаревшем значении, которого я не знала и не могла найти в современных словарях, то ли мне не всегда точно удавалось истолковать эмоциональность и смелость автора – одним словом, смысл оставался либо расплывчатым, либо странным. Поэтому профессионально аккуратный перевод оказался очень даже кстати.

Я начала с середины – с цикла писем Аполлинера к Луизе де Колиньи-Шатийон. В свое время он показался мне наиболее загадочным и непонятным. Начало переписки датировалось концом сентября 1915 года и было воплощенной романтикой, искренним восхищением предметом юной любви. Более поздние письма разительно отличались. Только теперь до меня наконец дошло, какие именно куски вводили в ступор и путали смысл при чтении оригинала: «…я вспоминаю сладостные мгновения, проведенные с моей обожаемой Лу, которой я хочу отдать всю свою любовь, нежность и страсть. Я хочу, чтобы ты до самой смерти была покорна мне во всем, и, чтобы принудить тебя к этому, я буду хлестать тебя по ягодицам, твоим пышным, бархатистым ягодицам, которые трепещут, расходятся и сладострастно сжимаются, когда я их стегаю. Я буду хлестать их до крови, пока они не станут цвета клубники с молоком. Эти две прекрасные выпуклости должны по справедливости принять цвет красной кардинальской мантии. И я постараюсь им его придать. Я заставлю их мучиться от боли и наслаждения, а потом войду глубоко в тебя, трепещущую, впившись в твои губы, а если ты не отдашься, я приготовлю тебе новые муки, я воткнусь в твой зад до самого основания моей палки и заставлю тебя кричать от боли, разрывая этот прекрасный зад, который не заслуживает ничего другого и к которому я был до сего времени слишком снисходителен».

Я, уже во второй раз за каких-то полчаса, впала в мягкую разновидность комы – застыв, сидела тихо, как мышка, и боялась пошевелиться. Прочитанные строки горячо пульсировали в мозгу. Вдруг показалось, что все вокруг только и делают, что смотрят на мои красные от стыда щеки и заглядывают в книгу через плечо, чтобы понять, что это такое волнующее девушка там читает. Я осторожно огляделась по сторонам и вздохнула с облегчением, убедившись в том, что каждый посетитель занят своим делом. Как могла, прикрыла книгу руками и продолжила читать.

«Мне кажется, что я проникаю в тебя везде, – словно шептал мне на ухо чувственный мужской голос, – даже там, где ты боишься, мне кажется, я вижу, как ты содрогаешься, когда я заставляю тебя почувствовать, что ты принадлежишь мне, что я имею на тебя право, право укрощать тебя, заставлять тебя страдать, право подавлять твою гордость и волю, мне кажется, я вижу, как ты покоряешься мне и воздаешь мне ртом честь спереди и сзади. Мне кажется, я уже вижу, как мы пойдем дальше по дороге любви, и все безумства откроют свои шлюзы, чтобы мы могли плыть по волнам страсти. Лу, все потоки моего существа устремятся в тебя, я хочу утомить тебя всеми способами, чтобы ты просила пощады у своего возлюбленного, который подарит ее тебе, если только сам того захочет. Обожаю тебя, целую».

Я нервно захлопала глазами и заерзала на стуле. Сложно объяснить, но вместо того, чтобы назвать своего драгоценного Аполлинера извращенцем и не принимать близко к сердцу весь этот бред, я только крепче сжала книгу в руках и почувствовала страшное возбуждение. Словно все его слова были обращены ко мне, словно они намеренно потопили меня в пучине сладострастия и стыда. Непрошенное и неуместное в условиях читального зала состояние настолько завладело моим существом, что уже невозможно было приказать себе успокоиться и продолжить читать, не обращая внимания на чувства. «Моя Лу. – Я снова впилась голодными глазами в текст. – Ты представить не можешь, как я хотел тебя вчера и сегодня ночью. Я представлял твое тело, эту влажную плоть в таинственном гроте, приюте сладострастия. Я представлял, что если бы ты не ответила мне, как я хотел, то во время нашей следующей встречи я бы поставил тебя голой на четвереньки, по-собачьи. Я бы стегал тебя, пока ты ласкала меня ртом, и сжалился бы над тобой, лишь удостоверившись, что ты окончательно покорилась… А под конец пронзил бы тебя насквозь».

Кажется, я сошла с ума! Пришлось насильно закрыть глаза – другого действенного способа оторваться от этого чтения я не в состоянии была изобрести. Перед зрачками, под подрагивающими веками, плыла кроваво-красная дымка. Во всем теле ощущалась навязчивая истома. Я снова заерзала на стуле, пытаясь сбросить с себя невероятно острое возбуждение. Эффект оказался обратным. Не открывая глаз, я захлопнула книгу. Вскочила с места, открыла глаза и торопливо засеменила в сторону туалета, еще больше распаляя каждым движением неугомонную плоть. Самой сложной задачей было сейчас скрыть от многочисленных посетителей библиотеки, преданно уткнувшихся в книги, свое жуткое состояние, которое, как мне казалось в тот момент, сияло у меня на лбу огромными огненными буквами.

В читальный зал я вернулась уже совершенно нормальным человеком. Ледяная вода – специально не открывала кран с горячей – лучший способ очнуться от наваждения. Я подошла к своему ряду и начала было протискиваться к столу. Но – то ли я перепутала залы, то ли кто-то весьма наглым образом занял мое место – свободных столов в ряду не наблюдалось. Я на всякий случай, вытянув шею, рассмотрела своих бывших соседей – все как один на месте. Взглянула на книги, лежавшие на моем столе, – все верно, их я и выписывала… Значит, зал правильный. И ряд тоже. Только вот стол мой занял молодой человек в очках, который как ни в чем не бывало увлеченно читал. Вид у него был сосредоточенный, лицо – напряженное. И весь он выглядел потерянным, словно мысленно находился где-то далеко. Я обругала его про себя нехорошими словами и стала пробираться к столу с твердым намерением выгнать наглеца. Даже открыла уже рот, чтобы произнести вслух адаптированный вариант раздраженной мысли, как с ужасом обнаружила, что читает он те самые письма Аполлинера. Мне стало не по себе. Нужные слова застряли в горле – захотелось просто сбежать потихоньку и не признаваться, что это мой стол и мои книги. Только вот незадача – чтобы получить назад читательский билет и беспрепятственно выйти из библиотеки, книги, все до единой, нужно сдать.

– Простите, это мое место. – Я начала вежливо, но жестко, старательно вплетая в интонацию суровые ноты.

– Я знаю, – молодой человек произносил слова медленно и бесцветно. Он, похоже, с большой неохотой оторвался от чтения, поморгал глазами, словно отгонял какие-то видения, и только потом посмотрел на меня. – Вот эта книга – тоже ваша?

Он закрыл том, чтобы я увидела обложку. Можно подумать, и без того непонятно, во что он там впился мутным взглядом. Встать с моего стула нахальный незнакомец и не подумал. Раздражение перерастало в бешенство – мало того, что влезли на личную, даже запретную, территорию, так еще и пытаются допросы учинять!

– Библиотечная, – прошипела я так яростно, что добрая половина посетителей читального зала недоуменно оглянулась.

– Это хорошо. – Он продолжал спокойно сидеть, а я по-прежнему стояла над ним и ощущала себя идиоткой. – А то я было сильно испугался.

– Чего испугались?! – бешенство внутри меня все росло и росло.

Мы молча буравили друг друга взглядами, зрачки в зрачки: я враждебно, юноша сосредоточенно. Глаза у него были серыми. Или, может быть, голубыми?

– Ну, – молодой человек наконец медленно поднялся с места, прихватив книгу с собой, – если вам она больше не нужна, тогда я заберу. Почитать.

Первой моей мыслью было треснуть его по рукам, второй – пожаловаться пожилой библиотекарше, которая выдавала заказанные книги и наблюдала за порядком в зале. Я двинулась было в ее сторону, но тут почувствовала, как меня крепко схватили за запястье.

– Я пошутил, – прошептал он таким томным голосом, что внутри у меня все задрожало. Кажется, именно в этом тембре звучали в моем воспаленном мозгу отрывки из писем Аполлинера. – Просто вы мне понравились. Я за вами уже целый час наблюдаю, только не знал, как подойти. К тому же вы были страшно увлечены. А тут…

– Мне это неинтересно! – Пересиливая себя, я произнесла-таки давно заготовленную фразу. Еще чуть-чуть, и его шепот сделал бы из меня глупую шимпанзе, оказавшуюся во власти удава. – Пустите!

Я взглянула на него с негодованием и с силой отдернула руку, которая с трудом, но все же вырвалась из его ладони.

Незнакомец положил книгу на стол, встал – его лицо оказалось совсем близко, – загадочно улыбнулся и ретировался. Я плюхнулась на отвоеванный стул и перевела дыхание. И что за день такой выдался?! Раньше мне всегда казалось, что библиотека – самое безопасное на свете место. А тут – два покушения всего за какой-нибудь час. Я покачала головой, тяжело вздохнула и решила собираться домой. Сосредоточиться на работе после пережитых душевных баталий все равно не получится. Складывая библиотечные книги в стопку, я заметила, что из того самого злополучного экземпляра с письмами, где-то посередине, торчит уголок белой плотной бумаги. Я потянула за него и извлекла на свет божий визитную карточку:

ЧЕРЕМЕЗ

Артем

Валентинович

Аспирант кафедры квантовой статистики,

физический факультет МГУ

«Ничего себе, – возмущению моему не было предела, – совсем они в этой Москве обнаглели! У нас далеко не каждый профессор визитки себе может позволить. А тут, полюбуйтесь – аспирант!» Я демонстративно положила визитную карточку посреди пустого стола, взяла сумку и отправилась сдавать книги.

Глава 3

На улице было темно и сыро. С неба кружевным полотном падал мягкий пушистый снег, который, попав на землю, тут же таял и превращался в мерзкую жижу. Я торопливо шагала к метро. Всю дорогу – вниз, вниз, вниз. Мимо шикарных, огражденных коваными железными решетками особняков, мимо сверкающих огнями ресторанов и кафе, мимо припаркованных вдоль обочин запредельно дорогих машин и манящего к себе Театра на Таганке. Этот ежедневный путь – от метро до библиотеки утром и обратно вечером – лишал меня и так весьма хрупкого душевного равновесия. Ощущала я себя в центре Москвы так, будто попала на чужую планету, в незнакомый и неприветливый мир инородных существ. На всем лежала здесь печать роскоши и богатства. Тень непонятного и необъяснимого. Что там делается в этих особняках, за вывесками с названиями банков и каких-то компаний; что происходит в салонах шикарных машин и как они выглядят изнутри; что подают в этих безумно дорогих ресторанах, к которым даже страшно подойти? Все было окутано мраком. Все возбуждало тысячу вопросов и не давало ответов. Вот бы когда-нибудь взглянуть на эту жизнь поближе!

Но главная проблема была даже не в этом, а в том, как я себя здесь ощущала. В простенькой мутоновой шубке я казалась себе нищенкой в сравнении с уверенно открывавшими тяжеленные двери банков меховыми красавицами.

Стараясь придать походке независимость и тщательно замаскировать унизительное «я здесь – хуже всех», я мечтала только об одном: превратиться в невидимку, до которой никому нет дела. Сегодня, кажется, мне это вполне удалось – до пешеходного перехода я добралась без приключений. И, только пересекая дорогу от Театра на Таганке ко входу в метро, вдруг почувствовала на себе чей-то пристальный и горячий взгляд. Я непроизвольно вздрогнула всем телом и обернулась. Тот самый «Черемез Артем Валентинович» из библиотеки со своей наглой и в то же время необъяснимо притягательной улыбкой.

– Вы забыли кое-что на столе.

Он поймал мою руку, затянутую в перчатку, вложил в нее визитную карточку и зажал пальцы.

– Послушайте! – Я запоздало отстранилась и от волнения перешла на «профессорский» стиль. – Вы до неприличия настырны. Я не взяла вашей визитки, потому что не намерена с вами общаться. Ясно?

– Ясно. – Артем шел рядом и не думал отставать или обижаться на резкие выпады с моей стороны. – Хотя, сдается мне, словом «неприлично» можно назвать не только мою настырность, но и то, ради чего вы ходите в библиотеку, – издевательски копируя мой «парадный язык», самоуверенно улыбнулся он.

– Это абсолютно не ваше дело! – бросила я, задыхаясь от возмущения и покраснев как рак.

– Мое, – просто сказал Артем. – Потому что ты мне нравишься.

– Это не дает вам никакого права! – Я нервничала и готова была лопнуть от злости.

– Пусть так. – Артем легко поспевал за мной, хотя летела я вперед как угорелая. – Пока не дает. – Он выдержал многозначительную паузу. – У меня предложение – пойдем завтра в консерваторию?

– Нет! – отрезала я, не задумавшись ни на секунду, и скрылась за стеклянными дверями метрополитена.

Догонять меня Артем не стал. Но я знала, что он смотрит мне вслед, потому что спиной чувствовала на себе его обжигающий взгляд.

На следующее утро, как всегда, я ехала в библиотеку. Ночь прошла неспокойно, несмотря на накопившуюся за неделю усталость я долго не могла уснуть. И дело не в том, что спала в чужой кровати, в квартире маминой московской подруги, – за неделю вполне привыкла – а в том, что я непрестанно думала о противном поступке Гуринсона и настырной бесцеремонности Черемеза. Ну и фамилии подобрались! «Неужели, – рассуждала я, лежа с открытыми глазами, – этот самый Борис Павлович ко всем студенткам и аспиранткам пристает? И куда же смотрит его жена, если он с ходу тащит всех к себе домой?» – «А вот непонятно, – завертелась в голове еще одна идиотская мысль, – у него в силу возраста уже только теоретический интерес или он все еще на что-то претендует?» Я хихикнула и тут же тяжело вздохнула. Жалко, что все так вышло: только начала говорить с умным человеком на интересную тему, и нате вам, такой облом. Теперь уже и в оппоненты его не позовешь: я лично ни за какие рецензии и связи не соглашусь с ним переспать. Даже не обсуждается! Придется менять планы, а все из-за такой ерунды, как слюнявый поцелуй любвеобильного старикашки! Я решила, что завтра же выдеру лист с номером его телефона из своей записной книжки, а по возвращении попрошу Ирину Александровну – моего научного руководителя – помочь с поиском другого оппонента. Лучше, если это будет женщина.

Дальше мысли, взбудораженные эмоциональным напряжением минувшего дня, плавно перешли к обладателю фамилии Черемез. Только сейчас, лежа в кровати, я поняла, что внешне Артем Валентинович мне понравился, даже очень. Просто тогда я была слишком зла на него, чтобы думать о чем-то еще. Настырный, как и сам хозяин, образ всплыл перед внутренним взором. Я перевернулась на другой бок, пытаясь его прогнать. Не получилось. Несколько часов я ворочалась с боку на бок, сражаясь с бессонницей и терпя поражение за поражением.

Потом усилием воли переключила предательское сознание в правильный режим работы «моя Катюша» и сосредоточилась на мыслях о ребенке. По своей крошечной дочке за неделю жизни в Москве я соскучилась невероятно – так надолго мы еще ни разу не расставались. Я подсчитала, что не видела Катеньку уже целых двести часов. Удивилась, что цифра получилась такой огромной. Подумала о том, как там бабушка справляется без меня, чем кормит мою малышку, что ей читает, водит ли на прогулки, и наконец провалилась в тревожный и прерывистый сон.

Пасмурное выползание из постели в семь утра сопровождалось головной болью и чувством хронического недосыпа. Немного помог душ. Но состояние все равно было квелым, и я дольше обычного возилась, собираясь в библиотеку.

Я уже почти оделась, но тут неожиданно подумалось, что неплохо бы сменить привычные свитер и джинсы на что-нибудь более привлекательное – все-таки суббота сегодня, канун Восьмого марта. Вдруг успею после библиотеки в музей. Или, может, Лидке позвоню – одногруппнице своей бывшей. Погуляем. А то за целую неделю холостяцкой жизни в Москве так никуда и не выбралась. Обидно.

Я достала из дорожной сумки единственный наряд – прямое черное платье длиной чуть выше колен, плотно облегающее фигуру. Сшитое на заказ, оно сидело идеально – это был беспроигрышный вариант на все более-менее праздничные и торжественные случаи моей жизни. Хочешь – в театр или на день рождения к подруге, хочешь – на дискотеку. Любой каприз. Разумеется, для полноты эффекта нужно было хотя бы чуть-чуть подкраситься и уложить волосы. Я махнула рукой на то, что опаздываю к открытию библиотеки, и стала переодеваться. На все про все ушло чуть больше часа. Зато отражение в зеркале порадовало и даже подняло настроение. Все-таки красота – страшная сила.

Пресыщенная за неделю литературными шедеврами и раритетами душа активно жаждала простого человеческого праздника. Да только где ж его взять?!

День в библиотеке прошел спокойно – то есть как обычно в этом уютном царстве зарубежных книг. Единственное, что меня вдруг огорчило, – никто сегодня не претендовал на мою персону и даже внимания на нее не обращал. А я, совершенно непроизвольно, то и дело отвлекалась от работы и оглядывалась по сторонам. Зря, что ли, так старалась? Но публика, как назло, была все больше женского пола. Редкие экземпляры представителей мужской половины (или уже трети, судя по концентрации?) человечества «приятностью» не отличались: потерянные лица, безумные взгляды, стеснительные движения – одним словом, «ботаники от литературы». Пришлось прервать свое в корне бесполезное занятие по изучению контингента и углубиться в чтение. «И как только вчерашний физик сюда попал? – подумала я, прежде чем окончательно уйти с головой в науку. – Просто странная случайность».

Я заказывала нужные книги, выписывала в тетрадку цитаты из работ зарубежных исследователей творчества Аполлинера, особо интересные главы ксерокопировала. Правда, последнее было удовольствием не из дешевых. Но выбора не оставалось. Необходимо было привезти в Казань максимальное количество нужного материала. В родном университете, да и во всем городе, таких книг не отыскать. Наука у нас держалась исключительно на энтузиазме и безумной преданности делу профессорско-преподавательского состава. С материальной базой, начиная с библиотеки и заканчивая техническими средствами и заработной платой, дела обстояли плохо. А уж после кризиса вообще все стало хуже некуда. Были лишь студенты, зараженные бактерией творчества и искусства, были аспиранты, с головой погрузившиеся в литературу. Вот и весь базис для развития. «Чистое искусство» в своем натуральном, нетронутом виде. Денег на приобретение новой литературы у библиотек не наблюдалось. Компьютер был хорошо если один на кафедру. Никакие командировки аспирантам не оплачивались. Необходимо собрать материал – выкручивайся, как знаешь. Нужно участвовать в иногородней конференции – придумывай, что сможешь. Вот тебе стипендия в размере пятисот рублей в месяц. Не хватает – зарабатывай, где и как сумеешь. Пока не родилась Катерина, я именно этим и занималась. Преподавала французский язык студентам первого курса в педуниверситете, давала в невероятном количестве частные уроки, от которых меня тошнило, бралась за любые оплачиваемые переводы. Но попадались они крайне редко – после 98-го город приходил в себя тяжело. И весь бизнес либо загибался на корню, либо влачил жалкое существование. Откуда же взяться зарубежным контрактам?

Можно было, конечно, придумать для себя что-то еще, более доходное. Но плотно вбитое в голову научно-коммунистическое воспитание страшно мешало. Ни продавать, ни посредничать, ни «делать бизнес» – ничего такого я не могла. Может, это и хорошо – не знаю, но прожить на добытое по специальности, «честным путем», стало почти невозможно. Каждый теперь выкручивался как мог и порой не без экзотики. Лучшая моя подруга Ирка, которая днем была преподавателем английского языка в химико-технологическом институте, по ночам танцевала стриптиз в только что открывшемся в городе престижном ночном клубе отеля «Сафар». Эта работа подвернулась Иришке совершенно случайно – школьная подруга попросила сходить с ней на кастинг в новый клуб, одной было страшно, да и неловко. Ирка по природной доброте своей согласилась. Участвовать сама и не думала. Но когда их завели в кабинет менеджера и стали задавать разные вопросы, ей показалось неудобным объяснять, что она пришла просто за компанию. И Ира вслед за подругой сдержанно отвечала. А потом менеджер встал из-за стола, подошел к ней и рявкнул так, что Ирка чуть не до потолка от страха подпрыгнула: «Свитер сними!» Она сделала это автоматически, просто от испуга. За свитером последовал лифчик. В результате подруге отказали, а в Ирку вцепились мертвой хваткой. Даже уроки стриптиза бесплатно давали, что вообще было случаем беспрецедентным. Так вот все само собой и сложилось. Но Ира выглядела теперь вполне довольной жизнью – за вечер в клубе на одних коктейлях, которые заказывали для нее щедрые клиенты (а приносили ей по строгой договоренности с официантами то воду, то сок – в зависимости от характера подменяемых ингредиентов), она порой зарабатывала больше, чем за полгода преподавания в институте. Ничего не скажешь, устроили нам господа хозяева страны подмену ценностей и веселую жизнь. Но Ирке, кажется, даже нравилось. Была в ней какая-то тайная страсть к эксгибиционизму. Единственное, что по-настоящему смущало, – страх повстречать на собственных выступлениях своих же студентов. Вот это было бы совсем некстати. Хотя бог миловал: таких денег, чтобы забрести в это дорогущее заведение, у ее студентов, к счастью, не наблюдалось. Сыночки богатых папенек учились совсем в других вузах и чаще всего за границей.

Одним словом, жизнь шла своим чередом. Каждый спасался как мог.

Очнулась от своих мыслей я только в тот момент, когда сотрудники библиотеки вежливо, но громко напомнили посетителям о том, что «в связи с предпраздничным днем читальные залы закрываются на два часа раньше». Я вздохнула с сожалением и отругала себя за разгильдяйство – за целый день не успела осилить и половины намеченного.

Вниз, в гардероб, я спускалась в абсолютно потерянном состоянии. «Вот ведь, – думалось с досадой, – и не поработала толком, и зря по сторонам вертелась». Я медленно переставляла ноги со ступеньки на ступеньку и понуро разглядывала стены, на которых висели яркие репродукции. Перед последним лестничным пролетом взгляд, вместо того чтобы зависнуть на очередной картинке, предательски уперся в телефон-автомат. Я в задумчивости остановилась, поразмышляв, достала из сумки визитку Артема, долго на нее смотрела, даже нашла в кошельке два телефонных жетона, но так и не решилась позвонить. «Подумаешь, понравился запоздало. Даже и не вздумай, – убеждала я себя. – Дамы, особенно замужние и с ребенком, малознакомым мужчинам не звонят. Позвони лучше Лидке». – «Лидке не хочу! – раскапризничалась вторая, более развязная моя половина. – Не очень-то мы с ней и дружили. Она – зануда». В конце концов я грубо оборвала этот внутренний диалог: «Нечего вообще куда-то звонить!» – и надула губы. В гардероб спустилась в таком вот – обиженном на себя саму – виде.

Глава 4

На улице снова шел снег. Правда, теперь он, как приличный, спокойно ложился на землю и не таял. Заметно похолодало, и сияющие снежинки старательно прикрывали разведенную вчера ими же самими, вялыми и размокшими, грязь.

Двор библиотеки был большим и красивым, особенно летом, когда все утопало в зелени. Не случайно именно здесь, на удобных деревянных лавочках, собирались уставшие за день счастливые студенческие компании.

Сейчас, само собой, было пусто. Я шла не торопясь. Гуляла. К маминой подруге сразу возвращаться не хотелось – скучно, по улицам долго не походишь – холодно, и я принялась размышлять над тем, куда себя деть. Очень хотелось пойти в театр. Но баловать себя развлечениями я не могла – деньги нужно было экономить, еще целую неделю жить в Москве. А если купить билет на спектакль, то потом ни на метро, ни на «сухой паек» вместо обеда, ни на ксерокопии статей не хватит. Разве что музей – Третьяковку или Пушкинский – я вполне могла посетить без особого урона для тощего бюджета, но сейчас ехать туда было уже поздно. Мне снова взгрустнулось. Вообще-то всю жизнь я прекрасно знала, что деньги значения не имеют, а важно совсем другое. Но при всех этих знаниях скудость средств или их периодическое отсутствие страшно портили жизнь. Прибивали мощным прессом к земле. Хотелось сжаться в комок, стать крошечной, а потом и вовсе исчезнуть, вместо того чтобы с любопытством разглядывать развешанные по всей Москве афиши, украдкой просматривать выставленное перед входами в рестораны меню. И знать, что ты никогда в жизни не попадешь на этот спектакль и не попробуешь загадочную лазанью или ризотто.

– Яна! – Я автоматически обернулась на звук своего имени, хотя знала, что здесь, в центре Москвы, абсолютно некому меня окликать. Просто зовут какую-то другую Яну.

Но навстречу мне торопился Артем. Сердце запрыгало внутри как сумасшедшее и успокоилось только после того, как несколько раз больно ударилось о ребра. Я и смутилась, и обрадовалась.

Артем выглядел немного замерзшим, но прямо-таки сиял от счастья. Надо же!

– Слава богу, я вас дождался. – Он говорил быстро и еще быстрее приближался ко мне, словно боялся, что сейчас я убегу. – А то бы еще немного – и примерз к этой чертовой лавочке.

– А откуда вы знаете, как меня зовут? – Я искренне была удивлена.

– Ну, просто я внимательный, – похвастался Артем и тут же, пресекая дальнейшие расспросы, добавил: – Хотя вообще-то я не люблю выдавать свои секреты!

– Что ж, это хорошее качество, – с улыбкой одобрила я, не слишком обеспокоившись его осведомленностью. – Не в смысле скрытности, а в смысле внимания.

– Вы меня уже хвалите – значит, прогресс есть! Так как насчет консерватории? – Артем смотрел мне прямо в глаза. (Я с радостью отвела бы взгляд, но не могла – каким-то загадочным образом его глаза доминировали над окружающим миром и притягивали к себе.) – Составите мне компанию?

– А вы настырный! – нервно рассмеялась я.

– Конечно, у вас еще вчера была возможность в этом убедиться. Так как? – повторил он вопрос.

– Сегодня – с удовольствием! – и сообразив, что перегнула палку, я строго заметила: – Но не думайте, что это что-то значит.

– Не думаю! – радостно мотнул головой Артем (последнюю фразу он, кажется, пропустил мимо ушей и ответил чисто автоматически). – А я-то боялся, снова придется долго и нудно вас уговаривать. Вчера вы не были такой дружелюбной.

– Это потому что вы плохо себя вели. – Я демонстративно надула губы. – Терпеть не могу, когда берут чужие вещи.

– Прошу прощения. Больше не буду, – с готовностью извинился он, потом немного задумался и добавил: – Но вы мне не слишком верьте.

И тут же убедил в правильности внесенной коррективы – не спрашивая разрешения, взял мой «рабочий» портфель из черного кожзаменителя, схватил меня за руку и потащил в сторону метро. Вырываться не хотелось. Тепло его ладони ощущалось даже сквозь перчатку.

– А как вы здесь вчера оказались? – Я первая нарушила молчание и кивнула назад, в сторону библиотеки. – Что-то я не замечала, чтобы интересы физиков и лириков по жизни совпадали.

– На самом деле все просто, – усмехнулся Артем. – Я к кандидатскому экзамену по английскому языку готовился. Мне заранее сказали, что будет за статья (наша англичаночка хорошо ко мне относится). Хотелось найти и прочитать.

– Ну и как, нашли?

– Нашел. – Артем засмеялся. – Только прочитать не успел. Вы с вашим Аполлинером меня отвлекали.

– Извините. – Я смутилась и опустила было глаза, но вовремя опомнилась. – Вернее, мы с Аполлинером тут ни при чем! Вы сами пришли и сели на наше место! Да еще и начали чужие книги читать – стыдно должно быть!

Для вящего успеха своего бесхитростного воспитательного приема я еще и руку выдернула из его ладони и тут же с детским любопытством поинтересовалась:

– А вам нравятся его произведения?

– Вообще-то я не слишком хорошо разбираюсь в литературе. – Артем пожал плечами. – Слышал про «Алкоголи», может, что-то когда-то читал. Не помню. Одним словом, знаю, что существовал такой поэт. Вот и все.

– А прозу его не читали? – Я, заведя разговор в интересное мне русло, с удовольствием взгромоздилась на излюбленный конек.

– Нет. Вчера вот только столкнулся благодаря вам с образчиком эпистолярного жанра. – Артем усмехнулся. На лице его отразилась целая гамма чувств.

– Ну, письма – сами по себе. – Я почувствовала, что краснею, и постаралась поскорее сменить опасную тему. – На самом деле у Аполлинера есть что почитать и помимо. В смысле, романы, рассказы, пьесы.

– Так у вас диплом на тему «Аполлинер – прозаик» или что-то вроде? – с улыбкой спросил Артем.

– У меня – не диплом, – совершенно серьезно обиделась я. Вечно все принимают меня за девчонку. А ведь двадцать два года уже! Ребенку семь месяцев! Как же надоели этот маленький рост и худосочное телосложение! – Я диссертацию пишу.

– Да-а-а?! Ни за что бы не подумал, – удивился он. – И где?

– Не здесь, – коротко ответила я. Не хотелось так сразу сознаваться, что я не москвичка. Вдруг здесь это важное условие для начала дружеского знакомства. Но и врать я как-то не привыкла, поэтому, поразмыслив, выдала страшную тайну: – В Казанском государственном университете.

– А-а, слышал! – кивнул Артем, на мое провинциальное происхождение он отреагировал безразлично. – Это где Ленин учился?

– Точно, – засмеялась я, осведомленность Артема о моем родном КГУ была приятна. – Вообще-то наш университет третий в России по значимости после Питера и Москвы.

– Тоже знаю. Ну, – Артем снова осторожно взял меня за руку, – похоже, у меня появилась уникальная возможность познакомиться с прозой Гийома Аполлинера в адаптированном пересказе. Начинайте!

– Ну-у, э-э-э. – Я неожиданно смутилась. – Даже и не знаю, что рассказать.

– Что-нибудь интересное, – потребовал он.

– А что вам интересно?

Память некстати извлекла из недр своих содержание двух*censored*графических романов. Но к такому испытанию я была не готова. Артем тем временем изобразил жестом «рассказывайте что угодно, мне интересно все» и выжидающе уставился на меня.

– Ну, хорошо. Если вам все равно, тогда для начала будет «Гниющий чародей».

– Да? – смешно поморщился он. – Что-то название не очень возбуждает.

– Придется потерпеть, – строго сказала я, не обращая внимания на употребленное им слово и надевая маску сосредоточенной преподавательской задумчивости. – На самом деле это интересная и необычная вещь.

– Не сомневаюсь, – недовольно пробубнил Артем.

Я бросила на него усмиряющий учительский взгляд. Он тут же замолчал.

– Значит, так, краткое содержание такое: жил на свете могущественный волшебник Мерлин. Его все знают по средневековым легендам артуровского цикла, – не удержалась я от менторского тона.

– В курсе, – осадил меня Артем, – не совсем же я неуч.

– Это хорошо, – смутившись, похвалила я. – Родился этот самый Мерлин у одной сказочно красивой леди. Правда, была она со странностями и еще в юности приняла твердое решение никогда в своей жизни не смотреть на мужчин. Родители ее страшно по этому поводу переживали – нужно дочку замуж выдавать, а она и близко никого к себе не подпускает. В общем, засиделась красавица в девках, пока в одну прекрасную ночь не явился к ней невидимый жених и не овладел тайно ее сердцем и телом.

Я перевела дыхание. Подумала о том, как неуместно звучит моя пафосная речь посреди современной Москвы, но Артем смотрел на меня с любопытством и ждал продолжения.

– А был это дьявол. В течение месяца каждую ночь приходил он к своей возлюбленной. Оставался осязаемым, но невидимым и дарил неземное наслаждение, не нарушая ее обета. А потом, как водится, красавица забеременела, а новоиспеченный папаша исчез. – Я строго посмотрела на Артема. – Ему-то только и нужно было, что заронить свое семя во чрево прекрасной девственницы. А в занудных мероприятиях «пеленки-распашонки» он участвовать не хотел.

– Ну, не все же такие! – не удержался от праведного гнева Артем. – Откуда такой цинизм?

– Да так. – Я пожала плечами.

Не объяснять же, что имеется кое-какой, правда, не столь брутальный, жизненный опыт. Да и наслушалась-начиталась предостаточно.

– Смысл все равно не в том. Слушай дальше, – продолжила я, не заметив, что перешла на «ты». – Из дьявольского семени родился мальчик. Назвали его Мерлин. На воспитание-учение он был определен к Утеру Пендрагону – королю бриттов. Мерлин вырос. А получив огромные знания и силу, наворотил среди порядочных людей нехороших дел. Наследственность-то дурная все равно о себе знать дает. А потом удалился жить в сказочный лес – потому что стыдно стало. В лесу он и повстречал прекрасную Озерную деву, Вивиан. Мерлин влюбился до потери сознания и пообещал девушке сделать для нее все, что душе угодно. Девица тоже оказалась не промах – попросила Мерлина научить ее всем чарам и премудростям, которые знал волшебник. В ответ, как положено, посулив блаженство.

– Ну, вроде как справедливо, – одобрил Артем.

– Да, но Озерная дева обманула Мерлина. Она быстро освоила искусство усыплять чародея и делала это всякий раз, как он приходил к ней за оплатой. Бедняга спал, а проснувшись, был уверен, что провел с Вивиан ночь.

Артем недовольно хмыкнул.

– А потом, – я сделала страшный голос, – когда возлюбленная Мерлина поняла, что научилась всему, что знал и умел он сам, она разверзла перед ним землю и заставила его спуститься вниз. Затем сомкнула пропасть, в которой отныне покоился Мерлин, и завалила свежую могилу чародея огромным камнем. Вот так он и умер. Точнее, тело его стало беспомощным, волшебство утратило силу, а плоть начала гнить. Только душа оставалась живой. И наблюдала за собственным гниением и всем, что происходит вокруг, словно со стороны.

– Ужас! – поежился Артем. – Ну и дрянь же эта Озерная дева!

– Есть такое дело, – согласно кивнула я – несчастного Мерлина, очень уж похожего в своих любовных бедах на Аполлинера и пострадавшего от собственных чувств, мне всегда было несказанно жаль. – Вот и автор «Гниющего чародея» считал, что женщины по природе своей вероломны, коварны и, не задумываясь, могут предать. Собственно, это он и хотел показать.

– А это правда? – с интересом спросил Артем.

– Что – правда? – переспросила я, делая вид, что не поняла сути вопроса. На самом деле все уже давно было предельно ясно. Особенно то, что я вот уже второй день за каким-то лешим общаюсь с привлекательным молодым человеком и пока еще ни словом не обмолвилась о том, что у меня есть ребенок и муж. Равно как и Славе своему о случайном знакомом рассказывать не собиралась. Как это еще назвать, если не вероломством?

– Все женщины такие? – уточнил Артем.

– Мне-то откуда знать?! С женщинами, слава богу, дела не имею, – сыронизировала я. – А вот у Аполлинера, судя по биографии, был неоднократный печальный опыт. Мирей Дюбуа, Анни Плейден и прочие – всех имен сейчас не припомню – то предавали его, то не понимали, то отвергали. Загрустишь тут.

– А что дальше-то было? – Артем начал искренне переживать за судьбу незадачливого мага. – Мерлин освободился?

– Да какое там! – Я печально махнула рукой. – Много чего еще было – приходили искать Мерлина разные мифические существа, божественные и дьявольские создания, звери. Кто радовался его смерти. Кто скорбел о нем. Каждый высказывался на тему. Ели друг друга на его могиле, насиловали, убивали. А Мерлин все это время гнил. Видел и чувствовал, как копошится над ним толпа разношерстных существ, а в нем – туча червей. Душа его и голос оставались живы, поэтому в финале Мерлин все-таки поговорил с Озерной девой. Выяснилось, что она, оказывается, тоже его любила. Просто дура была, как и все остальные бабы, и не могла вовремя понять своих чувств. А когда разобралась в них, было уже поздно.

– Она что же, не вытащила его? – Артем изо всех сил пытался получить «счастливый конец».

– Нечего уже вытаскивать-то было. Кости одни остались, – грустно усмехнулась я, наблюдая за переживаниями впечатлительного молодого человека.

– Ничего себе! – Он совсем сник. – Я думал, в сказках все должно заканчиваться хорошо.

– Сказкой «Гниющего чародея» не назовешь. – Я помолчала, размышляя. – Это гораздо более сложный жанр. Скорее уж, притча, средневековая мистерия, переложение древней легенды. Да и то все не в чистом виде.

– А смысл-то этой самой притчи в чем? Не только же в том, чтобы раскрыть предательскую сущность женщин? – не унимался Артем.

– Смысл в существовании бессмертной души поэта. Вечного искусства, над которым не властны время, любовь и прочие неприятности, – неуверенно сообщила я. – А заодно и утверждение непохожести, разности мира мужчин и женщин. Полезности первого – ОН и «мир с создателем», и «поле со жнецом», и что-то еще важное и нужное. ОНА же – исключительно вредоносное создание: «пролитая кровь», «бесполезная весна». Вот так.

– И что? – удивился Артем. – Не обидно про это диссертацию писать?

– Мне?! – Я рассмеялась. – Обида – глупое чувство. А потом, я же восточная женщина как-никак и вполне в состоянии переварить мусульманскую мудрость «курица – не птица, женщина – не человек».

При этом сообщать новому знакомому о том, что себя к разряду типичных женщин я не очень-то отношу, я не стала.

– Надо же! – Артем не поверил своим ушам. – А я-то думал, что один вынашиваю в себе такие прогрессивные мысли.

Воспитывать зарвавшееся дитя мегаполиса мне не хотелось. Да и на данном этапе общения было совершенно наплевать на то, как Артем воспринимает женщин: так же, как Аполлинер, или чуть более благосклонно. В конце концов, у обоих могли быть на то свои причины. Главное, общаться с Артемом мне было интересно, весело и общий язык находился легко. Все-таки аспиранты, какой бы наукой они ни занимались, в плане эрудиции, философии и миропонимания чем-то немного похожи. И это приятно.

Глава 5

Из метро мы вышли на «Театральной» – до начала концерта еще оставалось время, и Артем предложил прогуляться по Красной площади. Изложив свою версию «Гниющего чародея», я теперь больше молчала. Говорил Артем. Рассказывал, как поступал в аспирантуру, в чем заключался смысл его диссертации. Последнее было довольно сложно для моего филологического восприятия. Но я старательно выслушала все и даже задала несколько детских вопросов.

Дальше выяснилось, что у нас обоих замечательные, талантливые и молодые научные руководители. И что мы оба у них – первые аспиранты. Это незамысловатое открытие удивительно сближало.

Из рассказов Артема стало ясно, что он благодаря аспирантуре, а до того – учебе на физическом факультете МГУ уже объездил половину Европы. Деньги на физфаке добывать умели, грантов для физиков разной специализации по всему миру объявлялось столько, что глаза разбегались. И мой приятель радостно повествовал о своих приключениях за границей, о завоеванных стипендиях и научных успехах. Но, насколько я поняла, все достижения в научной карьере Артема были связаны отнюдь не с Россией. Народу на Красной площади оказалось неожиданно много для хоть и не суровой, но вполне еще строгой зимы. Устав мерзнуть и перемещаться в толпе, все время прокладывая себе и мне дорогу, Артем пробормотал себе под нос что-то вроде «понаехали тут в нашу Москву» и затащил меня в маленькое кафе неподалеку от Александровского сада. Я подумала, что и я ведь тоже «понаехала», но обижаться не стала. Какой смысл капризничать, если снобизм – врожденная черта большинства коренных москвичей? Не излечишь.

– Может быть, пора перейти на «ты»? – предложил Артем, когда мы уселись за маленький, шатающийся из стороны в сторону столик и заказали кофе.

– Ради бога, – мне-то казалось, мы уже перешагнули этот барьер – вообще, ощущение было такое, будто Артема я знаю уже много-много лет.

– Вот и замечательно! – Он пристально посмотрел на меня сквозь стекла очков. – Тогда пей кофе, и пойдем. – Он взглянул на часы. – И еще, забыл предупредить: у нас культурно-массовое мероприятие. В том смысле, что в консерваторию мы идем не одни, а с небольшой толпой моих друзей. И билеты у кого-то из них.

Я кивнула, хотя и почувствовала смущение.

Значит, предстояло знакомиться с его приятелями и, вероятно, даже сыграть для них роль «девушки Артема». Давно уже я не была в подобной ситуации. Жизнь в последнее время предлагала мне совсем другие роли: жена, хозяйка, невестка. Целый ворох костюмов и масок, которые сидели на мне до крайности неудобно. Сама не понимаю, зачем я их на себя надела? Ну, уж куда теперь деваться.

У входа в консерваторию нас действительно ждала обещанная «толпа» из пяти человек: трех молодых людей и двух девушек. Подсознательно мне захотелось произвести на них самое хорошее впечатление, и я начала стараться изо всех сил. Делала своевременные замечания, шутила, смеялась – одним словом, пыталась казаться «своей». Судя по доброжелательной реакции новых знакомых, мне это вполне удалось.

Вскоре уже все болтали без умолку и бурно веселились, посмеиваясь над тем, что их занесло в консерваторию. Похоже, развлекательная программа такого рода была для ребят событием из ряда вон, и они подтрунивали друг над другом на тему: «Кто же все-таки быстрее всех заснет?» Потом выяснилось, что сами они вряд ли додумались бы до подобного времяпровождения, просто билеты им достались бесплатно, а «халява» для русского человека – дело святое.

Хорошо одетый юноша, пришедший без пары и принесший билеты, оказался любовником одной из «первых скрипок» игравшего сегодня оркестра. Эта самая «скрипка» и снабдила компанию контрамарками.

Парнишка, судя по всему, гордился дамой сердца и с упоением рассказывал о своем страстном и только-только развернувшемся романе. Вообще-то избранница Родиона (так звали пылкого влюбленного) была старше его лет на десять и уже имела законного супруга, но темперамент у скрипачки был такой, что хватало с запасом и мужу, и юному любовнику. Родион даже похвастался одним из последних подвигов, с гордостью сообщив, что они с подругой умудрились прозаниматься любовью часа два подряд, не разъединившись ни на секунду. За это время сам он раз десять успел достигнуть финала, а уж о любвеобильной даме и говорить не приходится – сбились со счета, когда дошло до двадцати. Я тихонько хихикнула, прикрыв лицо рукавом своей шубы, – не хотелось, чтобы юный мачо заметил мой скептицизм и расстроился. А Родион улучил момент, когда Артем отвернулся, и сказал, что приглашает меня как-нибудь на ужин. Потому что обидно не встретиться еще раз с такой умной и красивой девушкой. Было приятно. Но вовсе не потому, что я понравилась Родиону, а оттого, что Артем, несмотря на видимую вовлеченность в другой разговор, прекрасно слышал, о чем шепчутся за его спиной. Он посмотрел на меня строго, укоризненно покачал головой и шепотом произнес «ай-ай-ай», погрозив для наглядности пальцем. И я начала бесконтрольно подтаивать от счастья.

Концерт был сказочно хорош. Играли Вагнера. Исполнители терзали зал такими бурными эмоциями и кипящей страстью, что мне даже на минуту показалось, будто Родион не соврал. Если люди способны так эмоционально подать свое искусство, то и в личной жизни тихим нравом отличаться не должны. Взять в качестве иллюстрации того же Аполлинера.

После концерта шумная компания, включая присоединившуюся к нам «первую скрипку», вывалила на улицу. А я стала исподтишка подглядывать за возлюбленной Родиона, которая отличалась смешливостью, была шустрой, кругленькой и симпатичной. Я невольно залюбовалась – нечасто в наше время повстречаешь человека, в котором жизненная энергия бьет ключом и щедро изливается на страждущие того же души.

Родион бросил на нас горделивый взгляд успешного самца и тут же потащил кормить свою подружку – «Ты проголодалась, бедняга?» – громко обсуждая на ходу меню из предвкушаемых блюд. Родители Родиона, как я успела понять из его хвастливой болтовни, были далеко не из бедных. А потому мальчик-мажор мог многое себе позволить. Например, пинком открывать двери в любой гастрономический рай, о котором робко грезил мой пустой желудок.

На вопросительный взгляд Артема «пойдем с ними или нет?» я, отчаянно сражаясь с голодной тошнотой, мотнула головой отрицательно – бог его знает, какие там цены, в облюбованном этим баловнем судьбы месте. Разорять своего нового и очень милого знакомого я не собиралась. А главное, лучше не давать повода чувствовать себя обязанной. Есть у меня такая «дурная» привычка – на любое добро хочется ответить добром, да еще желательно в троекратном размере. Мне противопоставить ужину в ресторане было нечего.

Мы со всеми распрощались и не торопясь направились к метро.

– А где ты живешь? – поинтересовался Артем.

– В смысле, в Москве? – уточнила я.

– Ну да, – кивнул он и пожал плечами. – Не в Казани ж.

– Я – на «Щелковской» и еще остановок пять на автобусе, – с затаенным страхом сообщила я.

– Ничего себе! – выдохнул Артем. – Далековато.

– Тебе не нужно меня провожать. Я доеду сама.

Я старалась не показать, что разочарована. Провинциальная привычка к тому, что молодой человек обязан проводить тебя до двери в квартиру, давала себя знать. Печально было тащиться одной в такую даль, да еще глубокой ночью. Но главное, пока что мне совершенно не хотелось расставаться с Артемом. Казалось, мы так толком и не поговорили, не рассказали друг другу о себе.

– Одну я тебя не отпущу – уже поздно, – не терпящим возражения тоном сказал Артем.

– Тогда поехали! – обрадовалась я.

– Ну, – он нахмурился, – поехать с тобой я тоже вряд ли смогу. Пока мы доберемся, закроют метро. Придется мне на коврике у твоего подъезда ночевать.

– А ты далеко от «Щелковской» живешь?

– На другом конце Москвы. На «Академической».

– Да уж, явно нам не по пути.

– Это мы еще посмотрим! – возразил Артем и начал интенсивно рыться в карманах пальто.

– Что ты потерял? – удивленно спросила я.

– Жетон для телефона ищу, – пошарив в карманах брюк, а потом и в бумажнике, ответил он.

– Держи. – Я протянула на ладони два железных кругляшка с ложбинками посередине. – Все равно на тебя планировала истратить.

– Как это? – не понял Артем.

– Ну… хотела тебе из библиотеки позвонить, когда выходила. Но не решилась.

– Что, серьезно? – заулыбался Артем. – Ты просто умница!

– Почему – умница? – смутилась я, опустив глаза.

– И потому, что хотела позвонить, и потому, что не решилась. – Он заботливо поправил сбившийся капюшон у меня на голове. – Меня ведь в лаборатории к тому моменту уже не было. Я около библиотеки на скамейке мерз.

– А куда ты будешь звонить? – сообразив, что не знаю цели звонка, я насторожилась. Вдруг он собрался меня в гостиницу вести?! Не хватало только каких-нибудь приключений в этом роде.

– Домой, – невозмутимо ответил Артем. – Сообщу отцу, что приду не один.

Он подошел к кабинке телефона-автомата. Час от часу не легче!

– Подожди, подожди! – Я испуганно потянула Артема за рукав. – Мы так не договаривались! Я не могу. Мы почти незнакомы.

«И у меня есть муж!» – чуть не брякнула я, спохватившись в последний момент.

– И что? – Артем поднял брови. – Это повод отпускать тебя одну к черту на кулички или самому ночевать на улице?

– Нет, – тихо сказала я и начала злиться на Артема, не в состоянии четко объяснить себе причину этой самой злости.

– Если нет – тогда мы едем ко мне. От метро близко, на автобусе ехать не надо. Так что решено. – Он посмотрел, как я тереблю в руках перчатки, как подрагивают мои веки, как сжимаются губы (я готова была, в секунду все оборвав, повернуться и уйти), и снова заговорил, тихо, но очень твердо:

– Я живу с семьей. Мамы и сестры сегодня нет, а папа дома. Ты будешь спать в моей комнате. Я – в гостиной. Никто тебя не собирается ни уговаривать, ни принуждать. Все будет только так, как захочешь ты. Ясно?

От его прямоты я просто оторопела. Неужели малознакомой женщине можно такое говорить?! С одной стороны, хорошо, конечно, что взяли и разом все выяснили. С другой – все-таки не стоит так однозначно заявлять девушке, что тебе все равно, будет она к тебе благосклонна или нет. Я чувствовала себя и польщенной – «мое мнение – главное», и уязвленной – «я его не интересую». Артем, не обращая больше внимания на мое душевное смятение, взял в руки трубку заледеневшего телефона и начал сосредоточенно давить на кнопки.

– Папа, привет. Что? Нет. Все в порядке. Я скоро буду. Правда, не один. Поэтому хотел предупредить. Да все нормально! Просто девушка очень далеко живет – домой ехать поздно. Ну, все. До встречи. Вот и договорились, – сказал он, обращаясь ко мне. – Вопрос улажен.

– Да? – Я снова начала паниковать. – А что он обо мне подумает?!

– Да ничего не подумает. – Артем нетерпеливо махнул рукой. – Тем более что мы будем спать в разных комнатах. Теперь ты своих знакомых предупреждай, – и он протянул мне оставшийся жетон.

Я позвонила тете Маше. Промямлила в трубку какую-то чепуху насчет того, что случайно встретила в библиотеке свою бывшую одногруппницу и та очень просит поехать к ней. Давно не виделись – хочется поговорить. Родители на такое заявление отреагировали бы бурно – велели бы все бросать и бегом мчаться домой. Но тетя Маша не была моей мамой. Она пожелала мне хорошо провести время, уточнила, где живет подруга, и, спросив, во сколько меня завтра ждать, пожелала спокойной ночи и повесила трубку.

Я вздохнула с облегчением, когда в телефоне раздались короткие гудки. Все-таки неприятно врать хорошим людям.

– Ну что, идем? – весело спросил Артем, беря меня за руку. Я сжала его ладонь и послушно зашагала рядом. На душе, несмотря на «выясненность» всех обстоятельств, было паршиво. И немного тревожно.

Я насупилась и начала гадать, как лучше себя вести и чем все это может закончиться. А еще подумала, что Славику, например, я бы ни за что не позволила так собой распоряжаться. Хотя женаты мы были чуть ли не с младенчества – вот уже почти четыре года.

До метро мы с Артемом дошли молча.

Глава 6

Отец Артема – высокий пожилой мужчина, выйдя в прихожую, дружелюбно поздоровался с нами, загадочно улыбнулся и тут же скрылся в своей комнате. В глубине его глаз я заметила лукавый и немного удивленный блеск. Видимо, все-таки и для него ситуация была нестандартной – наверное, не каждую ночь сын приводил в дом незнакомых девушек. Это предположение немного успокоило. Я сняла шубу, сапоги и, получив свежее полотенце, отправилась в ванную умываться.

Квартира, в которой жил Артем со своей семьей, выглядела запущенной. По углам лежала пыль, тут и там валялись непонятного назначения старые вещи, кое-где даже висели пучки засушенных трав. Рассмотрев их ближе, я поняла, что висят они так уже не первый год – и листики, и хрупкие стебли сплошь покрылись тонким слоем серой пыли.

Зато все свободное пространство было до отказа забито книгами. В гостиной, где стояли стенка и книжный шкаф, на многочисленных полках в коридоре покоились старые, видавшие виды тома. Настоящее богатство, собранное за долгую – как пояснил Артем – профессорскую жизнь отца.

Я со своей привычкой к чистоте чувствовала себя посреди захламленного пространства неуютно. Хотелось за*censored*ть рукава и привести все здесь в надлежащий порядок: выкинуть половину явно ненужных вещей, остальные разложить по шкафам и вымыть полы. Но от подобных попыток и, само собой, комментариев я, разумеется, воздержалась.

Пока я умывалась и украдкой разглядывала квартиру, Артем возился в своей комнате – застилал постель чистым бельем. Я вошла в его спальню и осторожно села в старенькое, стоявшее возле окна кресло. Дурные мысли, одна навязчивее другой, метались в голове как сумасшедшие. Приходилось изо всех сил напрягаться, изображая на лице беззаботную улыбку, чтобы не выдать своего смятенного состояния. Таких приключений со мной в жизни еще не происходило – вчера случайно познакомилась с человеком, чуть ли не на улице, а сегодня уже оказалась в его спальне, рядом с разобранной постелью. Я инстинктивно сжалась в комок, стараясь как можно глубже вдавить себя в кресло, словно оно могло стать защитой, спасительным гнездом. Артем на меня внимания не обращал: что-то убирал, перекладывал с места на место – одним словом, наводил порядок. А я сидела и молилась про себя всем известным богам о том, чтобы он сам вспомнил об обещании не трогать меня и добровольно покинул собственную спальню. И еще страшно жалела, что атеистическое воспитание и слишком обширные теологические познания мешают мне выбрать одного-единственного бога и помолиться только ему. А то ведь, как известно, у семи нянек дитя без глазу. Без глазу оставаться жуть как не хотелось.

Закончив с приготовлениями, Артем, вызвав внутри меня очередную бурю эмоций (я чувствовала, что уже на грани истерики), разместился на полу у моих ног. Я попыталась отодвинуться, чтобы ни в коем случае не касаться коленей Артема.

Он что-то говорил. Я вроде бы натянуто улыбалась и время от времени кивала, чтобы хоть чем-то походить на живое существо. Но какие слова Артем произносил, что за нотки звучали в его интонации, об этом я не имела ни малейшего понятия – в ушах плотно засели толстые беруши ужаса и страха. Казалось, я их просто физически ощущаю. Я мучительно изображала из себя активного слушателя и с нетерпением ждала, когда же он пожелает мне спокойной ночи и выйдет в коридор.

– Мне остаться? – кажется, так он спросил. Во всяком случае, это были первые слова, которые мне удалось разобрать.

– Ч-ч-что? – Раньше я никогда не заикалась – это точно.

– Я спрашиваю – мне остаться с тобой? – Артем терпеливо повторил вопрос, глядя на меня снизу вверх.

Сначала я просто отвела глаза, а потом закрыла лицо руками, словно собиралась заплакать, и отрицательно помотала головой. Артем молча провел пальцами по моей ноге – вверх, от щиколотки к колену, – встал и спокойно направился к двери.

– Хорошо. Мы взрослые люди. Я уже говорил, что не собираюсь тебя принуждать. Спокойной ночи.

– С-с-спокойной ночи.

Черт, неужели так и буду теперь всегда заикаться, застревая на согласных?! Пока я сипела, дверь за ним уже закрылась.

В эту ночь я снова почти не спала. Мешало все: слишком жесткая, непривычная кровать, неудобная маленькая подушка и шаги, которые то и дело мерещились мне в коридоре. Я без конца просыпалась, садилась на кровати и, вытянув шею, прислушивалась к несуществующим шорохам и звукам. Если бы кто-то видел меня со стороны, ему бы точно пришла в голову мысль о том, что я очень похожа на мелкого степного суслика, который вот так же вытягивается в струнку и, сложив лапки на груди, слушает тишину. Но меня, слава богу, никто не видел. Артем сдержал свое обещание: не появлялся, не делал попыток повторить свой вопрос или просто начать действовать безо всяких там вопросов. Слов нет, как я была ему за это благодарна.

Утром мы встали рано – Артему, видимо, тоже не спалось. Мирно позавтракали, поговорили ни о чем. Ощущения были странными – понятно, что бояться больше нечего, что ночь позади и все осталось в рамках приличий, как и пристало такому короткому знакомству с осложнениями, но что-то все равно изменилось. Никто из нас в этом не сознавался, но было ясно, что каждый несколько раз за эту беспокойную ночь мысленно сотворил то, чего в реальности избежал. И наутро мы уже не могли называться чужими людьми – зародилась некая тайная и запретная связь, тем более манящая, что существовала она только за пределами реальности, в мире нашего воображения. Черт его знает, может, именно это ощущение заставило меня покраснеть и опустить глаза, когда я прощалась с отцом Артема, который все так же лукаво улыбался. Мне показалось, что я ему понравилась, и он своим добрым взглядом и этой улыбкой одобрил выбор сына. Стало приятно. Хотя о чем это я?! Какой там выбор, какое «понравилась» – я же давно и серьезно замужем. Я уже сделала когда-то свой выбор, а рождением ребенка, правда незапланированным, но значения это не имеет, закрепила его как цементной стяжкой.

Хотелось поскорее выйти на воздух. Я почувствовала, что еще чуть-чуть, и напридумываю себе такого, что потом сам черт ногу сломит в моих фантазиях. Откуда вдруг эта непрошеная нежность к Артему? Откуда желание прижаться к нему и ощутить справедливость своих догадок о том, что его прикосновения радостны мне?

Я надела ботинки, Артем подал мне шубу. Как он был близко, дорогой мой человек, которого я почти не знала.

Я заставила себя думать только о Кате и Славе. Но от чрезмерных усилий меня еще сильнее бросило в жар, даже голова закружилась.

Артем проводил меня до метро. Он как ни в чем не бывало рассказывал о своей последней поездке в Англию и делал вид, что не замечает во мне перемен. Я говорила мало – боялась, что мой дрожащий от напряжения голос выдаст меня с головой. И Артем поймет, что, если вот сейчас, в эту самую секунду, он попросит меня остаться, я соглашусь. Почему? Откуда взялось это безрассудство? На эти вопросы я не могла ответить даже самой себе.

Но он спросил только, есть ли у меня электронный адрес. Я едва сдержала разочарованный вздох и нацарапала английские буквы на протянутой Артемом его же визитке – больше ничего подходящего обнаружить не удалось.

Артем забрал визитку, прикоснулся губами к моей щеке, посмотрел пронизывающим взглядом, развернул меня за плечи к лестнице, которая уводила на станцию метро, и легонько шлепнул чуть ниже спины. Я вздрогнула, на секунду застыла, а потом начала послушно спускаться вниз, спиной ощущая на себе его провожающий горячий взгляд. Возбуждение завладело мной, когда я неожиданно поняла, что странное блаженство кроется в том, чтобы подчиняться его воле. Пусть это был всего лишь символический жест. Пусть я едва ощутила его ладонь. Но мне было сладко оказаться в его власти и очутиться в потоке собственных желаний, которые интуитивно следуют за желаниями другого человека. Я шла не оборачиваясь – откуда-то знала, что нужно именно так.

О том, что пробуду в Москве еще целую неделю, Артему я не сказала. Убедила себя в том, что на этом стоит остановиться, – и так уже мысленно зашла непозволительно далеко. Не имели мы права на продолжение.

Часть вторая

Казань

Глава 1

В Казань я вернулась в субботу утром, соскучившаяся, с гостинцами, отдохнувшая и довольная: на багажной полке стоял целый чемодан исписанных тетрадок, распечаток и, по случаю букинистической распродажи в библиотеке, купленных на последние деньги книг. В голове удачно сочетались понимание «что делать» с невероятной силы желанием работать. Взять и, не отрываясь от компьютера, написать сразу первую главу. Погрузиться в творчество так, чтобы реальность начала чувствовать себя ненужной и трусливо отползла под письменный стол. А потом – вторую. И так далее, пока либо не закончишь, либо не свалишься замертво от напряжения и перерасхода творческих сил. Состояние было боевое: море по колено. Страстное желание сражаться со стихией и плыть вперед полностью завладело мной.

Из вагона я не выходила – ждала, когда Славик поднимется за мной в купе и возьмет тяжелые сумки. Он не заставил себя ждать. Я обрадовалась несказанно, увидев родное лицо, и тут же почувствовала себя виноватой: пока я прохлаждалась в Москве с этой своей диссертацией и не только, он тут, бедолага, надрывался вовсю. Справляться с семимесячным ребенком, капризной тещей и работой одновременно было совсем не просто: за две недели моего отсутствия его лицо приобрело сероватый оттенок, а круги под глазами обозначились неестественно черным.

– Привет! – Я прижалась к мужу так нежно, словно просила прощения за все свои прегрешения. – Как вы здесь? Как Катеник?

– Не поверишь, – Слава устало улыбнулся, – Катерина за две недели научилась вставать в кроватке, садиться и вообще очень повзрослела.

– Как?! – застыла я, надув губы. – Все это без меня? Нет, ну так нечестно – когда я рядом с утра до вечера, она делает вид, что умеет только переворачиваться и дрыгать ножками, а стоило уехать, и все – научилась и это, и то. Обидно, черт возьми!

– Да ладно тебе, – Слава с облегчением вздохнул – видимо, дошло наконец, что вернулась жена, и теперь все детские вопросы перешли обратно в ее компетенцию. – Поехали быстрей домой. Твоя мама уже просто рвет и мечет. Каждую секунду новую претензию выдает.

Старый наш «жигуленок», прежде чем завестись, долго размышлял на тему: «Оно мне надо?» – и потому добрых пять минут мотал нервы моему и без того весьма вспыльчивому супругу. Но потом все-таки сдался, и мы поехали. После московских масштабов и бросающейся в глаза роскоши дома родного города казались маленькими, улицы – грязными, машины – старыми, а люди – однообразно бедными. Никаких ярких пятен. Никаких перемен. Все прохожие сливались в единую серо-черную массу. Хорошо бы совсем на это не смотреть. Только кремль, как всегда, радовал благородной белизной и несколько примирял с действительностью. По дороге я говорила не закрывая рта. Меня словно прорвало – хотелось тут же, сию секунду, поделиться впечатлениями, событиями: до этой поездки я никуда не выезжала года три, не меньше. Тормоза не срабатывали – я выложила Славе все. И про Аполлинера, и про Гуринсона, и про Черемеза, и про много чего еще. Ума хватило смолчать только о том, что я провела ночь в квартире практически незнакомого молодого человека. Это было бы слишком опасным испытанием и для Славиных расшатанных тяжелой жизнью нервов, и для моего физического здоровья. Но язык чесался невероятно!

Надо сказать, со Славой мы поженились по большой – и в степени наивности, и в степени нетерпения – любви. Причем только с моей стороны. Славик честно отбивался, как мог. Первый раз я уговорила его подать заявление в загс, когда мне только-только исполнилось семнадцать. Но мальчик мой обманул – в назначенный день на регистрацию брака не пришел. Так что у меня была полноценная и довольно неприятная возможность ощутить себя брошенной невестой. Но я – упорная – не сдалась. Второй раз я потащила его в это заведение через год – и, к собственному изумлению, доволокла. Мы стали мужем и женой. Но (видимо, так бывает), получив желаемое, которое оказалось на поверку совсем не тем, что ожидалось, я уже примерно через год потеряла к мужу всякий интерес. А у Славы этого интереса не наблюдалось с самого начала. Нам бы тогда же, сразу, развестись, но тут супруг мой встал на дыбы: думаю, не хотелось ему возвращаться из моей квартиры обратно к родителям. Так привольней.

Я скандалила. Он истерил. Мог даже руку поднять. Бог его знает, как при таком раскладе я умудрилась забеременеть. Но факт остается фактом. Теперь нас сплотил ребенок, но только в пределах «братских» отношений.

Катенька – единственная и любимая причина нашего «братства» – стояла в своей кроватке, держалась за деревянные перекладины и раскачивалась из стороны в сторону, радостно улыбаясь прекрасным беззубым ротиком. Вид она имела весьма и весьма довольный. Я бросилась к ней со всех ног, схватила на руки, зацеловала и стала нахваливать – какая Катенька умница, как она подросла, чему только не научилась. Катя сидела на моих коленях с загадочным и хитрющим выражением лица – явно что-то замышляла: дочурка чуть ли не с первых месяцев понимала, когда ее хвалят, и пользовалась моментом нещадно, позволяя себе в период благосклонности взрослых разные шалости. Зато мама моя – вероятно, чтобы нейтрализовать слишком уж бурную нашу радость, – сновала вокруг мрачной тенью, собирала по квартире свои вещи и ворчала себе под нос что-то типа: «Детей должны воспитывать родители, а у бабушек нет ни сил, ни здоровья». Поскольку мы с Катей были заняты друг другом – дочка успела намочить собственные колготы и мои брюки, – а Слава, воспользовавшись ситуацией, куда-то пропал, мама обиженно хлопнула дверью, крикнув на прощанье: «Хоть бы спасибо сказали, неблагодарные!» – и ушла. Мне стало стыдно. Мама моя умела сделать так, чтобы я чувствовала себя эгоисткой, сволочью и вообще существом, не достойным жизни на земле. Я подумала, что нужно бы маму догнать, извиниться, поблагодарить ее за две недели самопожертвования, но тут же представила, как услышу в ответ: «Не надо мне ваших благодарностей, относились бы по-человечески», и делать все это моментально расхотелось. В чем была наша «нечеловечность», почему безгранично любимая Катенька вызывала столько отрицательных эмоций, стоило оставить их с бабушкой наедине дольше, чем на несколько часов, я объяснить себе не могла. Точнее, не так: могла, но не хотела. «Перемелется, – подумала я, как всегда, скрываясь от неприятных мыслей где-то глубоко внутри себя, – мука будет».

Не прошло и часа с момента возвращения домой, как Москва уже казалась мне сказочным сном, чем-то далеким и невероятным. Словно мне только почудилось, будто я перемещалась в другой мир, в иное пространство, в рай, где можно с утра до позднего вечера пропадать среди строк, грезить литературой и жить Гийомом Аполлинером. За сорок минут Катеньке пришлось раз пять менять колготки (может, мама специально споила ей суточную норму воды?), и, пока я замачивала в тазике результаты диверсии, неугомонный детеныш умудрился подползти к полке с дисками и кассетами и выпотрошить ее подчистую. Даже бумажные вкладыши из коробочек Катерина успела достать. На мои попытки вернуть все в состояние «как было» Катя ответила громким ревом. «Договариваться» было бесполезно, пришлось действовать путем обмена – я складываю все на место, а Катька получает телефонный аппарат. Десять минут я, скрипя зубами, слушала, как ребенок измывается над нашим единственным, видавшим виды стареньким телефоном – крутит диск, бросает трубку, топчет ее ножками и заставляет аппарат издавать какие-то невообразимые всхлипы. Порядок на полке скоро был восстановлен, теперь предстояло отвоевать телефон.

О том, что где-то есть другая, не замутненная бытом и ежесекундными проблемами жизнь я забыла быстро. Осталась только мутная зависть к тем, кому не приходилось полжизни тратить на хозяйство и воспитание младенцев. И напоминание о поездке в виде не разобранных с дороги сумок. Я даже не сообразила, полностью погрузившись в ликвидацию разрушений, что привезла дочке несколько простеньких игрушек и можно было бы отвлечь ее ими от телефона.

Поскольку мама моя план по уходу за ребенком перевыполнила на полгода вперед, муж за время отсутствия жены устал от дома и нуждался в свободе, мы с Катенькой оставались предоставлены сами себе практически круглые сутки. Все дела в университете, все вылазки и встречи пришлось отложить на неопределенное «потом». График был жесткий: утром горшок (для проформы, а через десять минут – мокрые штанишки), потом – завтрак (пачкаемся с ног до головы, снова – переодеться), затем – прогулка (стащить коляску и ребенка с третьего этажа – лифта в доме нет), после прогулки – готовим обед (я), разбираем квартиру на запчасти (Катя), обедаем и укладываемся спать (ура!!!). Катя спала днем два-три часа. Работать в полном бардаке мне не удавалось, поэтому первым пунктом значилась уборка квартиры, а уж потом – компьютер. За диссертацию я бралась с энтузиазмом – по два часа в день сидела за компьютером и в бешеном темпе, стараясь успеть хоть на полстранички больше, чем накануне, делала переводы привезенных из Москвы статей, отрывков из зарубежных исследований творчества Аполлинера, из оригинальных текстов. Я отбирала, печатала, систематизировала, компоновала, распределяла и исправляла.

Я настолько погружалась в работу, что творческая жизнь Гийома Аполлинера казалась мне порой куда более реальной и осязаемой, чем моя собственная. Два часа в день я жила его ощущениями, то мучительно осознавая безжалостность вечно ускользающего времени, то переживая боль неразделенной любви или пребывая в душевном аду смятения, воспоминаний и творческого поиска. Я страстно ненавидела врагов поэта, виновных в его неудачах, и превозносила до небес немногочисленных, но преданных друзей. Понятия не имею, что за связь такая образовалась между этим ощущением творческого возбуждения и Артемом, но несколько раз, сидя за компьютером, я вспоминала его. Правда, весьма расплывчатый образ рассудительного Артема был почти невидим на фоне чувственного Гийома Аполлинера. Подсознание играло со мной злую шутку, заменяя воображением реальность, а иногда еще и глумилось, путая и мешая все вокруг. Мысли начинали блуждать между трех сосен. Я уже с трудом могла определиться, кто же для меня важнее: ушедший в мир иной Аполлинер, далекий Артем или вечно отсутствующий Славик. Бред по полной программе. Не свихнуться бы, а то еще дочь как-то воспитывать надо.

Катя, занимавшая все мое жизненное пространство, помимо двух часов, отведенных для диссертации, напротив, делала мир простым и ясным. А чего тут непонятного? Играть с мамой, приседать в кроватке под музыку, петь без слов, ездить на ручках, ходить гулять и купаться – хорошо. Кушать, собирать вещи, садиться на горшок, слушаться взрослых, тепло одеваться – плохо. И самое главное, что нужно было, по ее твердому убеждению, помнить: взрослые существуют для того, чтобы обслуживать младенцев. Все. Точка. Никаких других дел у этих прямоходящих, в особенности у мамы, быть по определению не должно.

Ума не приложу, когда я успела ее так избаловать, но всякий раз, когда я пыталась заняться чем-то посторонним – обедом, стиркой, уборкой, – Катя поднимала такой крик, что весь дом на ушах стоял. Поэтому то время, что она спала, ценилось на вес золота.

Письмо от Артема я обнаружила в своем почтовом ящике случайно – хотела отправить на кафедру статью для университетского сборника. Зашла в Outlook – вообще-то я редко когда заглядывала туда: посланий ждать было не от кого – и увидела одинокое, совсем короткое письмо Артема, сиротливо лежащее в папке «Входящие», судя по дате, уже целых две недели: «Привет, Яна! Как дела? Удалось начать первую главу или хотя бы проработать собранный материал? Жаль, что ты так быстро уехала – было бы здорово снова куда-нибудь вместе сходить. Может, будешь еще раз в Москве в этом году? Жду ответа. Артем».

Прочитав это бесхитростное послание, я не на шутку разволновалась. Было неудобно, что заставила человека так долго ждать ответа, невежливо как-то, да и Артем, весь такой положительный, вдруг ярким образом предстал перед внутренним взором, и все подробности нашей последней встречи вынырнули из глубинных слоев памяти. Не ожидала я, что он мне напишет.

Задумавшись, я теребила мышку и случайно кликнула на папке «Отправленные». Машинально взглянула на экран и похолодела. Оказывается, письмо от меня уже ушло! Получалось, что я ответила Артему сразу же – в тот день, когда написал мне он: «Первая глава? Отойти бы от этих ваших массовых походов в консерваторию. А насчет того, буду ли я в Москве в этом году… как знать… как знать… Много не пишу, времени особо нет, так что – что смогла, то смогла». К горлу подкатил огромный ком, в первую секунду мне показалось, что я просто банально тронулась умом. А память упорно настаивала на своем: этого письма я не писала, да и не могла написать ничего в таком роде. Кто же проверял мою почту? Ответ был настолько прост и очевиден, что я в итоге даже удивилась собственной недогадливости. Славик, кто же еще! С ребенком посидеть лишний раз у него времени нет, а лазить в мой почтовый ящик и хозяйничать там – пожалуйста, сколько угодно. Пальцы забегали по клавиатуре сами собой. Я старалась выражать мысль как можно более вежливо, в то же время официально и изо всех сил сдерживала в себе эмоции, которые готовы были выплеснуться через край. «Привет, Артем! Рада была получить твое письмо. Дела у меня в порядке. Но работы много – так что главы не ожидается еще долго. А вот материала я набрала вполне достаточно для того, чтобы совершенно забыть о мирских утехах и погрузиться в перевод. Насчет повторной поездки в Москву не могу пока сказать ничего определенного. Пиши, как дела. Было очень приятно, что ты обо мне вспомнил. И еще – предыдущее письмо не от меня. Думаю, постарался супруг, так как дочка пока слишком мала (всего лишь семь месяцев) и компьютером не интересуется вовсе. Яна».

Я отправила сообщение, не перечитывая, и начала готовиться к худшему. Вряд ли здравомыслящий молодой человек, каковым и был, вне сомнения, Артем, станет продолжать общение с замужней женщиной, да еще с ребенком. Однако ответ последовал незамедлительно – пока я возилась с отправлением статьи, в моем почтовом ящике снова поселилось «одно непрочитанное сообщение». «Привет, Яна! Это письмо гораздо любезнее, чем первое, прямо настроение поднялось! Действительно, мог бы и сам догадаться, что стиль не твой. В общем, здорово, что написала. Не поверишь, но я как раз вспоминал о тебе. У меня остались очень хорошие впечатления от нашей встречи (надеюсь, ты не сердишься на меня за «прямой» ход?). Мне показалось, что в итоге нам довольно быстро удалось преодолеть коммуникативный барьер, а это обычно происходит очень сложно. Я давно уже понял, что меня сильно утомляет общение с людьми, чьи интересы не выходят за границы «поесть-попить-поспать», так что, надеюсь, общение с тобой, пусть даже дистанционное, будет частым. Твое поведение восхитило меня – ты поступаешь как действительно взрослый, уравновешенный человек. Настоящая студентка (аспирантка), комсомолка, спортсменка, ну, и, естественно, просто очаровательная девушка. Так что я могу только пожалеть, что мы не повидались в Москве еще раз. Пиши. Пока. Артем».

Я оторопело смотрела в монитор и польщенно улыбалась. Артем же понял, что я не свободна, что у меня ребенок. К чему эти трогательные комплименты? И вообще, странно, что я способна внушать кому-то подобные мысли. Неужели я в самом деле могла понравиться ему как интересный собеседник или душевный человек? Удивительно! И… приятно. Господи, как же это приятно – нравиться людям!

С рождением Катерины я уже и не надеялась на появление новых друзей – поставила на себе крест. Кого же может привлечь загруженное проблемами, затравленное существо, да еще и замороченное множеством внутренних переживаний? Только сейчас я осознала невероятное: Артем был не только первым человеком в этой «новой эпохе» моей жизни, который обратил внимание на меня, – он был первым, кого я заметила за последние шестнадцать месяцев. Все это время я упорно тонула в депрессии и не желала ни видеть других людей, ни знать! А уж собственный безразличный супруг и вовсе не вызывал никаких эмоций, кроме раздражения, в потрясенной незапланированной беременностью и сложными родами душе. Да и в организме. Все это время я не испытывала перед близостью с мужем ничего, кроме отвращения и кромешного страха, а потому старательно и успешно избегала исполнения супружеского долга. Как там реализует свои естественные потребности мой дражайший супруг, меня волновало предельно мало. Я не выспрашивала, не допытывалась, не выясняла: сама готова была привести ему кого угодно. Главное, чтобы на меня не претендовал. А он и не претендовал, если честно.

Все еще удивляясь тому, как взбудоражило меня обычное письмо, я радостно потянулась курсором к кнопке «ответить». Но задумалась и вовремя себя остановила. Итак, что происходит? Есть явно заинтересованный в общении Артем, который теперь знает, что я не одна, и все равно продолжает лезть на рожон. Есть странные реакции собственного организма на малознакомого молодого человека, которые могут помешать нормальному дружескому общению. Есть, в конце концов, расстояние в тысячу километров, которое не позволяет встретиться лично и объяснить бессмысленность всего, что происходит. Несмотря на героические попытки разложить все по полочкам и тут же, не отходя от кассы (в смысле ПК), принять единственно верное решение: не продолжать переписку, не нарываться на новые неприятности – что-то внутри меня упорно сопротивлялось этой практичности и разумности. Вести внутренний диалог я была не готова (кажется, сама испугалась сложных его последствий), поэтому просто внушила себе, что страшного ничего в переписке с Артемом нет, но отвечать сразу не буду – он может превратно истолковать слишком уж сильную тягу к общению. К тому же девушкам, особенно замужним и с ребенком, положено быть скромными и тихими. Вот. Я сдвинула курсор в сторону кнопочки «закрыть» и вышла из Outlook.

Глава 2

Артему я не писала целую неделю – стоически выжидала время. И хотя знала, что новых сообщений в моем ящике просто не может быть, каждый день выкраивала время между прогулками, кормлениями, переодеваниями и диссертацией, чтобы заглянуть в свой почтовый ящик. А когда установленный мною же самой срок истек, дрожа от нетерпения, написала ответ. «Здравствуй, Артем. Было приятно снова получить от тебя письмо, но сразу ответить не получилось – как всегда, не хватает времени. Рада, что от нашего общения у тебя осталось хорошее впечатление. Мне тоже было легко с тобой, а главное – интересно, так что обязательно увидимся еще. Целую (не возражаешь?). Яна». Я долго стирала и снова набирала это самое «целую». С одной стороны, не могла удержаться – за неделю мысленно так далеко зашла, что «целую» казалось элементом необходимым и само собой разумеющимся, с другой – он-то мне пока ничего подобного не писал. К тому же нечестно было подогревать интерес человека, заранее зная, что между нами ничего не может быть. Но я махнула на свои сомнения рукой и оставила все как есть. Отправив письмо, открыла файл с первой главой и вместо того, чтобы не терять ни минуты из драгоценных двух часов свободы в сутки, начала активно пропадать в собственных фантазиях и ждать ответ. Это было уже серьезно. И почему я вовремя не спохватилась?

Дни проходили в постоянных заботах. Катя научилась самостоятельно выбираться из кроватки и теперь могла неожиданно оказаться в самом неподходящем месте. Я уже только тем и занималась, что каждый день очищала пространство и прятала по антресолям мелкие предметы из очередного «культурного слоя» квартиры, которую Катя в силу возросших возможностей спешила освоить. Она вскрывала шкафы, тумбочки, коробки, добиралась до винчестера, телевизора и монитора. Попытки объяснить, что это плохо, нельзя, опасно, «уф!», в конце концов, если так понятнее, приводили к взаимным огорчениям и Катиным слезам. Последнее обстоятельство давало прочим членам семьи – прежде всего Славе – основание считать меня никчемной матерью. А я и не спорила – по сути, так оно, наверное, и было. Но вот если бы он постарался не воспитывать меня, а помочь, глядишь, все бы изменилось.

В июне на кафедре должно было состояться обсуждение первой главы диссертации. Время поджимало. А я разрывалась между ребенком, домашними заботами и попытками писать. Каждый день был рассчитан по минутам – встаем, делаем раз, делаем два, делаем три – и так до позднего вечера. Но параллельно с жизнью реальной я существовала еще в двух измерениях: в постоянном внутреннем диалоге с Артемом и в размышлениях о творчестве Аполлинера. Я могла идти по улице, катя перед собой коляску, и быть за тысячу километров в своих мыслях, могла готовить обед, а думать об эстетической концепции Костровицкого, убираться в квартире, мыть полы, а рассуждать о том, почему имена Артем и Гийом кажутся мне созвучными.

Катенька пользовалась моей отрешенностью безо всяких зазрений совести: творила бог весть что, переворачивала в доме все вверх дном и упорно проверяла на прочность мое терпение. С ним, кажется, у меня начались серьезные проблемы. Я все чаще раздражалась в ответ на шалости дочки, все реже сдерживалась в выражениях и все яснее сознавала, что влипла, застряв в этой однообразной, рутинной жизни, которая была намертво приклеена к дому и ребенку. Я страстно мечтала о жизни другой.

Находясь глубоко в себе, я даже не заметила, как в Казань пришла весна.

В конце апреля снежные сугробы превратились в звонкие ручейки и убежали вниз, к реке. Первым похвастался сухими, по-весеннему блестящими дорожками стоящий на возвышенности Казанский государственный университет. В тот день мама наконец сжалилась надо мной и пришла посидеть с Катериной, чтобы я съездила на кафедру, показалась научному руководителю, которая наверняка уже забыла, как выглядит ее аспирантка, и забрала стипендию.

Я ощутила наступление весны каким-то загадочным образом – в одну секунду: не замечала ее, не замечала, а потом вдруг почувствовала моментально всем телом, словно неожиданно очнулась от зимней спячки. Чувства обострились, обоняние усилилось, глаза стали видеть острее, уши воспринимали все, вплоть до тишайшего шепота и вздохов вокруг. А вздохов, надо сказать, хватало. Студенты, не разошедшиеся после занятий по домам и общежитиям, собирались погреться на «сковородке» – полукруглом, с деревянными скамейками и памятником Ленину в центре, скверике напротив главного здания университета. Шептались о чем-то увлеченно, бросали друг на друга страстные взгляды, объединялись в пары. И томно вздыхали. Солнышко ласково смотрело на них и, играя, отражалось в каждом зрачке, в каждой улыбке. Я с завистью наблюдала за этими беззаботными студенческими посиделками – как же хотелось утраченной свободы! Всего несколько лет назад и я могла себе позволить спокойно развалиться после занятий на скамеечке в обнимку с будущим мужем, вяло выясняя отношения и не забывая при этом подставлять лицо весеннему солнцу в надежде заполучить первый загар. А теперь – все. Мужу не до меня, мне не до него. Сама я беспросветно погрязла в быту и науке (господи, ну как же это можно совместить?), времени ни минуты, а главное – негоже молодой маме, загруженной аспирантке заниматься демонстрацией безделья и праздности бытия. Я как-то особенно болезненно осознала, что студенческие годы прошли, а с ними исчезло и пьянящее ощущение бескрайней полноты жизни. В мою душу прокралось и поселилось там со всем возможным комфортом это самое «мучительное чувство ускользающего времени», которым страдал Аполлинер. И не он один, если уж на то пошло. Первым в плеяде французских поэтов осознал эту муку, скорее всего, Бодлер, а за ним и все прогрессивное человечество. Черт возьми, ну а я-то тут при чем? Или просто заразилась, как заражаются люди любой отрицательной эмоцией, которую способны ощутить? А когда-то ведь и я жила, как жилось, и для меня с наступлением весны начинались бессмысленные шатания по городу, свидания, душевные посиделки на «сковородке» и бурные праздники жизни за старым анатомическим театром – подальше от посторонних (преподавательских) глаз. На десять человек мы выпивали несколько бутылок дешевого вина или пару – водки, моментально пьянели, шутили, дурачились кто во что горазд и были счастливы, наслаждаясь весной, друг другом, влюбленностью, красотой вокруг. А вот теперь, пробегая мимо Ленина на крейсерской скорости в направлении автобусной остановки, я успела только вытянуть шею, рассматривая сегодняшних счастливчиков, с сожалением вздохнуть, позавидовать им всей душой и насильственно переключиться на мысленное написание первой главы. Благо, пока доберусь до дома, пройдет еще минут сорок, а за это время, пользуясь отсутствием детского плача, капризов и требований, можно о многом поразмышлять.

Вообще, к биографической части любого исследования я, откровенно говоря, еще со школы относилась скептически. Признавала право каждого индивидуума на свободную, не разбираемую другими на запчасти, личную жизнь. Нечестно было ковырять и обнажать до костей бесчисленные романы поэтов, писателей, художников и музыкантов (за что им такое наказание?) да еще и обсуждать на страницах статей, учебников, диссертаций их жизненные неурядицы, странности и черты. Сдались всему миру их матери, любовницы и несчастные жены. К чему? Все уже сказано. Читайте, смотрите, слушайте и воспринимайте их творения так, как понимаете вы. Пропускайте через собственное «я» – и точка.

Но Аполлинер, как показалось мне с самого начала, не прятался подобно многим другим за вымыслом. Он с готовностью приправлял свои художественные произведения кусочками и кусищами собственной биографии. Он так прочно впечатал, вбил, вонзил в каждую страницу свое исключительное «Я», что оно как стержень держало на себе всю концепцию. Так что от личности было не уйти. Я мысленно принесла глубочайшие извинения бессмертному, в этом у меня сомнений не было, духу Вильгельма Костровицкого и приступила. Пришлось оправдываться тем, что я отнюдь не собираюсь самостоятельно копаться в так называемом «грязном белье». Все уже задолго до меня откопали, рассмотрели и разложили по стопкам. Осталось тактично и выборочно презентовать то, что имеет непосредственное отношение к делу.

Прежде всего хотелось показать, что Гийом Аполлинер был натурой сложной и неоднозначной. В нем, это признавали и современники, и многочисленные исследователи, говорила буйная смесь противоположностей: веселости и меланхолии, чувственности и тирании, наивности и острого ума, внутренней чистоты и показного свинства. Кстати, весьма свойственная характеристика для многих французских поэтов.

Перелопатив предварительно не один вариант биографии Аполлинера – причем зарубежные исследователи выступали более «откровенно» и были более жадными до интимных подробностей, – я обнаружила многочисленные обвинения в адрес матери поэта, Анжелики Костровицкой. Какой только ее не называли – деспотичной, взбалмошной, капризной, фривольной. Чего она только не вытворяла – играла в казино, ввязывалась в авантюры, меняла мужчин, отравляла жизнь собственным сыновьям. Мне даже обидно стало за женщину, которая подарила миру гения и которую теперь принято было поносить на каждом углу. Ведь, что ни говори, а если б не ее неординарность и этот самый «деспотизм», Вильгельм Костровицкий никогда не стал бы Аполлинером. Я тяжело вздохнула, подумав о собственных родителях. Как знать, если бы моя мама оказалась более сдержанной в своих эмоциях и не попрекала бы меня всем, чем можно, лет так с пятнадцати, может, и я бы не страдала муками души, не была бы так привязана к литературе. Не стремилась бы отказаться от внешнего мира, охотно меняя его на мир писательских фантазий. Не захотела бы уйти внутрь себя, чтобы там осознать, переварить смысл сказанного и изобрести для себя достойную ценность бытия. Мысленно я вернулась к Аполлинеру. Ну и пусть тяжелое детство, искалеченная душа и разбитое сердце. Как ни крути, а за все в этой жизни приходится платить. И никогда цена не бывает скромной – только соответственной дару. Зато Аполлинер оказался заражен непреодолимой потребностью скармливать миру свои обостренные чувства, вливать в него изощренные мысли одну за другой, подмешивая их в строки собственных стихов. Одним словом, мне мучительно захотелось оставить в покое мадам Костровицкую и не мыть ей кости в очередной, уже неизвестный по счету раз на страницах первой главы. Ну, возможно, неординарная, импульсивная, даже жестокая. Только какой бы был от нее толк, если б она оказалась праведной женщиной и вырастила двух правильных сыновей?

Дальше, следуя традиции, можно упомянуть, где учился Аполлинер, как он издавал первый рукописный журнал в лицее в Ницце.

А вот после должно было начаться то, от чего мне уже было никак не уйти. Если уж диссертация, условно говоря, о «войне полов» в творчестве Аполлинера – названия я пока так и не придумала, – то опыт его безответных, отвергнутых, несчастных любовей значение имел.

В девятнадцать лет, то есть в 1899 году, Аполлинера настигла первая, ставшая достоянием общественности, поэтическая любовь. Может, он и до этого влюблялся. Может, и раньше так же безудержно страдал. Но в то время еще не писал с такой одержимостью. А тут под воздействием нахлынувших чувств сочинил поэтический цикл, который переслал своей возлюбленной по частям, в виде писем или открыток. Мария Дюбуа, предмет его чаяний, хотя и не ответила поэту взаимностью, бережно сохранила пламенные послания поэта для истории. А потом прославилась, когда все это было издано. Так же облагодетельствовал несчастный любовник еще одну юную красотку. Линда Молина де Сильва тоже оказалась не промах. Почтовые открытки, оборотную сторону каждой из которых украшало посвященное ей стихотворение, Линда сохранила. А в 1925 году передала издателю, который и включил их в посмертную книгу «Что есть».

Дальше спокойно размышлять над планом первой главы я уже не могла – стало невозможно жалко бедного Аполлинера. Бог ты мой, ну откуда он извлек этих жутких дамочек – Линду и Марию, – которые использовали его самым наглым образом. Какое право имели эти две распоряжаться дарами человека, которому не дали ничего взамен? Как было не стыдно им выпячивать никчемных себя и прославляться на весь белый свет, давая людям возможность сколько угодно сплетничать о личной жизни Гийома Аполлинера? Ведь он-то сам не печатал этих стихов. Значит, не хотел, чтобы они стали достоянием общественности.

Смерть бедняги Аполлинера развязала руки его корыстным возлюбленным. И две ничем не примечательные женщины стали вдруг богинями, красавицами и знаменитостями. Тьфу! Вот это и называется «метать бисер перед свиньями», вот так и разбрасываются собой. Я так разозлилась, что почувствовала, как покраснели щеки, лицо стало горячим. В систему моих моральных ценностей такие вещи укладывались плохо. Мне-то всегда казалось, что ни при каких обстоятельствах не стоит оставаться в долгу. Лучше наоборот. И уж ни в коем случае нельзя опуститься до того, чтобы задолжать мертвецу.

Погруженная в свои эмоции и мысли, я чуть было не проехала нужную остановку. Пришлось торопливо пробиваться к выходу сквозь толпу и кричать водителю, чтобы он «ради бога» подождал. Выскочив из уже закрывающихся дверей, я почувствовала облегчение. Агрессия благодаря «физическим упражнениям» в автобусе почти исчезла. Я даже сама себе улыбнулась – надо же было так распаляться из-за старых, давно канувших в Лету историй. Вечно я все принимаю слишком близко к сердцу. Отряхнув смятое в автобусной давке пальто, я поспешила к дому – мысли мыслями, но нужно еще успеть покормить дочь, уложить ее спать и, если повезет, переложить недавние мысли на бумагу. К сожалению, сама по себе, от одних только размышлений, глава не материализуется. Я тяжело вздохнула и приказала себе не расслабляться. На последнее в этом учебном году заседание кафедры – 26 июня – было назначено обсуждение первой главы моей диссертации. О дате я узнала только сегодня. А в самой первой главе, по-хорошему, конь еще не валялся.

Глава 3

Два оставшихся до обсуждения месяца я писала как одержимая, не отвлекаясь на нормальную человеческую жизнь, – только работа по дому и первая глава. Ни прогулок, ни подруг, ни телевизора, ни книг, кроме тех, что нужны для диссертации. Чтобы высвободить для работы еще два часа, уговорила Славика взять для Катеньки няню – водить дочку на прогулку. Муж согласился. Оплачивать няне два часа пять раз в неделю мы вполне могли: я пообещала свести на нет свои личные расходы. Зачем мне новая обувь или одежда, если все вылазки – дай бог, два раза в месяц – в университет. Вполне можно обойтись еще студенческим гардеробом. В выходные, пользуясь тем, что Слава на работу не идет, я сидела за компьютером с утра до позднего вечера. И в особенно удачные дни выдавала по десять страниц. Конечно, это было совсем уж негуманно по отношению к мужу, ребенку и собственному организму. Последний протестовал особенно наглядно: мое лицо от отсутствия свежего воздуха постепенно приобретало сероватый оттенок, глаза сузились и отказывались открываться до конца (сказывался хронический недосып), а мозги работали только в одном направлении – Аполлинер. Аполлинер! Аполлинер!!!

Но тут уж ничего не поделаешь, жаловаться не на кого. То я была беременна и параллельно зарабатывала на жизнь репетиторством, работой на кафедре и в школе, – писать было некогда, то я рожала и потом несколько месяцев приходила в себя, приноравливаясь к жизни заново. Так и прошли полтора впустую истраченных с точки зрения диссертации года аспирантуры. Теперь вот времени нет.

К ночи пятнадцатого июня первая глава была готова. Я перечитала текст, внесла последние поправки, с надрывом вздохнула, сложила вместе ладони и прошептала первые шесть слов арабской молитвы – дальше никогда не знала. А потом отправила сообщение своему научному руководителю, прикрепив нужный файл. Теперь оставалось надеяться, что Ирина Александровна пойдет навстречу своей нерадивой аспирантке и успеет прочитать и проанализировать все это дней за семь. Тогда несколько суток до обсуждения главы на кафедре еще останется на исправления.

Отправив текст на рецензию, я разрешила себе передышку – отпустила няню и стала целыми днями пропадать с Катенькой в парке. Хотелось прийти в себя, подышать свежим воздухом, вспомнить, как общаться с собственным ребенком, и хотя бы частично вернуть тому, что от меня осталось, человеческий вид. На двадцать третье была назначена встреча с научным руководителем. За семь дней мы с Катей обе отдохнули и посвежели – удивительно, как же немного нужно человеку, чтобы восстановить потраченные силы. Хотя здесь, вероятнее всего, свою роль играет и возраст – в двадцать два года, говорят, все это легче и проще, чем, скажем, в сорок. Вот вам опять олицетворение мысли об «ускользающем времени».

Мама неожиданно проявила гуманность, приехала, чтобы посидеть с Катей «сколько будет нужно». Я заранее предусмотрительно сказала «большое спасибо», собралась и отправилась к Ирине Александровне домой. Жила она в самом центре Казани – в двадцати минутах ходьбы от университета. Мне казалось, что это и есть предел человеческих мечтаний в плане устроенного быта, – когда от собственной любимой квартиры до не менее любимой работы можно добраться прогулочным шагом. Идешь пешочком по зеленым старым улицам, смотришь по сторонам, узнаешь каждый камушек – тоже своего рода счастье.

Квартира у Ирины Александровны была небольшой, но красивой. Старинная добротная мебель, огромная библиотека, много цветов и для полноты ощущений благоденствия и покоя – ленивый серый кот. Кроме кота и хозяйки, других живых существ в доме не наблюдалось. Мне это нравилось. Сама бы с удовольствием пошла на такое добровольное одиночество: днем преподаешь, общаешься с дипломниками и аспирантами, а по вечерам с удовольствием закрываешься от всех в собственном мире. Среди книг, цветов, размышлений и тишины. Прежде чем нажать на кнопку звонка, я мечтательно и завистливо вздохнула. Я-то уже решила все в своей жизни по-другому. Хотя какое там – решила, просто так распорядилась судьба. Надо же, и когда это я успела записаться в фаталистки?

– Яна, проходите, – открыв мне дверь, тепло сказала Ирина Александровна. Я широко и искренне улыбнулась в ответ.

С научным руководителем мне невероятно повезло. Такие люди – добрые, умные, тактичные – в преподавательской среде встречаются не часто. Хотя где им, казалось бы, еще собраться? Ведь храм науки для них самая подходящая обитель. Ан нет! Я неплохо изучила университетскую общественность – с младенчества топталась, приводимая мамой, на кафедрах, в учебных аудиториях и лаборантских: оставлять меня дома было не с кем. А потом получила и самостоятельный опыт: пять лет студенчества и полтора года аспирантуры вперемежку с собственной преподавательской практикой дорогого стоили. Большинство известных мне профессоров, доцентов, заведующих кафедрами, деканов относились к своим студентам и аспирантам в лучшем случае покровительственно. В худшем – старательно использовали в собственных целях. Нет, не могу сказать, что не было исключений, людей бескорыстных и возвышенных. Конечно же, были. И благодаря им многие из нас все-таки, несмотря ни на что, становились людьми. Но отрицательных персонажей почему-то встречалось больше. Помню, например, одну из бессмысленных, глупых историй, которая приключилась со мной на третьем курсе. У нас шло практическое занятие по стилистике. Разбирали что-то из Мопассана. Столы в аудитории были расставлены в одну линию, студенты сидели лицом друг к другу так, что образовывали единый круг. Я заняла свое любимое место рядом с преподавателем и находилась дальше всех от входа. В самый разгар занятий в аудиторию, широко распахнув дверь, ворвалась тогдашняя деканша нашего славного факультета.

– Семенова! – не здороваясь с преподавателем и студентами, возопила Лиля Рушатовна. (Почему именно я – до сих пор понять не могу. Может, она просто не вспомнила больше ни одной фамилии?) – Быстро возьми эти ключи и отнеси в главное здание, в приемную проректора. Сейчас же!

– Лиля Рушатовна, – мне стало жутко неудобно перед преподавателем и одногруппниками: к ним отнеслись как к предметам обстановки, ни «здрасьте», ни «извините, что прерываю». А еще больше стыдно было за то, что выкрикнули именно мою фамилию. Ну, как же, я ведь всем известна – моя мама тоже работает в университете. И теперь, видимо, нужно было отрабатывать это недоразумение, служить на посылках и быть благодарной за узнаваемость, – извините, но я отнесу ключи только после окончания пары. Или, если очень срочно, можно попросить кого-то, у кого сейчас окно.

Она от меня не ожидала ни слов возражения, ни такой беспрецедентной наглости. Лицо деканши стало пунцовым, даже малиновым. И сквозь жидкие волосы, завязанные в сальный хвост на затылке, на коже головы тоже проступила краснота. Девчонки из группы сжались как мышки, и было такое ощущение, что приготовились, если что, спрятаться под парты. Преподаватель молча опустила глаза.

– Л-ладно! – прозвучало как плевок. – Ты у меня узнаешь. Только обратись когда-нибудь!

Лиля Рушатовна выскочила из аудитории и хлопнула дверью так, что та чуть не рухнула на пол вместе с косяком. Все молчали. Подруги смотрели на меня как на сумасшедшую. Зато в глазах преподавателя, перед которым я просто благоговела, – Галина Никифоровна как раз таки относилась к числу исключений – мелькнуло одобрение. Этого мне оказалось достаточно, чтобы вскинуть голову и не унывать.

– Ну что ж, продолжим, – спокойным голосом сказала она.

Потом эта дурацкая история обернулась для меня сущим адом протяженностью в целый год. Деканша перестала замечать меня и демонстративно отворачивалась, когда я здоровалась, повстречав ее в коридоре. В деканат отныне вход для меня был закрыт. А так как я была старостой группы, это вызывало массу неудобств. При каждом подходящем случае мне давали понять, что я – ничтожество, пустое место и недостойна даже взгляда ее величества декана факультета. Самое ужасное, точно такое же обращение было уготовано и моей многострадальной маме, с которой Лиля Рушатовна, хоть и редко, но все же пересекалась на ученых советах университета. Сначала мама недоумевала. Потом выяснила причину. Затем долго мучилась сомнениями и, наконец, взяв меня за руку, повела извиняться. Не помню как, но ради мамы я стерпела. Хотя внутри все протестовало против несправедливого насилия над личностью. Зато после извинений всю агрессию декана как рукой сняло. И именно она, сама лично, через год, в конце пятого курса, рекомендовала меня в аспирантуру.

Вся эта пустая нервотрепка, искусственно выстроенная «полоса отчуждения» и последовавшая за ней резкая перемена, сказалась тогда на моей психике не самым лучшим образом: я неделями размышляла над тем, в чем моя наглость и где моя вина. Ответ никак не находился. Зато теперь я твердо знаю одно – нужно держаться от подобных людей подальше, никому не быть должным и не терпеть унижений. С таким воинственным настроением я и поступала в аспирантуру. И никак не ожидала, что мне вдруг божественно повезет – Ирина Александровна оказалась пределом мечтаний молодого аспиранта.

– Ну что ж, – начала она, когда принесенные мною цветы были поставлены в вазу, а распечатанная и исполосованная вдоль и поперек красным карандашом первая глава легла перед нами на стол, – в целом неплохо.

Я, замерев на первой половине фразы, вздохнула с огромным облегчением в финале второй. Поначалу, когда я только взглянула на свой препарированный текст, мне показалось, что это – конец. Не будет никакой диссертации, не предвидится никакой защиты, и вообще – самое время идти устраиваться посудомойкой в университетской столовой: ничего более полезного и существенного я для науки сделать не могу.

– Спасибо! – с благодарностью выдохнула я. – Мне-то уже подумалось, все – полный провал.

– Да нет, что вы, – Ирина Александровна улыбнулась, – просто нужно еще кое над чем поработать.

– С удовольствием!

Передать не могу, как порадовал меня такой приговор. Стало весело и легко, будто крылья выросли.

– Во-первых, – Ирина Александровна кивнула мне, подождала, пока я успокоюсь и перестану ерзать на стуле, и приступила к делу, – не бойтесь биографических аналогий! Откуда берутся женские образы в романах и стихах Костровицкого? Смелее! Покажите.

– И что, прямо так и писать, что его любимая Анна Плейден, например, превратилась в «Гниющем чародее» в Озерную деву, а образ героини «Убиенного поэта» списан с другой его возлюбленной – Мари Лорансен?

Мне не очень нравилась перспектива очередного промывания давно истлевших костей.

– Ну, вероятно, не так бесхитростно, – Ирина Александровна улыбнулась. – Но нельзя недооценивать влияний. Что ни говорите, а именно женщины сформировали Аполлинера. И его эстетику тоже.

– Понятно. – Я опустила глаза и стала делать пометки в тетрадке, чтобы не забыть. А заодно, чтобы не выдать выражением лица то, как мне не нравится этот банальный тезис. В моем воображении Аполлинер, синоним самого Искусства, всегда оставался независимым и сильным.

– И еще, – Ирина Александровна отвела взгляд от текста, задумалась ненадолго и, вздохнув, продолжила: – «Подвиги юного Дон Жуана» и «Одиннадцать тысяч палок» – это прежде всего установочные работы. Постарайтесь делать акцент на общеизвестную прозу.

Я расстроилась еще больше. Отчего-то мне жизненно важно было доказать, что именно эти выкопанные мною из анналов литературы художественные труды сыграли главенствующую роль в становлении Аполлинера. Но что я могла поделать? Слишком уж необузданным оказался Аполлинер в своих*censored*графических романах. Не у всякого человека хватило бы самообладания, чтобы прочесть два этих опуса от начала до конца и не свихнуться при этом. Я прочла. Не факт, правда, что все в моей бедной голове осталось в итоге как было.

– Ясно. – Я судорожно строчила в тетради.

Ирина Александровна сделала еще несколько замечаний, и аудиенция была завершена. Я уже почти подпрыгивала на месте от нетерпения – хотелось поскорее оказаться дома и по свежим следам сделать из заготовки достойную главу. А заодно и «причесать» собственные растрепавшиеся мысли. У меня так всегда – стоит авторитетному человеку похвалить, направить, подать идею, и я уже готова на что угодно, лишь бы добиться на этом поприще наивысшего результата. Ни сложности не пугают, ни сидение за компьютером по двадцать четыре часа в сутки, ни невероятный объем работ – главное, не подвести, сделать все, как надо. Все-таки, что ни говори, именно конструктивная поддержка, а не абстрактная критика – двигатель прогресса и залог успеха в любой работе!

Ирина Александровна вручила мне перечерканные печатные листы, пожелала успехов и распрощалась. Меня едва хватило на то, чтобы с чувством выдохнуть: «Спасибо! Всего доброго!», после чего я пулей вылетела за дверь.

Глава 4

День обсуждения первой главы диссертации настал. Я нервничала с самого утра. Бедная моя Катюшка была предоставлена сама себе: сумасшедшая мама не уделила ей в то утро ни капли внимания. Бабушка, которая пришла посидеть с ребенком, на все вопросы из разряда «умывались?», «кашку кушали?», «одежду для прогулки приготовили?» получала короткое злобное «НЕТ» и укоризненно качала головой. Но не возмущалась. Видимо, помнила собственную защиту.

Ни на минуту – ни дома, ни по дороге в университет, ни на кафедре – я не выпускала текст доклада из рук и постоянно в него заглядывала, как будто там каким-то магическим образом могли обнаружиться новые буквы, слова или даже целые абзацы. Разумеется, ничего подобного не происходило, и я впустую шарила глазами по знакомым до последней запятой лабиринтам строк.

В плане заседания кафедры мой доклад значился первым. Пришлось вставать перед многоуважаемым профессорско-преподавательским составом и испуганно вещать, сдерживая предательскую дрожь в голосе и в коленях. Но Аполлинеру удалось все же взять верх над моими страхами и, как всегда, увлечь в другую реальность. В ней не имели значения такие мелочи, как нахмуренные брови профессоров, нетерпеливое постукивание карандашом по столу заведующей кафедрой, удивленные взгляды доцентов. Только чувственность и преданность искусству. Заканчивала я уже совершенно свободно, где-то даже испытывая удовольствие от произведенного эффекта.

Но когда дело дошло до дополнительных вопросов – особенно упорствовал Юрий Павлович, преподававший зарубежную литературу Средневековья, я искренне пожалела, что передумала идти в посудомойки.

– Откуда позаимствовал Аполлинер легенду о Мерлине, легшую в основу «Гниющего чародея»? – вопрошал Юрий Павлович.

– Из средневековой литературы, – ответствовала я. (Откуда ж еще, если вопрос исходит от вас?) – В XII веке Гальфридом Монмутским были написаны «Пророчество Мерлина» и «Жизнь Мерлина», а в «Романе о святом Граале» Мерлин представлен как сын дьявола и девственницы.

– А откуда взялся образ Анжелики в том же произведении? – не унимался любопытный профессор.

Вот тут-то я растерялась. Как назло, кроме матери поэта, образ которой прочно застрял у меня в голове, на ум ничего не приходило. Я глупо помолчала, а потом промямлила что-то об Анжелике Костровицкой. Юрий Павлович комментировать не стал, только нахмурился и отвернулся. Уже дома – вопрос никак не шел у меня из головы – я сообразила, что Юрий Павлович, скорее всего, хотел услышать об Анжелике из «Неистового Роланда» Ариосто. Черт возьми! Куда уж моим скромным познаниям до невероятной эрудиции Гийома Аполлинера?! Хотя ему было проще: ни детей, ни хозяйства – только служение искусству.

Наконец допрос был закончен – спасла заведующая кафедрой, объявив, что пора переходить ко второму пункту повестки. А уж анализ текста и образов – задача последующих глав. Поэтому подождем.

Я вздохнула с облегчением и, стараясь не оттоптать никому ног – сидели плотно, – стала пробираться к своему месту у двери. Оставшуюся часть заседания я, обессиленно откинувшись на спинку шаткого стульчика, вполуха слушала других докладчиков. Потом были организационные вопросы. Потом все долго и нудно прощались друг с другом до сентября. Ирина Александровна весело подмигнула мне, сообщила шепотом, что «глава состоялась», и велела звонить, «если что». Из университета я выползла, чуть ли не шатаясь от усталости и пережитого волнения. Хотелось напиться на радостях и поделиться с кем-нибудь своим достижением. Только вот, перебрав в голове всех своих близких и знакомых, я поняла, что, кроме Славика, мамы, единственной подруги Ирки и еще, вероятно, Артема, эти первые научные успехи вряд ли кому-то будут интересны. Но Славик был на работе – на другом конце города, мама казалась мне неподходящим собеседником – да и прибежать сломя голову домой значило лишить себя пары часов дополнительной, пусть украденной, но свободы. Ирка еще неделю назад уехала отдыхать в какой-то санаторий, а Артем был слишком далеко – в Москве…

Я тяжело вздохнула и отправилась вверх по улице Ленина – ныне Университетской – к кремлю. Погода стояла чудесная – не по-летнему трепетная и нежная.

Только злостный самоненавистник поехал бы на моем месте сразу домой.

Глава 5

Конечно, Карим в данном случае был не лучшим собеседником. Но сейчас это не имело значения – лишь бы с кем-нибудь поговорить. И чем скорее, тем лучше.

Мой приятель, с которым за четыре года знакомства у нас сложились добрые дружеские отношения, работал в кремле. Точнее, снимал несколько комнат под свою мастерскую в здании, предназначенном для организации различных выставок.

Сколько себя помню, там вечно шел ремонт, и никаких выставок отродясь не проводилось. А чтобы помещения зря не пропадали, в них разместили архивы, бухгалтерию и прочие подсобные хозяйства правительства Республики Татарстан. Сложно сказать, как попал в эти кулуары Карим, но факт оставался фактом – его ювелирная мастерская располагалась не где-нибудь, а в самом сердце Казанского кремля.

Познакомилась я с Каримом случайно. На улице. Шла через Черное озеро к университету, и вдруг дорогу мне преградил невысокий молодой человек типичной татарской наружности с ярко-алой розой в руках. «Это мне?» – «Вам». – «За что?» – «Просто так». Банальней не придумаешь. Но отчего-то на душе сделалось тепло. Мы разговорились.

Внешне Карим меня не восхитил. К тому же на том этапе жизни в голове моей прочно застрял один-единственный мужчина, Славик, которого я только-только довела до загса, наслаждаясь теперь чувством состоявшегося собственника. А еще было у меня предубеждение против мужчин татар, которые все как один придерживались сложившихся веками семейных традиций, построенных на принципе: «Женщина создана, чтобы служить мужчине», и демонстрировали это прилюдно.

Однако галантное начало и последующее церемонное представление: «Карим. Придворный ювелир» – сделали свое дело. Любопытство (какой еще придворный?) взяло верх. Мы прогулялись по парку, поговорили, я получила приглашение в любое время заглядывать в гости – в мастерскую, а Карим – номер моего домашнего телефона. Я была уверена, что он не позвонит, вот и написала, не подумав, настоящий номер. Обычно в таких случаях принято было увиливать от ответа или одаривать молодого человека произвольным сочетанием ничего не значащих цифр. Но последний прием мне давался нелегко – не могу совсем уж нагло врать, глядя в глаза человеку. О том, что я всего лишь неделю назад вышла замуж за любимого человека, своему случайному знакомцу я не сказала. Зачем? Вряд ли мы увидимся еще. Изменять Славику я не собиралась – все еще любила до слез, хотя за два с половиной года нервного общения с ним чувства приобрели характер хронической болезни, вечно перемежавшейся вспышками ненависти и гнева. Привыкнуть к разгильдяйству мужа, его тотальному безразличию ко всему и фирменной особенности вечно исчезать неизвестно куда в самый нужный момент было практически невозможно.

Через пару дней Карим позвонил. Мы со Славиком в те странные времена жили отдельно – каждый у своих родителей, только иногда ходили ночевать друг к другу в целях законного исполнения новообретенного супружеского долга. Позволить себе подобные вольности до свадьбы мы никак не могли и предавались любви тайком, пока не были застуканы в один прекрасный день моей впечатлительной мамой, что и послужило для меня веским поводом для обращения в загс. Зато теперь мы изо всех сил наслаждались свалившейся на нас свободой: днем каждый сам по себе, вечером – полноценная иллюзия обладания. И никто не лез друг другу в душу. Все же ясно. Вон оно – свидетельство о браке в зеленых корочках. Обручальное кольцо. Интересно, почему Карим его не заметил?

Позвонил он, чтобы пригласить меня на день рождения друга. Я разочарованно вздохнула – даже в свои восемнадцать уже знала этот банальный, до дыр затертый ход. Только варианты его воплощения были разными. На этот раз пресловутый друг арендовал теплоход и устраивал прогулку по Волге с банкетом и прочими увеселительными мероприятиями. Я, разумеется, подивилась такому размаху – в среде моих приятелей-студентов были приняты дружеские попойки либо дома, либо на даче – и, конечно же, отказалась. Но Карим неожиданно грамотно повел тактическую линию. К приведенным далее аргументам я была морально не готова. Он сказал, что без меня и сам никуда не поедет, и что боюсь я напрасно: почти все приглашенные едут с женами и детьми, так что глупости исключены. Отплытие в десять утра, а к вечеру теплоход вернется в Казань. Я долго колебалась – с одной стороны, было интересно посмотреть на людей, которые так вот запросто берут и арендуют теплоходы с рестораном, стюардами и прочими радостями жизни. С другой – ну нельзя же было так наглеть! Я замужем! И даже если муж никуда меня не приглашает, это вовсе не повод принимать приглашения от других. Я попросила Карима перезвонить через час и отправилась советоваться с мамой.

Мама не возражала: «Если хочешь – езжай». После моего официального замужества она демонстративно сняла с себя всякую ответственность за мою дисциплину и воспитание. Нежданно-негаданно я получила возможность действовать так, как угодно душе. И это после всех строгостей! А внешне-то ведь ничто не изменилось!

Карим перезвонил. Я согласилась. Решила, что, если все будет не так, как он сказал, сбегу сразу же, из Речного порта. Но все прошло более чем пристойно. Друзья Карима оказались взрослыми серьезными людьми – руководителями компаний, местными чиновниками, хозяевами магазинов. К Кариму относились с уважением, обсуждали с ним какие-то дела, уточняли что-то насчет заказов. Он обстоятельно отвечал на вопросы, а сам все время старался оказаться поближе к детям – играл с ними, дурачился, смеялся.

– Малыши вас обожают, – сообщила я Кариму о своем открытии, когда поездка закончилась и мы шли по опустевшему центру города, – не думали еще о своих?

Ему было уже двадцать восемь. На взгляд восемнадцатилетней девчонки – невероятно много. В таком возрасте люди должны иметь не только достойную работу, но и собственную семью.

Он немного помолчал, прежде чем ответить.

– А у меня уже есть. – Карим с интересом заглянул мне в глаза. – Ты разочарована?

– Нет! – По правде сказать, обрадовалась я этому открытию несказанно. Моя собственная «тайна» не казалась теперь такой невероятной и страшной. Да и шансов ограничиться «просто общением» при таком раскладе, на мой взгляд, было гораздо больше. – Это же просто здорово!

– Я рад, – сказал он с улыбкой. – И прекрати, пожалуйста, говорить мне «вы».

Дальше отношения с Каримом складывались самым замечательным для меня образом – иногда мы вместе гуляли, он приглашал меня в кафе, развлекал, – пока не наступил тот самый, вполне прогнозируемый момент. Был день города – тридцатое августа. Слава, как всегда, отказался участвовать во всеобщем идиотизме, называемом «народными гуляниями», и радостно остался дома в компании бутылки пива и последней версии Diablo. А я с досады согласилась на предложение Карима прогуляться – не сидеть же пнем рядом с мужем и делано восторгаться его успехами на поприще виртуальных смертоубийств. Терпеть не могу компьютерные игры.

Мы долго бродили вокруг Ленинского мемориала, где гремел праздничный концерт, то и дело натыкаясь на моих знакомых и приятелей Карима. Мои недоуменно пожимали плечами (по сравнению с высоким красивым Славой Карим выглядел не очень) и все как один вопрошали: «А где же муж?» В результате мне так надоели эти удивленные взгляды и бесконечные вопросы, что я сама предложила Кариму пойти в какое-нибудь спокойное место.

Мы отправились к нему домой. Жил он, оказывается, неподалеку.

Едва закрылась входная дверь в квартиру, как Карим нетерпеливо притянул меня к себе и начал целовать. Я стояла в прихожей, растерянная, с опущенными руками, и смотрела, скосив глаза, в зеркало, занимавшее всю стену прихожей. Живая картинка в нем была чужой и непривычной. Мне с трудом верилось, что эта невысокая девушка с длинными темными волосами – я. У нее были не мои движения, не мое тело, не мои безучастные руки, и мужчина ее целовал не мой. А потом в кармане Карима запищал спасительный пейджер. Устало закатив глаза, Карим оторвался от меня и извлек черную коробочку на свет. Уперся в нее затуманенным взглядом. Прочел послание. Взгляд моментально стал тревожным и испуганным. «Прости меня, пожалуйста», – он провел рукой по моим волосам, прошел в комнату, не снимая ботинок, поднял трубку телефона и вызвал такси.

Как выяснилось при следующей встрече, заболела его маленькая дочь и он помчался к ней. После этого случая наедине мы старались не оставаться – к счастью, Карим оказался суеверным. Зато у нас сложились еще более теплые дружеские отношения. Я жаловалась Кариму на безразличного мужа, он мне на бестолковую бывшую жену. Мы встречались, болтали, делились друг с другом переживаниями.

Я восхищалась упорством Карима, его трудолюбием и талантом – всего за несколько лет, без специальной подготовки, без начального капитала, без связей ему удалось стать лучшим ювелиром Татарстана. На любых ювелирных конкурсах, выставках побеждал неизменно он. Даже если одним из конкурентов был целый ювелирный завод. Карим был гениален – он придумывал необычные украшения, делал эскизы, воплощал их в жизнь и создавал такие чудесные произведения искусства, что в результате очередь из именитых и сказочно богатых клиентов не иссякала. Все правительство Татарстана заказывало ювелирные украшения только у него. А надобностей было много – от подарков на торжественные даты коллегам из российского правительства до презентов на другие, менее официальные, нужды. Так что очень быстро Карим прославился на всю республику и вращался теперь в высших кругах татарского общества. Эти люди были словно инопланетяне для таких, как я: они ничего не знали о реальной жизни, им были непонятны и смешны наши проблемы хотя бы потому, что они с подобным не сталкивались. Никогда. Разные пути, разный опыт, разная карма.

Деньги, на которые они покупали у Карима одно только кольцо, могли бы прокормить в течение года восемь среднестатистических казанских семей. А эти толстосумы с легкостью выбрасывали космическую для простого гражданина сумму лишь для того, чтобы порадовать свою малолетнюю любовницу или напомнить о себе нужному человеку. И никто из них не думал кого-то там кормить. Логично ведь и справедливо, что каждый человек – кузнец своего счастья. А то, что зарплату на работе годами теперь не выдают, так на то ты и мужик, чтобы выход найти. Придумать что-то ради собственной семьи. Другие же выкручиваются – тот же Карим, например. Кем был и кем стал – небо и земля!

Удивительно, как легко удается человеку выработать философию жизни и тут же ею прикрыться. Даже я, несмотря на врожденный гуманизм, глядя на Карима, думала иногда о том, что действительно – все справедливо. Нужно создавать собственными руками свою судьбу. А кто не смог – тот законно становится изгоем.

С другой стороны, меня невероятно раздражала эта мысль: так, значит, все те, кто чувствует в себе иное призвание, кроме добывания денег, – к преподаванию, врачеванию, науке, искусству – должны побросать свои занятия, поскольку нынче за это не платят, и податься в коммерцию. Забыть об образовании и стремлении нести людям добро и красоту. Кому они сегодня нужны? Нам бы вот создать целое государство таких успешных «каримов», которые способны сами о себе позаботиться и не требуют никакой подпитки извне. Неважно, что за всю свою жизнь прочли они только две-три книги: «Яйца Фаберже», «Искусство Картье» и, может быть, Коран. Неважно, что в них нет стремления созидать, а любая ценность измеряется только деньгами. Это отнюдь не помешает им быть гармоничной частью высшего света конца XX столетия. Такое уж, извините, время. На изломе эпох. А что еще, на самом деле, нужно? Сыты же все и довольны.

Всю дорогу, пока я шла от университета до кремля, Карим прочно обосновался в моих мыслях – было в его жизни что-то символичное, под стать времени. Я пыталась уловить эти сходства и облечь их в приемлемую словесную форму, хотя бы для себя. Но мысли ускользали, зато минуты пробегали незаметно – не успела я оглянуться, как оказалась у исторического музея под стенами кремля. Музей временно не работал – сгорел в один прекрасный день изнутри дотла, да так и не был восстановлен. Я помнила его только по давним, еще школьным, экскурсиям. Особенно врезалось в память то, как мне всегда было жаль животных, «населяющих родной край» (так было написано на табличке), из которых изготовили музейных чучел.

Я прошла мимо памятника Мусе Джалилю – легендарному татарскому поэту, чьи «Маобитские тетради», написанные в фашистском плену, были частью школьной программы по литературе в казанских школах. Не к месту вспомнился Аполлинер – у него тоже был цикл «тюремной лирики», который стал потом частью «Алкоголий». Это когда его обвинили в похищении «Джоконды» из Лувра, а потом выпустили на волю за отсутствием доказательств. Смешно.

А вот для Мусы Джалиля заключение закончилось совсем иначе – его убили. Хотя нечего тут сравнивать – война есть война со всеми ее ужасами и бессмысленными жертвами, а мирное время – это совсем другое. Мне показалось, что я и сама не отказалась бы, как Аполлинер, посидеть немного за решеткой, если жизни ничто не угрожает. Так, глядишь, и вторая глава напишется быстрее: ни горшков, ни уборок, ни прогулок. Но вот если вдруг война – я попыталась прервать непрошеные болезненные мысли, но они не поддались, – нужно сделать только одно. Самостоятельно и сразу же покончить с жизнью. Или в лучшем случае, если удастся, сбежать на другой конец света. Только не становиться героем ради непонятных чужих интересов, не превращаться в пушечное мясо, не убивать. Никогда, ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах не убивать. Ни за себя, ни за кого-то еще, ни даже за Родину. Я подумала, что, случись таким, как я, жить в сороковых годах, Великую Отечественную точно бы проиграли. «И что мы за поколение такое, – подумала я, неизвестно зачем обобщая, – ни патриотизма, ни геройства». Хотя, могло статься, что мой взгляд на жизнь – чисто женский, а сильная половина человечества живет и думает по-другому. Исконный смысл жизни женщины – давать и беречь жизнь. Спасти, сохранить и приумножить. А не убивать. Я отвела от памятника глаза и решила в ту сторону больше не смотреть, чтобы избавиться от страшных мыслей, которые навеял несчастный Муса Джалиль, навеки застывший перед белокаменным кремлем в бессильном шаге, с опутанными колючей проволокой ногами.

Глава 6

Мастерская Карима располагалась в конце длинного двухэтажного здания, на табличке которого значилось: «Выставочный комплекс». Парадная дверь была постоянно «временно» закрыта, и мне пришлось пробираться через черный вход, меся открытыми туфлями свежую глину и грязь. Все вокруг было разрыто – закладывался фундамент под реконструкцию, точнее, отстройку заново, легендарной мечети «Кул Шариф». Кроме того, везде, где можно было добраться до земли, минуя асфальт, велись активные раскопки. Татары с остервенением и невиданным энтузиазмом что-то искали. «Успехов!» – раздраженно пожелала я про себя двум торчавшим из траншеи оранжевым каскам и вошла в здание.

За железной дверью в конце коридора слышалась музыка. «Значит, на работе», – подумала я и нажала кнопку звонка. А потом подняла голову к глазку камеры, чтобы облегчить хозяину задачу по опознанию на мелком черно-белом мониторе личности посетителя. Дверь радостно щелкнула замком и тут же отворилась.

– Ла-а-апочка! – Карим обнял меня и расцеловал по очереди в каждую щеку. – Как же давно ты ко мне не заходила! Уже с год, наверное, не меньше.

– Даже больше, – ответила я, смущенно улыбаясь. – Просто некогда было, сам понимаешь.

– Ну, проходи, проходи. Хорошо выглядишь! – Карим никогда не скупился на комплименты, которые постепенно, как капли, точащие камень, формировали во мне осознание собственной женственности. – Как малышка?

– Все в порядке, растем. Уже понемногу ходить начинаем, но пока еще только за ручку. – Я горделиво вскинула голову – для десяти месяцев Катя была очень развитой девушкой – и тут же спохватилась: – А ты тоже прекрасно выглядишь. И рубашка красивая – тебе идет.

Где-то однажды я вычитала, что на любой комплимент нужно отвечать благодарностью или ответным добрым словом. Так с тех пор и поступала. Тренироваться приходилось в основном на Кариме. Больше, учитывая старательное отсутствие Славика дома львиную долю нашей семейной жизни, было не на ком.

На этом ритуал дарения любезностей был закончен, и мы сели в черные кожаные кресла, стоявшие по обе стороны стеклянного чайного стола.

– Чаю выпьешь? – предложил Карим, следуя намертво вросшей в него привычке татарского гостеприимства.

– Давай.

У Карима на случай нежданных дорогих гостей хранилось такое количество сладостей и вкусностей, которых у меня дома отродясь не водилось, что отказываться было просто выше моих сил. Он моментально скрылся за черной занавеской – на импровизированной кухне-складе, – чтобы включить электрический чайник. А я в очередной раз подумала, что мой приятель с каждым годом выглядит все лучше, особенно пошла ему на пользу женитьба на замечательной энергичной девушке Инне и рождение сына.

А вот я постепенно вяну и хирею. Надо бы заняться собой – аэробика, бассейн. Только вот ни времени, ни денег нет. Такими темпами к тридцати буду выглядеть старухой.

Мы пили чай. Карим показывал мне новые эскизы. Потом повел в мастерскую – хвастаться последними работами. В этой таинственной комнате, заставленной столами, верстаками с оборудованием, полками с инструментами, я всегда приходила в состояние благоговейного трепета. Пинцеты, паяльники, маленькие и еще меньше, зажимы, кисточки, полировки – море нужных и полезных штучек с неизвестным названием и смутно угадываемым назначением. Это было какое-то удивительное сочетание токарной мастерской и студии художника. Только вместо заготовок и холстов – разной формы и цвета золото, драгоценные камни в прозрачных пластиковых коробочках.

Особенно нравилось мне сидеть на специально притаскиваемом с «кухни» стулом рядом с Каримом и смотреть, как он работает. Или копаться в огромной коробке с «ломом» – старыми украшениями, которые приносили мастеру на переплавку. Я могла провести так несколько часов кряду, едва поддерживая разговор – Карим сам болтал без умолку – и наблюдая, как в его руках из бесформенной массы рождаются трепетные бутоны, начиненные бриллиантами тычинки, причудливо изогнутые стебли. Как выползает из только что оформившегося листка букашка с коралловым брюшком, как вздрагивает золотая стрекоза, шевеля сапфировым хвостом. Во все стороны летела золотая пыль, шумели станки, а Карим, заглушая их жужжание, неизменно повторял, что за жизнь ювелира в его легких скапливается столько золота, что можно потом сделать из этого количества кольцо или кулон.

В этот раз мастер извлек из-за станка на столе темное, еще не до конца отполированное колье с изумрудами и застыл передо мной в горделивой позе успешного кутюрье во время какого-нибудь триумфального показа. Замысловатые переплетения золотых лепестков и трав, изумрудные глазки сердцевинок цветов, нежного цвета эмаль, покрывавшая часть элементов растительного орнамента делали вещь божественно красивой. Я представила, как все это будет смотреться в окончательном виде на чьей-нибудь шее, и с завистью вздохнула. «Может, деньги и имеют смысл», – промелькнуло в голове. Сколько себя помню, подобные диссидентские мысли накатывали только, когда у меня перед глазами оказывались творения Карима. Была в них какая-то неопровержимая сила, притягательная власть. За колье последовало кольцо – мелкая букашка, которая ползла к краю огромного драгоценного камня. За ним – брошь-стрекоза с ажурными крылышками и тяжелым хризолитовым хвостом, но главное Карим приберег напоследок.

– Иди сюда. – Он махнул мне рукой, стоя у собранных из добротных досок и покрашенных в черный цвет стеллажей. – Смотри!

Карим с загадочным видом снял крышку с небольшой картонной коробки, и я заглянула внутрь. На дне коробки сияло что-то невероятно яркое и большое в форме конуса. Мне никак не удавалось сообразить, что это за украшение и кто, каким образом может его носить. Карим тем временем сунул руку в коробку и извлек на свет божий удивительный предмет – это была наполовину законченная миниатюрная шапка Мономаха. Основа, выполненная в технике скань, полностью повторяла оригинал. Драгоценные камни, украшавшие шапку, были старательно подобраны по цвету, форме и величине так, чтобы, с одной стороны, соответствовать знаменитому шедевру, с другой – не нарушить внутренней гармонии самой миниатюры.

– Ух ты! – У меня дыхание перехватило от этой музейной роскоши и невиданной красоты. – А можно ее в руки взять?

– Бери, – разрешил Карим, самодовольно улыбаясь.

Шапка умещалась на ладони. Я поднесла ее к глазам и стала рассматривать мелкие детали. Каждый элемент, каждый камень находился в строгой гармонии с остальными и в то же время жил какой-то своей, независимой жизнью. Соединив все воедино, Карим умудрился в самих камнях и в отдельных золотых фрагментах сохранить неповторимость и индивидуальность.

– Ты – гений! – мне хотелось сказать что-то большее, выразить то блаженство, которое испытывали сейчас мои глаза. Но эмоции оказались сильнее слов. Дар речи вернулся одновременно с практическим восприятием действительности. – А кто заказал? – поинтересовалась я.

– Да ты знаешь, – Карим смешно, как-то смущенно пожал плечами, – не было такого заказа. Мне самому захотелось это сделать. Только вот не все материалы пока собрал. Не всегда достанешь подходящие, да и дорого очень.

– Представляю себе! – Я искренне посочувствовала. Карим как-то упоминал, сколько стоят разные там камушки – помню, от всех этих цифр мне становилось дурно. – А куда ты ее потом?

– Постараюсь нашему музею ИЗО продать. Не смогут купить – так пока отдам. Пусть выставляют. – Карим смотрел на меня и улыбался. – Понимаешь, она должна быть в Казани. Исторически. Пусть маленькая, пусть копия, но должна.

Мне показалось, что он прекрасно понимает. Я единственная из всех его знакомых, кто может действительно оценить такой поступок. Остальные, скорее всего, покрутят пальцем у виска. Но даже я не смогла сдержать удивления, покачав головой, чем только вызвала у Карима еще более широкую улыбку. Надо же, в чем-то и мы с ним, такие разные, похожи. Каждый по-своему, нечасто, временами, но все-таки служит чистому искусству.

Несмотря на этот проблеск неожиданно возникшей между нами духовной связи говорить о своих незначительных успехах на поприще науки мне теперь расхотелось. Разве такое маленькое, в общем-то, ничем не примечательное достижение могло сравниться с осязаемым подвигом Карима – сказочной миниатюрой шапки Мономаха, рожденной в его умелых трудолюбивых руках?

Да дело, конечно, не в том, что он не понимает цели моей учебы в аспирантуре. «И что тебе это даст? – было его любимым вопросом. – Работу хорошую найдешь? Деньги зарабатывать будешь?» Дело в том, что деяние Карима само по себе было несоизмеримо выше. А я бы все равно не смогла объяснить ему, что такого важного делаю для человечества. Он вот создает красоту – волнующую и осязаемую. Ее можно потрогать, рассмотреть, можно ею гордиться и выставлять ее напоказ. А мои изыскания вряд ли по сути своей кому-нибудь интересны. Так, эгоистическое баловство – потешить собственную жажду познания и получить удовольствие от чувства сопричастности к творчеству, к извлечению его не до конца разгаданного смысла. От всех этих рассуждений на тему бесполезности моих занятий накатила жуткая тоска. Хотелось изменить все, научиться производить на свет что-то действительно ценное и, как бы это сказать, живущее своей независимой и нужной людям жизнью. Что именно – я никак не могла для себя понять.

Перед уходом я еще раз взглянула на шапку Мономаха и тяжело вздохнула – где же, интересно, прячется идея моего шедевра и уготован ли он мне судьбой вообще?

Карим снова поцеловал меня в щеку, теперь на прощание, и я, расстроенная, медленно вышла за дверь. На душе было как-то странно – и светло, и грустно одновременно. Перед глазами стояли шапка Мономаха и гордо улыбающийся Карим, который твердо знает, для чего он живет на этой земле. А вот я – в свои двадцать два – все еще плыву по течению и не могу ничего понять.

Пришлось совершенно банально утешаться мыслью о том, что Карим на десять лет меня старше. Глупо, конечно, но действенно, что ни говори.

Домой я попала быстро: поймала машину – Карим, как всегда, успел тайком сунуть мне в карман несколько сторублевых купюр, и я решила избавить себя от унылой и душной тряски в автобусе.

Через двадцать минут я уже бродила по квартире из угла в угол с Катенькой на руках. Она почему-то хныкала и капризничала. Может, чувствовала мое противное состояние? Мысли приходили в голову одна мрачней другой. Я вдруг отчетливо осознала, что, несмотря на собственную семью, ребенка, аспирантуру, диссертацию, у меня нет жизни: все чувства и эмоции, кроме разве что материнских инстинктов, заимствованы из литературы, все желания относительно собственной карьеры навеяны родителями, все планы построены кем-то, но не мной. Я ясно увидела продолжение собственной жизни – как на экране черно-белого телевизора. Диссертация, защита, преподавание в университете, бесконечные репетиторства, редкие выезды на конференции, возможно, пара-другая монографий и докторская на склоне лет. Потому что нужно же как-то достойно подойти к финалу.

В такой жизни не могло быть неожиданностей и загадок, неоткуда было взяться новым впечатлениям, кроме полученных из книг. Все просто, лаконично, понятно. Как тезисы доклада для какой-нибудь научной конференции. Мне стало страшно и еще безумно жалко себя. Хотелось сбежать. От рутины, предсказуемости и бесцельности существования.

Катенька, моментально почувствовав, что мама задумала что-то не то, нежно обняла меня ручками за шею и запела себе колыбельную: «А-а-а-а-а». Я поцеловала дочку в шелковый лобик, теснее прижала к себе и едва удержалась, чтобы не заплакать.

Через несколько минут Катя заснула, и я уложила ее в кроватку. Дочка всхлипнула во сне и, тут же успокоившись, задышала глубоко и ровно. Ручки у нее были подняты вверх в жесте «сдаюсь». Я умилялась, глядя на нее: так она уже давно не спала, большая все-таки. Скоро год. А может, просто мой ребенок пытается таким образом сказать, что и теперь, даже больше, чем в самом начале жизни, нуждается в моей защите и любви. Но уже сейчас чувствует, что мысли мои заняты не только и не столько ею, а другими, неясными и путаными вещами. Снова слеза сбежала по щеке и растворилась на губах соленым вкусом. Смысл жизни – защищать и оберегать. Я осторожно погладила ладонью крошечную ручку и вышла из комнаты.

Славик где-то пропадал, как всегда, – поговорить было не с кем. Спать я не могла – слишком много мыслей накопилось в моей бедной голове за один день, нужно было как-то их переварить. Только вот на конструктивные размышления не было уже сил. Я подошла к компьютеру, нажала кнопку «включение» на системном блоке. Машина заурчала, на экране замигала заставка Windows. Я подключилась к Интернету и открыла свой электронный ящик, чтобы проверить почту. Очень хотелось обнаружить хоть какое-нибудь, пусть самое коротенькое письмо. Новых сообщений не было, я грустно вздохнула. Да и откуда им взяться? На последнее послание Артема, которое пришло недели три назад, я так и не ответила – была слишком занята диссертацией, а в перерывах – ребенком и домашними делами. Самое время наконец исправиться – невежливо так долго молчать, да и поделиться с кем-нибудь своими переживаниями просто необходимо.

«Привет, Артем!

Прости, что так долго не давала о себе знать – с головой «ушла в науку». Сегодня состоялось обсуждение первой главы на кафедре. Было сказано, что все успешно и можно двигаться дальше. Так что будем двигаться – вариантов нет.

Хотя, если честно, вся эта канитель с представлением главы оставила в душе довольно смешанное чувство: с одной стороны, кажется, что ты что-то сделал, с другой – совершенно четко понимаешь, насколько это бесполезно. Ну, кому нужны все эти интерпретации и литературоведческие трактовки?! И еще беда – мне явно не хватает нужных знаний. Особенно помогают это понять вопросы профессоров (мне столько их, этих вопросов, сегодня задали).

Давно уже мечтаю посвятить пару лет жизни исключительно развитию собственной эрудиции и «закрыванию пробелов». Но это, сам понимаешь, из разряда светлой и несбыточной мечты. Постоянно что-то мешает. Что-то мелочное, бессмысленное и бесформенное – как сама жизнь. Вот такие дела. Пиши, как ты. Буду ждать. Яна».

Артем снова ответил моментально. Поздравил с успешным началом научной карьеры – то ли пошутил, то ли искренне, я не смогла понять – и порассуждал в ответ на тему собственной неполноценности. У него, оказывается, тоже часто возникало ощущение, что он слишком мало знает, а в МГУ его держат по какой-то странной ошибке или из жалости. Да и в формировании жизненной цели он явно не преуспел. Мне стало смешно: уж кто бы говорил! За то время, что Артем занимался наукой, у него накопилось рекордное количество всевозможных стипендий и грантов – мне такое и не снилось. Абсолютно уверена, что их не раздают просто так или «из жалости». И цель у него была вполне осязаемая и понятная – сделать серьезную научную карьеру, возможно, за рубежом. Так что все четко и ясно. Настроение стало постепенно исправляться: значит, не у меня одной бывают депрессивные мысли на тему сложности бытия и собственной никчемности. Странно. Обычно меня не радуют чужие трудности и проблемы. А вот откровения Артема помогли воспрянуть духом и порадоваться родственности наших душ.

Часть третья

Идея фикс

Глава 1

Остаток лета прошел размеренно и спокойно, если не принимать во внимание внутренних бурь, которые время от времени бушевали в моей несчастной душе.

Внешне все выглядело более чем пристойно. Мы с Катериной ходили на прогулки, причем коляску теперь преимущественно катила она – это было такое новое хобби. Вполне, на мой взгляд, приличное – по сравнению с предыдущим любимым занятием выворачивать наше жилище наизнанку.

У нас уже завелось несколько подруг, с которыми Катя то мило ворковала в песочнице, то сражалась с помощью пластиковых совочков и грабель. Последнее требовало вмешательства взрослых, поэтому я поневоле познакомилась с парой-тройкой таких же, как я, молодых мамаш. И, к собственному облегчению, узнала, что не я одна, оказывается, периодически испытываю острое желание применить к своему чаду более суровые меры, чем крик или сделанное страшным голосом внушение. Все не без греха. Меня это открытие очень порадовало и настроило на добрый лад: судя по откровениям других, не такой уж отвратительной мамой я была. Зря меня Славик бесконечно пилит. А вообще, чем старше становилась Катенька, тем сильнее я влюблялась в свою хитрющую и умнющую дочь. Мне нравилось, как она успевает быть в курсе всех событий в доме, как точно догадывается о том, что мы собираемся делать, и как всегда ловит смысл сказанного на лету, даже если мы со Славой говорим загадками «только для взрослых». Одним словом, не знаю, как бывает у других, а мне потребовалось время, чтобы начать обожать и уважать собственное дитя. И чем дальше, тем более ярким и бурным становился мой восторг.

Кроме воспитательных задач, к сожалению, было еще и нудное, ненавистное хозяйство. И на вторую главу времени оставалось ничтожно мало.

Время от времени я вяло ковырялась в ксерокопиях романов «Подвиги юного Дон Жуана» и «Одиннадцать тысяч палок». Текст был сложным для понимания: то и дело приходилось закапываться в словари. Но главное – за всеми фривольностями и бесконечными эротическими эпизодами мне никак не удавалось уловить суть произведений, причину их возникновения. Согласиться с Юлией Хартвиг – известной польской исследовательницей творчества Аполлинера – в том, что написаны оба этих романа были только ради «избавления от денежных затруднений» и в качестве забавы, я не могла. Было в них что-то еще: какая-то психологическая подоплека, какой-то эксперимент, переворачивание реальности и создание на основе обстоятельств действительности мира фантазий. Я пыталась представить себе, о чем думал Аполлинер, когда описывал эти сменяющие друг друга эротические сцены в «Подвигах юного Дон Жуана», эти женские образы, покорные всем прихотям главного героя – юного Роже. Размышляя об этом, я заметила одну деталь. Почему-то выходило так: чем сам Гийом был в юности обделен, то Роже получал сполна и даже больше. Вот он и ответ. Будь я сама писателем, я бы тоже поступала так – собственный опыт неудач, невезения, безразличия со стороны любимых переворачивала бы с ног на голову и превращала на страницах романов в приступы вселенской страсти и любви, в бесконечный сногсшибательный успех. А почему бы и нет? Здесь твои оппоненты безмолвны, здесь ты сам вкладываешь в их уста нужные слова, а в пальцы – верные прикосновения. И даже пусть они – живые – никогда не узнают, что эти книжные герои списаны с них, художник будет отмщен. Получит реванш за все унижение и нелюбовь, за все отказы.

Видимо, чем-то вроде подобной психотерапии и были для Аполлинера «Подвиги юного Дон Жуана».

Часто, пытаясь отвлечься от мыслей о диссертации, а главное, чтобы не свихнуться окончательно, погрузившись во вселенную фантазий Гийома Аполлинера, – я из двух отведенных для работы часов минут тридцать тратила на то, чтобы написать Артему. Постепенно переписка стала вызывать нешуточную, подобно наркотической, зависимость – включая компьютер, я в первую очередь проверяла наличие «непрочитанных сообщений», страшно расстраивалась, если ничего не находила в почтовом ящике, и только потом открывала файлы с переводами и второй главой.

Так продолжалось все лето. Поговорить о жизни больше было не с кем – Слава целыми днями пропадал на работе, Катенька изъяснялась предложениями из двух-трех слов (тут много не наговоришь), а все знакомые разъехались кто куда. И Артем стал единственным человеком, с кем я могла отвести душу, кому рассказывала, над чем тружусь и что меня волнует. Он всегда проявлял искренний интерес и неизменно быстро отвечал.

Приятная переписка в размеренном режиме «пара писем в неделю» плавно перешагнула в осень и стала гораздо более фривольной, чем в самом начале. Кажется, мы оба по уши окунулись в виртуальное общение и легкий, виртуальный же, флирт. С другой стороны, кто еще мог понять друг друга лучше, чем два погруженных в первые сложности и проблемы научной карьеры аспиранта.

«Привет, Яна! – писал Артем. – Надеюсь, ты простишь меня за молчание – я делал вид, что готовлюсь к философии. Но, к счастью, все позади!!! Сегодня сдал этот несчастный экзамен. Получил свою незаслуженную пятерку, но шоу было еще то. Никто практически ничего не знал, поэтому принцип преподавателя был: «Выберем лучших из худших». В общем, ставили оценки по реферату и из личных симпатий (по счастью, мне удалось произвести впечатление на этого отморозка – я же хороший и скромный).

Но бог с ним, с экзаменом. Главное, я хотел сказать, мне очень нравится получать твои письма: они всегда поднимают настроение (когда грустно, я их перечитываю, и становится лучше). Так что пиши, пожалуйста. Очень жду. Целую. Артем».

Все эти мытарства с философией были мне прекрасно знакомы – кандидатский минимум я сдала годом раньше. Поэтому и спешила поделиться размышлениями «на тему»:

«Привет, Артем! От всей души поздравляю с окончанием философской эпопеи, да еще с таким удачным! Философия, как бы уважительно я к ней ни относилась, – один из самых неприятных моментов аспирантской жизни. Для меня, по крайней мере, так оно и было. К тому же я оказалась не такой умной и обаятельной, как ты, – у меня по кандидатскому четверка (shame on me!). Так что ты мне обычно льстишь – моих несчастных знаний действительно едва хватает на то, чтобы не выгнали из университета.

Что касается писем – всегда рада доставить тебе такое удовольствие (да и себе тоже). Могу писать хоть каждый день, боюсь только, так надоем, что начну тебе сниться в кошмарных снах. А мне этого определенно не хочется. Целую. Яна».

Ответ на мое письмо был предельно коротким: «Ты и так уже мне снишься. И отнюдь не в кошмарах». Сердце тут же забилось, как сумасшедшее, не помню, чтобы я в последнее время переживала подобный взрыв эмоций. Всего лишь от нескольких слов!

Так мы и добрались – письмо за письмом – до дня моего рождения в конце ноября. Артем, не помню уже каким образом вызнавший дату, поздравил по e-mail, а в сообщении нарисовал цветочек из букв моего имени. Я обрадовалась, как ребенок, – похоже, что Артем независимо от меня (или, напротив, благодаря мне?) приобщался к творчеству Аполлинера. Во всяком случае, цветочек, хоть и не содержал иного вербального смысла, кроме имени, очень походил на известные каллиграммы, или идеограммы поэта, как говорили в начале двадцатого века.

«Привет! – писала я, слегка одурманенная шампанским по случаю дня рождения. – Спасибо, что поздравил! Цветочек – просто чудесный. Поставлю его в вазу собственного подсознания и буду часто менять воду – чтобы дольше стоял. Одним словом, тебе удалось меня порадовать! А в целом, если честно, собственный день рождения давно не вызывает у меня ничего, кроме неприязни. Кому же хочется лишний раз сознавать, что времени осталось на год меньше, а ты, как идиот/идиотка, все топчешься на одном и том же месте и ничего особенного до сих пор не сделал и не пережил?!

В детстве, конечно, все было по-другому: ожидание чуда, встреча с друзьями. Но чудес никогда не происходило – становилось обидно. А друзья быстро забывали, зачем собрались. Наверное, я и сейчас каждый раз надеюсь на что-то необычное, с той лишь разницей, что заранее знаю: ничего не произойдет!

Ну вот, ужасно сентиментальное послание получилось. Даже стыдно. Душевный стриптиз просто, да еще и такой наивный.

Пиши, пожалуйста, побольше о себе – мне интересно абсолютно все. Так что надеюсь на ответный «душевный стриптиз». Яна».

Артем снова ответил быстро – иногда у меня складывалось впечатление, что с компьютером он не расстается ни на секунду, – неожиданно длинным и обстоятельным письмом. Может, и у него наступил схожий с моим банальный «кризис аспирантуры», когда сидишь за монитором и упорно делаешь вид, что работаешь, но занимаешься чем угодно, кроме диссертации. К моему нескромному предложению устроить «душевный стриптиз» Артем отнесся с нескрываемым энтузиазмом. Интересно, он там тоже успел уже чего-нибудь выпить?

«Привет! «Душевный стриптиз» – вещь хорошая: главное, сам много о себе узнаешь. Я попробую исполнить для тебя кое-что – в той мере, в какой получится. Только предупреждаю, что подобные представления обычно заканчиваются у меня экзотическими idée fixe.

С комплексами неполноценности, приуроченными ко дню рождения, у меня тоже все в порядке. И еще есть проблема: не сознаю себя на свой возраст, в душе я всегда моложе, на год или два. Представляешь, в какой ужас я прихожу, когда заглядываю в свой паспорт?

А в чудеса, как ни странно, верю. До сих пор. Наверное, это, как и страсть «к халяве», в крови. С другой стороны, есть ощущение разочарованности заранее во всем: неохота идти на вечеринку – все равно не понравится, не хочется праздновать Новый год – все равно будет скучно, ну и так далее. Знаешь, с годами начинаю рассуждать, как дряхлый старик. Все сложнее удивляться и радоваться простым вещам. Это жаль.

Наверное, именно это объясняет и текущее положение дел с девушками. То есть с их отсутствием. Я оказываюсь на редкость ленив, чтобы прилагать какие-либо усилия. А сами девушки на меня, как ни странно, не бросаются. Да я и не думаю, что легко найти такую девчонку, которая заинтересует меня на длительное время, и я не буду чувствовать себя при этом связанным и обремененным. Очень не люблю короткие поводки.

Ну что ж, первый сеанс «стриптиза» с моей стороны почти закончен. Остается только выдать зародившуюся идею. Я, как уже писал, продолжаю верить в чудеса, правда, теперь уже понимаю, что их надо создавать своими руками. Так вот. Моя идея фикс – это ТЫ. На чудо потянет твое появление в Москве на Новый год или мой день рождения. А в качестве усилий (прилагать которые я обычно ленюсь, помнишь?) у меня есть предложение. Как ты смотришь на авиабилеты Казань – Москва – Казань? Подумай серьезно. Я не шучу.

Теперь твоя очередь «эмоционально-душевно» снимать вещичку. От «физически», правда, тоже не откажусь. Пиши. Целую. Тема».

Я практически приклеилась к стулу и боялась пошевелиться. Даже быстро свернула сообщение на экране, чтобы кто-нибудь из блуждающих по комнате оставшихся на ночь гостей случайно не наткнулся взглядом на эти вот строки. Караул! Пора, кажется, завести себе почтовый ящик под паролем где-нибудь на mail.ru. А то и железобетонный Славик, регулярно копающийся на моей территории в Outlook, не выдержит: устроит семейный скандал. До сегодняшнего дня он только ехидно посмеивался над моими эпистолярными упражнениями с этим «отморозком Черемезом», которому не лень строчить замужней женщине идиотские послания. Я внимания не обращала. А вот теперь, кажется, ситуация становится серьезной и придется ее вывести из-под Славиного контроля.

Куда же нас вдруг понесло?! Ведь не было еще повода для такой прямоты. Несмотря на все «целую», «жду с нетерпением» и прочая, прочая, прочая. Мне упорно казалось, что что-то в письме Артема я поняла не так. И даже не то смущало, что Артем предложил мне сыграть роль подарка – он мужчина, ему еще и не такие штучки с рук сойдут. После концепции отношений полов Аполлинера меня мало что могло смутить. Но вот то, что сама я вместо возмущения и стремления надавать наглецу виртуальных пощечин испытываю страстное желание стать живым воплощением этой самой идеи фикс, напугало невероятно.

ИДЕЯ ФИКС. Я произнесла шепотом эти слова, примеряя их на себя. Как же странно ощутить себя этой самой «идеей фикс» – и радостно, и гордо, и глупо, и щекотно. Одним словом – неописуемо. Сердце бешено заколотилось, губы пересохли, а руки невольно потянулись к клавиатуре. Хотелось тут же, немедленно написать ответ. С превеликим трудом, но я удержалась.

Для начала перечитала письмо, пытаясь осмыслить каждое слово и остудить свой внезапный пыл. С возрастом все было ясно – я и сама так жила. Застревала года на три на отметке «восемнадцать», потом еще сколько-то на цифре «двадцать», хотя вот уже и за двадцать три перевалило. Все остальное тоже было близко и понятно. Кроме одного – к чему упоминалась нелюбовь к «коротким поводкам». Что это? Предупреждение, ответ на незаданный вопрос, что? Не сделав еще первого шага, мне давали понять, что и как должно быть устроено: я обязана радовать, быть воплощением праздника, легкости – то есть «подарка» – и при этом не ограничивать свободу, не претендовать. Тем более что оба последних пункта уже оговорены моим собственным семейным положением – получается именно то, чего он хотел. Вообще-то у меня и в мыслях не было строить относительно Артема какие-то планы. И ежу понятно, что смешно. Он – там, я – здесь. Он – москвич, я – неизвестно, как выразиться, название реки получается. Он – свободен, я – связана по рукам и ногам. Он – с перспективами, я – без. Он сделает блестящую карьеру – все задатки для этого есть, я до старости буду преподавать за гроши свой французский. Он – и «мир с создателем», и «поле со жнецом», я – «пролитая кровь» и «бесполезная весна». В первый раз за все время переписки мне стало обидно. Вот вам «вечность мужчины и вечность женщины», которые так несхожи, по свидетельству Аполлинера. Я старательно включала разум, размышляла, анализировала. Пыталась подавить в себе обостренное прозой Костровицкого, навязчивое и болезненное желание подчиниться этому мужчине на любых условиях. Бесполезно!

В конце концов, я в третий раз перечитала письмо, непроизвольно концентрируясь на положительных моментах и заманчивой роли «идеи фикс». Разум отступил. Мне до смерти хотелось пуститься в эту авантюру. Усилием воли я заставила себя удалить письмо – от греха подальше, выключить компьютер и вернуться к окончательно захмелевшим гостям.

Я клятвенно пообещала себе, что завтра же заведу тайный ящик на mail.ru.

Глава 2

Ответ Артему я написала только через неделю и уже с новой почты. Официальный ящик использовать больше было нельзя.

Семь дней – достаточный промежуток времени, чтобы подумать. Чем я, собственно, и занималась, забыв об обязанностях мамы, супруги, дочери и аспирантки. Все сношения с внешним миром совершались теперь исключительно на автомате. Но долгие размышления, к несчастью, явно не прибавили мне ума.

«Привет! Твой стриптиз, нужно сказать, удался и доставил мне весьма изысканное наслаждение. Тем более что человек – такое смешное существо, которому приятно видеть, что у других могут быть те же недостатки и мысли, что и у него. Одним словом, прости за банальность, в тебе я нашла родственную душу. Это касается и твоих размышлений о возрасте, и скептического отношения к праздникам. Вот только творить чудеса своими руками я не умею. А жаль.

Знаешь, мне чертовски понравилось быть идеей фикс. Только сомнения мучают – обычно, когда эта самая идея становится явью, она теряет большую часть своей привлекательности. Если помнишь, еще мудрый Флобер напутствовал: «Не прикасайтесь к идолам. Их позолота останется на ваших пальцах». Так вот. Я терпеть не могу кого-то разочаровывать. Страдают некоторые такой разновидностью безумия, когда хочется нравиться абсолютно всем. У меня очень похожие симптомы. Даже если человек меня не интересует – это к поклонникам относится тоже, я все равно буду продолжать с ним общаться. Не подпускать, но и не отпускать. Где-то посередине. Зато так он во мне не разочаруется. Железная логика, правда?

Ладно, теперь самое сложное. Если ты окончательно и бесповоротно уверен, что хочешь подарить себе меня на день рождения или на Новый год, возражать не стану. Но подумай еще раз, чтобы потом не было мучительно больно…

Новый год, правда, у нас «семейный праздник», так что ничего не выйдет. А вот день рождения – это только твое. Можешь быть волшебником сколько угодно душе. Только имей в виду – я очень своенравное чудо. И могу появляться исключительно по пятницам или субботам. А в остальном – никаких возражений, даже против разного рода стриптиза. Целую. Яна».

Я перечитала то, что было написано, и сама себя испугалась. Откуда только вылезла эта искушенная в делах сердечных дамочка, которая кокетничает и заигрывает напропалую, заранее понимая, к чему это все впоследствии приведет?! Зачем она проснулась вдруг во мне, да еще так не вовремя?

В голове навязчиво крутилась одна-единственная мысль: «В тихом омуте черти водятся». Про кого, если не про меня?!

Диссертация была заброшена, бумаги, разложенные на письменном столе, постепенно покрывались слоем пыли, а я с головой ушла в виртуальный роман, который набирал нешуточные обороты, грозясь снести все на своем пути. Домашние дела, работу по хозяйству я выполняла неосознанно, действуя только руками и по давно заученной схеме. Даже читая Катеньке книгу, играя с ней, мне теперь никак не удавалось сосредоточиться на содержании сказки и смысле игры – в мечтах я была далеко-далеко. Если бы кто-то видел меня со стороны, у него возникло бы ощущение, что девушка страдает редкой и загадочной болезнью: движения и действия никак не согласуются с мимикой, не говоря уж о выражении глаз. Я могла отчитывать Катю за разбросанные по всему дому игрушки и при этом блаженно улыбаться, могла мыть полы и томно, даже сладострастно, вздыхать, могла, наоборот, читать про «Веселых чижей» таким заунывным голосом, что Катенька пугалась и отнимала у меня книгу.

В моменты просветления я давала себе слово контролировать ситуацию и не гробить своей неадекватностью ребенку нервную систему, но стоило мне вернуться к повседневным делам, и все обещания таяли как мороженое на солнцепеке. Оставалась только грязная, липкая лужа. Ни слова, ни внушения, ни просьбы меня не задевали. Если у кого-то – мамы, свекрови, подруги – возникало желание меня воспитать, я просто уходила от разговора. Только и всего. Один лишь Славик придерживался идеальной линии поведения – по-прежнему не появлялся дома и ни черта не замечал. Только один раз, не найдя пополнений в моем почтовом ящике на Outlook, брезгливо бросил: «Ну, наконец-то виртуальный хахаль отвалился. А я все гадал, когда ему надоест». Я с трудом скрыла задорную улыбку, которая стремилась развернуться на губах.

Тем временем взгляд мой становился все более и более туманным. Физически присутствуя на земле, я витала в облаках. В голове постоянно собирались слова, фразы, предложения, адресованные только одному человеку – Артему. Я «писала» ему, рискуя пропустить нужную остановку по дороге в университет, «писала», готовя обед, в постели, гуляя с Катериной, «писала» на заседаниях кафедры. Это была самая приятная разновидность сумасшествия из всех, о которых я когда-либо знала. Мне удавалось жить такой насыщенной внутренней жизнью, общаясь с одним-единственным человеком, что все остальное вокруг меня переставало существовать. Выныривала я только благодаря ребенку – чуткая Катенька, возмущенная моим «отсутствием» в последнее время, научилась закатывать самые настоящие скандалы. С валянием на полу, стучанием ногами и криком до небес. Но стоило мне очнуться, поднять ее на ноги и ласково спросить: «Что случилось?», как Катя прекращала спектакль, пользовалась моментом и, пока мама снова куда-нибудь не «улетела», тащила к игрушкам.

Ума не приложу, как за полтора месяца – от письма об «идее фикс» до дня рождения Артема – меня не изолировали от ребенка, не выгнали из аспирантуры и не сдали в довершение всего в городскую психиатрическую больницу на улице Волкова. Я упорно продолжала не замечать сгущающегося вокруг недовольства близких и, улучив свободную минутку, тут же бежала к компьютеру, чтобы проверить содержимое почтового ящика на предмет «непрочитанных сообщений». Мы с Артемом стали писать друг другу каждый день, а иногда и по нескольку раз, если время позволяло. Длинные письма курсировали между почтовыми серверами, за доли секунды передавая безудержные эмоции и навязчивые мысли из Казани в Москву и обратно. Наверное, если бы мы жили рядом и могли встречаться так часто, как хотели, нам хватило бы недели, чтобы разобраться со всем этим клубком запутанных чувств. Но такой возможности не было. И мы постепенно все глубже и глубже погружались в игру собственного воображения, подменяя им существующую реальность.

Временами я неожиданно сознавала, что путаю слова, сказанные Артемом, со словами, написанными Аполлинером, мешаю жизненный опыт друга с опытом поэта. Думаю, эта неразбериха и сыграла тогда решающую роль. Жизнь свою я начала измерять категориями искусства, как понимал его Аполлинер: нет ничего запретного и безобразного.

«Привет! – писал Артем в ответ на мое послание. – Должен сказать, что твое «снимание вещички» достойно самой высокой оценки. Я рад, что тебе понравилось быть идеей фикс. Кроме того, уверен, что для меня ты своей привлекательности не потеряешь, кто бы там что ни говорил. А теперь подумай, какая ответственность на мне. Ведь я тоже не должен разочаровать «своенравное чудо».

Кстати, у меня есть еще одно свойство (сеанс второй). Мало того что я не люблю разочаровывать. Я еще и жадина: мне очень не нравится разрывать отношения. В этом плане я редкостный Плюшкин – пусть лежит в чулане, авось пригодится. И знаешь, борьба с этой жадностью чертовски тяжелая штука.

Насчет появления в пятницу или субботу – никаких проблем. Мой день рождения в воскресенье, так что прибытие в пятницу будет в самый раз. И подумай над конкретными числами, благоприятными для волшебства (я АБСОЛЮТНО уверен, что хочу тебя в качестве подарка!!!). Судя по расписанию, самолеты летают ежедневно (даже два рейса). Как будет лучше – чтобы я взял билеты в Москве и тебе переслал, или отправить перевод, а ты купишь сама? Жду ответа. Целую. Артем».

Кажется, именно на этом письме я окончательно врубилась, что назад пути уже нет. Не смогу я остановить этот несущийся на всех парах состав удивительных чувств. Да и не нужно мне было назад. Ни за что! Мне необходимо было родиться заново, вернуться из воображаемого мира грез и заимствованных у литературы чувств в мир настоящих, собственных эмоций и ощущений. Слава не мог и не пытался мне в этом помочь. Несколько неуклюжих попыток овладеть после родов моим испуганным телом добром не закончились. Я отбивалась, сражалась в страхе перед новой болью и последствиями мужниных ласк. Супруг, кажется, обиделся и больше никаких усилий не предпринимал. Ну и черт с ним! С самого начала в нашем со Славой браке все шло наперекосяк.

«Привет! Кажется, на этот раз я превзошла все рекорды по быстроте ответа. Но, к сожалению, придется говорить коротко и по делу. Самый насущный вопрос: в какое именно воскресенье твой день рождения?! Ты уж извини, может, мы об этом и говорили, но я, дура старая, совершенно не помню. Менее насущный вопрос: не упоминай больше об ответственности, а то мы оба дойдем до такой стадии, что коленки будут трястись. Я уже на грани подобного состояния и не очень знаю, как с ним бороться. Извини, но на этом все. Обещаю, что в следующий раз напишу по-человечески: растягивая удовольствие и отвечая на все твои вопросы. Так что ответь как можно быстрее – пока не знаю даты, не могу ничего планировать. Целую много-много раз. Яна».

Ответ, как всегда, не заставил себя ждать: «Извини, как-то не додумался раскрыть тебе страшную тайну (видно, наука пагубно влияет на мои мозги) – 14 января. А с коленками – уверен – дело поправимое. Жду развернутый ответ. Целую. Артем».

Целый день, дрожа от нетерпения, я напряженно размышляла на тему предстоящей авантюры. Нужно было выдумать достойную причину моего отъезда, убедить маму посидеть эти дни с ребенком, купить билеты, найти, в чем ехать – с гардеробом у меня обозначились явные и беспросветные проблемы. Я думала, мучилась, соображала. И к следующему вечеру план уже был готов: лечу я на конференцию в МГУ, с мамой начну подготовительную работу заранее – времени еще целый месяц, за билетами съезжу – главное, вырваться из дома на пару часов, когда деньги придут. А с одеждой – выкручусь, не привыкать! Мне бы только новые джинсы купить, старые – еще со студенческой скамьи – совсем уж никуда не годятся.

«Привет! Хорошо, что ты наконец-то внес ясность во всю эту неразбериху, а то я уже чуть ли не начала собираться. Ну вот, даже с коленками все стало в порядке.

Ладно, теперь развернутый ответ. В январе я могу приехать в любую пятницу и остаться до субботы (программа-максимум), могу уехать в ту же пятницу (это как тебе будет угодно). В нашем случае это будет 12 января, можно и 19, в общем, ты же у нас волшебник, к тому же циничный и прагматичный – вот и решай.

На мой взгляд, будет проще, если ты пришлешь перевод. Сама куплю билеты на нужное время – смотря по обстоятельствам.

А вот стриптиз, извини, что-то не получается. Никак не могу решить, что дальше снимать. Может, поможешь? А то так и останусь наполовину одетой, а это, я полагаю, не входит в наши планы? Пиши. Целую. Яна».

Вот так. Совсем девушка стыд и разум потеряла.

Глава 3

Дальше письма начали сменять друг друга с такой интенсивностью и быстротой, что я затерялась в их веренице.

«Привет, Яна!

Еще раз прости, что не сообщил сразу дату. Действительно, не сообразил, что день моего рождения не число Пи, которое все знают по определению. У меня тут какой-то кошмар – мозги кипят, голова кругом. Я едва не отправился в аспирантуру в Швейцарию, но в последний момент одумался, и теперь надо объяснить людям, не испортив при этом отношений, что я их не хочу. В общем, как всегда, куча дел. Ну да ладно, это нытье, а по существу вот что.

Очень-очень жаль, что твоя «программа-максимум» невелика, но я буду несказанно рад даже этому. Предлагаю тебе лететь в Москву 12-го, 13-го обратно. Здорово, если все-таки появится возможность погостить подольше. Да, как я слышал, авиационные тарифы зависят от кучи мелочей, так что сообщи, пожалуйста, сколько посылать.

О тебе мне интересно все. Поэтому пиши по порядку. А то я что-то уже не пойму, на какую половину ты одета – на левую или правую? Предлагаю снять левый чулок.

Со своей стороны попробую снять… ну кое-что еще. Меня увлекают только достижимые цели. Те, которые требуют от меня массы сил, напряжения, умственных способностей и т. д., но которых в итоге, на мой взгляд, можно достичь. Наверное, это мой недостаток – ведь я никогда не полечу к звездам. А хочется. Но, с другой стороны, это обеспечивает крепкую раковину моллюска. Защиту. Временами просто необходимо прятать голову в песок и при этом быть уверенным, что ее не оторвут.

Ты знаешь, наш стриптиз меня очень увлекает, причем не только в качестве наблюдателя. Пиши. Целую. Артем».

От этого письма мне стало очень и очень грустно: целый день проходила как в воду опущенная. Во-первых, было досадно, что мне, например, никто и никогда не предложит поехать в аспирантуру в Швейцарию. А вот столичные возможности вполне, оказывается, предполагают подобные контакты. Или это опять же вопрос «физиков и лириков»? Артем-то, в отличие от меня, занимается естественной наукой, которая принесет в итоге конкретную материальную прибыль. Во-вторых, его признание насчет увлечения только достижимыми целями было немного обидным: получается, он с самого начала, с самой первой встречи нисколько не сомневался в том, что может мною обладать? Это был только вопрос усилий? И последняя капля – терпеть не могу вопросы из разряда: «Сколько денег дать?» Как я могу на это что-то ответить?! Тем более если, по сути, мы едва знакомы. С моей стороны выглядит, как позорное вымогательство, да и только. Никогда ничем подобным не занималась. Может быть, меня просто избаловали – Слава целиком отдавал без напоминаний всю зарплату. Карим, если ему взбредало в голову помочь бедной девочке, действовал «по велению души». И в основном тайком. Никто еще до сегодняшнего для не вынуждал меня просить денег!

Разозлившись на все это, вместе взятое, я бродила по квартире чернее тучи. Катя, попав пару раз под горячую руку, залезла в свою кроватку – от бешеной мамы подальше – и сидела там тише воды, ниже травы. Пока мама не соизволила наконец посмотреть на свое мерзкое поведение со стороны и не попыталась исправиться – с трудом, но нацепила-таки на лицо участливое выражение и занялась, согласно расписанию, детскими делами: кормить – играть – умывать – читать – укладывать спать. Вся эта возня несколько остудила первоначальный приступ неподконтрольного гнева. К тому моменту, когда Катенька уснула, я почти уже подобрела и решилась на ответное письмо:

«Привет, Артем! Начну с твоего «нытья» – почему ты отказался от аспирантуры в Швейцарии? Насколько я помню, ты хотел как-нибудь навсегда уехать из нашей многострадальной страны. А Швейцария – не самый дурной вариант, тем более если тебя там оценили по достоинству и сами пригласили.

Теперь насчет билетов – у меня сейчас нет никакой возможности выяснить цены, сам понимаешь: выход из дома сопряжен с кучей проблем. Так что, если ты сам определишь сумму предполагаемых затрат, буду тебе очень благодарна. Останется – верну, не хватит – добавлю. И вообще, этот вопрос меня уже порядком измучил: терпеть не могу говорить о деньгах. Как-то сразу пропадает вся романтика, сама жизнь становится циничной.

Ну вот, теперь я «ною» на протяжении целого абзаца. Что-то это входит у нас в привычку. И как дальше жить?!

Что касается твоей раковины моллюска – это и так было понятно. А вот я, наоборот, могу и размечтаться не в меру. Наверное, если бы человеческое существо не обладало способностью воображения, я бы отказалась от жизни вообще. У меня наблюдается некоторое умеренное раздвоение личности: одно – это то, что есть на самом деле; второе – внутренняя жизнь, те же мечты о недостижимом, которые находят такое яркое и живое воплощение в воображении, что иногда становится тяжело отделить одно от другого.

Мне с детства на примере Ленина и Гагарина внушали, что человек может все, если захочет. Надо только захотеть по-настоящему. Вот с этим у меня проблемы. Едва начиная чего-то хотеть, я прокручиваю все дальнейшие события в своем воображении, наполняю их яркими деталями и подробностями, переживая почти все, что могла бы пережить наяву, и постепенно теряю интерес к этой идее как к вполне достигнутой.

Кажется, получилось несколько больше, чем один чулок. Ты только не подумай, что я законченный параноик или что-то в этом роде. А то придется потом долго и трудно тебя разубеждать. Целую. Жду ответа. Яна».

Письмом я осталась вполне довольна. Отомстила, в меру жестко, в меру сурово, да еще и окатила для верности холодной водой. Мне, дескать, все равно, удовлетворять свои желания в жизни или в воображении. Ни острота ощущений, ни степень удовольствия от этого не меняются. А посему качество объекта имеет ничтожно малое значение. Главное – мой собственный внутренний настрой. Так что – вот тебе, получи, болван самоуверенный! Хотя с чего это я вдруг так разошлась?

Печально, но, если быть честной до конца, к тому времени психика моя и вправду балансировала на грани коллапса. Больше полутора лет воздержания и полной отвлеченности от идеи мирских утех самым пагубным образом сказались на моей не до конца еще сформировавшейся личности. Она теперь радостно путала фантазии и действительность, жизнь и сон.

«Душевный стриптиз» продолжался. Виртуальные страсти разгорались. Но я не верила до конца в то, что это «не понарошку», пока не получила почтовый перевод на авиабилеты. Четыре тысячи рублей. Восемь аспирантских стипендий! Появилось странное, мучительное и в то же время приятное ощущение того, что меня покупают. Господи боже мой, во что же я превратилась? Одно дело писать письма, делиться наболевшим, раскрывать душу и совсем другое – стать продажной женщиной, пойти на настоящую физическую близость с почти незнакомым мужчиной. Тем более теперь, когда я уже совершенно забыла и как это делается, и зачем оно нужно.

Артем, наверное, не особенно задумываясь над этим, все месяцы нашей переписки помогал мне вернуть веру в себя, способность думать о себе как о женщине, даже легко и приятно возбуждаться от ласковых и томительных слов. Но этого вдруг оказалось мне более чем достаточно. Я не хотела и панически боялась развития отношений!

Однако чем дольше я держала в руках присланные деньги и чем больше думала о странном состоянии «вещи», которой кто-то непременно желает обладать, тем приятнее казалось мне это новое ощущение. Похоже, я совсем свихнулась на почве искаженной морали, заразившей меня, как бацилла, через творчество Аполлинера. Я даже серьезно задумалась, правду ли говорят, что в каждой женщине спит *censored*тка, – нужно только грамотно ее разбудить? Но, примерив на себя всевозможные гипотетические ситуации, успокоилась – продаваться я была готова только в том случае, если покупателем выступит один-единственный мужчина – Артем. Уф! И на том спасибо!

Чем ближе становился «день икс», тем больше я нервничала, боялась последствий и тем сложнее увязывалась наша безумная затея с реальностью. Даже не ясно, как это все осуществить. Ну, допустим, и мама, и Слава поверят, что еду я на конференцию в МГУ, скажем, по проблеме литературных коммуникаций, – в этом действительно ничего удивительного нет. Но откуда я вдруг взяла такие деньги, чтобы купить билет на самолет? А даже если и взяла (заработала, накопила, нашла), то однозначно не имею права на подобное расточительство, учитывая материальное положение семьи. Если уж в Москву – то только поездом. Причем непременно в плацкартном вагоне, чтобы не вызывать подозрений у мужа, который обязательно потащится исполнять супружеский долг – то есть провожать.

Так, для покупки плацкартных билетов в оба конца мне хватит двух стипендий – скажу Славе, что истратила декабрьскую и январскую, а сама куплю на них новые джинсы. Все равно он не заметит появления на мне новой тряпки – отродясь не замечал.

Я печально рассматривала новенькие чистые купюры. Празднику жизни, который мог бы начаться с недозволенной мне роскоши и расточительства, предстояло обернуться в скромную невзрачную обертку правдоподобной повседневности. Однако, подумав еще чуть-чуть, я все-таки решила обнаглеть, хотя бы на обратном пути, и купить себе билет в спальный вагон. Славе я номер вагона не скажу, он и не догадается. Сама выйду на перрон и найду его там. А может, даже уговорю не встречать – дома меня не будет всего-то пару дней. Чего церемонии разводить?

Понятно, что обманывать нехорошо (и так уже наврала всем с три короба), что тем более не стоит начинать отношения со лжи, но другого выхода не находилось: придется морочить голову и Артему. Сообщу ему, что билеты СВ приобрела в обе стороны, оставшиеся от перевода деньги верну, а разницу в стоимости билета «туда» (СВ минус плацкарт) – зажму. Мне просто необходимо купить хотя бы пару чулок и белье! Не демонстрировать же своему практичному рыцарю потертое хлопчатобумажное «дезабилье». А других ресурсов нет – хоть плачь. Ужасно, каким ничтожеством веяло от всей этой схемы. Я не узнавала сама себя. Но насущные потребности для того и возникают, чтобы отравлять людям жизнь и сеять по миру цинизм.

Глава 4

Новый год мы с Катенькой и Славой встретили в кругу семьи – у мамы. Настроения от праздника не было никакого. Только дочурка умудрялась разбавлять вселенскую тоску, с искренним интересом доставая из всевозможных пакетиков и мешочков дешевые подарки от дедушки, бабушки и мамы с папой. Конфеты, пластмассовые игрушки, «чупа-чупсы» – все вызывало неописуемый детский восторг. Глядя на то, как мой ребенок радуется этой копеечной чепухе, сердце сжималось, а слезы сами катились из глаз. Так хотелось подарить ей что-нибудь действительно красивое, стоящее, нужное. Но приходящий новый год, как и предыдущий, никаких материальных благ мне не сулил. Впереди еще целый год учебы в аспирантуре. Еще полтора года Катенька не будет ходить в детский сад. В ясли отдать ее я не готова: прекрасно помню, как нас там в свое время лупили тапками по попам ненормальные воспитатели. Это значит, что ни на какую серьезную работу я пока рассчитывать не могу. А Славиной зарплаты нам с трудом хватает на прожиточный минимум. Мой муж всегда жил по накатанной, даже и не думая что-то менять. Не было у человека никаких амбиций.

Куранты пробили двенадцать. Мы стукнулись хрустальными бокалами – пережитками эпохи коммунизма – и потеряли к празднику всякий интерес. Катенька уснула, родители тоже разбрелись по углам – папа смотреть телевизор, постоянно переключаясь с канала на канал и ругая последними словами повсеместную «пошлятину», а мама – читать. Кажется, это запойное чтение как способ ухода от серой обыденности в мир писательских грез у меня наследственное. Иногда, еще до рождения Кати, бывало, что я по нескольку дней подряд не могла вырваться из цепких лап Гюго, Мопассана или Золя – отвлекалась только, чтобы поесть или поспать хотя бы пару часов. Жалко, но теперь подобные радости жизни мне уже не светят.

А мы со Славой от нечего делать поехали в гости к друзьям. Я с невеселыми мыслями о безрадостном будущем и мерзком настоящем, Слава со свистящей губой: при моих родителях пить «как следует» он постеснялся, а молодой организм, судя по всему, требовал продолжения банкета. Хрен его знает зачем, но мне потребовалось в этом деле от мужа не отставать. О чем мы говорили, чем занимались в гостях – не помню. Приход 2001 года ознаменовался физическими ощущениями отвращения и тошноты: я (видимо, с горя) молниеносно напилась жутким пойлом под названием коньяк «Московский» и до утра стонала, высунувшись наполовину в открытое кухонное окно. Не знаю, почему именно в окно, – наверное, свежий воздух все-таки помогал, да и удобно – никуда не нужно бегать, если желудку вдруг потребуется в очередной раз вывернуться наизнанку. А требовалось ему без конца. Так что к утру заваленный снегом палисадник под окном украсился разноцветным и мало привлекательным фейерверком. Было стыдно. Последний раз меня так раздирало и беспросветно мутило, когда я рожала Катю. И тогда, и теперь хотелось только одного – сдохнуть. Но я выжила. О чем не переставала жалеть весь следующий день.

Артем написал мне третьего января – Новый год он встречал на даче в уже известной мне «консерваторской» компании:

«Привет, Яна! Надеюсь, хоть ты хорошо встретила Новый год. Потому что я, чего, в общем-то, и следовало ожидать, остался абсолютно недоволен тем, как он прошел. Полное занудство.

А в остальном все совсем неплохо: настроение бодрое, идем ко дну!

Знаешь, у меня уже возникла куча идей по поводу нашего времяпровождения, так что надеюсь, хотя бы некоторые из них тебе понравятся.

Мне не терпится встретиться с тобой. Чтобы ты ни о чем не беспокоилась, хочу сказать, что мой принцип остался прежним – «Все будет так, как захочешь ты». Я буду счастлив, если просто увижу тебя. Целую. Артем».

У меня просто камень свалился с души от этих его слов. Он готов был играть роль волшебника и «выписывать» меня из Казани в Москву только ради того, чтобы увидеть! Никто не настаивал на физической близости, никому не приходило в голову оказывать давление или принуждать. Настроение моментально подскочило вверх – я быстро собралась (Катюша после Нового года все еще гостила у мамы) и поехала покупать билеты.

Через неделю, в четверг вечером, меня, изнывающую от нетерпения и страха перед предстоящей встречей, уже заглотнул в свое пропахшее туалетом чрево немытый монстр Казань – Москва. За ночь пути мне предстояло вывернуть свою душу наизнанку и превратиться из татарской лягушки в столичную принцессу.

Глава 5

Москва была покрыта серым влажным утром, словно покрывалом. Поезд прибыл на Казанский вокзал в семь часов. Прежде чем выйти из вагона, я тысячу раз посмотрела на себя в зеркало, сто раз расчесала волосы и десять раз решила, что не нужно никуда выходить вообще – лучше потихонечку дождаться, когда Артем уйдет, а потом бежать в кассу – менять завтрашний обратный билет на сегодня. Тем более где меня искать, Артем не знает – номер вагона я предусмотрительно не сказала. В целях сокрытия факта приобретения плацкартного билета.

Но вагон быстро опустел, проводница начала делать обход, и я, как испуганная мышь, выскочила на платформу.

Я медленно шла к метро, вглядывалась в лица прохожих и каждую секунду боялась, что увижу Артема и что не увижу его.

– Яна! – Я не узнала его голоса, но машинально обернулась на звук своего имени. – Ты не сказала мне номер вагона.

– Да, – голос у меня, кажется, дрожал. – Извини.

– Ничего. Главное, я тебя нашел. – Он тоже сильно нервничал – интонации были глухими и неестественными. – Как доехала?

– Хорошо. – Я опустила глаза. – Прости, что тебе пришлось так рано вставать.

– Да уж. – Он слабо улыбнулся. – Но ради тебя можно.

– Спасибо.

Боже ты мой! Ну, куда подевались все заготовленные заранее фразы и чувственные слова?! Мы говорили так, будто были едва знакомы. Хотя в каком-то смысле это правда: с момента первой и единственной встречи (исключая знакомство в библиотеке) прошло уже десять месяцев. Если вдуматься – целая жизнь. А виртуальные герои, которые так бурно и страстно общались друг с другом в письмах, предпочли сейчас попрятаться глубоко внутри каждого из нас. И было совершенно не ясно, захотят ли они вылезать? Если нет – все предстояло начинать с самого начала. Только вот стоило ли?

Мы ехали в метро. Молча. Перешли на оранжевую ветку. Молча. Я мучилась вопросом: «Куда?» Опять молча. Ну не орать же во все горло, перекрикивая шум грохочущего состава: «Куда ты меня везешь?»

Люди в вагоне были сонные и будничные – пятница, раннее утро. Ехали на работу те, кому особенно не повезло: рабочий день с восьми. Странно, что мы стояли рядом с ними, дышали одним воздухом – у нас-то вроде как намечалась совсем другая программа. Но пассажиры вокруг ничего об этом не знали. Думали, наверное, что и мы спешим спозаранку на работу или учебу. Смешно. Но мне отчего-то, наоборот, сделалось грустно.

Вокруг гостиницы, где был забронирован номер, пришлось бродить добрых сорок минут: заселение начиналось в девять. Но меня, честно говоря, даже порадовала эта отсрочка – в голове все смешалось, я не понимала, как себя вести, не могла разобраться в том, чего хочу, стыдилась того, что оказалась в такой ситуации. Разум, усыпленный нашей бурной перепиской, неожиданно пробудился и приступил к анализу происходящего. Не знаю, кто его об этом просил?! Вывод, после недолгих мыслительных усилий, был таков: лучше всего не оставаться наедине с едва, как выяснилось теперь, знакомым молодым человеком в замкнутом пространстве. А где оставаться? На улице?

Понятия не имею, была ли долгожданная встреча для Артема таким же шоком, как и для меня, но он тоже хмурился и выглядел не слишком довольным. Ну и кому все это приключение нужно?!

– А что мы там будем делать? – задала я самый идиотский из всех возможных в данной ситуации вопросов.

– Ну, отдохнешь, переоденешься и поедем куда-нибудь, – успокоил то ли меня, то ли себя Артем.

– А куда?

Всегда одно и то же. Стоит разнервничаться, и сразу пропадает способность излагать какие-либо мысли, кроме самых примитивных.

– Обсудим, – отрезал он.

Непонятно, предполагал этот ответ какой-то диалог прямо сейчас или нужно было дождаться определенного момента? Я остановилась на последнем.

Наконец пробило девять. Мы, всеми доступными средствами демонстрируя безразличие друг к другу, вошли в холл гостиницы. Черт возьми, почему воображение всегда играет со мной злую шутку: рисует подробнейшие, детальные картины предстоящих событий, а реальность потом, небрежно и жестоко, вносит свои коррективы? Сколько романтики было в нашей встрече, пока она не перекочевала из мира фантазий в мир серой действительности!

Артем стоял за стойкой и заполнял гостевые листы. Я пряталась, как последняя дурочка, за квадратной серой колонной холла, пока меня не извлекла оттуда будничная просьба администраторши предъявить паспорт. Предъявила. Данные переписала, поставила подпись. Артему выдали ключи. Первый раз в своей жизни я заселялась в гостиницу с мужчиной – со Славой мы никогда никуда не ездили. Ощущения были самые мерзкие. Размышления тоже: докатилась, дорогуша, ничего не скажешь! Мало того что тебя «выписали» как приглянувшуюся вещь (разве что не по каталогу), и ты это проглотила, так теперь еще появилась уникальная возможность окончательно почувствовать себя в роли *censored*тки. Причем, не сокровенно, тайно и только внутри себя – это хотя бы раз в жизни случается с каждой, – но открыто, выставляя унизительную процедуру напоказ, на обозрение чужих людей. Ну и пусть в девять часов утра *censored*тки в отель не приходят (хотя кто их на самом деле знает), ну и что, если одета я в скромные джинсы, закрытую водолазку и позаимствованную у мамы длинную шубу. Сути вещей это не меняет. И все вокруг прекрасно понимают ее, как ни крути.

Поднимаясь по лестнице вслед за Артемом, я жалела о том, что приехала в Москву. Тоже мне, роковая женщина, – вообразила себя средоточием страсти. Сидела бы лучше дома и писала свои легкомысленные письма! И удовольствия – море, и опасности никакой. Нет ведь, додумались творить из сказки быль. Как будто ничему не научил опыт предыдущих поколений!

Артем повернул ключ в замке. Дверь раскрылась. Я прошмыгнула внутрь, чтобы не оставаться дольше в коридоре, – все время смертельно боялась, что кто-нибудь нас увидит.

Номер состоял из двух небольших комнат – гостиной и спальни. Я сделала вид, что очень занята их осмотром, и на Артема внимания не обращала. В гостиной стоял старенький диван и два кресла, в спальне – большая двуспальная кровать, письменный стол. Была еще дверь в ванную комнату. Но туда я не пошла. Забилась в одно из кресел и сжалась в комок. Кажется, где-то когда-то все это уже было – я, кресло, Артем и тошнотворное чувство страха вперемежку со стыдом.

– Не хочешь переодеться? – спросил он с деланым спокойствием.

– Нет. – Я не стала объяснять, что, кроме этих джинсов и водолазки, у меня с собой еще только дежурное черное платье. Явно неподходящая одежда для девяти часов утра. Да и как это можно – переодеваться при нем?!

– Если есть желание – прими душ. Ты же с дороги. – Артем то ли, как мог, проявлял заботу, то ли старался заполнить своими вопросами звенящую вокруг пустоту.

– Потом. Не хочу. – Я еще сильнее смутилась. И глупо испугалась, что Артем может усомниться в моей чистоплотности.

– А чего ты хочешь?

У меня задрожал подбородок.

– Ничего. – Я едва сдержалась, чтобы не разреветься.

Так бывает: ждешь, ждешь чего-то, оно наступает, а ты вдруг понимаешь, что это совершенно не то. Становится обидно до слез. А тут еще паршивое чувство ответственности и вины перед человеком: он приложил столько усилий, потратил деньги на билеты, заказал этот номер. И все ради того, чтобы получить оплеуху и смириться с унизительным отказом. Причем после недвусмысленных намеков (писала же, идиотка: «Кажется, я готова на все»), после такого количества ласковых и нежных слов, после месяцев ожиданий.

– Это пройдет. – Артем сел напротив и посмотрел мне в глаза так, словно прочитал мои мысли. Даже если он был уязвлен или обижен, этого не было заметно. – Ты только не забывай, что у нас с тобой принцип: «Все будет так, как захочешь ты».

– Я знаю, – криво улыбнулась я, опуская глаза и практически глотая слезы, чтобы они ни в коем случае не выкатились наружу. – Но я же ничего не хочу! Ты слышал?

– Не страшно, – похоже, Артем заранее запасся терпением, и его не слишком пугали странные во мне перемены. – Ты, главное, не думай об этом. Хорошо?

– Ладно. Не буду, – теперь я уже улыбалась по-человечески, с участием обоих уголков рта. – А что же мы тогда будем делать?

– Сейчас отогреемся, поболтаем о том о сем и поедем в дельфинарий.

– Куда?! – Мне показалось, я что-то неправильно расслышала. – Это же для детей!

– А кто тебе сказал, что я не ребенок?! – Он искренне возмутился. – Обожаю детские забавы и вообще не собираюсь взрослеть.

– Ты это серьезно?

– Ну да. – Он хитро прищурился. – Считай этот поход очередным сеансом «душевного стриптиза». Только теперь у тебя будет возможность не только почитать, что и как, но и понаблюдать за мною в жизни! Договорились?

– Угу.

– Вот и умница!

В московском дельфинарии, несмотря на ранний час, народу было много. Родители с детьми выстроились в змеистую очередь к билетным кассам, мы притулились в хвосте. Мне было как-то неудобно оттого, что я без ребенка – казалось, глядя на меня, все только и думают: надо же, взрослый человек, а идет смотреть на детские забавы. И еще было невозможно стыдно перед Катей – вот кто бы получил настоящее удовольствие. А я – жуткая мать – вместо того чтобы развлекать ребенка, сама притащилась смотреть на дельфинов. Я тяжело вздохнула и клятвенно пообещала себе, что найду возможность, как бы там ни было, и обязательно привезу Катеньку в Москву: и в дельфинарий, и в зоопарк, и в цирк. Ребенку уже почти полтора года – летом будет два, а она не знает ничего, кроме парка около собственного дома и дворовых качелей. Обидно.

Видимо, на лице моем слишком явно отражались все внутренние бури – из толпы на меня с любопытством смотрела светловолосая девочка лет трех, которая крепко держала за руку высокого папу. Я печально улыбнулась ей и быстро отвернулась – что это за день такой! То и дело хочется плакать. А грезилось-то все совсем иначе.

До начала сеанса оставалось целых полчаса. Мы посидели за столиком в буфете, а потом побродили между расставленных повсюду палаток со всякой чепухой: надувными дельфинами, дельфинами пушистыми, крошечными дельфинами-подвесками, дельфинами из камня. Мне очень хотелось привезти Кате какого-нибудь дельфинчика с добрыми глазами. Наверное, лучше подошел бы надувной: она будет купаться с ним в ванне, а я научу ее делать так, чтобы дельфин сам выпрыгивал из воды. Для этого нужно его потопить – погрузить на дно, – а потом резко выпустить из рук. Чтобы он выскочил с кучей брызг.

– Тебе что-то нравится? – Артем бродил у меня за спиной. К тому моменту я уже присмотрела небольшого синего дельфина с черными умными глазами.

– Нет. – Я поспешила сделать вид, что стою тут просто так, и отошла от прилавка. Артема я жутко стеснялась и даже представить себе не могла, что буду при нем выбирать игрушку. Вот бы он ушел куда-нибудь на пять минут! Я бы быстро купила и спрятала.

– Подожди. – Он взял меня за руку и вернул к облюбованной мною палатке. – Давай купим кого-нибудь Кате.

От неожиданности я онемела. Не думала, что он помнит о моей дочери – мы никогда о ней толком не говорили. Изредка я упоминала о Катеньке в письмах – и все. Мне почему-то упорно казалось, что я должна молчать как партизан на тему всего, что касается моей семьи – ребенка и мужа. И старательно делать при Артеме вид, что их не существует.

– Не знаю, – черт возьми, ну почему с языка вечно срывается что-то не то. А еще филолог называется, кандидат на степень кандидата наук. Слушать тошно!

– Вон, посмотри, какой симпатяга. – Артем показал на большого надувного дельфина.

– Мне не нравится. Слишком большой. – Я капризно надула губы. – И у него глупое выражение лица.

– У дельфинов мордочка, а не лицо, – с усмешкой поправил меня Артем. – Тогда во-он тот?

– Нет. – Я опять отвернулась. – Дельфинов такого цвета не бывает.

Мысленно я обзывала себя последними словами: это надо же так бояться и стесняться человека, ради которого притащилась в Москву, чтобы говорить совсем не то, что думаешь. Он же сейчас просто-напросто разозлится и уйдет. Сколько можно терпеть мои глупые капризы?

– Все, нашел! – Артем ткнул пальцем в того самого, синего. – Берем?

Я не ответила – только едва заметно кивнула головой.

Радости внутри меня не было предела – господи, совсем как девчонка, из-за обычной надувной игрушки! Но со стороны могло казаться, что я похожа на восковую куклу: без эмоций, без слов, без чувств. Я едва, одними губами, пролепетала «спасибо», когда Артем расплатился и вручил мне симпатичного синего зверька. «Думаю, Катеньке понравится», – задумчиво произнес он. А я молча покраснела в ответ. Ну, прямо кисейная барышня!

Представление было чудесным. И дельфины, и знаменитый альбинос – кашалот Боря – работали, целиком и полностью отдаваясь искусству. Я продолжала страшно жалеть о том, что всего этого не видит Катя. Я представляла, как бы она реагировала на их прыжки, танцы в воде, игры в мяч, и тихонько вздыхала. Зато Артем веселился на всю катушку – громко хлопал, вскрикивал, смеялся. Мне казалось совершенно невероятным, что без пяти минут двадцатичетырехлетний мужчина может впадать в такие детские восторги. Меня они немного смущали, но я старательно не подавала виду и широко улыбалась всякий раз, когда он оборачивался ко мне.

Из дельфинария мы вышли другими людьми – пасмурное утро безвозвратно ушло, страхи были забыты. Москву внезапно окутала на редкость красивая зима. Все вокруг оказалось покрыто серебристым инеем и возникало странное ощущение того, что стоит дотронуться до этой ветки, до той машины, до этих фонарей, и они разлетятся на миллионы сверкающих осколков, превратившись в белоснежную сказочную пыль. Мы весело болтали, шутили и пугали будничных прохожих неприлично громким смехом. Странным было это ощущение праздности и праздника посреди всеобщей суеты. Душа моя постепенно оттаяла, избавилась от тяжелых мыслей и забот и парила теперь на крыльях свободы. Ну и пусть – понарошку, ну и что – завтра уезжать. У меня есть еще больше суток другой, независимой жизни, больше двадцати четырех часов безответственности, безрассудства и легкости бытия. Хотелось пользоваться этим даром и жить.

Глава 6

В номер мы вернулись уже ближе к вечеру. На этот раз я сама попросилась в душ. Плескалась долго, как всегда. Нет, даже дольше, чем обычно, – на этот раз необходимо было все окончательно обдумать и решить: стоит ли вслед за близостью душевной искать близости тел. Я попыталась прислушаться к ощущениям внутри себя, пыталась понять, что говорит мне внутренний голос. Но он упорно молчал. Осталось только желание: вернуть давным-давно утраченную себя – ту, которая умела вздрагивать от одного прикосновения любимого мужчины, умела растворяться в сладострастии, тонуть в собственных ощущениях и не помнить себя от счастья. Но не давало покоя главное: Артема я не любила. Я испытывала к нему целую гамму положительных чувств: симпатию, уважение, интерес, благодарность. Но любовь… Было горько оттого, что я так запросто могу разложить по полкам все свои ощущения. Было больно от мысли, что никогда больше не сумею отдаться на волю чувств. Если уж все эти виртуальные страсти, которые принесли в результате свои плоды, не заставили меня любить, то кто и когда будет в состоянии расшевелить мое так рано угомонившееся сердце?! Печально всю оставшуюся жизнь заглядывать в него и видеть пустоту – тем более что прожить еще предстоит гораздо больше, чем прошло.

Я вытирала мокрые плечи и думала, как дальше быть, надевала специально купленное для этой поездки белье и все еще сомневалась: стоит ли? Потом я взяла было джинсы, но через мгновение поймала себя на том, что отложила брюки в сторону и натягиваю чулки. Поскольку появляться в спальне в одном белье было бы уж слишком непристойно, я облачилась в длинную футболку. Так что в случае чего просто скажу, что собиралась лечь спать. Осторожно, стараясь не скрипнуть дверью, я выглянула из ванной. Сердце колотилось уже где-то в горле. Было страшно.

Артем лежал на кровати и притворялся спящим. А может, и вправду уснул – в ванной я возилась минут сорок. На цыпочках, чтобы не разбудить его, я подкралась к кровати, наклонилась и трепетно, едва касаясь губами, поцеловала. Мгновение он не шевелился, я даже успела подумать о том, что не знаю, как дальше быть: этот невесомый поцелуй был сейчас тем максимумом решимости, тем средоточием безрассудства, на которое я была способна. Потом Артем незаметно поднял руку и коснулся моего колена. Я вздрогнула. Кожу словно обожгло. Я отпрянула и снова спряталась в спасительном кресле – и страх, и стеснение вернулись в одну секунду. Но теперь к ним прибавилось еще ошарашенное сознание того, что мое тело способно так реагировать на прикосновения! Что мужская рука может вызвать не только и не столько раздражение, казавшееся бессменным в течение последних полутора лет, но и прежний жаркий сладострастный восторг. А может, еще более горячий и чувственный!

Артем приподнялся на локтях и наблюдал за мной, словно пытался прочитать мысли в моих глазах.

– Иди сюда, – сказал он тихо, но настойчиво.

Я отрицательно помотала головой.

– Подойди, я сказал!

Странная его интонация и властные нотки в голосе пронзили меня, словно иглами. Но это не было неприятно, скорее наоборот. Таким – болезненным, невероятно желанным и острым бывает первое властное проникновение мужчины в женщину, когда воля ее уже сломлена, она не принадлежит больше сама себе и счастлива этим. Я закрыла лицо руками, пытаясь защититься от слишком сильных для меня эмоций и скрыть пылающий румянец на щеках.

– Я повторяю в последний раз: встань и подойди! – Он продолжал смотреть мне прямо в глаза.

Не в силах сопротивляться больше этому настойчивому призыву, я встала на подгибающихся коленях и медленно подошла к кровати.

– Ближе.

Я сделала еще один шаг.

– Еще.

Не слушаться его было невозможно.

Артем протянул руку и коснулся моего бедра, заскользил нестерпимо горячей ладонью вверх и, добравшись до резинки чулка, глухо, едва слышно застонал.

– Ты все сделала правильно. – Он снова заговорил тем же тоном: строгим, сильным, уверенным. – Хорошая девочка.

Я закрыла лицо руками и попыталась отбежать в сторону. Артем тут же схватил меня за край футболки и удержал.

– Не надо, – спокойно и мягко приказал он. – Раздвинь лучше ножки.

Я с шумом выдохнула воздух и попыталась вырваться еще раз. Артем не отпускал.

– А вот это ты зря, – свободной рукой он начал расстегивать ремень на брюках. – Знаешь, зачем мальчики всегда носят ремень? – Я тихо всхлипнула. – Правильно, чтобы наказывать непослушных девочек. Ну как? Сама сделаешь, как следует, или помочь?

Дальше в голове моей окончательно помутилось. Я перестала соображать что-либо, утопая в немыслимом, таком порочном и развратном возбуждении, что и разум, и душа мои предпочли не участвовать в этом безобразии и скрылись, оставив в горячих руках Артема только обезумевшее в сладострастном напряжении тело. Все это было невероятно, мучительно, странно, обо всем этом я где-то читала, но никогда не испытывала подобных ощущений в жизни. Артем не торопился: он говорил, приказывал, трогал, ласкал до тех пор, пока я не начала задыхаться, охваченная безудержной страстью, и обеими руками притягивать его к себе. Это длилось долго. А потом повторилось еще. И через какое-то время снова. И опять. Я перестала существовать. Вместо меня явилось блаженное, удивленное, пораженное, страждущее нечто. Оно никак не могло поверить в происходящее и при этом не в состоянии было остановиться. Оно всхлипывало, стонало, металось и просило еще.

Через три часа стало ясно, что если не прерваться хотя бы для того, чтобы поесть, Артем при всем своем героизме может не дожить до утра. Ноги у него подкашивались, движения стали расплывчатыми, но глаза все еще блестели голодным светом. Зато я ощущала себя так, словно превратилась в веселую бесшабашную ведьму, которая только что научилась готовить зелье, позволяющее пить чужие силы, и напилась их уже столько, не зная меры, что они теперь выплескивались через край. Я хихикала, бурно восхищалась, несла околесицу и ни за что не желала угомониться. В конце концов, Артем, собрав остатки воли в кулак, велел мне немедленно одеваться, кое-как облачился в одежду сам, и мы отправились на улицу – в напоенную ночными огнями яркую и томительную Москву.

По дороге к метро Артем пару раз кому-то позвонил со своего нового мобильного телефона, о чем-то договорился и после этого, взяв меня за руку, потащил вперед. Хочу я идти туда (неизвестно куда) или нет, меня никто не спрашивал. Да я бы просто-напросто расстроилась, если бы было иначе – мое невыразимое удовольствие как раз и заключалось в том, чтобы подчиняться – не думая и не прекословя – ему.

В метро мы ехали совсем недолго, потом снова вышли на мороз и стали блуждать по центральным московским улицам, пока не свернули в какую-то подворотню. Шмыгнули под яркую вывеску – так быстро, что я даже не успела прочитать названия заведения, – и по крутой лестнице стали спускаться в подвал. Помещение внизу оказалось шумным и прокуренным до состояния «топор можно вешать» баром. Артем скинул куртку в гардеробе, подождал, пока я расстанусь с шубой, и уверенно устремился в глубь огромной залы, плотно заставленной стульями и столами. Нашел своих приятелей у стойки бара, мельком представил меня и плюхнулся на свободный стул с таким блаженством, будто до этого момента ему лет десять запрещалось сидеть. Я пристроилась рядом.

Мы пили пиво. Воровали друг у друга еду из тарелок. Ребята тем временем о чем-то оживленно говорили – я не прислушивалась. Совершенно не хотелось напрягаться и разбирать во всеобщем гвалте течение их разговора. На всякий случай я разместила на губах «всепонимающую» улыбку, откинулась на стуле и стала активно получать удовольствие от жизни. Просто не верилось: это я, благополучно преодолевшая давний, уже больше походивший на тупик, сексуальный барьер – причем так естественно и плавно, что не чувствовала в процессе ни страха, ни боли; я, только что бродившая по волшебной ночной Москве; я, сидящая в каком-то переполненном баре с таким видом, будто делаю это каждый вечер. И виновник всех этих метаморфоз один – Артем. Чудесный, непостижимый, невероятный мой Артем. Я едва сдерживала себя, чтобы не запищать от восторга и не броситься к нему на шею. Нет. Не нужно лишних эмоций. Еще неизвестно, как ему понравятся эти бурные проявления. Да и пусть мужчина – мой мужчина (я попробовала это сочетание на язык – тихонько, чтобы никто не услышал) – отдохнет. Он это заслужил. Я прикрыла глаза – слишком откровенным был в них сейчас блудливый и радостный до безумия блеск. Нечего окружающим лишнего обо мне знать!

Остаток ночи прошел в темпе, заданном с вечера. Без отдыха, без перерыва, без мыслей мы снова и снова занимались любовью. Я бредила и готова была разреветься от счастья. Никто не говорил заготовленных заранее фраз, никто не пытался продолжить «душевный стриптиз» – нам больше не нужно было слов. Их время прошло.

Утро настало медленно и все равно внезапно. С одной стороны, за прошедшие сутки мы прожили целую жизнь. С другой – это были всего лишь двадцать четыре часа. Но каких! Невольно в голову пришла мысль о том, что за прошедший день и минувшую ночь я пережила лучшее время в своей жизни. Стало невыносимо больно оттого, что оно может никогда больше не повториться. И если бы меня спросили, что я выбираю – целую жизнь без любви или еще двадцать четыре часа с Артемом, – не колебалась бы ни минуты: только любовь.

– Хочешь, останемся здесь до вечера? – мы лежали, усталые и невесомые, в объятиях друг друга.

– Но ты же бронировал на сутки, – не пошевелившись, ответила я. Было такое ощущение, что сейчас я могу сделать какое-либо движение, только насилуя собственные тело и волю.

– Можно продлить.

– Не надо. – Я подумала, что из-за нескольких часов Артему придется оплатить дополнительный день. – Давай куда-нибудь пойдем.

– Как скажешь.

И мы снова провалились в блаженную дрему, чтобы вскочить буквально за несколько минут до «расчетного часа», быстро принять душ, одеться и молниеносно выскочить в коридор. Мне ужасно не хотелось, чтобы дверь за моей спиной закрывалась. Я придержала ее рукой, обернулась и долго смотрела прощальным взглядом на загадочный оазис блаженства, который мы покидали. Теперь мне и в голову не могло прийти, что передо мной обычный, заурядный гостиничный номер – это были врата в другой, волшебный и не до конца еще изведанный мир. Тяжелая дверь давила мне на руку, пространство, открытое для глаз, постепенно сужалось, пока не превратилось в узенькую щель. Я опустила глаза, чтобы не видеть, как пропадет эта последняя полоска ускользающего света. Хотя бы в моем воображении, хотя бы мысленно, но дверь должна остаться открытой. Интересно, думал ли о чем-то подобном Артем? Или ему, измотанному этой счастливой ночью, было сейчас не до романтических мыслей и мистических сантиментов?

Глава 7

– Куда поедем? – Мы снова брели по протоптанной в снегу тропинке к метро. На улице было значительно холоднее, чем вчера. Или только так казалось.

– А какие варианты? – Я поежилась, плотнее укутываясь в шубу.

– Ну можно в музей, в кино, можно еще что-нибудь придумать. Я, конечно, предпочел бы туда, где сидят. – Артем, довольный собой, улыбнулся. – Что-то проблемы с ногами – не нравится им передвигаться.

– Ладно, – я, старательно скрывая ответную самодовольную улыбку, поправила капюшон. – Тогда в кино.

Народу в кинотеатре было немного – Москва отсыпалась после рабочей недели. Мы долго стояли перед афишами, пытаясь сообразить, чего нам хочется. Обе наши головы работали одинаково плохо.

– Так, будем последовательны. – Артем наконец нарушил молчание. – Тебе что нравится: фантастика, боевик, мелодрама?

– Знаешь, – четко формулировать мысли мне было явно затруднительно, – хочется чего-нибудь ненавязчивого, романтичного и про любовь.

– Отлично! – Артем взял меня за руку и потащил к кассам. – Тогда идем на «Бар «Уродливый койот».

– Господи! – меня аж передернуло. – Ну что это за название такое?

– Не обращай внимания. – Артем уже подобрался к окошечку, за которым сидела билетерша. – Форма не всегда соответствует содержанию и наоборот. Как раз будет повод проверить верность этой теории на практике.

– А надо? – Я, прикрыв рот ладошкой, зевнула.

– Конечно, надо! – Артем оживился. – Вот посмотри на себя, например.

– Это еще зачем? – Я испугалась, что сейчас он начнет городить какую-нибудь малопристойную чушь.

– Твоя форма никак не позволяет догадаться о содержании: милая такая хрупкая девушка, занимается наукой, растит ребенка – с виду все прилично, пристойно. Но стоит докопаться до сути…

– Прекрати! – резко оборвала я Артема. – Больше ни слова!

– Да-а-а? – Его интонация снова стала повелительной и надменной. – Девочка будет мне указывать, что можно, а что – нет? Ай-яй-яй! Придется ее отшлепать!

– Ну, пожалуйста, здесь же люди! – Я страшно боялась, что нас услышат или по блудливому выражению моего лица догадаются, какой вихрь чувств и желаний поднимается внутри меня.

– А разве это меняет дело? – Артем продолжал играть моим состоянием. – В библиотеке тоже были люди, а ты так неосмотрительно возбуждалась, читая письма своего драгоценного Аполлинера.

– Хватит! – Я начала задыхаться – от злости на Артема и от сладострастного тепла, неумолимо разливавшегося по всему телу.

– Думаешь? – Он впился взглядом в мои обезумевшие от нарастающей страсти глаза. – Действительно, хватит. А то еще начнешь на людей сейчас бросаться.

Он отвернулся к кассе и стал общаться с билетершей. Я стояла, покачиваясь, совершенно потерянная и обалдевшая, и пыталась как-то призвать себя к порядку, скинуть непристойное состояние. Никогда бы не подумала, что могу дойти до грани возбуждения от пары-тройки слов. Со мной никогда такого не было! Артем то ли намеренно, то ли случайно открыл тайные шлюзы в глубине моего дремавшего существа, в лабиринтах сонной души. Или в том, что эти шлюзы раскрылись, была заслуга незабвенного Гийома Аполлинера? К глубокому анализу я была сейчас не готова. Ясно только одно – именно Артему предстоит иметь с этим дело, именно у него в руках оказался мистический, все позволяющий ключ.

Купив билеты, Артем обернулся ко мне, ласково взял за руку и повел внутрь уже темного зала. Отыскал наши места, усадил меня рядом с собой и, не выпуская моей ладони из своих рук, прошептал: «Ну вот, а ты не хотела остаться в отеле». Я ничего не сказала в ответ, только напряженно и тяжело вздохнула.

Фильм и вправду оказался неплохим: в лучших традициях того, что в принципе может изобрести американский кинематограф. А может, романтичное состояние, в котором я пребывала, сделало свое дело.

Главная героиня была неприлично красивой и неправдоподобно наивной провинциалкой, которая приехала в большой город искать свое счастье (терпеть не могу аналогий!). У девушки был замечательный дар – она сочиняла милые песни и неплохо их пела. Но беда заключалась в том, что выступать на публике она не могла, – был какой-то эмоциональный барьер. Поэтому пела только для себя – в д́уше, в пустой квартире, ночью на крыше. Поскольку таким образом рассчитывать на кусок хлеба благодаря музыкальным талантам не приходилось, красавица устроилась работать в экзотический бар под названием «Уродливый койот». Там, в фильме, хозяйка бара даже объясняет, откуда она вытащила это жуткое название. Ей-богу, лучше бы уж она совсем на эту тему молчала. В общем, девушка в этом самом баре учится быть раскрепощенной, пару раз спасает заведение от разгрома, параллельно знакомится с приятным молодым человеком. Назревает бурный роман, и в итоге, путем неимоверных хитростей и уловок, юноша спасает ее от этой странной болезни – боязни сцены. Так что все хорошо – хеппи-энд. В зале зажигается свет.

– Жалко, что ты так быстро уезжаешь. – Мы сидели в полупустом баре кинотеатра и печально-жадными глазами смотрели друг на друга. Внезапное понимание того, что наше свидание подошло к концу и впереди только лишь пугающая неизвестность, охватило нас. Еще полчаса назад казалось, что времени осталось очень и очень много. И вдруг оно испарилось в один-единственный миг.

– И мне.

А что еще я могла на это сказать?

– Ты знаешь, мы обязательно что-нибудь придумаем, чтобы встретиться снова. – Артем погладил мои пальцы, я смущенно отняла их и спрятала руку.

– Не знаю. Все так сложно. – Я тяжело вздохнула и отвернулась.

– Что сложно? – Артем извлек из-под стола мою руку и завладел ею – на этот раз настойчиво, жестом, который не терпел возражений.

– Я же не должна была в тебя влюбляться! – этот неистовый шепот был больше похож на крик отчаяния, на попытку утопающего, уносимого бурным потоком горной реки, схватиться за промелькнувшую перед лицом спасительную ветку.

– Я тоже… – Артем отпустил мою руку и откинулся на спинку красного дивана.

Дорога в Казань была долгой, грохочущей и бессонной. Станции сменяли одна другую, а в голове с той же быстротой мелькали тревожные, отчаянные мысли. Что теперь будет? Как я смогу жить по-прежнему, зная, что где-то внутри меня есть совсем другая жизнь? На что мне надеяться в своем положении? Куда я денусь из всех этих клеток, застенков и темниц? Если бы мы могли встретиться раньше, если бы Катя была ребенком Артема – все, абсолютно все у меня сложилось бы иначе: я заботилась бы о своей семье не из чувства долга, руководствуясь терпением, не по принуждению, а по велению сердца, движимого любовью и счастьем. Страшно оказалось вот так, сразу, это понять. Жутко было даже думать о том, чем понимание это может обернуться для меня, для моей заученной повседневности, для уже отведенной мне жизни.

Часть четвертая

Встречи

Глава 1

Время шло. Вторая глава продвигалась медленно. И, кое-как разобравшись с «Подвигами юного Дон Жуана», я надолго застряла на романе «Одиннадцать тысяч палок». Странный сюжет, сдобренный невероятным количеством плохо перевариваемых пряностей и острот, пугающе жестоких*censored*графических сцен, от которых в жилах стыла кровь, развивался на фоне исторических событий эпохи.

Главный герой романа и по совместительству концептуальный двойник Аполлинера – граф Выбеску доводил читателя до ручки. Даже маркиз де Сад ни в жизни, ни на страницах своих романов не позволял себе столь жестоких и омерзительных выходок, как этот не в меру развоевавшийся тип. Роман оказался нашпигован жутким смешением реальности и порочного вымысла настолько, что голова отказывалась его воспринимать. Одна только сцена, в которой офицер Мони Вибеску насилует немую шведку, недавно разрешившуюся от бремени, предварительно исполосовав ее тело розгой, а потом совершает то же преступление с ее четырехмесячным младенцем – девочкой, – была способна подорвать душевное здоровье кому угодно. И вызывала настолько тошнотворную волну отвращения, что просто не хотелось жить. А главное, я не могла понять, был ли это абсолютный вымысел ради гротескной демонстрации общественного строя, безнаказанности «потомственных господарей» – таких, как князь Мони Вибеску, – или где-то между строк скрывалась подслушанная, пусть преувеличенная, но реальность. В любом случае становилось страшно.

Аполлинер создал неудобоваримый коктейль, вкус которого приводил в исступление: мною владели то бешенство, то сострадание, то тошнотворное отвращение. Я уже не видела в тексте никакой системы, повествование сливалось в острую смесь разнообразных чувств. Какой уж тут, к черту, анализ?! А может, дело было вовсе не в романе? И эмоциональная чрезмерность, которой я на тот момент страдала, оказалась связана с тем, что я заблудилась в собственных душевных лабиринтах, сама постоянно путая, где вымысел, а где – правда жизни. И виною тому был Артем.

Наша переписка после моего возвращения в Казань постепенно разгорелась с утроенной силой. Но поначалу я ужасно боялась, что, получив воплощение своей «идеи фикс», Артем потеряет ко мне интерес. Я мучительно размышляла на эту тему несколько дней подряд, а потом все-таки рискнула – заглянула в почту. Там меня терпеливо дожидалось одинокое непрочитанное письмо. При виде его сердце затрепетало.

«Здравствуй, Артем. Спасибо тебе за письмо – только сегодня вот решилась зайти на mail.ru. Разумеется, я могла бы открыть свой почтовый ящик и раньше, могла бы написать тебе сама, но у меня после приезда из Москвы начался какой-то малообъяснимый психоз: когда-то давно мне внушили (я так подозреваю, это дело рук моей мамы и тургеневских романов), что мужчина, овладев женщиной, теряет к ней всякий интерес. Теоретически понимаю, что в жизни бывает и по-другому, но никак не могу отделаться от страшных мыслей на эту тему. Поэтому лучше сразу скажи, если что-то не так – я могу исправиться или избавить тебя от своего присутствия (виртуального в том числе). В любом случае извини, если была слишком наглой, слишком доступной или недостаточно внимательной. Ох, что-то я не то пишу.

Одним словом, не сердись, если можешь. Я только хотела как лучше.

Ну вот – Катенька изо всех сил требует к себе внимания. Надо идти. Хотя какая, по сути, разница – буду я стучать по клавишам или разговаривать с тобою мысленно: легче от этого не станет. Мне было с тобой так хорошо, так легко и свободно, что я, несмотря на то что мы пробыли вместе так мало, с трудом привыкаю жить без тебя.

Напиши мне, пожалуйста, как можно скорее, так у меня меньше шансов окончательно сойти с ума. Целую. Яна».

Я долго ругала себя за то, что так разоткровенничалась. Уже по опыту давно минувшей любви к Славику знала, что стоит раскрыться перед мужчиной, доверить ему свои чувства, как он вместо ответных признаний начинает одаривать тебя самодовольным безразличием. А чего, в самом деле, распыляться-то? И так ведь дело в шляпе: девушка любит и на все готова.

Артем ответил мне длинным и нежным посланием. И хотя в нем не было слов «Я люблю тебя» или «Не могу без тебя жить», которых я с таким трепетом ждала, ему удалось угомонить мои страхи: он беспрерывно говорил о том, что нам жизненно необходимо встретиться снова, что ему было безумно радостно и счастливо со мной. А я читала и удивлялась тому, каким же он может быть разным: и сдержанным, и открытым, и чувственным, и циничным, и заботливым, и жестоким. И все это проскальзывает в одном-единственном письме! Как будто кто-то неосторожно намешал в этом человеке самых разных качеств, а главные выделить забыл.

А через неделю он уехал в Англию по своему очередному гранту. Теперь мы писали друг другу каждый божий день, а я окончательно и с удовольствием сменила жизнь на глупые мечты. Мы оба с непозволительной страстью погрузились в опасное занятие – изводили друг друга сексуальными фантазиями и изнывали потом долгими одинокими ночами под бременем этого безумия. Так же, как и в романах Аполлинера, в этих письмах на реальные события накладывалась канва непристойных грез, которые не имели выхода наружу и раскаляли добела нутро каждого из нас. «Душевный стриптиз» по сравнению с тем, что мы затеяли теперь, казался просто детским лепетом и воплощением невинности. Условия переписки заключались в том, чтобы каждое послание содержало один сценарий для будущих любовных игр. Наверное, воображение Артема было более легким на подъем – он без труда изобретал сценарий за сценарием, а может, у него тогда было много свободного времени. Мне же приходилось сложновато – целыми днями и ночами я корпела над выдумыванием всевозможных малопристойных сюжетов, чтобы собрать требуемую коллекцию игр. Я старалась изо всех сил – просто не могла себе позволить разочаровать Артема.

«Представь себе, что ты – учитель физики, – фантазировала я в одном из писем, – а я – твоя нерадивая ученица. Одиннадцатый класс. Скоро выпускные экзамены, но при таких оценках меня к ним просто не допустят, а отвечать за это безобразие, как классному руководителю, тебе. Ты страшно устал от моей тупости и лени, от вечно не выполненных домашних заданий и еще больше – от того, что я разрешаю соседу по парте залазить к себе под юбку прямо во время урока. Тебя уже просто трясет от одного моего вида – от наглой усмешки, от длинных темных волос, собранных в два легкомысленных хвостика по бокам, от чересчур короткого форменного платья. Ты оставил меня после уроков, чтобы вправить мозги, и теперь меряешь раздраженными шагами пространство перед доской – два шага влево, два – вправо. А я сижу за партой одна в целом классе и первый раз в жизни по-настоящему боюсь последствий своего разгильдяйства.

Ты резко останавливаешься напротив меня, смотришь красными от бешенства глазами и приказываешь: «Встать!» Я поднимаюсь со стула и, выйдя из-за стола, встаю в проходе. «К доске!» – Ты орешь так, что слышно, наверное, по всей школе. Только сейчас в ней никого уже нет – поздно, даже за окном давно стемнело. Я встаю около доски и беру в руки мел.

– Пиши! – Я вздрагиваю и начинаю тупо переминаться с ноги на ногу.

– Что писать? – голос у меня срывается и дрожит.

– Что знаешь, то и пиши! – Ты в бешенстве хватаешь указку и, опираясь на нее, как на трость, снова меряешь шагами класс.

Я стою у доски и так стараюсь вспомнить хоть что-то, что лицо мое становится алым, как мак. Ты бросаешь на меня презрительный взгляд и меряешь шагами класс еще быстрее. Раскрошив от волнения половину мела, я наконец вывожу на гладкой коричневой поверхности элементарную формулу. Ты смотришь на ущербный набор латинских букв и белеешь от гнева.

– Что это?!

– Э-н-н-нергия.

– Да неужели?! – Ты подходишь ко мне вплотную и смотришь прямо в зрачки.

– Д-д-да.

– Ты у меня попляшешь! Повернись к доске! Ищи ошибку!

Я тупо смотрю на формулу, в глазах стоят слезы. Я никак не могу сообразить, что потеряла «квадрат». И вдруг с ужасом ощущаю, как подол моего платья начинает двигаться вверх. Я пытаюсь обернуться, ты кричишь: «Стоять!» – и ноги делаются ватными, не слушаются меня. Я закрываю красное лицо руками, всхлипываю. Тем временем указка скользит все выше и выше по ноге, пока не упирается в препятствие. Ты, бормоча себе под нос, какая я «дрянь» и «мерзавка», толкаешь меня на доску, я инстинктивно упираюсь в нее руками, и ты, выбросив из рук указку и задрав мне платье до пояса, врываешься с такой силой, будто стремишься разорвать на тысячу частей…»

Несложно догадаться, что именно я испытывала, строча подобные послания, и какое действие они оказывали на Артема. Наверное, Аполлинер, создавая «Подвиги юного Дон Жуана», испытывал что-то подобное: сексуальное могущество, безнаказанное возбуждение, вседозволенность.

В ответ на мои сюжеты Артем сочинял и описывал еще более развратные сцены. В его сценариях я была *censored*ткой, горничной, наложницей, стриптизершей, секретаршей. Мой клиент – гость – господин – хозяин – босс отчитывал меня за плохую работу, наказывал розгой или ремнем, выдумывал такие «воспитательные меры», что наши эпистолярные экзерсисы, изложенные в каком-нибудь романе, наверняка произвели бы куда больше возмущенного шуму, чем те же самые «Подвиги юного Дон Жуана» в свое время.

Мы экспериментировали. Меняли персонажей. Перемещались в пространстве – действие могло происходить в старинном замке, в современном офисе, в парке, в лесу, в гостиничном номере или лифте. И все равно это были мы в нашей собственной несуществующей спальне.

Я заболела. Окончательно и фатально. Оказалась заражена сладострастной бациллой подчинения прихотям мужчины. Единственного мужчины в этом мире – Артема. Совершенно четко пришло понимание того, что я сойду с ума, если наши фантазии никогда не будут реализованы, если мы не испробуем хотя бы десятой доли из того, что успели понаписать за эти месяцы.

Сюжеты в письмах Артема постепенно становились все более изощренными. И если им, слава богу, было еще далеко до аморальных безумств Мони Вибеску, юного Роже в части фантазий на тему, что можно проделать с женщиной, они давно превзошли. Сейчас, когда Артем жил в Англии вдали от семьи, многочисленных друзей-приятелей и университетских проблем, его ничто не отвлекало от постоянного мысленного и виртуального общения со мной. А вот я с трудом справлялась с тем, чтобы соответствовать его непристойным письмам и отвечать в том же духе. Мне-то, в отличие от него, приходилось играть множество социально значимых и совершенно неподходящих сейчас ролей: матери, жены, дочери, невестки, хозяйки. И это при условии, что голова была постоянно занята только мыслями о предстоящих нам с Артемом удовольствиях. А он, казалось, совершенно естественно и эгоистично отбросил тот простой факт, что я не принадлежу только ему. Что даже себе я не принадлежу. Он забыл, что у меня есть муж и ребенок, не задумывался над тем, что наши жизни не похожи одна на другую, как небо и земля. Окончательно поддавшись романтике сказочного и вольнодумного, по его описаниям, города Кембриджа, он, скорее всего, и представить себе не мог, как живу в это время я. Наверное, я стала для Артема чем-то вроде карманной феи: извлекаешь в любой момент на свет божий, разговариваешь, наслаждаешься, любишь, а потом прячешь обратно. Причем для самой феи время без хозяина останавливается – она его не ощущает и все. Будто спит и не видит даже снов.

Но я-то, к сожалению, была вполне живой несчастной женщиной. Со своей ставшей вдруг ненавистной жизнью: ни выйти из дома, ни пропасть в собственных мыслях, ни заняться работой – бесконечные домашние и детские хлопоты. Я оказалась отрезана от мира огромными портновскими ножницами, и никто не спешил пришивать меня обратно: ни друзей, ни подруг, ни удовольствий, ни работы, ни свободы, ни денег. Единственное общество, которое осталось мне доступно, – это молодые мамочки, собиравшиеся возле песочницы во дворе. Но меня вдруг стало тошнить от их разговоров: беседы о пеленках, борщах, детских болезнях, одежде были мне абсолютно непонятны и навевали вселенскую тоску. Конечно, из врожденной вежливости я ласково улыбалась и молчала, но слушать их становилось все сложней и сложней.

Уже тогда мне стало понятно, что мы с Артемом были людьми из разных миров, – только он об этом не догадывался. А я, опутанная страхом потерять его, изо всех сил старалась, чтобы этого не произошло. И продолжала для него одного играть роль карманной феи.

В письмах я старательно изображала из себя полноценного человека, делала вид, что многое в жизни воспринимаю так же, как и он, знаю, что к чему. Я с радостью концентрировалась на сексуальных фантазиях и избегала «общих тем»: страшно боялась отпугнуть Артема своей провинциальностью и незнанием элементарных вещей. Препятствия и различия, которые ставили крест на будущем наших отношений, блекли и тускнели перед силой эротических грез и безудержных желаний. Я любой ценой стремилась сохранить это состояние. Не дать Артему задуматься и понять.

Мне упорно верилось в то, что при следующей нашей встрече Артем обязательно заведет разговор о том, как нам дальше жить, и выяснится, что и для него – так же, как для меня, – независимое, отдельное существование дольше невыносимо. Я напряженно ждала выяснения отношений, с надеждой и страхом заглядывала в будущее. Непозволительно настойчиво мечтала о том, как счастливы мы будем вместе, прекрасно понимая, что не имею права об этом мечтать. Потому что уже сделала однажды свой выбор.

Я сознавала, что так нельзя, но мысленно уже развешивала занавески, убирала маленькую квартирку, готовила Артему обед и гуляла с Катей в самом милом и замечательном, если судить по письмам Артема, городке Соединенного Королевства. Знал бы об этом он! Наверняка моментально бы сделал все возможное, чтобы разорвать нашу связь. Особенно смешно было надеяться, учитывая честное предупреждение о нелюбви к «коротким поводкам». Я не была дурой. Мне не требовалось повторять дважды. Но руководствоваться только велением разума я не могла – слишком глубоким оказалось мое чувство, слишком многое внутри меня перевернулось с ног на голову и изменилось под влиянием Артема. Ради него я могла слепить из себя какую угодно женщину, я готова была создавать новых женщин каждый день – лишь бы нравиться ему. Невозможно было все это отринуть, забыть и сбросить с себя плотную паранджу болезненных и сладострастных грез.

Глава 2

В марте я прошла на кафедре обсуждение второй главы. Ничего из ряда вон выходящего – ни плохо, ни хорошо. Зато была возможность, немало меня повеселившая, увидеть, как достойные профессора и доценты, из тех, кто в совершенстве владеет французским языком, краснеют и опускают глаза, когда я зачитываю им отрывки из романов. Все-таки забавно, как схоже реагируют люди на выброс в массы различного рода откровений. И это сегодня, в двадцать первом веке! Что ни говори, а природа человека неизменна. И не зависит она ни от условий его жизни, ни от статуса, ни от уровня образования – разве что от окружающей среды. А среда, собственно, – они же сами, люди, и есть. Получается замкнутый круг стереотипов и восприятий. Забавно. Вот состарюсь, дождусь того момента, когда на меня все станут смотреть как на божий одуванчик, и опубликую нашу с Артемом переписку. Пусть порадуется публика силе контрастов.

Артем должен был вернуться из Англии в начале апреля. Мы давно уже договорились о встрече. Официальная версия моего бегства из дома на этот раз – острая необходимость позаниматься в библиотеке. Отчасти это было правдой – чтобы осилить к осени последнюю главу, я должна была ликвидировать пробелы в набранном материале.

Я нервничала перед этой поездкой не меньше, чем перед исполнением роли «идеи фикс». За три месяца виртуального общения мы снова утратили всякое представление о нас реальных. Но теперь кое-какой опыт уже имелся, и было ясно, что все придется начинать сначала – заново знакомиться, сближаться, заново друг к другу привыкать. И неизвестно еще, что именно из этого выйдет: вместе нам предстояло прожить целую неделю, а не один-единственный, посвященный только друг другу день. А это уже был первый серьезный груз ответственности.

Билеты в этот раз я купила на более удобный поезд – уже начала лучше разбираться в сообщении Казань – Москва, – прибывающий не в семь, а в одиннадцать утра. Мне-то, конечно, было все равно, когда приезжать (пораньше даже лучше), но я думала об Артеме: негуманно снова заставлять его вставать в пять утра, чтобы ехать на вокзал.

К путешествию я начала готовиться заранее – хотелось произвести впечатление на Артема, которого, как выяснилось в ходе переписки, немного раздражал мой внешний вид зимой: мамина длинная шуба (в собственной, мутоновой, в разгар зимы было холодно) и ее же платочек под хохлому. На этот раз я решила во что бы то ни стало обойтись без одежды с чужого плеча. Заказала в ателье длинное черное пальто по собственному эскизу, правдами и неправдами выкроив деньги из дырявого семейного бюджета, и даже купила осенние ботиночки на каблуке, заработав на чудом подвернувшемся репетиторстве. До этого, с момента начала самостоятельной замужней жизни, я обходилась обувью только летней и зимней – промежуточных вариантов не существовало.

Самой себе в новом наряде я очень нравилась: завуалированно сексуальная, стильная, стройная. Но кто ж его знает, как отреагирует на мои приготовления Артем?! Поэтому, прежде чем выйти из вагона, я, распереживавшись не в меру, раз сто посмотрела в зеркальце: то расстегивала, то застегивала пальто, то собирала в пучок, то распускала волосы. Артем терпеливо ждал на перроне, пока я вдоволь понервничаю и спущусь наконец по железным ступенькам – последняя из всех пассажиров. Несмотря на опасения, связанные с внешним видом, настроение у меня было к тому времени уже самое радужное – за бессонную ночь в вагоне произошли все необходимые перемены: из занудной аспирантки и изможденной молодой мамаши я превратилась в легкомысленную авантюристку, по уши влюбленную искательницу чувственных приключений. Вряд ли по части авантюризма я могла соперничать с Анжеликой Костровицкой, но то, что я чувствовала себя такой же фривольной и взбалмошной, – это точно.

Но стоило мне взглянуть на Артема, как я поняла, что лучше всего спрятать на время свое веселое настроение куда подальше и помолчать. С моим возлюбленным явно что-то было не так. Он с трудом улыбнулся, чмокнул меня в щеку и тут же отдалился в неизвестном направлении собственных мыслей. Пока мы шли от вагона поезда к метро, он несколько раз куда-то звонил и становился все мрачнее. Я старалась не задавать ненужных вопросов: когда-то где-то слышала, что правильнее дождаться того момента, когда человек захочет высказаться сам. А уж потом лезть к нему в душу. И все-таки не сдержалась:

– А куда мы едем? – невинный, казалось бы, вопрос.

Но Артем болезненно поморщился в ответ и раздраженно произнес: «Ко мне домой».

Черт возьми, такого поворота событий я никак не ожидала! Мы же планировали, что он, как и в прошлый раз, снимет в гостинице номер. Не готова я была сейчас общаться с его семьей!

– А у тебя что, все куда-то уехали? – с затаенной надеждой спросила я.

– Да нет. Все на месте. – Артем недовольно повел плечом. – Просто нам с тобой некуда идти. Бронь в гостинице каким-то образом слетела.

– И что мы будем делать? – лучше бы мне, наверное, было помолчать.

– Придумаем что-нибудь! – Артем старательно, но уже безуспешно, пытался скрыть нарастающую злость.

– Прости, что доставляю тебе столько неудобств. – Мне даже страшно стало – таким суровым и напряженным было выражение его лица.

– Ты здесь ни при чем, – бросил он. – Я сам виноват.

А я-то, дурочка, переживала из-за каких-то там ботиночек и пальто – тут, оказывается, настоящие проблемы. Я, моментально переняв настроение Артема, не на шутку разнервничалась. Понятно, что в Казани я решила бы подобный незамысловатый вопрос за три минуты – слава богу, хватало хороших знакомых, – но чем я могу помочь Артему в Москве? Наоборот, только мешаю своим присутствием. И зачем я опять на его голову притащилась?!

В метро мы ехали молча. Я пыталась мысленно приготовиться к официальному знакомству с семьей. Это уже были не шутки – ему ведь придется рассказать им все: откуда я взялась, кто такая, чем занимаюсь, зачем приехала к их сыну. А я вынуждена буду врать, говоря о себе. Не могу же я вот так взять и выложить, кто я на самом деле такая: обманщица, изменщица и самое страшное – замужняя женщина с ребенком. Пока мы брели к его дому по весенним московским дворам, я незаметно стаскивала, не вынимая руки из кармана пальто, обручальное кольцо с безымянного пальца. Оно, как назло, насмерть застряло и никак не желало слезать. Потом все-таки смилостивилось, оставив над суставом предательский красный след.

Подойдя к дому, Артем позвонил еще раз – предупредил маму, что он сейчас придет. И не один, а с приехавшей из Казани девушкой. Я сжалась в комок. Внутри меня все внезапно похолодело. Господи, ну куда же меня несет?!

– Здравствуйте! – Мама Артема была невысокой, пожилой уже женщиной с заметной сединой в коротких волосах. Она приветливо улыбалась, демонстрируя радушие и гостеприимство. Я натянуто и испуганно скалилась в ответ, пытаясь скрыть страх и показать должную радость. – Как доехали?

– Спасибо. Очень хорошо, – язык слушался, слава богу, но с трудом.

– Проходите, проходите. Не стесняйтесь. Я правильно расслышала, вас Яночкой зовут?

– Да, – смущенно кивнула я.

– А меня – Маргарита Михайловна. – Она протянула руку.

– Очень приятно, – пролепетала я в ответ и пожала сухую узкую ладонь.

Мама Артема, как и отец, оказалась ученым – работала в одном из столичных НИИ. То есть вся семья самозабвенно занималась наукой. Хотя можно было бы и так обо всем догадаться – богатством в доме отличалась только библиотека. Все остальное – начиная с мебели, заканчивая предметами обихода и посудой – было невзрачным и старым на вид.

Мне в очередной раз стало обидно и за отечественную науку, и за людей, которые посвятили ей всю жизнь, не получив взамен ничего, кроме редкого и не всякому человеку доступного удовольствия от самого процесса своей необычайно интересной работы. Ну почему профессор, на счету которого не одно открытие, не одно научное достижение, не может позволить себе достойную жизнь? Почему все, что есть в его доме, куплено еще во времена Советского Союза, а с момента начала перестройки оно только ветшает, ломается и гниет. И, несмотря на унизительное пренебрежение со стороны государства, на тяжелое материальное положение, на ненужность своей стране, эти достойные люди продолжают работать на благо ее. А их уже давно превратили в аутсайдеров, ввергли в забытье и нищету.

Артем еще во время самой первой нашей встречи, рассказывая об отце, упомянул забавный, на его взгляд, случай. Однажды профессор стоял у выхода из магазина, ожидая, когда супруга закончит с покупками. Тем временем мимо проходила молодая, хорошо одетая дама. Она оглядела печальным взглядом пожилого мужчину с ног до головы, тяжело вздохнула, сунула руку в карман пальто и протянула ему что-то в зажатой ладони. Автоматически профессор взял то, что протягивала женщина, с недоумением поднес к глазам – и буквально онемел от удивления. На ладони его лежала аккуратно сложенная вчетверо десятирублевая купюра. Пока он разглядывал деньги и пытался сообразить, что к чему, женщина пропала из виду. Потом десятка эта была размещена дома на почетном месте – под оргстеклом на письменном столе. И история о том, как главе семьи однажды по ошибке подали милостыню, стала хитом в собрании рассказываемых приятелям и друзьям анекдотов.

Только вот мне было совершенно не по себе от возможности таких «мистификаций», когда почтенных российских ученых запросто принимают на улице за нищих. И понятно теперь, что нечего ждать правительству признания и любви от молодого поколения людей науки. Смешно надеяться, что мы, насмотревшись на отцов наших, не сбежим за границу. Туда, где знания, работоспособность, преданность делу научного поиска способны оценить по достоинству. Непонятно, правда, с чем останется государство российское? Ну, так когда это его по-настоящему волновало!

– Яна, а вы тоже учитесь в аспирантуре? – Маргарита Михайловна завела светский разговор, дождавшись, когда я сниму ботинки, пальто, помою руки и сяду за накрытый к чаю кухонный стол.

– Да, – на более емкий ответ я пока еще была не способна – чувствовала себя не в своей тарелке. Кажется, больше всего на свете сейчас мне хотелось понравиться матери Артема, и из-за этого я нервничала невероятно. Мысленно обозвав себя дурочкой, я усилием воли пресекла необоснованные порывы.

– А какая у вас тема, если не секрет? – продолжала любопытствовать Маргарита Михайловна.

– Я занимаюсь прозой Гийома Аполлинера, – подсознательно следуя примеру собеседницы, перешла я на официальный тон.

– А-а-а. Вильгельм Костровицкий. – Она понимающе кивнула. – Полагаю, вам приходится непросто. В прозе Аполлинера скрывается такое количество подводных течений, что только людям с хорошей эрудицией она становится доступна.

– Вы абсолютно правы! – Никак не думала, что человек, не связанный с литературой, может выдавать такие точные суждения. От неожиданности я даже забыла о глупых страхах и совершенно естественно втянулась в разговор: – Чего мне стоило разобраться со всеми этими персонажами – богами, мифическими существами, героями, бастардами, бестиариями – в его «Гниющем чародее»!

– И не говорите! – Маргарита Михайловна сочувственно на меня взглянула. – Но согласитесь. – Она сделала заговорщическое выражение лица, – в этом есть свое огромное преимущество: вникая в подобные произведения искусства, очень расширяешь собственный кругозор.

Постепенно разговор становился все более оживленным. Аполлинер в очередной раз в моей жизни услужливо сыграл роль сводника и миротворца. Я без умолку рассказывала обо всем, что касалось диссертации, умалчивая, правда, о ее «непристойной» стороне. Какие главы, когда защита, что за цели и задачи. Мне было легко и интересно, Маргарите Михайловне, похоже, тоже. Потом разговор плавно, сам собой, перешел на более опасную тему – моя семья. Кем работает мама – доцент, преподает в университете – замечательно. Кем работает папа – на Казанском авиастроительном, не помню кем – интересно. Есть ли братья или сестры – есть брат, учится в КАИ – очень хорошо. Дальше этого, слава богу, не пошло. Не помню, сколько времени мы провели на кухне, потом заявился мрачный, как туча, Артем и утащил меня в свою комнату. Мне даже стало жаль, что разговор с Маргаритой Михайловной пришлось прервать. А я-то, пока беседовала с ней, уже и сама начала верить в создаваемый образ – умницы-аспирантки, маминой дочки, из приличной и интеллигентной, пусть и провинциальной, семьи.

– Ну что, как дела? – Голос мой прозвучал слишком уж довольно. Кажется, это совершенно не соответствовало внутреннему состоянию Артема.

– Да, так. Временно, можно сказать, решили.

– Что, останемся здесь? – Я с любопытством ждала ответа на свой наивный вопрос.

– Да ты что! – Артем искренне изумился. – Маму же удар хватит.

– А она разве не допускает мысли о том, что ты уже взрослый мужчина со вполне сформировавшимися естественными потребностями? – Это я сказала зря. Артем нахмурился, как грозовая туча.

– Господи! – Он покачал головой. – Ты не понимаешь. В общем, если хочешь, мы останемся здесь. Но спать тебе придется в комнате с моей сестрой. Устраивает?

– Не-е-ет. – Я придвинулась к Артему ближе. Он нервно оглянулся и ногой прикрыл за нами дверь.

– Слушай, я тебя очень прошу – только не дома!

– А где? – Я все еще не желала угомониться.

– Собирайся. Поехали.

С мамой мы раскланялись, вежливо и сосредоточенно желая друг другу «всего хорошего» и «успехов». Папа, следуя своему обыкновению, на секунду высунулся из-за двери кабинета, посмотрел на нас с Артемом, хитро прищурившись, улыбнулся и снова скрылся в глубине квартиры.

Из подъезда я выходила в весьма приподнятом настроении – было ужасно приятно, что с Маргаритой Михайловной нам удалось найти «общий язык». Как-то не хотелось думать в тот момент, что все это временно: конечно, сейчас я сыграла роль себя пятилетней давности, а вот как эта милая женщина отреагирует на всю совокупность сегодняшних обстоятельств, связанных с моей персоной, никому еще не известно. Хотя, черт возьми, разве человек не заслуживает отношения к себе прежде всего как к человеку? Без всего этого социального, статусного, ролевого напыления. Просто исходя из его умственных способностей и душевных качеств. Уж кому, как не людям науки, обладать адекватностью восприятия и широтою взглядов вопреки современной разновидности мещанской морали. На этой обнадеживающей ноте я и перекрыла все дальнейшие размышления на неприятную тему.

Глава 3

Гостиница на этот раз была другой, а номер отличался броским, с претензией на роскошь, даже крикливым убранством. Артем с подозрением осмотрел все углы, презрительно хмыкнул и сообщил, что если я хочу сегодня попасть в библиотеку, то должна поторопиться, а ему нужно в университет.

От неожиданности я потеряла дар речи. Застыла, сраженная внезапной обидой и одним-единственным желанием – тут же уехать обратно, в свою Казань. Да как он не понимает, что плевать мне сейчас на библиотеку, на университет и вообще на все, что не касается именно нас?! Что всю ночь в дороге я с замиранием сердца ждала того момента, когда смогу прижаться к нему, ощутить его целиком? Что все месяцы нашей разлуки я грезила им и мечтала только о нем? А он говорит о какой-то библиотеке! Боже мой, ну сколько раз мне еще предстоит ошибаться, как долго я буду влюбляться в безразличных ко мне мужчин? Неужели, как и Аполлинера, эта мука будет преследовать меня до конца дней. Я не выдержу. Ну ее к черту тогда, эту жизнь!

Я поняла, что еще чуть-чуть – и разревусь на глазах у Артема. Ну конечно! Не хватало только этого! Тем более что мы уже неоднократно обсуждали в письмах его нелюбовь к женским истерикам и скандалам. А я-то ведь, несмотря ни на что, хочу нравиться ему, хочу внушать только добрые чувства! С трудом, но я взяла себя в руки и ушла в ванную комнату – умываться. Вышла, более-менее успокоившись, минут через десять. Кажется, Артем так и не заметил того, что со мной происходило – все это время его голова была занята одному ему понятными проблемами. То ли он злился на то, что пришлось демонстрировать меня своей семье, то ли еще какие бесы одолевали. А для меня за эти минуты рухнул и рассыпался в прах целый мир. Смогу ли я найти в себе силы, чтобы заново все отстроить? Не знаю. Но сейчас предстояло внушить себе, вдолбить в свою легкомысленную головку единственную правильную мысль: Артем спит со мной, потому что ему так удобно. На мне не надо жениться – я уже замужем, меня не стоит опекать – я вполне самостоятельное существо, мне можно говорить все, что вздумается. – Я ни на что не обижаюсь. Или же делаю вид, что не обижаюсь. Но, по большому счету, не все ли равно? Похоже, мне пора было уже смириться с тем, что праздник чувств случается лишь однажды, а потом начинаются просто совместные будни. И нежность, внимание со стороны Артема – не больше, чем проявления его минутной слабости.

Мы собрались и поехали по своим университетам-библиотекам. Настроение было самым скверным.

За день в библиотеке я, как ни странно, заставила себя смириться с действительностью – убедила себя в том, что нужно относиться к жизни проще. Артему хорошо со мной, значит, не стоит ничего усложнять. У каждого есть своя жизнь и свои обязанности – это прежде всего, а наше знакомство служит ярким дополнением к обыденности каждого. Своеобразной наградой за хорошее поведение. Я поморщилась. Какой же гадливостью веяло от этой философии!

День пропал напрасно: я никак не могла сосредоточиться на работе и все время размышляла о наших отношениях с Артемом. Удастся ли мне когда-нибудь все исправить? Научится ли Артем хоть отчасти руководствоваться чувствами, а не соображениями удобства? Неизвестно. Он же не Гийом Аполлинер. Да таких людей, как этот, свалившийся на мою голову гений, давно уже нет – мужчины нашего времени стали не в меру рассудительны и циничны. Пора бы и мне воспитать в себе правильный к ним подход.

Вечером мы с Артемом встретились, как и договаривались, в метро. Приехали в гостиницу. Состояние у обоих было странным – я не знала, чего дальше ждать от Артема, а он по-прежнему был погружен в свои мысли.

– Как поработала? – интонации бесцветны.

– Нормально. – Я постаралась ответить в тон – мало ли, не попадешь в нужный эмоциональный диапазон, потом замучаешься доказывать, что не это имелось в виду. Если уж подвизалась подстраиваться под его настроения, нужно держать марку. Не готова я была его потерять. – А ты как съездил?

– Тоже в порядке.

– Незаметно. – Я вздохнула и решилась: – Скажи, что с тобой происходит? Мне не стоило приезжать?

– Да нет, дело не в тебе. – Артем наконец посмотрел на меня. Прямо в глаза. В первый раз за весь день. – Просто у меня серьезная зависимость от обстоятельств, от окружающей среды, а это помещение, – он презрительно обвел взглядом номер, – меня раздражает.

– А что тебе не нравится? – Я старалась задать вопрос как можно мягче, но все равно нарвалась на очередной эмоциональный всплеск.

– Да все! Вот надо же было именно моей брони слететь! – Он поморщился. – Там бы я чувствовал себя иначе.

Я совсем не понимала, о чем он сейчас говорит. Мне упорно казалось, что в нашей ситуации самым главным было то, что мы сейчас рядом. И совершенно не имело значения – где. Неужели каким-то там бытовым проблемам удалось так легко и быстро затереть меня в глазах Артема?! Это доказывало только одно – он меня не любит. Если бы испытывал чувства, то не замечал бы ничего вокруг. Я была бы центром его вселенной так же, как для меня сейчас этим центром был он.

– Но что конкретно не так? – терпеливо спросила я.

– Все! – Артем со злостью огляделся вокруг. – Начиная с того, что пришлось знакомить тебя с мамой, заканчивая тем, что мне этот номер не по карману!

Его слова прозвучали, словно удар хлыста. Ну, конечно. Деньги. Что же еще способно так отравлять людям жизнь и портить их отношения. Черт возьми, так вот что значит быть бедной. Если б у меня только были эти чертовы деньги! Я бы ни секунды не сомневалась – просто оплатила б потихонечку сама, и все. Плевать мне на эти долбаные бумажки. Только что же поделаешь, когда их нет? Я дала себе слово, что в узел завяжусь, но научусь зарабатывать сама. Чтобы ни от кого больше не терпеть унижений и не зависеть!

– А нет возможности переехать? – глупый вопрос.

– Была бы – переехали, – огрызнулся Артем.

Я съежилась: слова прозвучали слишком уж резко.

– Ну, давай все-таки подумаем, – мне было сложно говорить так рассудительно: внутри все сжалось в обиженный и затравленный комок. Хотелось заплакать.

– Только если ты, – Артем помолчал, – согласишься пожить у меня на даче.

– А почему я должна не согласиться?! – Про себя я подумала, что хоть на Колыму – лишь бы не видеть Артема в таком безразличном ко мне и подавленном состоянии. У нас ведь так мало времени! И абсолютно не ясно, что будет завтра.

– Ну, до библиотеки далеко, – он постепенно сменял гнев на милость, – воды там горячей нет и удобства на улице.

– Переживем, – уж кому-кому, а мне точно не нужно было объяснять, что «с милым и в шалаше рай». Я это распрекрасно знала. Своими руками готова была шалаш построить. Если бы Артему действительно нужна была я и мои дурацкие строения.

После решения уехать на дачу жизнь постепенно пошла на лад. Долгие разговоры, душ и бутылка вина окончательно исправили дело. Мы наконец смогли расслабиться и сосредоточиться друг на друге. Как и в первый раз, это было завораживающе, восхитительно, долго. Правда, Артем так и не смог окончательно раскрепоститься в этом проклятом номере и не стремился устраивать ни экспериментов, ни игр, которых я ждала с безумным и сладострастным трепетом все месяцы нашей разлуки.

А утром ему стало плохо. Я даже испугалась, что он вдруг заболел, – подхватил то ли запоздалый грипп, то ли сильную простуду: его знобило, накатывала тошнота, лицо вместо нормального человеческого цвета стало пугающе зеленым. Какое-то время он не мог даже встать с постели, а я беспомощно сидела рядом и не знала, чем помочь. Потом ему стало легче – он умылся, мы оделись и вышли на улицу. На свежем воздухе, вне стен злополучной гостиницы, болезнь испарилась сама собой. Все-таки невероятно сложно устроены мужчины. Это не про них, а только про женщин сказано, что «человек приспосабливается ко всему». Или – подумалось мне – не все с Артемом так просто, как мне вчера с обиды казалось, а все это из-за нервного напряжения. Что, если и внутри его борется сразу несколько чувств? Не думал он влюбляться в замужнюю женщину с ребенком, но вот влюбился и теперь страдает. Не знает, как в этой ситуации правильно поступить. Он еще слишком молод, слишком подвержен влиянию мамы, слишком неопытен и неуверенно стоит на ногах. Ведь и он же пока только аспирант – откуда деньги? А вдруг придется не сегодня-завтра содержать сразу и жену, и ребенка! И как тогда жить?

Я посмотрела на его болезненно-бледное лицо, и сердце сжалось от жалости. Не я одна, видимо, способна разрываться между разумом и чувствами. Да, судя по всему, мы оба влипли по полной программе. А Артем, как настоящий мужчина, еще и чувствует свою ответственность. Я с надрывом вздохнула и нежно сжала его руку.

В этом же номере мы провели еще одну ночь. По всему она была очень похожа на первую. А вечером третьего дня собрали вещи и поехали на Ленинградский вокзал. Трястись в подмосковной электричке предстояло больше часа, но я только радовалась тому, что мы все это время пробудем вместе. Артем, сидя напротив меня, непрерывно смотрел в мои глаза и, подавшись вперед, ласкал одетые в джинсы колени. Я была счастлива безмерно. Недавно рухнувший было мир начал медленно, но верно восставать из руин. Кажется, я, глупая девчонка, вновь готова была поддаться своим надеждам и мечтам. Время в полупустом вагоне электрички прошло незаметно – Артем наконец-то пришел в себя и приобрел такие знакомые, такие родные черты. Мы весело болтали, смеялись и вообще были просто счастливы.

Дача находилась в огромном поселке – кажется, в доброй половине домов здесь жили круглый год. Да и неплохо, собственно говоря, вполне – всего тридцать километров от МКАД, магазин продуктовый, хозяйство, корова там или коза у большинства есть, летом – огород. А если даже и на работу в Москву ездить надо: час в электричке – это, по-хорошему, не время. Быстрее до своих офисов и москвичи, как правило, не добираются. Так что зря Артем переживал по поводу «неудобств»: люди постоянно тут живут. И ничего.

Дом оказался вполне добротным и теплым: даже газовая колонка имелась. Но все комнаты, сколько есть, были завалены таким количеством старой мебели, коробок, вещей, что развернуться было практически негде. Я никак не могла понять, зачем все это нужно хранить: и здесь, и в городской квартире. Мне подумалось, что люди, которые так трудно расстаются со старыми вещами, наверняка так же сложно меняют свои убеждения и привычки. Им тяжело перестроиться под влиянием обстоятельств и окружающей среды. Они не могут быть гибкими и не склонны искать компромисс. Эта непрошеная мысль сильно меня огорчила. А если уж забегать вперед, я еще получила возможность убедиться в том, что была в своих случайных размышлениях права. Прежде всего по отношению к родителям Артема. Да и к нему самому, если честно.

Жизнь с Артемом на даче превратилась в невероятно сладостный и долгий эротический сон. Кажется, наконец-то я получала реванш за пройденные испытания и с радостью стремилась о них забыть. Воображение Артема разыгралось не на шутку: оно выливалось в такие бурные фантазии и воплощалось в таких неожиданных формах, что я практически теряла сознание одновременно от стыда и блаженства. Все, чем я жила до того и что предстояло мне после, прекращало в эти мгновения существовать. Жизнь сосредотачивалась в самом лучшем своем проявлении «здесь и сейчас». Время потерялось в пространстве и тянулось, с одной стороны, медленно, давая нам возможность вдоволь любить друг друга, с другой – бежало стремглав, приближая день моего отъезда. И это тоже было не так уж плохо. Сознание того, что скоро отведенное нам блаженство приблизится к концу, подстегивало, будоражило, возбуждало, придавало ощущениям остроту фатальности и безудержность «последнего раза».

Только одно смущало и расстраивало меня, когда на короткое время я приходила в себя в промежутках между нашими безумствами, – о будущем Артем не говорил. Ни слова о собственных планах, ни единой фразы о том, как мы будем жить. Я не могла с этим смириться – ждала, намекала, пыталась подстегнуть жизненно важный для меня разговор, но от обсуждений он старательно уходил. Только раз мне все-таки удалось воспользоваться его расслабленным состоянием и вызвать на откровенность. Не ожидала я, что у моего возлюбленного такое сложное понимание человеческих принципов и морали. Что разрушение семьи он считает страшным грехом, чуть ли не преступлением и, несмотря на то что прекрасно сознает все мои желания и надежды, не может стать причиной разрыва с мужем. Вот если бы я сама бросила Славу, пожила какое-то время с Катей одна, убедилась, что ни бывший муж, ни ребенок друг в друге не нуждаются, он бы, скорее всего, серьезно задумался о женитьбе. А так – пока мы все находимся под одной крышей – о его вмешательстве в мою жизнь не может быть и речи.

Вот это да! Мне оставалось только удивленно выпучить глаза. И самое интересное, в его словах не было ни капли фальши, он действительно не готов был взвалить на себя подобный грех перед богом и людьми. Только вот я не поняла – почему же тогда он вообще решил продолжить общение со мной, когда узнал, что я замужем? Почему, не слишком задумываясь, влез-таки в нашу семью, намеренно или нет, и теперь каждую ночь ложился спать в нашей супружеской кровати между мной и Славой? Почему позволил зайти отношениям так далеко, что жизни без него я себе уже не представляла? Или все это не считается разрушением, а значение имеет только формальное наше существование под одной общей крышей. Я не стала задавать этих вопросов вслух – к чему бы они привели, кроме раздражения и ссоры? Я просто окончательно и бесповоротно поняла, что влипла! Кажется, даже возлюбленная Аполлинера Анни Плейден, дочь английского пастора, не страдала такой извращенно-мещанской формой морали. А главное – не была такой противоречивой. Надеюсь, бедному Вильгельму было несколько проще любить ее, чем мне Артема, который, казалось, постоянно борется со своей природой, сражается с собственным существом во имя навязанных кем-то принципов и приличий.

А у меня не было сил сражаться с этим. И избавиться от своей страстной любви к этому человеку я не могла. Пришлось намеренно спускаться с небес на землю и учиться радоваться тому, что есть. Не задумываясь о завтрашнем дне. Что же тут поделаешь, если именно мне выпала роль прогибаться и искать компромиссы. Это было чертовски, невыносимо тяжело, но я не могла не любить Артема и потому справлялась.

Глава 4

В Казань я, несмотря на то, какой неожиданной стороной повернулся роман с Артемом, вернулась загадочная и счастливая: после долгожданных любовных безумств молодой организм чувствовал невероятный прилив сил. Казалось, горы сверну. Горы, как всегда, были тут как тут – запущенная в мое отсутствие квартира, повзрослевшая за семь дней Катерина и покрывшаяся тонким слоем пыли диссертация. Но сейчас, в отличие от времени «до отъезда», все, что нужно было сделать, казалось в радость. Я даже какое-то время умудрилась прожить без общения с Артемом – не проверяла почту и все. Даже думала поначалу, что смогу избавиться от своей любви, излечусь. Но ошиблась: просто для меня временно наступило идеальное состояние гармонии, когда кажется, все есть и ничего больше не нужно.

Первое письмо я написала только через три дня, когда приступы остаточного блаженства начали ослабевать и настырно требовали подпитки извне. Мне не хотелось устраивать новых выяснений отношений: лучше всего сохранить, пока возможно, умиротворенное состояние удовлетворенной любви. А для этого нужно быть послушной и ласковой девочкой.

«Привет, радость моя! Ты просто умница, что заменил дома модем, – снова сможем общаться вне зависимости от праздников, выходных и времен суток. Хотя, если откровенно, у меня появилась какая-то боязнь общения через Сеть. Знаешь, такое настойчивое желание делить все сказанное как минимум на два.

А так – у меня все замечательно (только бы не сглазить!). Наслаждаюсь Катенькиным обществом, за неделю я ужасно по ней соскучилась. Она столькому научилась за это время, что я не перестаю удивляться, – вчера первый раз сама надела ботиночки, сама ест ложкой, сама залезает в кроватку и ложится спать, ну и куча других «сама».

Ты пишешь, что я понравилась твоей маме, – мне это очень приятно. Вообще-то, если рассуждать логически, мне должно быть безразлично, что она обо мне подумает, а все как раз наоборот. Я испытываю щенячий восторг от мысли, что произвела на нее неплохое впечатление.

Ну ладно, нам пора собираться на улицу. Может, потом еще напишу что-нибудь умное. Хотя с умными мыслями, которые могли бы возникнуть на прогулке, у меня совсем плохо: наш «моцион» похож больше на бег с препятствиями – Катя считает своим долгом перекататься на всех качелях в парке, залезть на все горки, поболтаться на всех турниках и поиграть по очереди игрушками всех детей, мирно сидящих в песочнице. А я, соответственно, ношусь за ней: катаю, поддерживаю, ловлю, разнимаю. В итоге остается только одно желание – спать, а ощущение такое, будто пришлось пробежать километров десять, да еще и под палящим солнцем. И вообще, дома я почему-то все время хочу спать. С тобой действительно высыпалась часов за шесть, а дальше просто жалко было тратить на это время. Причем энергии хоть отбавляй!

Ну, все. Целую. Безумно по тебе скучаю. Яна».

Так мы и продолжили переписку – тихонечко напевая друг другу дифирамбы и делясь событиями-идеями-делами. Слава богу, у обоих хватило ума не возобновлять изложения в письмах эротических грез, и жить стало намного легче. Теперь можно было сосредоточиться на окружающем мире, не пропадая постоянно в собственных мечтах.

Через месяц Артем снова уехал в Англию, а я старалась уделять больше времени Катерине – и так уже было стыдно перед дочерью за свое постоянно-периодическое отсутствие. А по остаточному принципу занималась делами аспирантуры: в конце мая мне предстоял кандидатский экзамен по специальности. Нужно было перечитать море книг, поднять университетские лекции, вспомнить, что там и как происходило в западном искусстве минувших столетий. И, как всегда в моменты, когда на меня накатывало творческое возбуждение, я мечтала о том, чтобы никогда не возвращаться к обыденности – остаться бы в мире литературы, в этой невероятной вселенной, на познание которой не хватит человеческой жизни.

Даже переписка с Артемом временно потускнела и свелась к коротеньким сообщениям на тему: «Как я провел день». Не то чтобы я не думала о нем, просто на письменное изложение своих мыслей времени и энтузиазма уже не хватало. Все нюансы вроде выяснили, эротических игр понапридумывали столько, что до конца жизни хватит, – еще и десятой доли из написанного не успели опробовать на практике – и общение перестало носить лихорадочно-болезненный характер. Мне-то уж, во всяком случае, было самое время поостыть. Особенно если учесть тот факт, что в планах Артема постепенно более или менее явно начало обозначаться намерение работать за границей. А Кембридж – не Москва. Как я смогу к нему летать и потом возвращаться восвояси к семье, которую он так по-мещански боялся «разрушить»? На подобные подвиги у меня не было ни денег, ни моральных сил. Пора было прислушаться к голосу разума и подготовиться к завершению наших встреч. В любую минуту. От меня здесь уже вряд ли что-то зависит.

Наконец день экзамена настал. Я нервничала, переживала, боялась все перепутать и забыть. Но, как выяснилось, нервы пришлось потрепать только во время подготовки ответа. И еще когда стало ясно, что один из членов комиссии (замученный жизнью старый профессор) забыл явиться, преспокойно отбыв в какую-то командировку. Вопрос был в итоге улажен, экзамен успешно сдан. Слушали меня вполуха, а дополнительные вопросы были, мягко говоря, незатейливыми. Одним словом, никакого пристрастия и кровопролития – напротив, я почувствовала, каким добрым может быть отношение к поистрепанной жизнью аспирантке третьего года обучения.

Настроение после экзамена было, как и оценка, отличным. Хотелось встретиться с кем-нибудь, поболтать, посидеть в кафе, напиться, в конце концов. Но, как всегда, не было ни времени, ни денег, ни подходящей компании. И я поехала домой – делиться своей радостью с компьютером, то есть писать Артему длинный и подробный отчет о проделанной работе. А кто еще станет меня слушать?

Ответил он сразу, но коротеньким и повседневным посланием, какими мы и обменивались в последнее время. Я не обратила внимания на слишком сухой тон и написала еще.

Несколько дней продолжалась «игра в одни ворота» – после экзамена никаких особенно срочных дел у меня не наблюдалось, и я просиживала у компьютера все свободное время, подробно расписывая свои чувства и любовную тоску. Много ли женщине надо? Я сама себя накрутила до предела, забыв об обещании быть разумной, не поддаваться неподконтрольному всплеску чувств и оставаться довольной тем, что сегодня дарует мне жизнь. Артем аккуратно отвечал ничего не значащими фразами до тех пор, пока я не вышла из себя и не разразилась гневным письмом. Кажется, со мной случился очередной чувственный кризис: как ни старалась я устоять на позиции разума, эмоции взяли верх. Я уже и забыла о том, что в последнюю встречу мы все прояснили, что мне не стоит питать иллюзий и надежд – Артем не готов принадлежать мне целиком и безраздельно. Да что там! Он даже не готов был владеть, целиком и безраздельно, мной. Мне казалось, что это гадко и несправедливо.

«Оскар Уайльд, – писала я, – чертовски верно сказал: «Все, что делаешь, надо делать в полную меру». Иначе и смысла никакого нет. Хочешь ты этого или нет, но моя любовь к тебе и есть та самая «полная мера». И только теперь, с огромным опозданием, я поняла, что для тебя ее слишком много, что тебя она тяготит. А я прекрасно знаю, что пытаться дать человеку слишком много – все равно, что дать ему не то. Мне уже приходилось столкнуться в жизни с тем, что я обрушиваю на мужчину такое количество любви, что он не в состоянии ее переварить и тем более – тем же ответить. Печально, но все это я уже проходила. Я только хочу, чтобы ты знал: тот человек, который любит до самозабвения, до безумия, оставляет в душе самый яркий и чувственный след.

Прочти воспоминания всех этих дамочек, которых любил Гийом Аполлинер: на старости лет они только и могли, что гордиться его чувствами. Лишь благодаря любви поэта они оставили в истории заметный след. А при жизни, вот парадокс, ни одна из них не была в состоянии должным образом на его любовь ответить. Им не хватало свободы, недоставало душевного богатства, в них не было любви.

Пойми ты меня: нельзя отказываться от дара богов, нельзя стоять на моральных принципах, словно на пьедестале, и уповать только на будущее.

Не подумай, что я собралась тебя шантажировать или пугать, – вовсе нет. Я пытаюсь только объяснить, что не могу существовать в состоянии «полумер». Задумайся, пожалуйста, над тем, что происходит.

Целую тебя. Люблю невероятно. Яна».

Не знаю, какие именно мысли возникли у Артема после этого моего письма, но он сразу же стал настаивать на том, чтобы я приехала к нему в июне. Мы должны были разобраться во всем, что происходит.

Я согласилась – и в самом деле настало время прекратить путать жизнь с воображаемым миром. Во мне было достаточно сил, чтобы безумно и бесконечно долго любить живого человека, а вот любовь к призраку или образу, в который Артем неизменно превращался в разлуке, изматывала и убивала. Я боялась, что не понимаю его, что многое выдумала в нем сама и не могу отделить правду от вымысла. А еще были чувства, для которых не существовало выхода, были желания, у которых не было ни единой возможности. Я уже начала бояться того, что снова создала сказочный хрупкий мир, который каждую секунду может рухнуть. От одного его слова. И с чем тогда останусь я?!

Теперь мы с Артемом снова писали друг другу по нескольку раз в день. И мне опять было тяжело разрываться между ним, «живущим в сети», и близкими, которые окружали меня «на самом деле».

Я раздражалась своей жизнью – даже Катенька вызывала порой болезненную грусть, потому что вокруг нее вертелась вся моя жизнь, в которой больше не было надежды на обретение свободы, на новое счастье. Постепенно, но настойчиво желание все изменить пополам с тяжелыми настроениями «ничего я в этой жизни не достигну» стали для меня постоянной душевной пыткой. Чем больше и интенсивнее размышляла я о смысле бытия, тем явственнее понимала, что мое предназначение заключается только в двух вещах: в служении литературе и в любви. В любви к своему ребенку и к единственному мужчине – Артему. Для всего остального меня оставалось ничтожно мало. Я была никчемной женой и отвратительной хозяйкой: меня бесила необходимость готовить, ходить за продуктами, вылизывать квартиру. Это была пустая, никчемная трата времени. Все делалось через силу, ради каждого действия я переламывала себя. Да и Катя, словно чувствуя, что изнутри меня разрывает на части, становилась несчастной, часто капризничала, да еще стала часто болеть.

Еле-еле, превозмогая себя, я дожила до 18 июня – дня очередного отъезда в Москву. Мне было даровано целых четыре дня свободы – ради в очередной раз выдуманной конференции, – которые я собиралась провести с Артемом, не отвлекаясь на библиотеки, книги, мысли о семье и прочие сложности бытия.

Глава 5

Мы снова жили на даче – только теперь буйная зелень и цветение делали дом и участок перед ним сказочно прекрасными. Нам не хотелось никуда ездить, мы не собирались ни с кем встречаться, никому звонить. Почти все время мы проводили в постели, изводя свои истосковавшиеся по любви тела множественными оргазмами и невероятными, то по его, то по моему сценарию, сексуальными играми. Я так сильно хотела Артема каждую минуту, что любая вынужденная разлука с его мужским естеством – да хотя бы элементарный поход в близлежащий магазинчик за продуктами – вызывала бурный приступ сожаления и тоску, которые по возвращении домой выливались в долгую и болезненную лихорадку плотской любви. Мы вновь окунались в сладостное и самое прекрасное для меня состояние: теряли контакт с окружающим миром, забывали обо всем, что существовало вовне, сливались друг с другом и были счастливы вновь нахлынувшей невыразимой легкостью бытия.

– Расскажи, как ты живешь в своем Кембридже? – мы лежали на узкой дачной кровати с железными спинками, не выпуская друг друга из объятий. – Тебе там хорошо?

– Да. – Артем сильнее прижал меня к своей груди. – Там очень красиво. И люди другие. А главное – там я свободен.

– От чего?! – Я искренне удивилась.

В моем понимании если кто-то из нас и мог сетовать на отсутствие свободы, то только не Артем.

– От… – он задумался, – от надзора, наверное, от навязанных мнений, от обязательств. Ты же видела мою маму, – с горькой усмешкой добавил он.

– И что? – Я пока не очень понимала, куда он клонит. – При чем здесь мама, если ты давным-давно уже взрослый и самостоятельный человек.

– Она до сих пор стремится «устраивать» мою жизнь. Советовать. Насаждать свою точку зрения. Навязывать какие-то нужные знакомства. – Он тяжело вздохнул. – Ну, невозможно объяснить человеку, что ее понимание жизни давно устарело!

– Мне кажется, ты не прав, – из чувства женской солидарности я заступилась за маму. Хотя в глубине души твердо знала, что его понимание греха и приличия, которые отравляли мне последние месяцы жизнь, навязаны именно ею. – Она же хочет, чтобы тебе было лучше.

– Знаешь, ее трактовка этого самого «лучше» с моей ничего общего не имеет! – Артем заговорил раздраженно. Видимо, и вправду семейные баталии, в которых он уже потерял важную часть самого себя, его достали.

– Объясни, что именно «не имеет»? – Я продолжала упорствовать. И, разумеется, сеять гуманизм. – Твоя мама очень добрый, хороший человек.

– Не спорю. – Артем отстранился от меня и закинул руки за голову. – Но ей и в голову не приходит, что разница во взглядах – повод поискать компромисс, а не гнуть свою линию.

Так вот он о чем! Да уж, с поиском компромиссов, похоже, во всей семье проблемы.

– Да чего она хочет-то? – злость Артема была мне теперь абсолютно понятна. Но я продолжала играть роль наивной девочки.

– Да всего! – Он закатил глаза. – Чтобы шел работать, куда ей хочется, чтобы жил по указке, чтобы женился на одной из этих куриц – дочерей ее подруг, которых она мне без конца подсовывает. Особенно в последнее время.

– Как это «подсовывает»? – такого поворота событий я никак не ожидала. Внутри меня все похолодело.

– Элементарно. – Артем посмотрел мне в глаза. – Притаскивает и знакомит. Предварительно поет, какие они умницы и красавицы. Просто тошнит!

– А я? – Я отвела испуганный взгляд и стала сосредоточенно теребить край одеяла. – Она же знает, кажется, что у тебя есть я.

– Вот поэтому и знакомит! – Артем тоже смотрел теперь в сторону. – Мама узнала, что у тебя есть ребенок и муж.

– Откуда?! – язык стал деревянным и еле шевелился во рту.

– Слышала детский голос, когда ты звонила мне, а трубку взяла она. Спросила, есть ли у тебя маленькая сестра – ты ей рассказала только про брата. А потом устроила допрос с пристрастием. – Артем, словно желая утешить, накрыл мою руку своей. – А я ненавижу врать, даже если это ложь во спасение.

– Спасибо. – Я отвернулась, чтобы он не видел, как тяжелые капли помимо воли собираются в уголках моих глаз. – Она же теперь меня на пушечный выстрел к тебе не подпустит!

– Не подпустит. – Артем прижался ко мне сзади и нежно поцеловал в шею. – Но я и не собираюсь спрашивать у нее разрешения. Кто бы там что ни говорил и ни думал. Ты – моя! Ведь так?

Я молчала.

– Скажи мне, кому ты принадлежишь. – Он горячо шептал мне прямо в ухо. – Говори!

– Тебе, – мой голос дрожал от слез, обиды и вновь нарастающего, неподвластного мне возбуждения.

– И я могу делать с тобой все, что захочу? – Он обхватил рукой мою шею, словно собирался задушить.

– Да.

– Не слышу. Громче! – Артем сильнее сжал руку. Я начала задыхаться. От боли, от ощущения полного безволия желание во мне разрасталось, разливаясь сладострастной волной.

– Да! Ты можешь делать со мной все, что угодно.

– Потому что ты моя.

– Потому что я твоя.

Он ослабил хватку, повернул меня к себе лицом и начал целовать. В мокрые от слез щеки, в раскрытые в вожделении губы. Я сопротивлялась, пыталась выползти из-под него, увернуться. Артем укоризненно посмотрел мне в глаза, нарочито недовольно покачал головой и потянулся за ремнем…

В день отъезда мы оба вели себя как сумасшедшие – боялись расстаться даже на секунду. Снова вернулось ощущение «последнего раза», когда стремишься впитать все до последней капли, отдаться до последнего стона. Я фиксировала в сознании каждую секунду, чтобы потом, когда Артем будет далеко, по очереди извлекать их из памяти и переживать снова и снова. Я обнимала его так сильно, словно стремилась навсегда отпечатать на своем теле рельефы его плеч, рук, груди, а потом, украдкой, разглядывать и ласкать их. Мы то и дело смотрели на часы, и чем меньше оставалось времени до отъезда, тем сильнее безумствовала страсть.

…Впереди еще час – уйма времени. Главное, не отвлекаться на глупости вроде сбора сумки или обеда. Осталось полчаса. Нужно, жизненно важно успеть – только не надо одеваться, ни в коем случае не прятать себя друг от друга. Десять минут. Вещи в беспорядке запихиваются в сумку. Куда, черт возьми, подевались трусы?! Быстро одеться – на все три минуты. И долгий, пьяный, сладкий до боли и горький до слез последний поцелуй. Все!!! Бегом!

Электричка в Москву ехала почти пустой – кому же придет в голову уезжать с дачи в пятницу вечером, когда погода стоит распрекрасная и лето в самом разгаре? Обидно до слез. А мне через два часа садиться в поезд и возвращаться в Казань. Бог ты мой, неужели есть такой город на карте?! Где он? Зачем? Есть. Есть! Есть!!! Могло бы и не быть, но в нем живет моя маленькая, беззащитная Катя. А я еду к ней.

«Что ты думаешь насчет Москвы? – Артем, который ни на минуту не отпускал моих рук, спросил это так неожиданно, что я, затерянная в собственных мыслях, даже не поняла, о чем идет речь.

– В каком смысле? – Я внимательно посмотрела на него.

– Переезжай. – Он сказал это так просто, словно ничего запредельного не было в том, чтобы вот так взять и разом все бросить.

– Как? – Я боялась спросить прямо, но каким-то образом нужно было выяснить, что именно он имеет в виду – переезжать к нему или просто, независимо от наших отношений, менять место жительства.

– Так. – Он пожал плечами. – Ты же сама говоришь, что заниматься преподаванием или наукой в Казани невозможно – с голоду умрешь. Устроиться на приличную работу тяжело. Да и не факт, что ты с такой чувствительностью ко всему приживешься в бизнесе. А здесь всегда можно найти что-нибудь интересное. Переводы. PR. Да мало ли чего еще!

– Не знаю. – Я судорожно сглотнула ком, застрявший в горле. – Артем не предлагал мне ехать «к нему». Просто хотел, чтобы я оказалась ближе. Была под рукой. Хотя зачем, если он сам уже почти решил уехать в Кембридж?

– Я помогу. – В его глазах читалось искреннее желание сделать так, чтобы мне жилось лучше. Только, как и в его случае с мамой, это самое «лучше» каждый из нас понимал по-своему. – Поищу что-нибудь через знакомых. Поспрашиваю про квартиры.

– Не сейчас. – Я отвернулась, сделав вид, что разглядываю проносящиеся в окне пейзажи. – Нужно хотя бы диссертацию защитить.

– Ну, это само собой! – Артем улыбнулся. – Я же не говорю, что ехать нужно сразу.

– Я подумаю.

И я не соврала – с этого момента все мои мысли устремились в одно-единственное русло: как, зачем и стоит ли переезжать в Москву. Разумеется, я бы не колебалась ни минуты, если б Артем говорил о том, что переезд будет означать совместную жизнь. Но именно об этом не было сказано ни слова. А как в таком случае я должна поступить? Бросить Катеньку и, разрушив все отношения с родственниками – понятно же, что по головке меня за подобное решение никто не погладит, – навсегда уехать из родного города? Уже страшно. Меня же просто размажут по стенке, прежде чем я заикнусь о чем-нибудь подобном. И потом, как Артем представляет себе то, что я вынуждена буду бросить ребенка: здесь-то, пока не встану на ноги, с Катенькой нам не прожить. Ни квартиры, ни дедушек-бабушек, которые могли бы помочь. И никакой гарантии, что когда-нибудь наступит волшебный период благоденствия. Смогу ли я когда-нибудь позволить себе содержать няню и купить жилье? Звучит, по крайней мере, так же, как мечта слетать однажды в космос.

На вокзал мы приехали в абсолютно новом состоянии – оба задумчивые, серьезные, хмурые. Видимо, и Артему было неспокойно оттого, что он только что взвалил на себя вполне серьезный груз ответственности. Ведь если я все-таки решусь приехать, он будет обязан мне помочь. Иначе я запросто могу умереть от голода в чужом городе – особенно в первое время, пока ищу работу.

Мы дружески попрощались – словно все, что имело отношение к страсти или любви, осталось в Подмосковье, – и я поднялась в вагон. Ночь обещала быть бессонной. Мне предстояло о многом подумать. Я должна была для самой себя определить последствия самовольного поворота «колеса судьбы». Тем более что от принятого решения будет зависеть не только моя собственная жизнь, но и жизни близких мне людей. Особенно Кати. А потому я не имею права ошибиться и обязана действовать только «во благо».

Глава 6

Несмотря на нежелание уезжать из Москвы и расставаться с Артемом, вернуться в Казань на этот раз было очень и очень приятно. То ли потому, что я, ничего еще для себя не решив, уже начала страдать ностальгией, то ли оттого, что действительно соскучилась по родному городу. А еще больше – по Кате.

Дочка встретила меня с восторгом таким искренним и бурным, на который способен только человек двух лет от роду. Она меня задушила в объятиях, зацеловала и вообще вытворяла что-то невообразимое. А потом мы сели за стол – завтракать, и Катя случайно смахнула свою чашку с чаем на пол. Она испуганно сжалась – думала, будут ругать – и выдала на полном автомате адаптированный вариант моего излюбленного ругательства: «Таю мать!» Пока я соображала, что к чему и никак не могла решить, можно смеяться или это непедагогично, Слава начал орать как ненормальный. Он обвинял меня в том, что это все мои словечки, что я вообще не контролирую ни свою речь, ни свои действия, что на днях он лично слышал от Кати слово «бять». А кроме меня, никто так в доме не ругается. И вообще, я живу только своей эгоистичной жизнью и мне нельзя доверять воспитание детей!

Впервые я посмотрела на свое поведение со стороны. И поняла, что, разумеется, Слава прав. Только удивительно, почему это сам он, разглядев в моих очах соринку, не видит бревна в собственном глазу. Я-то по крайней мере стараюсь проводить с ребенком как можно больше времени, а он большую часть Катиной жизни пропадает где-нибудь. И еще – не ожидала, что муж все-таки замечает, что происходит со мной и вокруг. А я-то думала, он живет с закрытыми глазами. Что ж, тем лучше. Меньше нужно будет объяснять, когда время придет. Я молча встала из-за стола и пошла в комнату, чтобы включить компьютер.

«Артем, спасибо тебе за эти четыре дня! – Я писала не прячась. Если бы супруг захотел прочесть – ему достаточно было встать у меня за спиной. – Мне было необыкновенно хорошо с тобой, и я окончательно поняла, что отказаться от тебя добровольно – выше моих сил. Разумеется, есть и будут угрызения совести, никуда не денется чувство вины, останутся мысли о неопределенности и безысходности, но ощущение тебя рядом, нежность или жестокость твоих рук, улыбка во сне, грусть и смех в твоих глазах – все это стоит того, чтобы жить. И быть рядом.

А за собой я заметила одну странную особенность – какая-то схожесть с зеркалом, которое всегда готово тебя отражать. Поэтому мне несложно тебя почувствовать, поэтому мои эмоции во многом определяются твоим настроением. Не знаю, хорошо это или плохо, но, по крайней мере, ты всегда волен «настроить» меня на свою волну.

Пиши, как только сможешь. Целую. Яна».

Странно, но Слава не стал ничего читать. И вопросов тоже не задавал. Он вообще превратился в задумчивую статую, которая перемещалась по квартире молча, только изредка меняя выражение лица с тоскливого на тоскливое невероятно. Так продолжалось целую неделю, пока не настал канун очередной годовщины нашей свадьбы. Не знаю как Слава, а я физически не могла поверить в то, что мы прожили в браке уже целых пять лет. И до сих пор по какому-то странному недоразумению продолжали называться мужем и женой.

Слава вернулся с работы в тот день раньше обычного. Зашел на кухню, где я кормила Катю. Вытащил из кармана пиджака какие-то сложенные вчетверо бумаги и положил их передо мной на стол.

– Что это? – мельком взглянула я на них. – Заявление на развод?

– Дура, – устало и беззлобно сказал Слава.

– А что? – во мне проснулось обычное женское любопытство.

– Сама посмотришь, – бросил он и ушел в спальню переодеваться.

Я докормила ребенка, вымыла и вытерла кухонным полотенцем руки, а потом взяла со стола бумаги, которые оказались путевкой в какой-то местный санаторий. Досада и удивление возникли одновременно. Ну зачем нам куда-то вместе ехать, о чем мы будем говорить, что станем делать посреди леса, вдали от привычной жизни, где мы как тени ходим друг мимо друга?

– Собирайся, – Слава внезапно вырос в проеме кухонной двери. – Уезжаем завтра рано.

– А Катя? – Мне упорно не хотелось никуда отправляться вдвоем с мужем.

– С Катей будет моя мама, – интонации такие суровые, что бессмысленно возражать.

– А работа? – Я никак не желала смириться.

– Отпуск у меня, понятно? – Слава повысил голос. – И пятилетие свадьбы, если кто забыл!

– Да помню я, помню, – нехотя я поднялась из-за стола и, просочившись между Славой и дверным косяком так, чтобы никого из них не задеть, отправилась собирать сумку.

Санаторий, в который мы ехали, прятался в глубине марийских лесов рядом с озером неописуемой красоты. О «Марийке» у меня со студенчества были самые добрые и трепетные воспоминания – костры пряными летними ночами, купания нагишом, песни под чувственную гитару и неукротимая радость бытия. Приятно, черт возьми, когда тебя осыпают восхищенными взглядами и комплиментами только потому, что все молоды, горячи, а жизнь только начинается. А вот теперь все было по-другому: и лес, и озеро покрылись туманным налетом печали и тоски. Не было даже намека на ощущение праздника – никакой романтики. Сколько можно повторять себе и всем, что не входят дважды в одну и ту же реку?! Хотелось, чтобы Слава передумал, чтобы мы уехали в город ближайшим же автобусом. Но муж, судя по выражению его лица, был тверд в намерении довести начатое до задуманного финала: любой ценой устроить нам праздник. Я даже начала опасаться, как бы он не начал настаивать на непременном атрибуте празднования дня свадьбы во всех нормальных семьях. Вот это точно уже было бы выше моих сил.

Мы бросили сумки в номере, и я, демонстрируя острое желание искупаться, потащила мужа на озеро. До вечера я плескалась в воде, то и дело выползая на деревянный настил, чтобы погреться на солнышке. Супруг все это время с недовольным видом читал книгу, периодически одаривая меня укоризненным взглядом. Наконец солнце село за горизонт, а я покрылась мурашками с ног до головы и, как ни старалась плотнее сжать громко стучащие от холода зубы, сделать с собой ничего не могла. Слава взял меня за ледяное запястье и потащил в нашу комнату. Одеваться.

После горячего душа я облачилась в джинсы, теплый свитер и хотела было увести Славу на вечернюю прогулку в лес, но, выйдя из ванной, просто обомлела. Интересно, у кого и где мой муж успел научиться «созданию обстановки»? В фильмах, что ли, насмотрелся? На низком туалетном столике горело множество свечей, а их огонь отражался в стекле двух бокалов и бутылки шампанского. Красиво, ничего не скажешь. Слава, чарующе улыбаясь, взял в руки шампанское, вполне профессионально открыл и наполнил бокалы. Потом протянул мне тот, в который было налито больше.

– Ну? – Он выдержал театральную паузу. – За нас с тобой?

– Как скажешь. – Я робко улыбнулась в ответ. После всех его стараний и приготовлений с моей стороны было бы просто свинством испортить человеку вечер.

Мы выпили. Слава поставил свой бокал на стол и обошел меня сзади. Обхватил руками за талию и крепко к себе прижал. Я напряглась – ощущение было неприятным, – но вырываться не стала.

– Ян, – Слава говорил шелестящим шепотом.

– Что? – спросила я намеренно громко.

– Не кричи, – тихо попросил он.

– Буду, – твердо возразила я.

– Ты что, боишься меня? – Он с трудом вытащил из моих рук бокал, в который я вцепилась мертвой хваткой, и повернул меня к себе лицом. – Яна, это же смешно.

– Тогда смейся, – сама того не желая, я начала дрожать как от холода в его руках.

– Ну что ты, что ты! – Он потянул меня к кровати, сел сам и усадил меня к себе на колени.

Противный ком, предвещающий слезы, подкатил к самому горлу: от прикосновений мужа я не ощущала ничего, кроме неприятного и тяжелого страха. Хотелось оттолкнуть этого чужого мне человека, вырваться, убежать. Усилием воли я не позволила себе этого сделать, но вся гамма чувств, похоже, отразилась на моем лице. Слава посмотрел на меня зло, а потом пересадил на кровать.

– Яна, послушай меня. – Он заговорил четко, произнося каждое слово отдельно: – Тебе нужно к врачу.

– Зачем? – Я сидела, закрыв лицо руками.

– Потому что ты больна. – Он чуть-чуть отодвинулся. – У тебя психоз, понятно?

– Какой еще психоз? – Я отняла руки от лица и внимательно посмотрела на мужа – вот уж не ожидала, что он способен снизойти до анализа моих душевных состояний. Мне всегда казалось, что у него другая, никак не связанная со мною жизнь.

– Такой! Вызванный этим твоим извращенцем Аполлинером. – Слава буравил меня злобными глазами. – Я тут почитал на днях ваши «Одиннадцать тысяч палок». Чуть не стал импотентом!

– Что, в оригинале? – Я невольно засмеялась. – И почему «наши»? Я соавтором не выступала.

– Да какая разница! – Слава бросил на меня колючий взгляд. – Зато напереводила достаточно – мне лично хватило. Ты посмотри, до чего он тебя довел! Ужас, да и только!

– Что – ужас-то? – Я продолжала хихикать, никак не могла остановиться.

– Мы с тобой не живем как муж и жена уже больше двух лет! – Слава явно нервничал, зато я вдруг стала неожиданно спокойной. – Сначала я, дурак, думал, что все это беременность, роды, стресс. Потом смотрю – другие-то ничего, рожают и трахаются дальше. А ты больна! Фригидна! Да и неудивительно – после мерзких вывертов твоего дорогого Аполлинера.

– А зачем ты его читал? – спросила я серьезно. – Это же совершенно не твое. И, кстати, откуда сведения о том, как другие «рожают и трахаются дальше»?

– Не в-важно! – Слава споткнулся на полуслове, но тут же исправился. – Друзья говорят!

– А-а-а. – Я понимающе кивнула и порадовалась про себя тому, что у мужа моего, кажется, случаются любовницы. Ну, или постоянная одна – не суть.

– Хорошо. – Я взяла его за руку. – Про лечение мы поговорим. Потом. А сейчас – пойдем лучше ужинать, пока не поздно, и гулять.

Я вышла из комнаты, предварительно и с удовольствием задув все свечи. Слава взял ключи и побрел за мной. Настроение у меня было самое что ни на есть прекрасное – полезно все-таки иногда поговорить с собственным мужем. Много нового и о нем, и о себе узнаешь. Особенно порадовала меня его реакция на прозу Костровицкого: как ни крути, а эпицентр чувств. Можно сказать, Аполлинер собственным телом только что прикрыл Артема – если бы не пресловутый эротический роман, чем бы Слава объяснил себе произошедшие во мне в последнее время перемены?

Супруг мой был чернее тучи. А я никак не могла сообразить – почему. Если ему давно понятен тот простой факт, что я его уже не люблю, а он сам, по большому счету, никогда не испытывал ко мне чувств, зачем, настойчиво и неумело, играть роль заботливого супруга? Зачем обманывать себя, да и меня заодно? Просто потому что мы женаты, так, что ли? Можно ведь спокойно и честно поговорить (я бы лично с удовольствием уже все ему рассказала, боялась только вызвать серию семейных истерик и скандалов – как и Артема, от всего этого меня тошнило), и вместе решить, как жить дальше. Так ведь нет, он упорно делает вид, что мы с ним муж и жена. Но смысл-то имеют не формальности и штампы, а любовь! Хотя, если уж весьма «продвинутый» Артем был не в состоянии это понять, куда уж недалекому Славе? И все равно я не понимала, почему бы не признать это. Ханжество просто – думать одно, а делать другое. Да-а-а. Видимо, разные книги мы с ним в детстве читали! Да и потом. Вот и получилось два совсем разных человека.

В моей-то литературе, включая творчество Аполлинера, значение всегда имела только любовь.

Оставшиеся два дня в санатории мы занимались тем, что ничего не делали: катались на лодке, купались, загорали, гуляли в лесу – одним словом, сплошные удовольствия безо всякого там «полового влечения» и «плотских утех». В общем, я окончательно убедилась в том, что супруг стал для меня родным человеком (кем-то вроде брата, потому что спать-то я с ним не могу). А Артем все время был где-то рядом, мне не удалось забыть о нем ни на минуту. Совершенно четко я осознавала, что физически не в состоянии ему изменять. Пусть даже и с собственным мужем. На самом деле, если покопаться, все это было довольно грустно и вызывало пресловутое ощущение «неудавшейся жизни». Да еще и Славик подливал масла в огонь, с упорством барана делая вид, будто «все путем».

Мы вернулись в Казань, жизнь завертелась по заученному кругу. А я все упорнее думала насчет работы в Москве – только вот безо всякого оптимизма. Было ощущение, что за последние два года я забыла все, что раньше знала. А основные преимущества – свободный французский и вполне приличный английский – еще чуть-чуть, и без устной практики элементарно сойдут на нет. Останутся только навыки «книжного червя», привыкшего бесконечно копаться в иностранной литературе. Поэтому заинтересовать собой приличного работодателя я буду просто не в состоянии. Хотя желание работать после почти двух лет сидения с ребенком у меня было просто огромным. Мне даже казалось, что уже совершенно не важно, будет моя работа соответствовать специальности или нет. Да я уже и в уборщицы готова была пойти. Лишь бы это обеспечивало материальную независимость и давало возможность быть рядом с любимыми людьми.

Нужно было как можно скорее покончить с диссертацией – такой уж у меня был характер, что не оставляла я за собой незавершенных дел. Врожденное нечеловеческое упорство.

Я трудилась каждую свободную минуту, пока не произошла катастрофа: наш старенький домашний компьютер «умер». Вместе с винчестером и всем, что на нем хранилось, – то есть моей диссертационной работой! Какой же нужно было быть дурой, чтобы не сохранить дубликат на дискете! Я ревела от злобы и бессилия, ругалась, как мегера, последними словами. Было ощущение, что жизнь закончилась, что три года работы выброшены коту под хвост и никто не в состоянии мне помочь.

Но мне помогли. Как ни странно, Славик. Он, словно фокусник, извлек из своего рабочего почтового ящика почти все нужные файлы – я отправляла ему первую и вторую главы на распечатку, но думала, он это все давно уже удалил. Пропала только третья глава, из которой было написано страниц сорок. Моей благодарности мужу не было границ – все-таки, наверное, в свое время я его очень любила: признательность, помноженная на родственное чувство, на мгновение даже показалась мне вернувшимся чувством. Разумеется, я быстро поняла, что ошиблась, но это не суть. Ощущая себя Сизифом, я снова потащила этот чертов и опостылевший, и сросшийся со мною камень диссертации в гору. Я знала, что так и должно было быть, что это – возмездие свыше за мои грехи, за то, что виновата перед Катенькой и Славой, и за безудержную и непристойную страсть.

Самой заветной мечтой в последние дни этого диссертационного гона стало одно: превратиться в маленькую девочку, чтобы позаботились, пожалели, подули на ушибленную коленку. Ласка, внимание и любовь мне были жизненно необходимы. А поскольку взять их было больше негде, все надежды возлагались на Артема. Не получив от него письма, я не могла написать ни строчки – открывала и закрывала почтовый ящик по десять раз, сетовала на свою несчастную судьбу и впадала в депрессию. Зато стоило прочесть, какая я умная, хорошая, замечательная, как откуда-то появлялись силы для работы. И для надежды.

Часть пятая

Диссертация

Глава 1

Если бы не предложение Артема приехать в августе к нему в Москву, последней главы, а значит, и всей диссертации просто бы не существовало. Я бы так и упивалась своим горем, скорбела по утраченному тексту. Мне вдруг почудилось, что на мне прекрасно смотрится терновый венок – непременный атрибут поэта, стремящегося к вечному, но вынужденного влачить жалкое существование среди мирян, глухих к его слову, безразличных к истинным чувствам. Не станет поэта, пропадут его стихи – никто из живущих рядом и не заметит. А потому все усилия тщетны. Кстати говоря, такой же головной убор украшал и буйную голову Крониаманталя – еще одного литературного двойника Аполлинера, главного героя повести «Убиенный поэт». Ее-то анализу и была посвящена злосчастная, безвременно почившая третья глава. Этот ранимый и романтичный юноша, рожденный от случайной связи вольнодумной девицы и бродячего музыканта, символично повторял биографию Аполлинера. Начиная с того, что появился Крониаманталь на свет от «неизвестного отца» так же, как Вильгельм Костровицкий, о котором в акте регистрации мэрии было записано: «Рожден от неизвестных родителей», заканчивая повторением страстных влюбленностей поэта и «смертью» в двадцать два года. В этом возрасте Вильгельм окончательно распрощался со своим настоящим именем и стал Аполлинером.

Повесть была сшита автором из собственных дневниковых записей, незаконченных произведений и аллюзий из современной, средневековой и античной литературы. Конечный продукт получился таким сложным и запутанным, что читатель должен был доискиваться до смысла сам и многое додумывать. Приходилось становиться чуть ли не соучастником литературного процесса.

Мысли, вызванные «Убиенным поэтом», роились в моей голове, как улей взбудораженных пчел. Настроения менялись, словно в калейдоскопе, – от умиления до омерзения; от восторга до раздражения; от любви до презрения. В строках Аполлинера ощущался заимствованный дух то Вольтера, то Рабле, то карикатурный – Верлена. Мечты о вечном тут же переключались на размышления о низменном. А моментами я просто не находила слов, натыкаясь на очередной образчик раскрепощенной аполлинеровской прозы: «Новорожденная Эйфелева башня дивной эрекцией приветствовала героическое рождение Крониаманталя».

К литературному герою «Убиенного поэта» я испытывала то, что называют родством душ. Помимо воли, он и я объединились в ополчившееся на весь белый свет местоимение «мы», к которому невероятно хотелось приклеить характеристику «les miserables[1]». Таких, как мы, думалось мне, нетвердо стоящих на земле, витающих в облаках искусства и отдающих все ради чувств, не терпит толпа. Таких ханжеская мораль убивает. Слишком не похожи мы на обывателей, которым оскорбительна наша жизнь. Нас способен понять только какой-нибудь сумасшедший Бенинский Птах – еще один герой «Убиенного поэта», прообразом которому служил Пабло Пикассо, – остальные проклянут. Даже возлюбленным нашим не дано проникнуть в этот чувственный и неподвластный человеческим законам мир. Я даже начала отождествлять Артема с бестолковой любимой Крониаманталя – Тристуз Балеринетт. Меня убивало, что мой избранник тоже был не в состоянии ответить на мои чувства или, если еще точнее, наверное, мог, но боялся признаться в этом самому себе. А вдруг он, как эта самая Тристуз, очнется и все поймет, когда будет уже слишком поздно? Вспоминалась фраза известного биографа Аполлинера – Юлии Хартвиг: «Его (Костровицкого) не любят или любят плохо». Кажется, в этих жестких, но правдивых словах скрыта и моя карма. От подобных мыслей становилось жалко себя и вслед за гротескным литературным героем «Убиенного поэта» хотелось умереть.

Из суицидальных размышлений на свет божий меня извлекала только Катя. А с необходимостью жить дальше примиряла возможность уехать в августе в Москву.

Наконец, продравшись сквозь тернии прозы и зыбучие пески эрудиции Аполлинера, последняя глава (слава тебе, господи!) материализовалась и увесистой папкой легла на рабочий стол Ирины Александровны. Все. Все!!! Можно с чистой совестью позволить себе радость и отдых на целую неделю. Заслужила, черт подери! Предзащита назначена на ноябрь. С введением и заключением разберемся после. А сейчас – в путь! Мне не терпелось увидеть Артема, забыть, отдавшись собственным чувствам, обо всем.

Артем ждал меня на вокзале – я еще из окна вагона увидела, как пристально вглядывается он в лица пассажиров и чуть ли не подпрыгивает от нетерпения. Не успела я коснуться ногами перрона, как он схватил меня в объятия, прижал. И тут же, даже не сказав привычного «здравствуй», поволок на нечеловеческой скорости в метро.

Мы ехали. Я улыбалась. Счастье накатывало бурной волной – как бы не захлебнуться! Вагон покачивался, и от этих толчков я случайно-намеренно каждый раз касалась грудью плеча Артема. Мы смотрели друг другу в глаза, и взгляды наши мутнели, теряли связь с окружающим миром.

– Раздевайся, – на этот раз мы оказались в какой-то квартире. Откуда он ее взял, сколько времени она в нашем распоряжении, Артем не объяснил.

– Зачем? – Мне было страшно от его напора и стыдно так сразу, с порога, обнажаться в незнакомом доме. К тому же двери в обе комнаты были закрыты, и я боялась, что там кто-то есть.

– Я собираюсь использовать тебя по назначению. – Голос его срывался, он неотрывно смотрел мне в глаза.

– Нет. – Я задрожала от болезненного предвкушения и прикрыла веки.

– В глаза! – Артем схватил меня за подбородок и поднял мою голову. – Смотри мне в глаза! Ты забыла, что обязана подчиняться мне во всем?! – Артем говорил прерывисто, задыхаясь от страсти.

Не отпуская моего подбородка, свободной рукой он начал расстегивать свои джинсы. Потом, дрожа от нетерпения, задрал мне платье.

– Умница девочка. – Он бормотал еле внятно, голос его срывался.

Он развернул меня к себе спиной, и я упала руками на старое трюмо в прихожей, которое, стыдливо прикрывшись мутной дымкой и трещинами, отражало нас. Артем шептал что-то не переставая, я напрягала слух, стараясь разобрать слова. С большим трудом я поняла всего несколько фраз.

– Чувствуешь, как я проникаю в тебя везде? – шепот его тонул в прерывистом частом дыхании. – Я заставлю тебя почувствовать, что ты принадлежишь только мне, что я имею на тебя право, право укрощать тебя, заставлять тебя страдать, право подавлять твою гордость и волю…

Дальше я ничего не могла разобрать. Только кивала, соглашаясь с его монологом, и выдыхала отрывистое «Да!». Слух отказал мне, уступив место ощущениям, которые, словно Мальстрем, закружили, утащили за собой вожделеющее существо. Последней неуместной мыслью, перед тем как окончательно скрыться в водовороте чувственных удовольствий, было: «Боже мой, когда он успел выучить всего Аполлинера?»

Когда я наконец пришла в себя и смогла осмотреться, выяснилось, что квартира была совершенно пустой. Более того, она принадлежала семье Артема. До недавнего времени жилье сдавали. Ну а мы мотались по гостиницам и дачам. Зато теперь вот квартиранты съехали, и квартира оказалась на целую неделю в нашем распоряжении. Напоследок. Теперь Артем, как я поняла, под мудрым и чутким руководством матери, затеял продажу этого якобы неперс-пективного жилья. Родители Артема планировали вложить деньги в новостройку. Ясно, что через пару лет в этом случае квартира у них будет больше, лучше, дороже, но мне показалось, что этот тактический ход связан еще и с общей военной стратегией по выпихиванию меня из жизни Артема. Будь у него своя собственная квартира сейчас, он бы додумался, не дай бог, притащить в нее девку-лимитчицу, да еще и с ребенком! А так – все шито-крыто. Некуда. Значит, и вопрос отпадает сам собой.

Обсуждать это вслух я, конечно, не стала. Ведь и так ясно: Артем прекрасно понимает, что делает, и знает, чем вызвано решение семьи поменять существующую квартиру на котлован и стопку разноцветных бумаг. Значит, он считает, что так будет правильней и лучше, что отсутствие жилья избавит от принятия решений, от вопроса о «нашей совместной жизни». Как ни старалась, не могла я увязать эту рассудительность, которая казалась навязанной, чужой, с его ко мне страстью. Похоже, разные чувства раздирали его изнутри. Но он поступал так, как угодно его близким.

Только одного в мудрой семье Артема не поняли и не учли – я-то не стану плясать под их дудку, не пропаду только потому, что нам с Артемом негде жить. Плевать мне на то, есть у него квартира, нет у него квартиры! Когда Артем был рядом, во мне словно просыпался горячий источник жизненных сил: ни на секунду я не сомневалась, что всего в этой жизни добьюсь. И на квартиру сама заработаю, и карьеру сделаю, и Катерину воспитаю, и еще детей ему рожу. Лишь бы мы были вместе. Зато когда он был далеко, все эти самонадеянные мысли сморщивались, скукоживались, словно кусок полиэтилена, случайно попавшего в костер. От них оставался только едкий и мерзкий дым, от которого слезились глаза. Без Артема я не верила в себя.

Глава 2

Казань встретила меня первым осенним дождем. Хотелось утешить родной город, сказать ему ласково: «Не надо плакать», только вот и сама я пребывала не в лучшем настроении. Расставаться с Артемом с каждым разом становилось все труднее. А еще угнетало необъятное чувство вины перед Катей. Невозможно было так дальше жить – разрываясь между острыми чувствами к мужчине и болезненной материнской любовью. Неужели никогда в жизни я не узнаю, как это бывает, когда все самые дорогие люди – и дочка, и любимый мужчина – рядом, а не разбросаны по разным реальностям, по параллельным мирам, не пересекающимся никогда?

Катенька в этот раз тоже приехала вместе со Славой встречать меня на вокзал. Выйдя из поезда и увидев ее на перроне, тоненькую, напуганную вокзальным шумом и суетой, в мокрой от дождя болоньевой курточке, я чуть с ума не сошла от стыда и вины перед своим ребенком. Такого печального, ищущего и серьезного взгляда я еще не видела у нее никогда. Господи боже мой! Пока я, как последняя дрянь, забываюсь в объятиях Артема, она скучает, тоскует, надеется и ждет. Она думает обо мне, хочет, чтобы я поскорее вернулась и осталась с ней.

Я, задыхаясь от сдавившего грудь комка слез, соскочила на платформу и побежала к дочери, широко расставив руки. Катенька увидела меня и заулыбалась такой светлой, радостной и в то же время смущенной улыбкой, что у меня сердце чуть не разорвалось. Присев перед дочкой на корточки с разбегу, я схватила ее в ласковые тиски и долго не отпускала. А она и не вырывалась, обняв меня так сильно, как могли обнять ее любящие детские ручки. Слава сдернул с моего плеча сумку, я поднялась, не отпуская Катюшку, и мы так и ехали с ней до самого дома: ни на секунду не ослабив взаимных, крепких-крепких, объятий.

До ноября жизнь вертелась каждый день по обычному кругу: подъем, завтрак, уборка, прогулка, обед – все согласно расписанию. Катенька становилась все более рассудительной, интересной и взрослела прямо на глазах. Она теперь болтала практически без умолку, безжалостно искажая слова и по-своему переделывая любую услышанную от взрослых фразу. Мои наставления за обедом: «Когда я ем, я глух и нем», тут же превращались в нравоучения бабушке или Славе: «Кода я гухо ем, я не азговаиваю». Любые наблюдения облекались в эмоциональный и глубокомысленный монолог: «Дети во двое дужат за кофеты. Им кофету дашь – пока жуют, они с тобой игают. Мама, купи сосатейных». А однажды Катюша ужасно не хотела возвращаться с прогулки домой и без конца приводила мне в пример бегающего вокруг детской площадки дворового щенка: «Щенек маенький, а куяет!» Домой мы все-таки ушли, но она еще долго не могла принять тот факт, что ее – большую – увели, а маленький щенок остался. Катенька подтащила к окну табурет, взобралась на него и долго смотрела во двор, беспрестанно комментируя: «Щенек маенький куяет и куяет! Один куяет. Какой!» Возмущению ее не было предела.

Работа над диссертацией тем временем шла по плану – пары часов в день, пока Катя спит, мне вполне хватало на то, чтобы дорабатывать текст, писать введение и заключение. К ноябрю все было готово. Не помню, как прошла предзащита, не знаю, какие мысли бродили в голове слушавших доклад доцентов и профессоров, но вопросов задавали мало, а научный руководитель выглядела не слишком довольной. Мне было велено в срочном порядке внести ряд изменений и в декабре везти готовую диссертацию в Санкт-Петербург основному оппоненту. Иначе не успеем. Но, как бы там ни было, диссертацию представили к защите. Защиту назначили на февраль.

С исправлениями никаких сложностей не возникало: в первый раз, что ли? Главное, что утвердили, а переделать – переделаю. Время есть, желание тоже. А вот перспектива ехать одной к черту на куличики – в Санкт-Петербург – пугала невероятно. Если честно, я еще ни разу в жизни не приезжала туда, где меня никто ждет. Как найти в чужом городе нужную улицу, куда приткнуться на одну ночь, с кем поговорить? В Питере я была последний раз с родителями лет в двенадцать и, конечно, не ориентировалась там совершенно, да и просто панически боялась остаться одна в огромном незнакомом городе.

Спас Артем. В ответ на мое нытье он написал, что в декабре будет в Москве и сможет поехать со мной. Тем более что нельзя упускать драгоценную возможность увидеться и провести вместе несколько дней. Ну как после такого я могла считать его безразличным? Если бы не испытывал никаких чувств, вряд ли додумался бы бросить все дела и ехать со мной. Радости моей не было предела. Я опять с удовольствием нырнула в водопад собственных, приумноженных вниманием Артема чувств. Значит, все-таки хоть немножечко, хоть капельку, но он меня любит!

Санкт-Петербург оказался нашей с Артемом сказкой, но со слякотными улицами, беспрестанным холодным ветром и чередой седых облаков, наглухо закрывавших небо. Одна я бы здесь точно не продержалась – такая погода обязательно сказалась бы на душевном состоянии самым худшим образом. Но рядом с безумно любимым человеком мне все было нипочем. Мы гуляли по Невскому, сидели в крошечных уютных кафе, впитывали кожей непередаваемую атмосферу питерской жизни, а под вечер по совету знающих людей забрели в театр. Не помню сейчас, ни как этот спектакль назывался, ни в чем заключался смысл пьесы – да это, честно говоря, и неважно. Самое главное – незабываемое и яркое – заключалось в эмоциональном подъеме, в благостной душевной атмосфере театра. На таких спектаклях я раньше не бывала: в зале не существовало «зрительских» и «актерских» зон – проще говоря, сцены. Обычные стулья были расставлены рядами на абсолютно ровном пространстве, а те, кому стульев не хватило, рассаживались на полу. Актеры играли прямо перед носом у публики и бродили в проходах между рядами. Декораций – минимум. Только какой-то намек на нужный пейзаж. Но при этом ощущение складывалось такое, будто ты попал в самую сердцевину действа, будто переместился в создаваемую актерами атмосферу, будто стал ее частью. Я еще долго оставалась под впечатлением от сыгранного спектакля, счастливо погрузившись в навеянные пьесой чувства. И радовалась тому, что так остро ощущаю величие и волю искусства, его способность завести успокоенное сердце, растревожить душу и помочь человеку исправить к лучшему самого себя.

Единственная наша ночь в Санкт-Петербурге оказалась чудесной и бессонной. Мы погружали истосковавшиеся тела в любовный водоворот с таким фанатизмом, что потеряли счет минутам и часам. А в перерывах говорили. О жизни, о смысле, о разности людей, о мироощущении. Конечно, меня снова мучил вопрос о нашем будущем, но я молчала – не хотелось рассеивать волшебство момента. И портить настроение Артему, а значит, и себе. А потом, после неизвестно уже какого по счету полета в пространства безудержной страсти, я и сама потеряла к этой теме всякий интерес. Какая разница, что будет завтра?! Такая ночь стоит того, чтобы жить ею сейчас, а назавтра умереть. Но все это, слава богу, было романтическими бреднями моего воспаленного от неиссякаемого сладострастия мозга. Наутро мне, напротив, безумно хотелось жить и бороться ради того, чтобы сделать близких мне людей и себя саму счастливыми.

Диссертацию мы отвезли по выданному мне Ириной Александровной адресу домой моему уважаемому оппоненту. Артем, разумеется, остался ждать внизу, а я зашла в старый, с высоченными потолками подъезд – нет, парадное – в самом центре Санкт-Петербурга и долго поднималась вверх по лестнице, разглядывая потрескавшуюся штукатурку на стенах, резные деревянные перила, необычной формы окна. Каждое прикосновение к стенам парадного давало ощущение какой-то причастности к истории России, к полузабытым событиям, беспристрастным наблюдателем которых было это величественное здание. Мне казалось, что жить в таком доме – все равно что поселиться, например, в Эрмитаже. И уважительное восхищение сокрытой в стенах историей само по себе перешло и на жильцов. Как выяснилось, не напрасно.

Ольга Сергеевна, мой оппонент, известный профессор Санкт-Петербургского государственного университета, автор несчетного количества исследований и трудов по зарубежной литературе позапрошлого века, по которым теперь учатся студенты филологических вузов всей страны, оказалась настоящей представительницей классической русской интеллигенции. Я, глупая провинциальная девчонка, оробела перед ней, как перед ожившим вдруг божеством. Стало страшно и стыдно своей неуклюжести и невежества в ее присутствии, как крестьянке, случайно шагнувшей на порог Института благородных девиц. Но Ольга Сергеевна посмотрела на меня ласково карими глазами, скрытыми в глубине морщинистого, но не потерявшего своего благородства лица, и едва заметно улыбнулась. Опасения и страхи как рукой сняло. Она задавала очень тонкие вопросы – я так понимаю, проверяла, действительно ли я писала работу сама. Всякое в последнее время бывает. А человеческое достоинство этой уважаемой женщины ни в коем случае не позволяло взяться за подложный, нечестный труд. Я отвечала. Чем дольше мы беседовали, тем теплее становился ее взгляд. Только теперь она протянула руки к увесистой папке, которую я с перепугу прижимала к груди, и таким образом продемонстрировала готовность взяться за работу над моей диссертацией. Я вздохнула с облегчением, как умела вежливо и почтительно распрощалась и с легким сердцем слетела вниз, к Артему. Хотелось кричать от радости, петь и прыгать – меня не отринули, признали! И кто – один из самых знаменитых и опытных ученых в среде отечественных литературоведов!

В Казань я возвращалась окрыленная.

Но, как обычно, крылья мне подрезали быстро: затянула непроглядная рутина этих чертовых хозяйственных дел. Стирка, уборка, глажка, мытье полов. Да еще извечная и никому не нужная суета по поводу Нового года – беготня по рынкам в поисках продуктов для праздничного стола, подешевле, и незамысловатых подарков близким. Всеми фибрами души я начинала ненавидеть этот противный «семейный» праздник, который снова должна была встретить вдали от Артема. То, что мы не могли быть вместе в момент, когда кремлевские куранты отсчитают на всю страну двенадцать ударов, вдруг показалось мне очень плохой приметой.

Глава 3

После скучных и затянувшихся новогодних праздников на меня всей своей черной тяжестью навалилась депрессия. Я по-прежнему выполняла обязанности домохозяйки и проводила все время с Катей. Но занять голову было совершенно нечем – Аполлинер, продержавший меня в тисках литературных размышлений и чувственной лихорадке последние три года, переместившись на бумагу, казалось, затих. Я о нем помнила и знала. Но буйство почерпнутых в его творчестве эмоций таяло с каждым днем, оставляя после себя звенящую пустоту. Освободившуюся нишу постепенно и самовольно начал заполнять образ Артема. С этим я ничего не могла поделать.

После поездки в Санкт-Петербург стало окончательно ясно, что нужно что-то решать. До защиты диссертации осталось меньше двух месяцев. То есть еще чуть-чуть, и от аспирантуры я буду свободна. Пора уже сейчас думать о том, как дальше жить, и начинать искать работу. Но как я могла ее искать, если не знала главного: останусь ли я в Казани или уеду в Москву? И решение это зависело не от меня – я-то согласна на какие угодно условия, лишь бы быть вместе с любимым человеком. А вот он – не знаю. Такое странное ощущение, словно не я – он не свободен ни в выборе, ни в принятии решений. Похоже, Артем окончательно запутался сам и, что естественно, потащил за собой меня. Одним словом, догадки или мечты стали бесполезны. Пришло время откровенно поговорить с Артемом. Не было у меня желания хватать его арканом уговоров или угроз, чтобы затащить к себе в мужья. Да и чего бы я добилась? Повторения истории со Славиком. Не больше. Нет уж, с тех пор я стала умнее, честнее, жестче – прежде всего по отношению к самой себе. Каждый взрослый человек должен сознательно делать свой выбор.

«Привет, Артем! Спасибо за письмо – так приятно понимать, что ты думаешь обо мне и ни на минуту не забываешь. Для меня это очень важно.

Ты знаешь, после Нового года у меня такое ощущение, будто мир вокруг застыл. А я – его заложница и не знаю, удастся ли мне вырваться из этого неподвижного плена. Если честно, только ты и напоминаешь о том, что «все-таки она вертится». На самом деле проблема, конечно, не в мире, а во мне. Прости, что вываливаю на тебя сразу столько всего, но не знаю я, как дальше жить, не понимаю, что делать. Вроде бы пора собраться с мыслями и как минимум начать поиски работы. А я даже этого не могу. Не понимаю, как и где искать эту самую работу. На самом деле такое состояние, что, кажется, уже и неважно, чем заниматься. Главное, чтобы работа приносила достаток и позволила быть рядом с тобой.

Я знаю – тебе не очень приятны все эти разговоры, и даже понимаю, почему: ты боишься поступить так, как требует сердце. Но я все равно скажу. Артем, я люблю тебя! И хочу быть рядом.

Целую. Твоя Яна».

Ответное письмо Артема погрузило меня в еще большую депрессию. Он писал что-то маловразумительное о долге, о порядочности, о семье. Рассуждал о родителях и детях. Рассказывал, как переживает по поводу наших отношений его мама: тайком постоянно подсовывает ему разные книги и религиозные статьи, в которых говорится, что разрушение семьи – страшный грех. Что разлучение с отцом родного ребенка – грех непростительный вдвойне. Первый раз за все время Артем честно, не уходя от ответа, сознался, что и сам не знает, как теперь быть: столько людей может пострадать из-за нас.

Наверное, я должна была его понять и даже пожалеть, но мне самой стало слишком больно. Земля уплыла из-под ног от одного этого письма. Худшего оскорбления, сильнейшей пощечины, чем услышать в ответ на «Я люблю тебя» – «Задумайся о своем долге» просто нет! Не могут между собой разговаривать чувства и разум. Не в состоянии они друг друга понять. Если человек способен разглядеть такое количество препятствий – значит, не любит он. Не любит! Вот я-то ведь не вижу ни одного из них. Все это надумано. Господи боже мой! Как же напоминает мне наш мучительный роман историю бедного Костровицкого, неосторожно влюбившегося в дочку пастора – Анни Плейден. Его тоже изгнали, выдавили из своей жизни эти порядочные поборники безгрешности и приличий. Он, видите ли, оказался для них слишком непонятен, слишком привержен свободе. Может, и так. Только ведь главное было не в этом, а в том, что Анни его не любила! Иначе сбежала бы с ним, оставив далеко за спиной нравоучения матушки и отца. Значит, и Артем меня не любит.

В конце письма он смилостивился-таки надо мной: добавил в бочку дегтя ложку меда. «А если ты решишь переехать в Москву, не сомневайся – я тебе помогу. Сделаю все, что в моих силах, чтобы ты нашла работу и смогла стать независимой. Целую. Артем».

Нет, вы только посмотрите! Что ни говори, а мозг мужчины устроен каким-то совершенно загадочным образом. То есть вот что получается: разрушать чужую семью, в которой и так давно не осталось камня на камне, нельзя, у отца отнимать ребенка – подло, а искромсать сердце женщины на куски и предложить ей бросить родное чадо – нормально. Это можно. Она сильная, все сдюжит. Ну не верилось мне, что мой Артем настолько беспросветный идиот, что не понимает: в Москву я могу переехать, только оставив Катю. Бросив ее на бабушек-дедушек и бывшего мужа. У меня же в этой чертовой Москве ни квартиры, ни работы, ни денег. Вряд ли Артем под словом «помощь» имел в виду то, что он будет сам присматривать за Катериной, пока я стану обивать пороги в поисках работы, снимет нам квартиру и потом, непонятно каким образом, устроит мою дочь без прописки в детский сад. Ах да, еще и с поликлиникой договорится – нельзя же ребенка оставлять в чужом городе без врачей. Вот уж сомневаюсь! Тем более, ясно же сказал – не собирается он со мной вместе жить. А значит, и все эти проблемы я должна буду решить сама. Что ж. Я и смогла бы, наверное. Если бы у меня была его любовь! А так – ничего у меня нет, кроме ослиного упрямства и желания встать на ноги, добиться независимости любой ценой. Любой? Да. Но только не ценой разлуки с собственным ребенком. Я же без нее с ума сойду! Потому – ну это все к чертовой матери! Если он не хочет, не может, не умеет любить меня, я остаюсь. Обойдемся без Москвы. Переживем. Надо искать себя здесь, в родном, знакомом и привычном городе. Кто знает, может, после стольких мучений и невзгод Фортуна повернется наконец ко мне лицом. Сил больше нет созерцать ее волнительную, но так уже осточертевшую пятую точку!

Я поняла, что от Славы все равно уйду. Катенька еще слишком мала, чтобы развод оставил в ее душе неизгладимо глубокую рану. Подрастет и забудет. А если Артем все-таки одумается, она сможет привыкнуть к нему как к настоящему папе. И Слава все равно навсегда останется родным человеком – сколько пудов соли мы с ним вместе съели! Он же как брат. Будет часто к нам приезжать…

Нет-нет, прочь опасные мысли! С Катенькой мы станем жить только вдвоем, я буду любить только ее одну, заниматься, играть, читать ей перед сном. Выброшу из головы всех, кроме нее. Слава пусть общается с дочкой, сколько угодно душе. Мы только перестанем быть мужем и женой. Глупо же и бессмысленно продолжать грустное существование рядом с человеком, все чувства к которому давно растаяли и утекли в бурную реку прошлого. Разумеется, это только моя вина. Конечно, это я не берегла, не старалась, не умела. Но теперь уже слишком поздно. Не в состоянии я ничего вернуть – пусть лучше он будет счастлив с другой, пусть во второй раз ему повезет больше, чем со мной, сумасшедшей. Мы просто должны расстаться спокойно – как взрослые люди.

Оставался главный вопрос – как извернуться, чтобы самостоятельно прокормить себя и ребенка. Преподавательская ставка ассистента – это курам на смех, и, даже если удастся быстро получить должность доцента, а это еще не факт, ни о какой серьезной прибавке не приходится говорить. Можно, конечно, как все, опять заняться репетиторством, но в этом деле на стабильность рассчитывать нельзя: сегодня ученик пришел, завтра заболел, а послезавтра уехал с родителями на дачу. Ладно, если муж есть, который может на это время обеспечить. А так – сидишь и считаешь копейки, чтобы хватило на продукты до следующей зарплаты. Хотя чему тут удивляться? Сегодня все учителя и преподаватели так живут. Может, поэтому в последнее время среди них все больше и больше бездетных. Если уж человек не в состоянии себя обеспечить, куда тут рожать детей?!

Понятно, что от подобных размышлений на душе стало так тяжело, словно на нее возложили увесистый могильный камень. С преподаванием и наукой придется завязывать, как ни крути. Кому нужен теперь литературный поиск и рассуждения о смысле, кому интересны толкования авторских слов? Не до творческого полета, когда нечего есть. Эх, плакала кровавыми слезами моя голубая мечта защитить докторскую диссертацию к тридцати годам! И канет в Лету вдохновенная вера в силу искусства. Не будет больше радостных открытий. Забудется любимейшая книжная возня.

Но если я хочу независимости, нужно быть сильной, и к черту сентиментальные грезы! Железный характер и постоянная борьба – вот основы успеха. Переломлю себя как-нибудь. Если уж Аполлинер с его тягой к свободе, стремлению к поэтике в самой жизни снизошел до работы на какой-то там банковской должности, я-то уж точно переживу. Свыкнусь. Смирюсь.

Я поклялась себе не сдаваться, что бы ни случилось.

С трудом дождавшись момента, когда Катенька наконец заснет, я решительно обложилась телефонными книжками и собралась обзванивать знакомых и друзей, которые могли бы помочь с работой. Первым в списке шел Карим.

– Карим, привет. Это Яна. – Я немного нервничала – терпеть не могу просить о помощи.

– Здра-а-авствуй, дорогуша! – Карим, как всегда, обрадовался мне. Спасибо ему за это. – Как дела?

– Неплохо. Через полтора месяца защита.

– А-а-а, – было слышно, как интерес его сразу потух – глупости вроде моей диссертации совершенно его не интересовали.

– Слушай, я по делу.

– В смысле – попрощаться? – радостно спросил он.

Внутри меня все похолодело. Неужели он каким-то образом узнал о моем романе с Артемом и намерении уехать в Москву? Неужели мои тайные переживания и мысли материализовались и теперь о них знает весь белый свет?! Я же никому ни о чем не говорила.

– С чего ты взял? – спокойные интонации давались мне с трудом.

– Ну, я же уезжаю, – голос Карима буквально звенел от счастья. – Ты что, не знала?

– Нет. Куда?! – Я опешила во второй раз.

– Куда-куда, – еще больше развеселился он, – в Москву! Разгонять тоску.

– Как это так? – в голове все перемешалось.

– Все! – Карим притворно тяжело вздохнул. – Казань мне стала мала. Здесь я уже сделал что мог.

– Ничего себе! – Я была поражена неожиданностью и в то же время разностью совпадений. – А там что будет?

– Стану первым ювелиром России, – серьезно объяснил он. – Хватит уже в коротких штанишках ходить.

От такого поворота событий я чуть не забыла, зачем звоню.

– Поздравляю! – Я совершенно искренне порадовалась за Карима. Талант и трудолюбие просто обязаны получить по заслугам. – Завидую тебе.

– А ты тоже поезжай, – неожиданно предложил Карим. – Там для каждого работа найдется.

– Не могу, – погрустнела я. – У меня ребенок маленький и, в отличие от тебя, жены нет, чтобы с ним сидеть.

– Жена тебе ни к чему, – строго объяснил он, непоколебимый в своих мужских убеждениях. – Там мужа себе хорошего найдешь.

Я натянуто рассмеялась. Хотела сказать, что муж у меня уже вроде как есть, но осеклась – что касалось женской психологии, Карим всегда видел все насквозь. И за версту чувствовал вранье. Действительно, ни Славу, ни Артема назвать супругом в нормальном смысле этого слова я не могла.

– Ты знаешь, вообще-то я хотела тебя о помощи попросить, – наконец-то мне удалось выговорить эти слова.

– Проси! – Карим был в самом благожелательном расположении духа.

– Среди твоих знакомых никому сотрудники не нужны? – Я выпалила заранее заготовленную фразу на одном дыхании.

– Не знаю. – Карим помолчал, видимо, вспоминая. – А что ты делать-то умеешь?

– Э-э. – Я задумалась. Приехали, называется – учусь-учусь столько лет, а перечислить-то особенно и нечего. Да и Карим тоже хорош со своим вопросом – можно подумать, мы с ним только познакомились, а не половина моей сознательной жизнь прошла на его глазах. – Два языка знаю, переводить могу, на компьютере работаю, умею общаться с людьми…

– А-а-а, – взвесил полученные сведения Карим, – тогда секретаршей. Но ты спать-то ведь не будешь? – с непонятной надеждой спросил он.

– Не поняла, – глупо промямлила я.

– Чего не поняла? – удивился Карим. – С начальником будешь спать?

– Нет, конечно! – Меня возмутил его, мягко выражаясь, прямолинейный вопрос. – Иначе я б к тебе как к другу за помощью обращаться не стала. Сама бы нашла.

– Ну не скажи. – Голос его прозвучал немного обиженно. – С улицы не берут – люди свои, проверенные нужны.

– Даже с ТАКИМ условием? – Мне стало тошно от одной мысли о том, в каком мире мы теперь живем. Цивилизация, называется. Начало двадцать первого века! Мозги у нас ничего не значат, зато другие части тела в цене.

– Конечно! Нет, ну если бы ты что-нибудь умела – тогда другой разговор. А так…

Несколько секунд я колебалась между двумя желаниями: оскорбиться раз и навсегда или не обращать внимания на его слова во имя добрых отношений. Нет, это ж надо – оказывается, я ничего не умею! И образование мое ровным счетом ничего не значит. Нельзя, видите ли, таким как я – филологам несчастным, – претендовать на приличную работу. Хотелось бросить трубку. Но все же голос разума победил – обижаться я не стала. Да и что я, в самом деле, разошлась – нужно быть гибче, умнее, понимать, что каждый смотрит на жизнь со своей колокольни. Для Карима ни о чем не говорило ни высшее образование, ни без пяти минут степень кандидата наук. По его мнению, можно прекрасно обойтись и без этой требухи. А вот делать что-то конкретное и осязаемое нужно уметь!

Тоже по-своему справедливо, конечно. Странно только, как так вышло, что с этой же колокольни смотрят на все и правители нашего государства. Образованные вроде люди.

– Ладно. Забудь. – Я постаралась как можно быстрее свернуть неприятную и опасную тему.

– Ну, сама смотри, – отозвался Карим. – А вообще, поезжай в Москву. Там и возможности другие, и перспективы.

– Я подумаю, – согласилась я, чтобы попусту не спорить. – Удачи! И хорошего пути.

– И тебе всего! Пока!

Я положила трубку и долго сидела, уставившись в одну точку. Вот так! И куда ж после такого прикажете податься? Зачем нужны были диссертация, красный диплом? Стало до слез обидно, снова захотелось умереть – чтобы не видеть, не слышать ничего вокруг. Но я же обещала себе быть сильной!

Глава 4

Следующее утро началось с доставки Катерины к маме и полного решимости настроя непременно найти работу. За день я побывала в нескольких кадровых агентствах. Безуспешно. Точнее – предложения-то были, но настолько смехотворные, что хотелось плакать. Две тысячи рублей. Три тысячи. Да еще не факт, что возьмут: у вас, дамочка, ребенок маленький. А ну как начнет болеть? И никакой начальник уже вам рад не будет. Пять дней в неделю с девяти до шести – значит, так и надо на работу ходить. А больничные листы свои уберите знаете куда?.. Так вы что, и татарский язык знаете плохо?! Ну нет, им нужен свободный – чтоб и письма писать, и разговоры вести. Как это – зачем?! Мы с вами в Татарстане живем!

В тот день мне удалось договориться лишь об одном собеседовании – на должность секретаря директора по кадрам одной крупной татарской компании. Зарплату обещали двести долларов, а самое главное – прельщало то, что этим самым директором оказалась женщина. То есть хоть тут никаких поганых домогательств.

Собеседование назначили на пятницу. Я готовилась к нему так, будто собиралась на встречу с министром: заранее продумала костюм, отрепетировала речь, накупила книг по вопросам управления персоналом. Правда, про книги – это громко сказано, поскольку в центральном магазине на улице Баумана нашлись только три тонюсенькие переводные брошюрки. Зато все свободное время я штудировала их и трудовое законодательство РФ. Много интересного, кстати, и для себя нашла. Оказывается, гражданам Российской Федерации с маленькими детьми полагается не только оплачиваемый больничный, как и всем остальным, но и ежемесячный «детский день». Вот так.

День «икс» наконец наступил, и я, переживая за исход и памятуя о том, что «встречают по одежке», долго начищала и наглаживала костюм, делала макияж и прическу.

Гузель Ильшатовна – моя, как я надеялась, будущая начальница – оказалась весьма привлекательной брюнеткой среднего роста, энергичной и доброжелательной. Беседа началась с улыбок и вопросов о семье, плавно перешла на тему образования и опыта работы – директриса все время сверялась с моим резюме, – а потом и на специфику управления персоналом. Когда на ее нехитрые вопросы я выдавала слишком уж развернутый ответ, используя почерпнутые в брошюрах умные слова, она только весело улыбалась и махала на меня своей изящной, одетой в бриллианты ручкой.

Мы проговорили примерно с полчаса, прежде чем она перешла к главной, как выяснилось, теме.

– Яночка, – Гузель Ильшатовна сразу, естественно и по-родственному, перешла со мной на «ты». – Я буду с тобой откровенна. Ты девушка умная, с образованием.

– Я вас слушаю, – отчего-то мне очень польстила ее похвала.

– Фактически мне нужен не секретарь, а заместитель. – Она многозначительно вздохнула. – Но должности такой в штатном расписании нет. Ты знаешь, я вообще-то в Казани почти не живу – все больше за границей. А оттуда управлять делами сложно. – Она заговорщицки подмигнула: – Что скажешь?

– Э-э-э. – Я сказать ничего не могла: с одной стороны, лестно, что эта милая дама считает меня достойной вести всю кадровую работу огромной организации, с другой – это ж полный бред! У меня и образования-то специального нет. А еще – мне всюду теперь мерещился подвох. Особенно учитывая то, что Гузель была двоюродной сестрой директора компании и состояла таким образом в какой-то дальней родственной связи чуть ли не с президентом. Все это мне успели под грифом «совершенно секретно» выложить непонятно на что обозленные сотрудницы отдела кадров, куда я занесла свои документы.

– Ладно, – Гузель Ильшатовна вздохнула, – торопить тебя не буду. Пока расскажу, что здесь и как, а ты решай.

И она начала говорить. О том, что в компании работает полторы тысячи человек, что за последний год объемы производства выросли на тридцать процентов, соответственно, вырос и штат, и это, по прогнозам руководства, не предел. Мне разъяснили, что управлять такой толпой можно, только руководствуясь татарской национальной традицией: в духе беспрекословного подчинения старшим. Начальник – и царь, и бог. А кто не понимает, тех нужно выгонять пинком под зад, после кризиса желающих найти работу, где каждый месяц платят зарплату, пруд пруди. Чем дольше говорила Гузель Ильшатовна, тем печальнее мне становилось от фирменной кадровой политики компании: рядовых сотрудников за людей здесь не считали. Наконец начальница замолчала и проницательно посмотрела мне в глаза. Взгляд я непроизвольно отвела.

– Что ж… – она разочарованно вздохнула, – вижу, ты еще не готова. Подумай. В следующий понедельник звони – тогда и решим.

– Спасибо! – Я искренне порадовалась тому, что мне дали отсрочку.

– Ах, да, – спохватилась она, – чуть не забыла спросить. Скажи – тебе зачем диссертация-то нужна? Имей в виду, у нас за это нет доплаты.

– Просто, для себя, – ответила я и опустила голову. Хотела еще добавить: «Чтобы стать человеком», но не решилась. Да и зачем? Вряд ли она меня услышит.

– А-а-а, – понимающе кивнула Гузель Ильшатовна. – Вроде хобби?

– Да, – на душе стало совсем паршиво.

– Тогда аллах с ней, с твоей диссертацией. Только странно все равно – умная девушка, а столько времени потратила зря. – Она укоризненно покачала головой и встала, давая понять, что аудиенция завершена.

Внутри меня все вскипело. Я поднялась вслед за ней и уперлась взглядом в ее – внезапно забегавшие под таким напором – глаза. Хотелось крикнуть: «Да что ты понимаешь?! Да что замечаешь вокруг себя, кроме власти и денег? Тебе же не известно ничего о человеке – ты, кадровый директор, – о его сердце и душе!» Разумеется, я сдержалась, хотя щеки мои пылали, а слова едва не сорвались с губ. Гузель Ильшатовна испуганно пожала плечами и отвернулась.

Я с усилием, но все же вежливо попрощалась и вышла из ее огромного, обставленного шикарной итальянской мебелью кабинета. А потом спустилась на второй этаж, в отдел кадров.

Две сотрудницы сидели за обшарпанными рабочими столами, уткнувшись в старые толстенные мониторы, и заполняли какие-то таблицы.

– Ну, как успехи? – спросила та, что постарше.

– Нормально, – расплывчато ответила я.

– Берет? – снова последовал вопрос.

– Я так поняла, что да.

Странно, хочу ли я работать здесь, меня даже не спросили.

– А-а-а… – Она даже глаз не отвела от экрана. – Нашла себе ездовую лошадку, а заодно и девочку для битья.

– Почему?! – переспросила я, нахмурившись.

– Да потому, – отмахнулась она. – Тебе хоть про банкеты рассказали?

– Н-н-нет, – ответила я, уже предвидя очередное неприятное откровение.

– Как всегда, – женщина вздохнула. – Придется мне тебя просвещать: пару раз в год наше руководство устраивает «корпоративы» по разным праздничным датам. Приглашают нужных людей, важных клиентов. У них свой санаторий есть в Боровом. Рядовых сотрудников – точнее, молодых симпатичных сотрудниц – ты подходишь, – она наконец оторвалась от монитора и кинула на меня беглый взгляд, – тоже зовут. Только не как гостей, а в качестве обслуги. Официантками.

– Ну и что? – спросила я с вызовом. Мне уже начинала надоедать эта болтливая тетка, живущая в каком-то своем мирке.

– А то! – резко бросила она. – Заранее предупреждаю: у каждого банкета всегда есть продолжение – там же, в номерах санатория. Каждый половозрелый мужик выбирает себе официанточку и… – она многозначительно закатила глаза.

Я сообразила, что пауза слишком уж затянулась, только когда кожей ощутила на себе ее пристальный, изучающий взгляд.

– А просто нельзя, что ли, не пойти? – Щеки у меня снова начали краснеть, а возмущение подкатило аж к самому горлу. Ясно, что сама я здесь работать теперь точно не собираюсь. Но больно было до слез за тех девушек и женщин, которые выбрали себе такую судьбу!

– Не-а, – кадровичка покачала головой. – Уволят сразу. А где сейчас работу нормальную найдешь? Мы на свои зарплаты и детей, и родителей кормим. Некоторые и мужей заодно. Нигде же толком не платят. Я вот из школы пришла – историю преподавала, – с грустной гордостью добавила она.

Не помню, но, кажется, я не сказала больше ни слова. Молча забрала свои документы и, едва разбирая дорогу, путаясь в хитросплетениях низеньких коридоров, вышла из офисного здания практически под стенами белокаменного Кремля. Так вот ты, оказывается, какая, родная моя Казань!

После этого случая я побывала еще на нескольких собеседованиях: нельзя мне было сдаваться. Положение не то. Но максимум, куда могли взять человека, пришедшего «с улицы», – это мелкая должность с зарплатой сто-двести долларов и беспрекословным подчинением начальству. Без собственных мыслей. Без инициатив. Никто и не заикнулся о возможности какого-то там роста. А если мне по неосторожности случалось задать подобный вопрос, меня окатывали уничтожающим взглядом и презрительно пожимали плечами.

В результате этих унизительных мытарств длиною в месяц понятно стало одно – не могу я включиться в игру с такими правилами! Вспомнились разъяснения всезнающего Карима, и я пожалела, что не прислушалась к его словам. Только зря потеряла время и, главное, нервы. Одни только повсеместные издевательства над моей диссертацией чего стоили! Каждый норовил меня в нее мордой ткнуть.

Не знаю, кому нужно было сказать спасибо за то, как остро и болезненно я воспринимала теперь окружающий мир – наверное, все-таки Аполлинеру. Но мое понимание смысла человеческой жизни не имело больше ничего общего с тем, как растрачивало дни большинство окружающих меня людей. Литература, медленно, долго, как камень точит воду, но сделала свое дело. Меня манили какие-то неясные, высокие цели, какие-то далекие и прекрасные горизонты, которые всенепременно должны служить человечеству «во благо». Но как это все увязать с необходимостью думать о хлебе насущном?! Как обеспечить хоть сколько-нибудь достойную жизнь своему ребенку?!

Снова наступили тяжелые и сводящие с ума дни размышлений о том, чтобы уехать в Москву и попытать счастья там. Жить независимо от мужа в Казани я, как выяснилось, не могла: без восточной покорности и знания татарского языка ни одного работодателя я не интересовала. Образование в зачет не шло. А Москва все-таки другое дело. Как говорит Карим, там всем работа найдется. Вдруг и у меня что-то получится, я и Катеньку тогда сразу же заберу.

И еще – были мысли, которых я не позволяла себе открыто, но и отделаться от них не могла: я думала, что, если буду с Артемом рядом, если смогу видеться с ним каждый день, у него будет шанс по-настоящему полюбить меня. И тогда уже никакие глупые преграды нам будут не страшны. Чашу весов, сам того не зная, склонил в пользу Москвы именно Артем. Ни на одно собеседование в Казани я больше не пошла.

Глава 5

До защиты диссертации оставалось еще две недели. Ничего путного я теперь делать не могла – только выполняла ежедневную работу по дому и старалась как можно больше времени проводить с Катюшей. Днем мы играли, гуляли, листали книги, учили первые буквы, а по ночам – до самого утра – я сидела, упершись лбом в деревянные перекладины детской кроватки, и гладила свою ласточку по крошечному шелковистому кулачку. Слезы текли из глаз по щекам такими бесконечно-ровными ручьями, что казалось, наутро я увижу в зеркале две глубокие борозды на своем лице.

Я думала, думала, думала. Бесконечно. Мне предстоял самый смелый и самый ужасный поступок в жизни – оставить собственного ребенка, бросить крошечное любимое существо, которое полностью зависело от меня. В голове вертелось одно только слово: «кукушка». Оно доводило до исступления, до нового приступа отчаяния и истерических слез. Нет, я не собиралась оставлять Катеньку в Казани навсегда, даже и мысли такой не допускала! Да, я собиралась приезжать к ней как можно чаще – если получится, каждые выходные. Но пока я не найду денежную работу, пока не смогу снимать приличное жилье, пока не придумаю, как устроить ребенка в детский сад без прописки, и не найду способ оставаться с дочкой дома, когда она будет болеть, я не смогу забрать ее с собой в Москву. Бог его знает, как долго протянется это ПОКА. Сердцем я понимала, что не выдержу разлуки с дочерью дольше, чем на несколько месяцев. То есть, если смогу решить все максимум за полгода – мы будем жить в Москве, не успею – плюну на все и вернусь. Катя важнее каких угодно условий, денег, амбиций. Тем более что самой-то мне не так уж много надо: хватало бы на еду да пускали бы в библиотеку. Но я уже давно не одна. И все, чего я стремилась в материальном плане достичь, я обязана была сделать ради ребенка. Но только мало окажется в этом смысла, если ребенок будет не со мной, а значит, не получит самого главного – материнской любви и ласки. Мысленно я дала себе «на разгон» шесть месяцев – вполне достаточно, чтобы и с работой определиться, и с Артемом окончательно все решить. А если путного ничего не выйдет, вернусь в Казань. Попрошусь обратно в родной университет (по крайней мере, там меня ждет любимая работа), а по ночам буду мыть полы, чистить картошку в ресторане, танцевать стриптиз – да что угодно, лишь бы обеспечить жизнь родного дитяти.

Катенька чувствовала, что со мной что-то не так, и льнула, ласкалась как никогда раньше. Все время взрослая барышня двух с половиной лет просилась на ручки, требовала, чтобы я ее покачала перед сном, как младенца, и тихонечко спела колыбельную песню. Так мы и дожили до дня защиты диссертации – с постоянными слезами на глазах и в крепких, практически неразрывных, объятиях.

Утро дня защиты было скомканным и нервным. Катерину отвезли к свекрови, а мама с гениально играющим роль преданного супруга Славой занялись упаковкой продуктов для банкета – стол планировалось накрыть прямо на кафедре. Никаких кафе или даже столовых мы себе позволить не могли. Особенно если учесть тот факт, что помимо организации банкета мне – точнее Славе с мамой – предстояло оплатить билеты двух приглашенных на защиту профессоров из Москвы. Им подобные поездки не возмещались, а провести защиту с участием только профессорско-преподавательского состава родной кафедры считалось несолидно.

Голос в начале чтения доклада дрожал от страха, но постепенно «расхрабрился», даже приобрел игривые нотки и разбудил в итоге утомленных членов комиссии. Гийом Аполлинер, оказывается, вовсе не покидал мою бедную голову, как мне прежде казалось, а просто затаился где-то на дне. Стоило позволить мыслям свободно парить в пространстве его творчества, как вернулись и эмоции, и чувства, и размышления, и мироощущения, привитые им. Пусть на время, пусть на миг, но за кафедрой я снова обрела истинный смысл бытия – им были искусство, литература, творческая составляющая жизни. То, что способно затронуть человеческую душу, помочь ей оформиться и даже переродиться.

Кажется, я умудрилась-таки передать почетной комиссии свой вдохновенный настрой. Аудитория ожила, расцвела множеством утонченных комментариев и ярких вопросов. На что-то я отвечала по существу, о чем-то несла совершенную околесицу – теперь это было не так уж важно. Главное, нам с Гийомом удалось растревожить, завлечь, добраться до потаенных струн изысканных душ научной интеллигенции. В очередной раз доказать, что в литературе сокрыто нечто большее, чем отражение времени, истории, людей, – в ней живет неукротимая воля, которая способна призвать человека к действию, дать ему стимул, силы и жажду жизни!

Банкет прошел как нельзя лучше. Возбужденные и раскрасневшиеся профессора под приятные животу и глазу закуски и напитки говорили охотно и много. Получасовое излияние одного из москвичей было тут же прозвано «арией московского гостя», а позже извращено до «арии московского члена», комиссии, разумеется, но последнее слово всякий, кто мог, опустил. Гость самозабвенно пел соловьем, восхищаясь не только стройной структурой диссертации, но и тонким станом аспирантки, не только изысканностью взглядов, но и красотой карих глаз, не только точностью научного языка, но и сладкозвучием голоса. Остановить словоохотливого профессора решительно никто не мог. Завершая речь, он прочил мне большое научное будущее и утверждал, что такая кандидатская «является серьезным заделом для докторской».

Я благодарно и печально улыбалась в ответ. И тешила себя надеждой, что, может быть, когда-нибудь я стану обеспеченной дамой и смогу вернуться в науку, успею посвятить остаток жизни литературе и тем вечным чувствам, которые она способна внушить.

Ирина Александровна тоже взяла слово, чтобы сказать «спасибо» оппонентам, членам комиссии и всем, кто помог нам успешно прийти к защите. Я смотрела на своего научного руководителя так сосредоточенно и безотрывно, словно старалась на расстоянии передать свои мысли. О том, какой родной и близкой она стала для меня за годы аспирантуры, о том, сколько добрых и ласковых слов для нее накопилось в моей душе. Я решила, что непременно скажу Ирине Александровне это все потом, когда приду прощаться перед отъездом. И заранее ужасно боялась этой минуты – знала, что она мой поступок не одобрит.

Дальше были еще тосты, новые речи. Но повторялись они в одном – все говорили о моих непременных будущих успехах в науке. Я улучила минутку, когда выступающие сделали перерыв, и выскользнула в коридор. В горле стоял жесткий ком обиды на несправедливую жизнь и жалости к себе. Я забрела в полуразрушенный университетский туалет и застыла над разбитой раковиной, в которую из неисправного крана постоянно тонкой струей сочилась вода. Слезы на растрескавшейся серой поверхности не задерживались – стекали вниз, и их тут же уносила с собой в глубины городской канализации своевольно бегущая из крана вода.

Глава 6

День отъезда был назначен на субботу, тринадцатое апреля – так мы условились с Артемом. Точнее, он предлагал мне приехать на следующий день после его прилета из Англии в Москву – шестнадцатого, но я не согласилась. Хотела побыть с городом, в котором мне предстояло жить, наедине. Почувствовать, что значит быть здесь чужой и одинокой, понять, справлюсь ли я с этим чувством. Согласна, что похоже на душевный мазохизм, но мне казалось – я должна быть независимой и сильной. К тому же новую жизнь принято начинать в понедельник: вот и займусь пятнадцатого с самого утра поиском работы.

Артем к моему приезду договорился с близким другом и его женой о том, чтобы я пожила у них пару недель, пока мы что-нибудь не подыщем, попросил меня встретить. Сам он должен был прилететь в Москву пятнадцатого поздно вечером. Я полагала, что, как только Артем приедет, мы тут же начнем искать квартиру – нельзя же так долго стеснять чужих людей. И, возможно, он со временем согласится уйти из родительского дома, чтобы жить со мной. Что же я могла с собой поделать, если надежда – это такая упертая дура, над которой как ни издевайся, а умирает она последней.

Оставшееся время в Казани я потратила на подготовку и отправку документов в ВАК[2]. и на тяжелое прощание с близкими людьми.

О том, что я собираюсь уехать, знали только мои родители, Слава и его семья. Я бы с большим удовольствием вообще никому ни о чем не говорила, но без этого было не обойтись – пришлось договариваться о том, кто из родных сможет временно взять на себя заботу о Кате.

Разумеется, все сочли своим святым догом тут же начать отговаривать меня от безумной затеи. Стыдить тем, что я додумалась оставить сиротой ребенка при живой-то матери. Объяснять, что в Москве все равно не прожить – какую зарплату не получи, на еду и то не хватит. Там везде астрономические цены, чашка кофе, и то – сто рублей. Перечить было бесполезно.

Мне неустанно доказывали, что я дура дурой – и так у меня все для счастья есть: и ребенок, и муж с нормальной зарплатой, и образование, и квартира. Живи, что называется, и радуйся. Так ведь нет – начала неожиданно с жиру беситься!

Все это пелось на разные лады, с разной интонацией, но без перерывов, стоило мне только зайти на порог. Лишь Слава молчал и стоически переживал предстоящий разрыв. Странно, но именно он сумел поддержать меня в трудную минуту и даже отбивал нападки своей родни. Хотя мысль о предстоящих переменах в жизни явно вгоняла его в тоску. Я это видела и была невероятно благодарна ему за поддержку.

В итоге наши мамы, объединившись, нанесли финальный удар – каждая со своей стороны заявила, что не будет брать на себя ответственность за ребенка и уж тем более не станет уходить – несмотря на пенсионный возраст – с работы, чтобы воспитывать внучку. Пару часов в неделю посидеть – пожалуйста, но не более того. Наверное, такое их жесткое решение призвано было сломить мою сумасшедшую волю. Да и сломило бы, несомненно, не происходи уже это все «на публике», напоказ. Во мне вдруг очнулся упрямый дух противоречия: чем дальше, тем меньше я хотела и могла идти на поводу у родителей. Я отстаивала свое мнение наперекор. Даже самой не верится – ведь когда-то, давным-давно, я была послушной домашней девочкой. Черт его знает, может, и в этом тоже сказалось влияние Аполлинера, который всю жизнь молча выслушивал наставления своей крикливой матушки и каждый раз снова уезжал от нее в Париж. А иначе как мог бы он дать волю своему таланту, кто позволил бы жить ему собственной жизнью, заниматься единственно важным делом – в семье решительно никто не понимал его страсти к писательству, называя ее «дурной наклонностью». Мадам Костровицкая только корила сына за глупую прихоть: таскается в своем Париже по барам, съемным углам, не имея гроша за душой, живет как бродяга, водится с каким-то отребьем. А дома ведь и чисто, и сытно, и тепло. Живи как человек, занимайся делом и радуйся!

Вот и я, похоже, не могла больше жить как человек: крохотный мирок притворного обывательского счастья стал мне противен. Но Аполлинеру-то простительно – он же гений, да и детей своих ни на кого не бросал.

Я поплакала втихаря, и мы со Славой занялись устройством Кати в детский сад, а заодно и поиском няни. Времени оставалось катастрофически мало, задача передо мной стояла труднейшая: я должна была отыскать совершенно чужого человека, которому решусь доверить дочь, которому придется заменить Кате маму. От одной этой мысли сердце мое холодело.

За день к нам в дом приходило по очереди несколько женщин – я закрывалась с ними на кухне и подолгу говорила, пытаясь выяснить, что у них на уме. Кого только мне бестолковое агентство не подсылало! Складывалось впечатление, что кандидаток на должность няни отбирают, закрыв глаза и заткнув плотнее уши. Тетки все больше попадались обозленные, старые, неопрятные – только детей пугать, – из тех, кого волею судьбы приласкала обочина жизни. Эту измучил и довел до ручки алкоголик-сын, ту выгнали на старости лет с работы, эта, судя по помятой физиономии и выбитым передним зубам, буйно пьет сама. Таких женщин было не то что с ребенком оставлять – в дом пускать страшно. По вечерам, после всех пережитых ужасов, я садилась у Катиной кроватки и плакала, плакала, плакала. На кого же я оставлю свою кроху? И не с кем было поделиться этим горем. Сама же, идиотка, решила бросить ребенка. Никто не заставлял.

Повезло мне только за неделю до отъезда – из агентства прислали студентку педагогического института. Скромную, забитую девушку из глухой татарской деревни, которая приехала в татарскую столицу учиться. Жила она в общежитии, родители ей не помогали – вот и вынуждена была зарабатывать сама. Я не то чтобы поняла – сердцем почувствовала, что Катеньку мою Альбина не обидит. Да и никого она обидеть не могла. А, судя по тому, как властно моя дочура утащила смеющуюся няню за руку в комнату – играть, – еще вопрос, кто тут кого по подоконникам будет строить. Так что проблема, слава богу, была решена.

Но на душе все равно было так скверно, что не передать. Все мои мысли теперь вертелись только вокруг Катерины. Как же она будет жить без меня?! Как выдержу я разлуку с ней?! По десять раз на дню я меняла намерение уехать на решение остаться и наоборот. Я уговаривала себя успокоиться и утешалась мыслью о том, что это ненадолго. На время. Что, преодолев сложные барьеры и найдя свое место в жизни, я сумею гораздо больше дать своему ребенку и в духовном и в материальном плане, чем если останусь, не использую шанс, превращусь в несчастную домохозяйку и буду укорять всех вокруг за то, что они сделали меня такой. Не дали реализоваться. Не дай бог, конечно, но наверняка это недовольство будет направлено и против Кати.

Во всей этой истории меня утешало только одно – Слава, то ли окончательно одурев от жизненных передряг, то ли потому, что мысленно уже распрощался со мной, совершенно перестал скрываться и начал приводить свою любовницу к нам домой. А я, больная на голову женщина, с радостью познакомилась с его Татьяной. Мне даже казалось, что пусть лучше Катенька привыкнет к ней как к нашей общей знакомой, чем столкнется с этой женщиной потом, когда я уеду, уже в другом качестве. Мы все вместе ужинали на кухне при свечах (это была Танина прихоть), старательно болтали о том о сем и делали вид, что так надо. Потом я уходила укладывать Катю спать, а Слава с Танькой отправлялись в нашу спальню. Пробыв там пару часов, Татьяна уходила к себе домой – благо жила она неподалеку. Слава ее не провожал. А я не переставала удивляться тому, что несколько лет назад подобные вещи у меня и в голове-то не уложились бы, а теперь вот любовница мужа спокойно укладывалась в моей постели. И ничего.

Все и в самом деле слишком сильно за последние годы изменилось. Теперь у меня были иные взгляды. Теперь и я была не без греха. А кроме прочего, раз и навсегда я усвоила главный принцип человеческого общежития – не судите и не судимы будете. Только так и можно: всех стараться понять. После Татьяниного ухода я шла в спальню и, не раз-деваясь, ложилась на свое место рядом с уже сопевшим во сне Вячеславом. Я только не понимала, почему он так безразлично относится к Татьяне – видимо, все-таки она была не столько возлюбленной, сколько лекарством. Мне было искренне ее жаль.

Постепенно Татьяна становилась все смелее – когда ни Катеньки, ни Славы не было рядом, донимала меня расспросами о том, зачем я еду в Москву, сколько планирую там пробыть и какие у меня все-таки планы относительно семейной жизни. Я отвечала ей честно, как на духу. Что в Москву еду сама не знаю насколько, что давно люблю другого человека и абсолютно точно со Славой разведусь. Но, поскольку у нас с ним есть ребенок, а это на всю жизнь, – сделаю все, чтобы расставание прошло максимально тихо и без истерик. Пусть у ребенка лучше будет две хороших семьи (если бог даст), чем обломки одной. Таня удовлетворенно кивала в ответ и про себя, похоже, строила какие-то далеко идущие планы. Она даже расслабилась и начала понукать и распоряжаться Славой. «Вот это ты зря», – подумала я про себя, но вмешиваться не стала. Мне бы с собой разобраться. Не хватало еще, вооружившись собственным опальным опытом, теперь других людей жизни учить.

До отъезда осталось всего несколько дней. Билет был куплен, все срочные дела завершены. Мне совсем не хотелось с кем бы то ни было прощаться и по сто раз рассказывать о том, что я забыла в этой Москве. К тому же все равно придется врать. Но, тем не менее, мы с Катей съездили в гости к моей Ирке, которая в тот момент была страстно увлечена очередным «мужчиной всей своей жизни». Подруга, в силу добродушного характера, никогда никого не осуждала. Она, единственная из всех, искренне порадовалась за меня, пожелала удачи и, проводив нас с Катей до маршрутки, побежала по своим амурным делам. К Ирине Александровне я тоже поехала вместе с Катей – просто не могла в последнее время расстаться с ней ни на минуту. Научный руководитель, в отличие от Ирки, восприняла мои дурные намерения то ли с обидой, то ли с сожалением. Сказала, что, конечно же, прекрасно понимает, как молодым сейчас тяжело – и семью содержать, и детей растить: на все деньги нужны, а в науке их давно уже нет. Но все равно жалко расставаться с делом своей жизни – в этом у нее сомнений нет – и бросать все на полпути. Я, сама уже ни во что не веря, обещала, что, как только решу насущные бытовые проблемы, сразу же вернусь в университет. То ли мне показалось, то ли Ирина Александровна действительно отвела взгляд. Но ответа не последовало.

Кариму я просто позвонила. Оказывается, он тоже паковал чемоданы и собирался уехать чуть ли не в один со мной день. Отбывал он вместе с женой – ребенка пока оставляли бабушке, что меня несколько примирило с реальностью. Значит, не одна я такая на белом свете. И других детей не всегда воспитывают родители – разные бывают обстоятельства. А накануне отъезда мой приятель затевал большой прощальный вечер для клиентов и друзей. Меня он тоже, не особенно, правда, настаивая, пригласил. Только мне веселиться нисколько не хотелось Это Карима уже ждут выставки, новые знакомства и безусловный успех. А я могу и на обочине жизни оказаться. Но, конечно, сам факт того, что на крайний случай мне будет к кому прийти за помощью, немного утешал. Да и сам Карим, радуясь за себя, никогда не пренебрегал возможностью приободрить других. «Правильно делаешь, – сказал он со знанием дела, – все у тебя будет хорошо! У меня интуиция. Верь!» На этой оптимистично-горькой ноте мы и распрощались.

Словно замаливая свою вину перед Катей и Славой, я до блеска убрала квартиру, приготовила еды на несколько дней и, дав последние ценные указания няне, поехала на вокзал. Я не хотела, чтобы кто-то меня провожал. И так до самой Москвы перед глазами стояла грустная Катенька, которая прислонилась у порога щекой к дверному косяку и то и дело повторяла, как заведенная: «Мама, не уезжай». Неужели кто-то из сердобольных бабушек научил в качестве последнего аргумента?! Или все-таки сама? Конечно, я обещала ей скоро вернуться, конечно, объяснила, что очень ее люблю и всегда буду рядом. И все же…

Часть шестая

Москва моей любви

Глава 1

– У вас назначено? – Девушка даже не подняла глаз от своего монитора и продолжала монотонно стучать по клавишам.

– Нет, но…

Она с недовольством, но взглянула наконец.

– … я решила лично принести резюме.

– А-а… – Она снова потеряла интерес и уткнулась носом в компьютер.

– Я вижу, вы очень заняты, – внутри меня все моментально вскипело, что-то разучилась я быть сдержанной, – посему, чтобы вас не утруждать, основные моменты я зачитаю сама!

В Москву я приехала утром в воскресенье. Встретил меня по просьбе Артема его друг Сергей – на перроне и познакомились. Он оказался очень приятным и добродушным молодым человеком. Я даже удивилась, что бывают такие милые и открытые люди среди коренных москвичей. Мне-то казалось, у них всегда что-то свое на уме, а окружающим они этого не скажут, примерно как Артем и его родители. Сережа все время радостно и ободряюще улыбался мне, как старой знакомой, а я чувствовала себя неловко. Свалилась тут людям как снег на голову, возись теперь со мной. Я покраснела до кончиков ушей, когда Сергей взял у меня тяжелую сумку, пыталась не отдать ее, бормотала: «Не надо, пожалуйста. Она легкая. Я сама». Но Сергей только улыбался и нисколько меня не слушал. Так мы и пошли к метро – я, красная от стыда, он с моей необъятной сумкой в руках.

Квартира у Сергея с женой Надей была двухкомнатной. Точно такой же, как у Артема, та, которую он летом продал, только в новом доме. Здесь еще даже не успели как следует обжиться: не было занавесок на окнах, тут и там лежали остатки обоев и каких-то досок. Мебели – минимум. Но атмосфера в доме все равно была приветливой и уютной: главное зависит ведь от людей. От тех чувств, которые они друг к другу питают. Я украдкой вздохнула. Был бы у нас с Артемом какой-нибудь дом, я бы так постаралась, чтобы ему было в нем приятно, радостно, тепло! Ему бы даже ничего не пришлось делать – я сама. Вот бы тогда он сравнил наше жилье с тем, где жили его родители, разумеется, в нашу пользу. И точно полюбил бы меня!

Так, все, хватит! Прочь из головы подобные мысли. Опять я теряю над собой контроль и начинаю жить мечтой. А это опасно – ведет к болезненному разочарованию.

Надя провела меня в гостиную – здесь мне и предстояло жить ближайшее время. «Стенка», диван – вот и все убранство. А зачем, в самом деле, больше? Рай земной зависит не от количества мебели, наличия ковров и цвета обоев – главное, с кем. Чтобы не потонуть в очередной раз в мыслях об Артеме, я тряхнула головой, печально улыбнулась гостеприимной хозяйке и пошла мыть руки.

Завтракали мы на кухне. Я сидела за столом, вытянувшись в струнку, и нервно помешивала чай в огромной чашке. Есть не хотелось – да и все равно я бы не осмелилась ничего взять с хозяйского стола. Вроде тоже внесла свой вклад, привезла из Казани гостинцы, но все равно чувствовала себя нахлебницей, как ни крути. Мне из вежливости задавали какие-то вопросы. Я сдержанно отвечала. Больше всего хотелось провалиться сквозь землю и стать невидимкой. Докатилась, думала я про себя, устроилась приживалкой.

После завтрака я ушла бродить по Москве. Было тошно, промозгло и сыро. Но я дала себе слово выкручиваться как знаю, а к Сергею с Надей вернуться только к вечеру. Нечего в выходной день мозолить людям глаза. Улицы были полупустыми, воскресная лень охватила огромный город. Чтобы согреться, я заходила во все книжные магазины, которые попадались на пути, и подолгу копалась на полках. Только здесь я чувствовала себя спокойно, при деле и как будто под защитой. Мне вспомнилось, как Хартвиг писала, что в молодости Аполлинер – да и многие из его друзей-поэтов, – не имея денег, чтобы купить книгу, часто бродили по парижским книжным развалам и читали не отходя от прилавка. Я улыбнулась своим мыслям и, взяв в руки увесистый том стихов Верлена, присела за полками в дальнем уголке. Кажется, именно за книгами Поля Верлена продвинутые современники Костровицкого охотились как сумасшедшие?

На следующий день – в понедельник – с утра пораньше на домашний телефон Сергея мне позвонила мама. Сказала, что Катенька сильно переживает из-за моего отъезда, все время хнычет, плачет и просится к маме. Я и без этого-то звонка к утру уже едва держалась – мысли о том, что я бросила ребенка, как последняя сволочь, что предала самое беззащитное и любимое существо, выжигали каленым железом сердце изнутри. Ночью приснился ужасный сон: как Катенька забирается на подоконник в своей комнате, открывает окно – это пятый этаж! – а никого рядом нет. Я вижу все это, вижу, но словно на экране телевизора: проникнуть внутрь и схватить ее не могу! Еще чуть-чуть – и она сорвется вниз… Я проснулась в холодном поту и расплакалась: поняла, что Катенька моя вдруг стала никому не нужной и я, находясь далеко, ничем не могу помочь. Я утерла слезы и посмотрела на часы – было всего лишь половина первого ночи. За стенкой еще раздавались шорохи и голоса: хозяева не спали. Я невольно прислушалась и стала различать слова.

– Так они поженятся с Артемом или нет? – спросила Надя.

– Не уверен, – ответил Сергей. – Он мне сказал – она просто работу приехала искать.

– Ничего тогда не понимаю! Я думала, ради него. Мне показалось – любовь.

– Может быть.

– У нее ведь дочка в Казани осталась?

– Да.

– И что, она ради работы какой-то оставила ребенка? Я понимаю, если б они с Артемом поженились и забрали девочку к себе.

– Надь, слушай. Давай спать. Не собирается Артем ни на ком жениться, и Яна прекрасно об этом знает. Ей работа хорошая нужна. Ясно?

– Нет! – Голос у Нади стал злым. – Мы вот с тобой три года бьемся – пытаемся ребенка родить, а ни черта не выходит. Затаскали уже по больницам. А этой дуре так запросто повезло. И она не ценит! Не мать – ехидна!

Из-за стены послышался скрип кровати и сдавленные всхлипы.

– Наденька, солнышко, ну не плачь. Спи давай. У всех ведь все по-разному бывает.

До утра я уже не могла уснуть – лежала на своем диване с открытыми глазами, из которых то и дело стекали на подушку слезы. Конечно, Надя права: главное в жизни женщины – это дети. Вот и нечего было все это затевать, нельзя было противиться природе. Сердце сжимала глухая и непрерывная боль. Боль от жалости к себе, к Катеньке, к Надюше – ко всему женскому роду, уязвимому и зависимому в этом мире.

После звонка мамы боль стала невыносимой: я даже не нашла в себе сил поехать, как планировала, на поиски работы. Весь день без перерыва проревела, попутно убрав до блеска Сережину квартиру, – пусть хоть какая-то польза от меня будет. Потом решила, что я все равно, кроме как на мытье полов, ни на что не способна, и поэтому единственное, что остается – перестать выкаблучиваться и ехать домой: успокаивать ребенка и усилием воли реанимировать прогнившую до костей семейную жизнь. С таким настроем я и отправилась с Сергеем и его женой в Шереметьево встречать Артема.

Любимый мой расстроился, не обнаружив во мне никакого «поросячьего восторга» на тему долгожданной встречи. Я не кинулась к нему на шею, не расцеловала. Он сразу же нахмурился и по-детски надул губы. В первый раз за все время я подумала тогда, что наши отношения однозначно сходят на нет: Артем не понимает, что творится у меня на сердце. Не отдает себе отчета в том, что я наделала ради того, чтобы совершить последнюю попытку быть рядом с ним! Да, ему хорошо со мной – легкой, беззаботной, готовой на новые фантазии и безумства, но с такой – подавленной и сломленной чередой бесконечных переживаний и житейских проблем – он еще дела не имел. Да и захочет ли?

Из аэропорта мы все вместе поехали домой к Сереге: нужно отдать ему должное, он стойко сносил нашествие – отчасти татаро-монгольское – на свою квартиру. И даже слова не сказал, когда мы, второпях проглотив за компанию с хозяевами привезенную Артемом бутылку «Baileys», закрылись в гостиной.

– Не ожидал, что Надя с Серегой обрадуются моему приезду больше, чем ты! – сразу же зашипел на меня Артем.

– Извини. – Я не собиралась с ним ссориться, только хотела сообщить, что завтра же возвращаюсь в Казань.

– Ладно, – смягчился он, – у меня для тебя подарок. Вот! – Он вытащил из своего рюкзака и положил рядом со мной небольшую картонную коробку. – Открывай! Уже с «симкой».

– Спасибо. – Я опустила глаза. Да, вчера еще я мечтала о телефоне, а теперь вот благодаря Артему он у меня есть. Но это не вызывает никаких эмоций. Пора уже сознаться, что я не останусь в Москве!

– Будешь искать работу, – я не успела и рта раскрыть, – пригодится! Впиши сразу номер в резюме. Пусть напрямую звонят. Ты что, даже не поцелуешь меня? Нет, ну это уже просто свинство!

Я не стала возражать – приблизила к нему лицо и осторожно поцеловала. Его язык моментально отреагировал на мое робкое прикосновение: через мгновение я уже чувствовала, как он хозяйничает у меня во рту, настойчиво имитируя более интимное проникновение. Терпеть это было выше моих истощенных длительной разлукой сил. Я застонала и прижалась к Артему. Он, напротив, немного отстранился и начал торопливо меня раздевать.

Мы лежали на неразобранном диване в объятиях друг друга и тяжело дышали.

– Ты останешься на ночь? – с надеждой спросила я.

– Не могу, – сочувственно произнес он. – Нужно ехать к родителям: они же знают, что я сегодня прилетел.

– Я поеду с тобой, – поставила я глупый ультиматум.

– Ты что, смерти моей хочешь? – резонно возразил Артем. – Мама нас обоих с лестницы спустит.

– Ну и что! – обида и ярость уже закипали внутри меня. – Главное – мы будем вдвоем. Ты же взрослый мужчина! При чем тут мама?!

– При том. – Он выбрался из-под меня и начал медленно одеваться.

– Артем! – ком застрял у меня в горле. – Не уходи!

Боже, ну почему я унижаюсь до этих уговоров, почему никогда не могу прямо высказать ему все, что чувствую?

– Я должен. – Он посмотрел на меня печальным долгим взглядом и вышел из комнаты.

Я отвернулась к стене и заплакала. Несправедливо Аполлинер решил, что только женщины не способны на сильную, всепоглощающую любовь. Что только слабому полу не дано по заслугам оценить и понять силу настоящей любви. Вот – пожалуйста. Живой пример такой же недоразвитости среди мужчин. Ну почему именно мне выпало это испытание любить человека, который сам не в состоянии разобраться в себе, который создан из нерешительности и противоречий?! Как в одном человеке могут уживаться столь разные качества: страсть и холодный разум, порядочность и разврат, честность и обман, нежность и жестокость? Он жил в мире странных принципов, придуманных им самим: можно спать с чужой женой, но нельзя разрушать семью; невозможно разлучать ребенка с отцом, но можно лишить его матери; нельзя перечить родителям и можно их не любить; можно причинять другим людям боль и оставаться безгрешным при этом. Я даже знала, откуда это все взялось: из анналов семейного воспитания, которые явно противоречили реалиям окружающего мира. Артем так и не принял ни одну из сторон: остался болтаться где-то посередине. Но самое ужасное – им руководила какая-то необъяснимая несвобода. Обидный обывательский страх изменить свою жизнь, ослушаться маму, поступить не так, полюбить меня!

Как же он напоминал мне сейчас глупенькую Анни Плейден, которая, хоть и тянулась неосознанно к Аполлинеру, к его безумной любви, но боялась. И страх оказался сильней. Когда он приехал, преодолев и денежные, и прочие затруднения, в Лондон, чтобы жениться на ней, она до смерти перепугалась. Да и пастор с женой – родители Анни – встретили черноглазого иностранца в штыки. Он был не их поля ягодой. Он был безнадежно другим. Ему отказали.

Обманутый в своих надеждах Вильгельм вскоре вернулся в Париж. Как там писала Юлия Хартвиг? «Он чувствует себя униженным и обиженным, не дают покоя сердце и самолюбие, непрестанная глухая тоска завладела им, как недуг». Вот-вот. Слишком уж, до боли, все это было мне теперь знакомо. Но, что характерно, и в тот раз Аполлинер не сдался. Он снова приехал в Лондон некоторое время спустя. Он подумал, что, если уж родители Анни против него, он уговорит ее сбежать. Но возлюбленная его неожиданно выкидывает такое, чего никак нельзя было ожидать от этой, слишком уж подверженной приличиям и морали девушки – она бросает все и уезжает работать в Америку. На место гувернантки в богатом доме. Уезжает ради того, чтобы скрыться от пылких домогательств до смерти влюбленного в нее Аполлинера. Воспоминания об этом факте биографии Костровицкого бросили меня в холодный пот. И так уже слишком много мистических, заколдованных совпадений! Как бы и Артему тоже не пришло в голову окончательно и бесповоротно от меня сбежать. Вполне вероятно, учитывая, что он практически не вылезает из этого своего Кембриджа. Правда, сейчас была надежда на то, что он подумает обо мне, – обещал ведь помогать и заботиться – и задержится в Москве хотя бы на полгода.

Кстати говоря, Анни Плейден так и не увидела больше Аполлинера – только воспоминания о ней долго еще жили в его сердце. И в стихах. А сама она прожила совершенно неприметную жизнь: осталась в Америке, работала гувернанткой, вышла замуж, но через несколько лет овдовела. У нее не было ни собственной страсти в жизни, ни детей, ни выдающихся событий, ни ярких перемен – все тихо, бесчувственно, мерно. Никаких ее следов нельзя было бы обнаружить на этой земле. Если бы не известные всему миру стихотворения Аполлинера. Если бы не пылкий влюбленный юноша – гениальный поэт, – о существовании Анни Плейден никто бы никогда не узнал. Ей это стало понятно только в старости, только когда к ней начали приходить письма от многочисленных поклонников и биографов поэта. Перед смертью у нее еще было время обо всем пожалеть.

Мне вдруг страстно захотелось сделать так, чтобы Артем тоже в свое время пожалел. Чтобы осознал, как он был не прав, стремясь избавиться и от меня, и от связанных с моей любовью проблем. Злость в тот момент оказалась вдруг сильнее всех прочих чувств. Я поняла, что буду бороться. Буду сражаться, биться. Даже потеряв надежду на долгожданный приз – его любовь. Сама всего в этой жизни до-бьюсь, и пусть он потом локти кусает. За то, что вовремя не понял, за то, что упустил.

Вот так, разъярившись не на шутку, я и оказалась на следующий день в кадровом агентстве на Таганке. Мне было море по колено, я готова была на все. Наверное, в таком сумасшедшем состоянии люди и бросаются в смертельный бой: убьют так убьют – жить все равно незачем, а станешь героем – вознесут до небес. А они тут в этом хреновом агентстве, похоже, думают, что я притащилась в Москву, не имея ни жилья, ни денег, ни уверенности в завтрашнем дне, чтобы рассылать свое резюме по почте и безропотно ждать, проедая последние копейки, когда оно попадет в их дурацкую «копилку» и его там кто-нибудь найдет? Не дождетесь!!!

– Э-э-э… – Девушка попыталась было мне что-то возразить.

Я не дала ей вставить ни слова и начала громко и с выражением, как с кафедры, читать свое резюме.

– Яна Васильевна Семенова. Кандидат филологических наук. В совершенстве владею французским языком, хорошо знаю английский, итальянский – разговорный, чтение со словарем.

– Вы сказали – английский? – Девица перестала печатать и подняла на меня рыбьи глаза. Она даже подалась ко мне всем телом, что, видимо, обозначало крайний интерес.

– Да! – Я сама удивилась неожиданно произведенному эффекту, даже отпрянула.

– Идемте! – Она шустро выскочила из-за стола, схватила меня за руку и потащила за собой.

– Куда?! – кажется, непроизвольно я пыталась вырваться.

– К директору! – сурово рявкнула девица, увлекая меня за собой в конец коридора. Она открыла какую-то дверь, впихнула меня внутрь и вошла сама. Сердце непроизвольно сжалось, ладони вспотели от страха – господи, как в детстве.

– Алексей Константинович – вот! – торжественно известила она. Я окончательно впала в удивленно-испуганный ступор.

Алексей Константинович, сидевший к нам спиной, когда мы вошли, плавно повернулся на стуле и теперь с любопытством уставился на меня. Сам он был невысокий, довольно щуплый и совершенно терялся за огромным письменным столом. Стол был подозрительно пуст – ни бумаг, ни документов. Только одиноко торчащий посередине плоский монитор.

– А поговорить может? – это он, видимо, спрашивал обо мне.

– Может, конечно! – Девица самодовольно выпятила грудь.

Интересно все-таки. Если такая уверенность – почему бы не задать все интересующие вопросы непосредственно мне? На смену страху вернулась первоначальная ярость. Кажется, директор прочел мои мысли.

– Вас как зовут? – благоразумно обратился он наконец ко мне.

– Яна! – ответила я.

– Яночка, – судя по елейному голосу, им здорово приспичило воспользоваться моим английским, – вот здесь у нас номер телефона. – Он встал из-за стола и осторожно приблизился ко мне. – Нужно позвонить и выяснить, чего эти люди хотят. Иностранцы. Ищут сотрудников. А мы, к сожалению, не до конца поняли, в чем там смысл.

– Попробуем, – сурово ответила я и взяла в одну руку клочок бумаги с номером телефона и корявой припиской имени «Уэнди», а в другую – переносной телефонный аппарат, который Алексей Константинович извлек неизвестно откуда, словно кудесник. Девице, которая меня привела, он кивком указал на дверь. Она надула губки, но без возражений удалилась.

– Ах, забыл. – Алексей Константинович явно передо мной заискивал. Такое его поведение сказалось на мне самым лучшим образом – я вдруг ощутила себя просто коронованной особой, что при сложившихся обстоятельствах было весьма и весьма кстати. – У нас тут имеется заявочка на подбор персонала – заказчик ее должен заполнить. Но, как назло, только русский вариант. Яночка, не сможете перевести?

– Разумеется, смогу! – Я выдала величественный кивок головой.

Не успела я оглянуться, как у меня в руках оказалась эта самая заявка, ручка и чистый лист бумаги. Я тяжело вздохнула, решительно задвинула подальше все возможные комплексы – на самом деле моего английского, дай бог, могло хватить только на устную беседу – и начала строчить. Словаря у них не оказалось. Поэтому все незнакомые термины я заменяла словами-трансформерами, которые тут же и производила из известных мне аналогов во французском языке. Единственная надежда была на то, что ни одному специалисту они этот ужас не покажут. Все-таки второй язык почему-то никогда не осваивается в совершенстве. В смысле, во время учебы. Потом-то, конечно, если удается найти подходящую практику, он может вполне дотянуть по уровню и до первого.

С грехом пополам, но я все перевела. А дальше началось самое сложное – Алексей Константинович решил, что будет лучше, если он сам позвонит и представит меня как свою сотрудницу. А затем уж и трубку передаст. Пришлось научить его выговаривать по-английски фразу «Не желаете ли вы обсудить это дело с моим сотрудником, который хорошо говорит по-английски. Ее зовут Яна». Я вспотела, пока добилась нужного результата: директор никак не желал расставаться с прискорбным явлением «каша во рту» и разделять слова. Черт бы побрал эту английскую фонетику для русских бизнесменов! Зато импровизированный урок невероятно сблизил – как-то само собой получилось, что в процессе мы перешли на «ты».

Номер был мобильным. Трубку подняли сразу. Алексей Константинович многозначительно пробормотал свое «Не желаете ли вы…» и практически кинул телефон мне, выдохнув с облегчением. Я чудом поймала аппарат, сделала укоризненно-круглые глаза и представилась менеджером агентства (ну-ну, работничек, они тут еще даже резюме мое не видели). А потом сказала, что готова принять их заказ на поиск сотрудников. Уэнди – судя по голосу, совсем молодая девушка – здорово обрадовалась и начала выкладывать свои требования. Нужен был переводчик – письменный и устный в одном лице – для работы на британское пресс-агентство при известном издании, как она выразилась. Заработная плата – 500 долларов. Контракт сроком на три месяца. Я запоминала все, что она говорит, чтобы пересказать содержание беседы Константиновичу, который нетерпеливо прыгал вокруг своего стола и то и дело строил мне вопросительные физиономии, на которые я отвечала прикрытием глаз с семантикой «все хорошо».

– Ну, что? – Он едва дождался, пока я нажму отбой.

Я кратко пересказала ему содержание беседы. Алексей Константинович заметно погрустнел.

– И это что, все? – В голосе звучало разочарование. – А я-то думал, им нужен целый штат сотрудников для организации работы представительства в Москве! Вот черт, надо было английский в школе учить. И эти мои курицы – не могут двух слов связать. Господи, что за жизнь?!

– Так что мы будем с ними делать? – Мне стало искренне жаль этого милого человека со всеми его неосуществленными надеждами… – Не примем заказ?

– Да примем, примем, – Алексей Константинович тяжело вздохнул. – Позвони, скажи, что за услуги стандартная такса агентства – месячная зарплата специалиста. Пусть хоть пятьсот долларов – что называется, шерсти клок.

Я снова взяла в руки телефон и опять набрала номер Уэнди. Объяснила, что мы согласны поискать человека, что заявку, которую им следует заполнить, сейчас по факсу перешлем, а вознаграждение наше должно составить месячную зарплату – то есть пятьсот долларов. Теперь неожиданно погрустнела Уэнди – интонация ее стала прямо-таки бесцветной. Оказывается, их бюджетом не предусмотрена оплата услуг по подбору персонала. Тут уж настала моя очередь возмутиться. Какого черта тогда было по агентствам звонить?! Правда, вслух я ничего подобного не сказала – ласково посоветовала господам иностранцам воспользоваться помощью друзей или знакомых, сухо попрощалась и повесила трубку.

– У них на агентство вообще денег нет! – печально сообщила я директору. – Я им сказала, чтобы в таком случае искали сами и не морочили людям голову.

– Понятно. Спасибо. – Он окончательно сник. – Вот и поработай в таких условиях! Четвертый год еле-еле концы с концами сводим. Как устроили в девяносто восьмом повсеместное сокращение штатов, так до сих пор нигде существенного набора нет. Вся надежда на филиалы иностранных компаний. А их, как правило, перехватывают крупные игроки на кадровом рынке – и связи, и возможности другие. Язык опять же надо знать!

– Сочувствую. – Я тяжело вздохнула.

– Да ладно! – Он махнул рукой. – Спасибо за перевод. Теперь хоть с этим проблем не будет. Отдам своим клушам – пусть напечатают. Лишь бы ошибок не наделали.

Я внутренне сжалась, но промолчала. К чему разрушать иллюзии человека?

– Не за что. Рада была помочь. – Я взяла свой «деловой» портфель из кожзаменителя и приготовилась уйти. Мне и в голову не пришло подумать о себе или попросить денег за перевод – тем более такого качества. И так у людей жизнь не удалась.

И только когда я дошла до двери и попрощалась, до меня дошло, что этой самой Уэнди, раз уж так все сложилось, я могу предложить себя! Вдруг каким-то чудом я им подойду, а мне будет с чего начать. Да и интересно, черт возьми, чем занимаются в этом самом «пресс-агентстве». Может, какие-нибудь интервью с интересными личностями – писателями, поэтами, например. Вот было бы здорово!

– Послушайте. – Я обернулась к Алексею Константиновичу, – а можно я им по поводу себя позвоню? Я же вроде как работу ищу. Переводчика, правда, с французского, но чем черт не шутит?!

– Да звони, конечно! – Алексей Константинович с готовностью и интересом – что будет – в третий раз протянул мне свой телефон.

– Уэнди?

– Да.

– Это вас снова Яна из агентства беспокоит.

– Да?

– Мы тут подумали – сейчас весна, работы у нас немного, директор агентства согласен, чтобы я поработала пока у вас. Мне это интересно.

– Здорово! – Уэнди удивленно помолчала, но вопросов задавать не стала. – Очень мило с его стороны.

– Мне, вероятно, нужно будет к вам подъехать?

– Да. Пишите адрес. Завтра в десять.

– Пишу.

– Метро «Театральная» или «Пушкинская». Адрес: Трех-прут-ны переулок, дом 10. Подойдете – позвоните мне.

– Простите, какой переулок?

– Пишите по буквам. T-R-E-H-P-R-U-D-N-I-Y. Записали?

– Да.

– До завтра!

Странные все-таки люди, эти иностранцы. Надо же безропотно верить во все, что говорят. А врать на английском, оказывается, гораздо легче, чем на русском, с удовольствием отметила я про себя: такое ощущение, будто все это не по-настоящему, понарошку.

– Ну и что? – поинтересовался директор.

– Иду к ним завтра в десять.

– Здорово. Тогда – успехов. На всякий случай резюме оставь – вдруг там не выйдет. Может, мы тебе что-нибудь подберем.

– Спасибо! – Я положила отпечатанный лист в файле на пустой необъятный стол.

– Но если выйдет – с тебя причитается! – хитро прищурился он.

– Да не вопрос! – Я весело рассмеялась. – Пятьдесят долларов устроит?

– А у меня есть выбор?

На этом мы дружески распрощались и я, сияя как солнышко в ясный день, отправилась к метро. Настроение, не в пример вчерашней депрессии, было чудесным. Размолвка с Артемом теперь уже не казалась достаточной причиной для вселенской тоски – я докажу ему, что чего-то стою! Справлюсь как-нибудь одна. И чем быстрее справлюсь, тем быстрее заберу к себе Катю! Начало, во всяком случае, положено: только в воскресенье сошла с поезда, а во вторник уже почти нашла себе работу. Окончательно говорить было, конечно, рано, но предчувствие того, что все сложится удачно, прочно обосновалось внутри. Главное, запомнить на будущее, что в нашем мире самоуверенность – залог успеха. Даже если ты ничего собой не представляешь, действуй напролом: противник испугается и убежит. Одним словом, как себя подашь, так тебя и воспримут другие. Что ты этим иностранцам расскажешь – в то они и поверят. А слабый английский – что ж, придется выкручиваться как-нибудь. Позанимаюсь. Слова подучу. Не боги горшки обжигали! Буйная радость охватила все мое существо. До метро я бежала чуть ли не вприпрыжку.

«А Артем?» – робко поинтересовалась женская часть моего существа, когда радостные бури чуть-чуть улеглись. «Не сейчас», – ответствовала ей другая. Та, которая, по моим наблюдениям, из восторженной и посвятившей себя искусству начала превращаться в прагматичную и рассудительную. Если уж все мои старания и усилия на протяжении двух лет оказались ничем, нечего было и дальше надеяться на чудо. Хватит жить иллюзиями и виртуальными образами. Реальность на поверку всегда оказывается жестче и категоричнее: настаивает на своем. Но «что не убьет нас – то сделает сильнее» – вот единственно верный принцип. Нужно перетерпеть. К тому же не обязательно разрывать отношения сразу, не нужно резать по живому, пока болит. Пусть пройдет какое-то время, улягутся иллюзии, потускнеет страсть. Пусть все будет, как решил для себя он: будет поддерживать, как сможет, поможет на первых порах с поиском и оплатой квартиры, будет приходить – ради бога. Что ж я могу поделать, если наша совместная жизнь вызывает у него такой панический страх и попросту «не входит в его планы». Он, видите ли, не готов. Семья категорически против. Ясно же все объяснил сегодня с утра по телефону: вот если бы у меня была другая ситуация – без мужа и ребенка, даже хотя бы только без мужа, – он бы наверняка мог жениться. А так, маму хватит удар. Да и, кроме прочего, напомнил он, я-то ведь тоже ничего не сделала, чтобы завершить отношения со Славой официально. Вот здесь я едва сдержалась, чтобы не рассмеяться. Ладно, пусть делает, что хочет. А мне оставалось одно – искать работу, стремиться к независимости и старательно доказывать милому своему Артему, как много он в этой жизни потерял, отказавшись от меня. Странно, но, оказывается, и такая низменная цель вполне может заменить на время смысл жизни!

Я собрала волю в кулак и приготовилась к войне со всем окружающим миром. И первый бой, волею ли удачных совпадений или по другим причинам, был сегодня выигран. Завтра мне предстояло первое московское собеседование с работодателем.

Глава 2

С того момента, как я побывала в кадровом агентстве на Таганке, жизнь моя на сто восемьдесят градусов изменилась. Я, вчера еще размеренная и провинциальная, склонная к неторопливым рассуждениям и действиям, заразилась бешеным темпом столицы. Когда тут думать?! Прыгать надо! Перед глазами непрерывно мелькали столичные улицы, машины, люди, станции метро, в голове метались бессвязные мысли на тему предстоящей работы. Причем всякие здравые опасения – не хватит моего английского для синхронного перевода! – я тут же старалась придушить. Сказано тебе – самоуверенность! Вот и соответствуй. Аполлинер вон тоже ни черта в бизнесе не смыслил, а набрался наглости, когда из банка его выгнали, и стал редактором делового бюллетеня «Спутник рантье». Надо же было ему в этом безумном Париже что-то есть. И мне тоже надо. Главное ведь – пыли в глаза напустить. Произвести нужное впечатление. Хватит все время испытывать ответственность, думать о последствиях, переживать. Успех сопутствует только решительным и дерзким!

Примерно таким самовнушением я занималась, агрессивно протискиваясь к выходу из вагона метро на станции «Театральная». До собеседования оставалось полчаса.

Трехпрудный переулок, несмотря на четкую схему, распечатанную по моей просьбе Сережей из Интернета, я искала непозволительно долго. Вот что значит жить не в Москве – теряешься моментально, как только выползаешь на свет божий из метро. Обегав вдоль и поперек заданный квадрат, я наконец нашла нужное место – старый добротный жилой дом. Удивляться тому, что это не офисное здание, было некогда – до десяти осталась одна минута. Я достала из сумки мобильный телефон, предусмотрительно подаренный накануне Артемом, и набрала номер Уэнди. Через минуту я уже входила в открытую дверь квартиры на третьем этаже.

Уэнди оказалась безумно симпатичной девушкой лет двадцати четырех – моей ровесницей. Она пригласила войти, провела в пустую комнату, которая служила в квартире чем-то вроде склада печатной продукции, усадила на подоконник, и мы начали беседу.

– Где вы выучили английский?

– В Казанском государственном университете. Это третий по значимости вуз в России.

– А-а-а!

– Диплом показать?

– Не надо. Я не читаю по-русски. Это единственное ваше образование?

– Да. Если не считать степень кандидата наук.

– У-у-у! И как вы оцениваете свой английский?

– Думаю, вам виднее, – бог ты мой, откуда взялась такая наглость? – Вы же со мной говорите.

– Ладно. Меня устраивает.

– Я рада.

Неужели они меня примут? Не может быть!

– Давайте я объясню вам, что к чему. Мы приехали в Россию на три месяца от знаменитого британского издания, чтобы провести анализ российского рынка, который становится сегодня все более крепким и стабильным. Он уже может рассчитывать на то, чтобы привлечь западных инвесторов. Но они ничего не знают о вашей стране – вот мы и собираемся рассказывать им об этом в специальном приложении к крупнейшей британской газете. Таким образом, мы помогаем и России, и Великобритании, – толкнула Уэнди официальную речь.

– Очень интересно! – внутренне я сникла. После казанских экспериментов с поиском работы терпеть не могу ни предпринимательства, ни бизнеса. А уж что касается политики – так просто воротит с души. Хватит уже. Насмотрелась. А ведь так надеялась на что-нибудь творческое, на интеллигентных людей. Ну да ладно. Не все коту масленица. Поработаем в британском варианте современного «Спутника рантье».

– Да-да! – подхватила Уэнди с энтузиазмом. – Мы работаем так: находим крупных русских политиков и бизнесменов, на русском языке составляем для каждого из них письмо, в котором рассказываем о том, кто мы такие и чего хотим (на английском все материалы есть – ваша задача перевести), и просим о встрече. При встрече берем интервью – здесь понадобится синхронный перевод – и готовим материал для нашего приложения. И еще – мы предлагаем, если речь идет о бизнесе, дать рекламу, чтобы люди в нашей стране знали, какие услуги и возможности существуют в России.

– Я поняла, – внутри непроизвольно начал расти испуг. Я и представить себе не могла, что переводить нужно будет чуть ли не для первых лиц государства. Здесь я со своим английским опозорюсь как пить дать. Но и пятьсот долларов тоже на дороге не валяются!

– Ах да, – спохватилась Уэнди. – На работу вам нужно всегда приходить в строгих костюмах.

– Поняла.

Господи, ну где же их взять? Придется чередовать два совершенно копеечных наряда, сшитых на дому по заказу, – была знакомая портниха. Один костюм шили для защиты диссертации, другой – для прошлого Нового года. И все! Ну и как я буду выглядеть в этом «самтресте» из дешевой ткани на фоне министерских кабинетов?!

– Все. Завтра приходите в половине десятого. Сразу начнем.

– Хорошо. А можно вопрос относительно зарплаты? – Наглеть – так уж до конца!

– Да, разумеется.

– Мне хотелось бы получать деньги не раз в месяц, а каждый день. Получается двадцать пять долларов, если я правильно понимаю.

– Странное пожелание, – Уэнди искренне удивилась. – Думаю, мы сможем это устроить. А теперь пойдемте, я вам покажу наш так называемый офис.

Она вывела меня в огромную комнату, которая оказалась помесью гостиной и зала общей работы. Вдоль стены стоял белоснежный диван – я первый раз в жизни увидела такой (непрактично же, черт возьми!), – а около окон расположились письменные столы, на которых возлежали принтеры, факсы, ноутбуки и громоздились кипы российских справочников, писем, бумаг, газет. В конце комнаты находился отделенный барной стойкой кухонный закуток, а в центре возвышалась огромная лестница – квартира оказалась двухуровневой. «Наверху наши спальни, – пояснила Уэнди, проследив за моим взглядом. – Мы здесь и работаем, и живем – очень удобно, никуда не нужно ехать». Как я потом, не удержавшись, выяснила, за квартиру они платили четыре тысячи долларов в месяц. Это же невозможные, невообразимые деньги!

За столами сидело несколько человек: темноволосый юноша – испанец, худенькая мадемуазель лет тридцати по имени Беатрис – руководитель проекта и русская девушка Света. Все обернулись на меня и как по команде улыбнулись. Меньше всего на искреннюю походила улыбка Светланы – видимо, ей никак не хотелось терять статус единственного и незаменимого русскоязычного сотрудника в группе. Всю жизнь я слишком трепетно относилась к чувствам других людей и, если понимала, что мое присутствие кого-то смущает или стесняет, спешила уйти. Терпеть не могу навязываться или быть обузой. Но со вчерашнего дня меня словно подменили. «Нравится – не нравится, – мысленно обратилась я к Светочке, – а придется терпеть, голуба моя». И тут же подсела за ее стол, чтобы пристать с бесчисленными вопросами по существу и не очень.

– Светлана, – вступилась за меня Уэнди, подметив, видимо, недовольство девушки, – объясните Яне, что к чему. Расскажите, как мы работаем и что ей нужно будет делать. Лучше вас никто о вашей работе не расскажет, не так ли?

– Да, конечно, – Света бросила на Уэнди испепеляющий взгляд, но возразить не посмела, – расскажу.

Наверное, в отместку за то, что я свалилась ей на голову как снег, Светлана продолжала говорить по-английски, хотя вроде бы никто не запрещал нам перейти на родной язык. Я внимательно выслушала лекцию, из которой не почерпнула ничего нового – все это десять минут назад мне рассказала Уэнди.

– Слушай, – я решила, что настало время взять инициативу в свои руки, и перешла на русский язык, – а ты давно у них работаешь?

– Уже четвертый год. – Светлана горделиво расправила плечи. – Разумеется, они проводят в России только половину времени: например, три месяца здесь, три – в Англии. И называются каждый раз по-разному. – Она хихикнула. – Но платят неплохо. А пока их нет, я просто отдыхаю.

– Как это? – Я представить себе не могла, что можно столько времени подряд не работать и при этом от безделья не сойти с ума. – А чем же занимаешься? Детьми?

– У меня нет детей! – Света презрительно на меня взглянула – Я же говорю – отдыхаю.

– Ладно. – Я ни черта не поняла, но в знак согласия кивнула головой. – Ну и что конкретно тут нужно делать?

– Смотри. – Света наконец сменила гнев на милость и стала с удовольствием и чувством превосходства объяснять. – Здесь у нас все последние российские справочники самых крупных российских компаний. Нужно выискивать наиболее перспективные, ориентированные на работу с Западом, и выходить на их руководство.

– Как? – Я понятия не имела, ни что определяет, какие предприятия заслуживают внимания моих новых работодателей, ни как «выходить» на это самое руководство.

– Господи! – Света уже начала раздражаться. – Ну, смотришь на объемы компании, на их позиционирование на рынке, на рекламу. Если все круто – звоним, пишем письма, напрашиваемся на встречу.

– Свет, что-то я не совсем понимаю. – Я попыталась сообразить, что к чему на самом деле. – Уэнди сказала, что они хотят помочь России найти инвесторов. А зачем нужен западный капитал тем, у кого и так все более чем неплохо? В поддержке-то нуждаются перспективные, но, как бы это сказать, бедные компании.

– Да какая поддержка?! – Света прошипела громким шепотом, опасливо оглянувшись на Беатрис. – Никому это не надо. И никакие интервью никогда не напечатают, хотя запишут их сотни. Люди приехали заработать на рекламе, неужели не ясно?

– Нет. – Светкины интонации помогли мне почувствовать себя беспросветно тупой.

– Все эти поиски инвесторов, презентации российских компаний – только прикрытие. – Постепенно Света входила в роль наставницы несмышленого дитяти и, кажется, начала получать от этого море удовольствия. Ну и ради бога – я не возражала, жалко, что ли? – Задача Беатрис в том, чтобы заполучить рекламодателей в это их приложение, которое в Великобритании никто читать не будет. А цена крошечной рекламы – на восьмую страницы, например, – восемнадцать тысяч фунтов. Это где-то тридцать пять тысяч долларов. Можно квартиру в Москве купить.

– Да ладно! – Я глупо вытаращила глаза. – И что, находятся те, кто платит?!

– Конечно! – Света укоризненно покачала головой. – Еще как находятся. Особенно если с просьбой поучаствовать к ним обращается министр по отрасли. Если предприятие транспортное – значит, министр транспорта, если телекоммуникационное – значит, министр связи, и так далее. Вот для этого-то нам и нужны встречи с политиками: чтобы получить рекомендательные письма. А все эти глупые интервью – только прикрытие. Ясно?

– Ясно. – Я опустила голову. Меньше всего после услышанного мне хотелось здесь работать. – А тебя не смущает, что мы обманываем своих?

– Слушай. – Света посмотрела так, словно стремилась прожечь во мне взглядом дырку, – во-первых, ты ничего не знаешь, во-вторых, увидишь этих самых «своих» – сказанула, тоже мне – и поймешь, что они не имеют с нами ничего общего. Для них такие деньги вообще ничего не значат.

– Не может быть! – Я снова искренне удивилась.

– И откуда только ты такая на мою голову свалилась? – Света устало вздохнула. – С Луны, что ли?

– Нет, – ответила я на автомате, – из Казани.

– А-а-а, ну это все объясняет! – Светочка уже открыто издевалась. – Ладно, не дуйся, – смягчилась вдруг она, – поживешь в Москве месяц-другой, сама все увидишь.

– Да зачем оно мне нужно?!

– А по-другому не получится, можешь мне поверить! Тем более с нашей-то работой. – Она отвернулась от меня и уткнулась носом в монитор. – Возьми вон. – Она кивнула головой, указывая на край стола, – полистай пока справочник. Может, чего умного найдешь.

Я полистала. Минут десять. А потом к нам с широчайшей улыбкой на устах подплыла очаровательная Уэнди, обняла обеих сразу за плечи – я еле сдержалась, чтобы не дернуться, – и напомнила, что мой первый рабочий день начинается завтра. В девять тридцать. А сейчас я могу идти. Распрощавшись с каждым из присутствующих отдельно, я изобразила на лице жалкое подобие великолепной улыбки Уэнди и отправилась восвояси. Наглаживать «диссертационный» костюм, начищать единственные ботинки и заранее мучиться угрызениями совести перед будущими жертвами нашего коварства – ведущими российскими бизнесменами.

Только выйдя из квартиры на лестничную клетку, я вдруг сообразила, что сегодня – первый раз за последние два с лишним года – я ни разу не подумала об Артеме в течение – я взглянула на дисплей мобильного телефона – целых пяти часов! А если учесть, что он и ночью мне, кажется, не снился, получится целых тринадцать. Вот это было воистину неожиданное и – чего греха таить – полезное открытие. Пора уже было избавляться от этой позорной зависимости. Только сейчас я поняла, что смертельно устала от попыток всегда и во всем ему угодить, от роли старательной наложницы: покорной, подчиняющейся малейшим изменениям в настроении господина. Раньше мне казалось, что я обязана сделать все, чтобы сохранить наши отношения, поступать так, чтобы Артему было легко меня любить. А он даже и не замечал, с каким трудом мне все это удается. Какие ухищрения я предпринимала каждый раз, чтобы выглядеть ради него достойно, чего мне стоили сопряженные с вечными трудностями и мамиными скандалами поездки в Москву, как я страдала, оставляя в Казани Катерину и бросая привычную жизнь. Все это воспринималось как должное. А я ничего и не объясняла: хотела создать нам праздник, посвятить всю себя любви, а не глупым упрекам. В конце концов, ведь это я – не он – говорила, что готова на все. И опять же я – не он – любила до потери памяти.

Я вдруг споткнулась на слове «любила». Неужели теперь уже все? Мне вдруг стало очень страшно расставаться с этим вживленным в меня чувством. Я боялась потерь: нет ничего печальнее зрелища ушедшей любви – взять хотя бы нас со Славой. Не может быть, чтобы и с Артемом я прошла через это. Через постепенно появляющееся раздражение, через чувство досады, когда мужчина прикасается к тебе, через взаимное безразличие и постоянное желание спать. Спать, чтобы не оставаться с ним рядом. Я не хочу забыть, что значит сладострастие и блаженство, не хочу утратить бурлящей во влюбленном теле силы, не имею права потерять желание лезть, ползти, карабкаться вверх. Ради единственной цели: быть с ним. Но я должна, обязана знать одно: есть ли у меня надежда.

Дрожащей рукой я вытащила из сумки мобильный и набрала номер Артема.

Он бросил все дела в университете и примчался мгновенно, как только я сказала, что нам нужно поговорить. Артем фактически прибежал ко входу в МДК, где мы условились встретиться, запыхавшийся, с неизменным серым рюкзаком за плечами, осмотрел меня с головы до ног, убедился, что я цела и невредима, и, расслабившись, с облегчением вздохнул. Мы зашли в кафе на Новом Арбате и заказали пиво. Конечно, рано было еще в час дня напиваться – с пива меня всегда «развозило» мгновенно, – но мне необходимо было откровенно поговорить. А на трезвую голову я стеснялась Артема. Не могла. Между нами постоянно витала какая-то недосказанность.

– Ты что, решила уехать? – спросил он, наконец отдышавшись, и, не дождавшись моего ответа, продолжил испуганно гадать: – Или заболела?

– Нет, – ответила я на все вопросы сразу. – Но и не решила остаться.

– Что случилось? – Он с тревогой посмотрел на меня. – Не взяли на работу? Ты не расстраивайся, это же только первая попытка!

– Да-а, – я махнула рукой, – взяли на свою голову, идиоты.

– А что?! – Никогда еще я не видела Артема таким взволнованным. – У тебя голос по телефону был какой-то… убитый. И сейчас ты не та.

– Артем, – я печально усмехнулась, – сейчас я как раз такая, как всегда. Прости, нет у меня больше настроения играть для тебя в праздник.

– Яночка, – он схватил меня за руку, – ты только не уезжай. У тебя здесь все получится!

– У меня! – Слезы сами по себе в три ручья потекли из глаз. – Ты говоришь «у меня», а не «у нас». Пойми, мне больно и тяжело. Я здесь одна: и без тебя, и без Кати.

– Почему? – Артем выглядел растерянным – похоже, он относился к той категории мужчин, которые не выносят обильных женских слез, потому что не знают, что в этом случае делать. – Я же ведь рядом!

– Артем, – я торопливо вытерла глаза платком, – это не то «рядом», к которому стремятся люди, когда они по-настоящему любят друг друга! А я столько всего в своей жизни ради этого чувства разворотила!

– Послушай. – Артем серьезно и с глубоко запрятанной болью смотрел мне в глаза. – Я очень тебя люблю!

Я застыла, превратившись в слух, – хотелось, чтобы он повторял эту фразу еще и еще, а главное, чтобы за ней не последовало никаких омерзительно закономерных «но».

– Но моя семья категорически против. Пойми, я не могу наплевать на маму – для нее это будет смертельный удар.

Все. Надежда оборвалась. Ухнула вниз с громадного, уходящего верхними этажами в облака, небоскреба. Неужели и на этот раз не разобьется вдребезги?! Живучая тварь. Да сдохнешь ты наконец?!

– Почему? – прошелестела я одними губами, заранее зная ответ.

– У тебя муж. И его ребенок. – Мне показалось, что Артем уже сам смертельно устал от внутренней борьбы и этих размышлений. От отсутствия свободы, от чувства долга перед семьей. В глазах его читались беспомощность – такая же, как у меня, – и серая печаль. Здорово же мы оба притворялись друг перед другом, скрывая свои самые глубокие, самые тяжелые чувства!

– С мужем все кончено, – по инерции я что-то объясняла. – Я тебе рассказывала – у него другая.

– Да. – Артем тяжело вздохнул. – Но есть же Катя. Мама говорит…

– Артем! – Я выкрикнула его имя так громко, что на нас обернулись. – Катя – ребенок. Милая, замечательная девочка, которой нет еще и трех лет! Ты помнишь себя в три года? Я не помню. И Катя вырастет и все забудет. Будет считать тебя настоящим папой. А твою маму – настоящей бабушкой! Ты знаешь, сколько людей в мире так живут?! И эти люди счастливы, а мы с тобой нет!

– Я не могу поступить так с мамой. – Он едва бубнил, словно превратившись в лишенного собственного разума зомби. – Она сказала, что сойдет с ума, если я только вздумаю жить с тобой.

Я не верила своим ушам. Надо же, чудная, интеллигентная Маргарита Михайловна собралась сходить с ума по заказу! Чтобы доказать свою позицию собственному сыну. Чтобы решить за него не принадлежащую ей судьбу. А правильнее – судьбы!

– Я бы твоего ребенка с радостью воспитала, – сказала я, глядя Артему в глаза. Не было у меня ни навыка, ни желания для ответного шантажа. – И мама моя тут ни при чем.

Мы сидели молча и пили свое ставшее вдруг прогорклым пиво. Потом Артем проводил меня до Сережиного дома, но подниматься не стал. Я, не оглядываясь, закрыла за собой подъездную дверь и, не в силах взять себя в руки, разревелась.

Глава 3

Утро следующего дня начиналось нервно. С такой тщательностью я, кажется, никогда еще никуда не собиралась. Даже на защиту. Из дома вышла заранее – боялась опоздать и, как выяснилось, не зря: добрых пятнадцать минут я блуждала в лабиринтах подземных переходов станций «Тверская», «Пушкинская», «Чеховская» и никак не могла сообразить, где нужно выбраться на поверхность. Так что в результате еще больше извелась. После вчерашнего разговора с Артемом я вообще стала раздражительной и каждую секунду готова была взорваться.

К нужному подъезду в Трехпрудном я подбежала минута в минуту, торопливо нажала номер квартиры и кнопку «вызов» на домофоне. Ответа пришлось ждать невероятно долго. Прежде чем заспанный голос Уэнди произнес с несвойственной англичанам интонацией, нараспев «да-а-а?», я успела прийти в отчаяние, набрав код домофона уже пять раз. Наконец дверь открыли.

В квартире царил какой-то невообразимый беспорядок – журнальный столик перед белым диваном был заставлен пустыми бутылками и грязными тарелками, на которых слиплись и ссохлись остатки неподдающейся определению еды, сам диван украсился розовыми, судя по всему, винными пятнами, а бумаги, какие-то графики и планы, были разбросаны по всему полу. Поверх этой груды макулатуры красовался разлинованный и испещренный разноцветными рунами (и у кого это, интересно, такой корявый почерк?) огромный лист ватмана. Уэнди сжала пальцами виски и хмуро пояснила: «Мы тут вчера работали допоздна. А это… – она кивнула головой на ватман, – план встреч на ближайшие две недели. Если хочешь – посмотри». После этого она, шаркая по паркету мягкими тапочками, удалилась – поднялась в свою спальню. Я еще раз огляделась. Первой реакцией было желание организовать уборку – убрать со стола, выкинуть бутылки, вымыть посуду. Но я вовремя себя остановила: не хватало только стать няней для этих переросших детей. Пусть сами о себе заботятся. Я сняла пиджак, повесила его на спинку стула и села на колени перед ватманом.

Так, на сегодня – четверг восемнадцатое апреля (господи, ну кто так пишет, с трудом можно хоть что-то разобрать) – в 14:00 – мясокомбинат «Черкизовский», а в 18:00 – министр Пужанов. Уже страшно. Завтра пока пусто. Суббота – выходной, а в воскресенье на 10:00 – губернатор Московской области. Понедельник начинается с компании «Конти» – понятия не имею, что это такое и чем люди занимаются, на вторник – авиакомпания…, название невозможно разобрать. Бог ты мой, а я, кроме слов «аэропорт», «самолет» и «пилот», вообще ничего из этой области по-английски не помню. На следующий день – МТС и потом что-то еще, кажется, Campina.

Дальше я читать не стала. Информации и так получила больше, чем нужно. Хотелось сбежать, пока не поздно, и не позорить себя перед всем честным народом, но я отчетливо понимала, что не имею права так поступить. И всячески пыталась пресечь зародившуюся было панику. «Назвался груздем – полезай в кузов», – твердила я про себя старую пословицу, которая услужливо всплыла в мозгу. А чего я, собственно, ждала? Что возьмут на работу и станут платить деньги просто так, только за факт моего присутствия?! Нет, конечно. И в мыслях не было. Поэтому план действий такой – что поймем, переведем. Что не поймем – придумаем. Главное – нельзя молчать, демонстрировать замешательство и неуверенность. Я все знаю, я все могу! Я должна научиться зарабатывать деньги, чтобы устроить свою жизнь – забрать из Казани Катю и доказать родителям Артема, как сильно они во мне ошибались. Да и ему. Пусть убедится наглядно, кого именно он потерял из-за своей нерешительности, страха и убийственного «нельзя-расстроить-маму»!

Я села за стол, порылась в книгах, которые громоздились на широком подоконнике, нашла среди них русско-английский словарь и уткнулась в него. Так, нужно выучить все виды мяса – говядина, баранина, свинина; подумать, что они там производят на «Черкизовском» – колбасу, сосиски, консервы, полуфабрикаты; и вообще представить себе, что это за бизнес такой! Какие могут понадобиться слова?!

В десять явилась Света и удивленно спросила, чего я так рано приперлась. Я не ответила – очень волновалась перед интервью. Все прочие мысли, к огромному моему облегчению, вылетели из головы. И я, надеясь извлечь из Светы хоть какую-то для себя пользу, начала приставать к ней со своими расспросами. Но она, похоже, была не в духе. Единственное, что удалось из нее выудить, – это имя президента концерна, Бабаев Игорь Алексеевич. Именно к нему мы и должны были ехать на встречу. Я повторила несколько раз про себя незнакомые имя и отчество, чтобы отскакивало от зубов, и снова углубилась в словарь.

Уэнди и Беатрис спустились часов в одиннадцать. Выглядели они не очень – какие-то помятые, заспанные, в домашних халатах. Беатрис села за письменный стол, подозвала меня к себе, раскрыла передо мной свой ноутбук, нашла нужный документ и велела перевести его на русский язык. Уже во второй раз за утро я едва подавила в себе желание сбежать. Мало того, что текст письма содержал такое количество неизвестных мне слов и оборотов, что мгновенно потемнело в глазах, так еще и в ноутбуке была только английская клавиатура – то есть русские буквы нужно было находить исключительно интуитивно. По старой памяти, так сказать. Разумеется, я то и дело не попадала по нужным клавишам и была вынуждена повторять и повторять свои попытки. Пока до меня наконец не дошло, что нужно смотреть на клавиатуру как можно меньше, а довериться своим пальцам – благодаря переписке с Артемом у них в последнее время была постоянная и весьма интенсивная тренировка. Таким образом дело пошло на лад. Но сам текст переводился плохо – мне однозначно не хватало знаний. Тогда я свернула документы, с которыми работала, воровато оглянулась – не наблюдает ли кто за мной – и начала шарить по папкам и файлам компьютера. Наверняка же что-то подобное уже кому-то писали и переводили. К счастью, так оно и было. Я быстренько скопировала готовый продукт в начатый мною перевод и исправила его, руководствуясь оригиналом, который мне подсунула Беатрис. В результате вышло совсем неплохо. А главное, вся работа заняла минут тридцать, не больше. Не найди я это спасительное письмо на русском языке, которое, скорее всего, перевела в свое время Светлана, могла бы провозиться и до вечера.

Около двенадцати в квартире появился еще один русский – Александр Иванович, так он представился – и громогласно объявил, что, если через двадцать минут мы не будем сидеть в машине, доставку наших стройных поп в «Черкизовский» к 14:00 он не гарантирует. «Переведи, будь человеком», – бросил он мне. Я выдала упрощенный вариант.

Уэнди и Беатрис сделали страдальческие лица и поднялись в свои спальни. Спустились они ровно через полчаса. Таких перемен в их внешности я никак не ожидала! Обе были одеты в шикарные строгие костюмы – как кинозвезды на каком-нибудь жутко официальном приеме у Президента – с изящными кожаными портфелями в руках. Длинные волосы Беатрис были распущены и волнами спускались на плечи, придавая ее несколько угловатым формам мягкость и очарование. А Уэнди без преувеличения выглядела фотомоделью на картинке глянцевого журнала. Они театрально застыли на лестнице в соблазнительных позах, наслаждаясь произведенным эффектом, потом одновременно рассмеялись, спустились вниз и, крикнув мне «Пойдем!», вышли за дверь. Я, ощущая себя просто пугалом огородным, выскочила следом.

Всю дорогу Уэнди и Беатрис без умолку говорили – обсуждали подготовленные для предстоящего интервью вопросы. Шумели, кипятились, что-то доказывали друг другу. Такая вот разновидность служебного совещания на заднем кресле автомобиля. Я сидела рядом с водителем и старательно вникала в содержание их беседы. Понимала я от силы процентов тридцать, а потом и вовсе перестала соображать, что к чему: в чертовом «БМВ» с непривычки меня так укачало, что единственной мыслью стало: «Как бы не испачкать ненароком машину». Как мы доехали, как я дошла до приемной, я не помнила совершенно. Кто-то догадался напоить нас сладким чаем, после которого мне стало хоть немного легче.

Господин Бабаев оказался не страшным зубастым бизнес-монстром, как вполне можно было предположить, исходя из его статуса и положения, а вполне милым человеком средних лет. Мы разместились в его кабинете, и Беатрис, лучезарно улыбаясь, начала приставать со своими идиотскими вопросами: «А что вы производите?», «А какие технологии?», «А сколько у вас работает людей?» Я старалась, как могла, хотя бы передать общий смысл сказанного своими словами. «Своих слов» катастрофически не хватало. Черт возьми, если бы не эта жуткая задница, в которой я вдруг оказалась, ни за что бы не вздумала так рисковать! Перевод с английского на русский примитивных вопросов Беатрис мне еще как-то удавался, а вот с пламенными речами Игоря Алексеевича я справлялась с большим трудом. Он вдохновенно говорил о новых технологиях, используемых на предприятии, рассказывал, как создаются фермы и выращивается скот, хвалился новейшей системой обучения и мотивации персонала. Никогда бы не подумала, что человек, который не работает сам на производстве, так четко знает все подробности процесса и детали, черт бы их побрал! Чем больше углублялся он в специфику и особенности работы своего концерна, тем труднее становилось мне подбирать подходящие слова. Да еще и французский, периодически и весьма некстати, встревал в чудовищный по отсутствию профессионализма перевод. Когда через сорок минут синхронная пытка подошла наконец к концу, я ощущала себя так, будто меня, как тряпку, засунули в воду, а потом отжали. Подкладка костюма была мокрой насквозь и противно прилипала к телу. Хотелось залезть под какой-нибудь гигантский вентилятор, чтобы просушиться. А лучше всего, конечно, сначала в душ, а потом уж под вентилятор. Понятно, что ни того, ни другого в моем распоряжении не оказалось. Зато в качестве «утешительного приза» мне, как и Уэнди с Беатрис, достался красивый синий пакет с фирменной эмблемой Черкизовского мясокомбината. Девушки, да и я тоже – чего греха таить, – заметно оживились и стали радостно вытаскивать на свет божий подарки под умиленными взглядами руководителей концерна. Я старалась изо всех сил, чтобы не выдать своего разочарования: в пакете лежал ежедневник, календарь и ярко-красная кружка. Черт, мне бы больше подошла палка колбасы и банка тушенки. Хоть какой-то вклад в Серегино гостеприимство. Днем я вообще практически не ела – в этой дурацкой Москве любой общепит можно охарактеризовать одним-единственным словом: «Дорого!» Даже мерзопакостный «Макдоналдс». Вечером, в доме у Сергея, я очень стеснялась и почти ничего не брала в рот. А Артем, даже если мы с ним встречались, на подсознательном уровне всегда помнил о том, что меня нужно поить, но про еду хронически забывал.

Проводили нас до самого КПП. По дороге расторопные помощники все-таки догадались сунуть нам образчик лучшей своей продукции – палку сырокопченой колбасы, которая божественно пахла, доводя голодный организм до самозабвения. Уэнди и Беатрис восторженно перемигивались, из чего я сделала вывод, что мне не достанется ни кусочка.

В машине я, как и следовало ожидать, пережила хорошую взбучку от новоявленной своей шефини – но не по поводу слабых знаний. Оказывается, я с недостаточным энтузиазмом переводила страстные излияния Беатрис на тему рекламы. Я должна была говорить вдохновенно, с блеском в глазах, так, чтобы заинтересовать, привлечь, убедить! А я, сволочь такая, мямлила себе под нос, упершись взглядом в полированную поверхность стола. В глубине души я чувствовала удовлетворенность таким поворотом событий: мне нисколько не хотелось, чтобы приятный и улыбчивый Игорь Алексеевич выкидывал на ветер тридцать-пятьдесят тысяч долларов. Пусть лучше еще коров на них купит – все больше пользы. Я отмалчивалась. А чтобы не раздражаться, отключила слух и стала думать о Кате. Соскучилась жутко! И надеялась, если меня не уволят раньше, купить билеты в Казань на следующие выходные. Беатрис постепенно успокоилась. И они с Уэнди переключились на обсуждение следующего интервью – мы ехали в министерство. А меня вдруг начала мучить другая, навязчивая и страшная мысль: ни в какое правительственное здание без московской прописки меня не пустят. Вот и получится, что останусь я за бортом и меньше чем через час потеряю работу.

На прописку, как ни странно, даже и не взглянули. Отобрали паспорт, сверились со списком, а потом вышел референт и, проведя нас через «вертушку», пригласительным жестом увлек за собой по громадным извилистым коридорам. Я шла, глазела по сторонам и думала: не приведи господь тут затеряться – ни за что не найдешь дорогу к выходу и будешь неделями блуждать между наглухо закрытыми величественными дверями и отстраненными служащими министерства, упакованными в строгие костюмы. Разве к таким подойдешь с вопросом? Одним только взглядом испепелят, почтешь за благо тихонечко умереть от голода в каком-нибудь укромном тупичке.

Удивительно, но кабинет министра оказался гораздо меньше того, в котором мне посчастливилось побывать несколькими часами раньше. Хозяин восседал во главе овального стола для переговоров и строго хмурился на нас. Я невольно поежилась под неприветливым взглядом и постаралась выбрать максимально отдаленный от хозяина кабинета стул. Беатрис, видимо, была уже весьма и весьма привычна к самым разным выражениям лиц интервьюируемых персон – она выдала одну из самых сногсшбательных своих улыбок и приступила к делу. Я пыталась уловить хотя бы общий смысл и пометить на бумаге основные моменты, чтобы не забыть, что конкретно говорить, когда Беатрис наконец заткнется и даст возможность перевести. Но она не спешила закрывать рот и рассыпалась комплиментами, откровенной лестью и подхалимством. Голова у меня трещала, то ли от голода, то ли от плавного движения чертовой иномарки в бесконечных московских пробках, то ли просто от нервного напряжения. Да и сложно было с непривычки пережить такой насыщенный рабочий день – шел уже седьмой час, а встреча только-только началась. Наконец Беатрис замолчала и выжидательно уставилась на меня. Я вздрогнула, а потом покрылась холодной испариной: кроме корявых сокращений, впопыхах сделанных карандашом в тетрадке, в голове не задержалась ни единая фраза. Что переводить?!

Я прилепила на помертвевшие губы жалкое подобие извинительной улыбки и, заикаясь, начала лопотать что-то совсем уж невнятное. Министр сдвинул густые брови так плотно, что между ними теперь и вошь не смогла бы пробежать, и взглянул на меня со всем презрением, на которое только способно человеческое существо. Я съежилась и постаралась исчезнуть, но последнее было вне моих возможностей. В результате я окончательно сникла и растерялась настолько, что при всем желании не могла уже выдавить из себя ни слова. Ощущения были такими, словно на физиологическом уровне произошел ряд необратимых изменений: язык отвалился и комом застрял где-то в горле, а губы срослись. Все закончилось моим абсолютным позором и тем, что многоуважаемый министр, добив меня коротким злобным взглядом, снизошел до собственной практики в английском языке. Я сидела дура дурой остаток встречи и молчала, уткнувшись носом в тетрадь. Сначала были только оцепенение и робкая радость оттого, что меня перестали замечать и принимать за человека. Так, досадное и случайное дополнение к интерьеру кабинета министра. Но потом мысли дернулись, заворочались и пришел настоящий испуг. Все! Вот сейчас мы выйдем, сядем в машину, и меня немедленно уволят, не заплатив даже за этот рабочий день. Идиотка! И куда я пойду? Как заработаю на жизнь?! Чем оправдаю в глазах родных свой блудливый побег?

Странно, но во всех своих бедах я теперь обвиняла не собственную неподготовленность и внезапный шок, а грозного министра. Бог ты мой, думалось мне, неужели при такой высокой позиции в жизни нельзя быть добрее и снисходительнее к людям?! Не давить их, как омерзительных червей, по неосторожности выползших под их величественные ноги на мокрый от дождя асфальт? Про себя я искренне возмущалась отсутствием понимания, сочувствия и желала великому мира сего, сидящему передо мной, скорейшей отставки. Неприятно, черт возьми, жить в стране, которой управляют лишенные человечности полубоги. Или полудьяволы. Поди их тут разбери за всем этим лоском, блеском и бесстыдной роскошью в условиях повсеместной посткризисной нищеты.

За все время интервью Беатрис на меня даже не взглянула. А мне стало наплевать: смертельно усталый и голодный организм включил защитную реакцию – «а пошли вы!!!». И они пошли. Расплылись серым облаком перед глазами, рассеялись.

Очнулась я лежащей на ковре в приемной, по которому полчаса назад все мы чинно проследовали на интервью. Надо мной испуганно склонились Уэнди и дородная пожилая дама – кажется, секретарша министра.

– Слава богу, глаза открыла! – Дама перестала обмахивать меня папкой с документами государственной важности и поднялась с колен. – Давай, забирай ее скорей отсюда! – обернулась она к Уэнди.

– What do you say?[3] – с перепугу Уэнди, обычно исправно воспринимавшая слово «давай» в его невообразимом количестве значений без перевода, не сообразила, что к чему.

– Take this away![4] – Тетка делала паузу перед каждым словом, с трудом выковыривая из памяти нужные слова и невежливо тыча в меня толстым пальцем. От умственного напряжения она даже раскраснелась.

– O’key. Don’t worry.[5] – Уэнди встала на ноги и потянула меня за руку вверх. Я с трудом поднялась.

Пока мы плутали по величественно-бесчувственным коридорам, Уэнди в полный голос возмущалась тем, как со мной обошлась «эта корова», которая даже и не подумала вызвать врача. Мало ли – вдруг у человека сердечный приступ или резко упало давление, а она только и мечтает, как бы поскорее избавиться от проблем. Я молча плелась следом и думала, как странно устроена голова человека, – то, что сейчас выкрикивала Уэнди, я понимала до последнего слова. А интервью перевести не смогла. Наверное, это тот самый принцип распределения удачи, именуемый «законом возмездия», о котором мне поведал еще во времена раннего студенчества один замечательный человек: если вчера повезло и удалось найти работу, значит, сегодня за это нужно платить. Например, полным провалом и демонстрацией своей тупости на высшем уровне. Да и какой, откровенно говоря, переводчик с английского языка из филолога – специалиста по французской литературе. Одно недоразумение. Прошли те времена, когда запись в дипломе соответствовала знаниям выпускника. И если уж было сказано, что человек владеет двумя языками – французским и английским, – то так оно и было.

Беатрис мы ждали в машине добрых полчаса. Я успела запоздало испугаться того, что случилось бы, если б мне действительно понадобился врач: ведь никто же не станет лечить без страховки или прописки. Ложись и помирай. И что тогда будет с моей маленькой Катей? Ладно, сейчас у нее есть какая-никакая, сумасшедшая, но мать. А если я умру? Нет, так нельзя – ради своего ребенка я обязана жить. Мои размышления прервала Беатрис. Она вернулась к машине с таким сияющим видом, будто ее только что короновали и теперь судьбы миллионов людей в ее руках.

– Можно тебя поздравить? – Уэнди быстро уловила настроение шефини и взяла восторженный тон. Я предпочла помолчать, но тоже старательно включилась в игру (вдруг, помилуют и не уволят?), состряпав подобострастное выражение лица.

– Да! Нас нужно поздравить! – В счастливом расположении духа, помноженном на восхищенную реакцию подчиненных, Беатрис становилась щедрой. – Мы смогли с ним договориться и получить рекомендации! Вряд ли кто-то из бизнесменов станет игнорировать указания министра Пужанова.

– Ты – гений! – Уэнди продолжала ублажать начальницу. – Как тебе удалось?

– Честно говоря, – Беатрис подмигнула, – Яна помогла. У нас с министром благодаря ей нашлась общая тема для разговора. – Говорила она так, будто я не сидела здесь же, в одной с ней машине. – Мы как бы объединились против ее некомпетентности, а на этой почве двум профессионалам легко сойтись.

Она самодовольно улыбнулась.

– Здорово! – подхватила Уэнди.

– Главное, быть профессионалом! – И Беатрис, откинувшись в кресле автомобиля, прикрыла глаза.

Интересно, безразлично думала я, в следующий раз мне тоже нужно хлопнуться в обморок, чтобы доставить им всем удовольствие? Или достаточно просто продолжать выставлять себя идиоткой?

– Да, кстати, – очнулась Беатрис, – еще одно такое интервью, и я тебя уволю!

Вопрос разрешился сам собой. Значит, есть еще надежда получить деньги за работу и поехать на следующие выходные к Кате.

Глава 4

А ночью мне приснился сон. Будто я гуляю с Катенькой на даче: дочка едет на велосипеде, я иду пешком. В это время у меня звонит мобильный телефон. Я отвечаю и слышу в трубке незабываемый голос министра: он орет, ругается, говорит, что таким остолопам, как я, не место в Российской Федерации, что я позорю честь страны перед иностранными журналистами. Я пытаюсь оправдываться, успеваю вставлять короткие предложения между потоками брани, объясняю, что образование у меня непрофильное, что я не переводчик, а филолог. Он орет: «Какая разница!» – и добавляет, что нечего было тогда лезть не в свои сани, тем более такие. Дальше я слушаю молча, только киваю головой, как будто он может это видеть. Ну не объяснять же человеку, что не было у меня других вариантов, что на зарплату научного сотрудника или преподавателя вуза не прожить. Уж кому как не правительству знать, какие средства выделяются на содержание бюджетников – они же сами их утверждают, наши мизерные зарплаты! Пока я «говорю» с ним – то есть молча киваю в трубку, – ко мне подбегает Катенька, пытается что-то сказать, но я не могу оторваться от телефона: не с кем-нибудь говорю – с министром! Она с обидой машет на меня рукой, отдает велосипед и убегает вперед. Я спешу за дочкой, но не успеваю ее догнать – ноги проваливаются в глубокий, как на пляже, песок. Безнадежно вязнет в нем и велосипед. Непонятно, как мы оказались на широкой песчаной дороге, по которой туда-сюда снуют машины, увязая в песке. Я пытаюсь прибавить шаг, чтобы поспеть за Катериной, но меня кто-то удерживает за локоть. Оборачиваюсь – оказывается, министр уже идет рядом со мной – огромное жирное лицо, крохотные свиные глазки – и продолжает стыдить и ругать на чем свет стоит. Я выбрасываю бесполезный теперь аппарат, сажусь на велосипед и спешу за дочерью. Ее легкий розовый сарафан мелькает где-то далеко впереди между машинами. Она бежит не оборачиваясь, маленькая и трогательная в своей на меня обиде. Я думаю, что сейчас догоню и возьму ее за руку. Главное, чтобы она не упала, не оступилась – в таком потоке ее даже не заметят, раздавят.

Только я успеваю подумать об этом, как вижу тонкие белые ручки, взметнувшиеся вверх, и Катя, потеряв равновесие, падает на дорогу. Я бросаю велосипед, отталкиваю министра и бегу. А к лежащему на песке ребенку уже приближается машина. Я бегу изо всех сил, но черная иномарка наезжает на Катю и даже не останавливается – спешит вперед. Я ору и несусь по дороге, увязая по колено в песке. Но не успеваю. Вторая машина проезжает по ее худеньким, как палки, ножкам. И тоже уезжает. Я подбегаю, хватаю Катю на руки. Она кричит: «Больно! Больно!!» А я, мокрая от пота и слез, запоздало понимаю, что нельзя было брать на руки, поднимать. Вдруг позвоночник…

Проснулась я от собственного, в голос, плача. И простыня, и одеяло, и подушка были мокрыми от пота и слез. Хорошо хоть, дверь в гостиную, где я спала, оказалась плотно закрыта – хозяева, похоже, ничего не слышали. Я поплакала еще, теперь уже тихо. Потом осторожно, чтобы не скрипеть диванными пружинами, сползла на пол и стала собирать в сумку вещи. Все! Хватит дурью маяться. Поиграли в приключения – и хватит. Сегодня же куплю билет на вчерашнюю зарплату: из расчета пятьсот долларов в месяц за один рабочий день мне дали двадцать пять. На плацкартный билет хватит, да еще и на гостинцы для Кати останется. В удивительное время, черт возьми, живем! За день работы половой тряпкой для иностранных журналистов я получила в полтора раза больше, чем за месяц научных изысканий в чине аспиранта. И после этого меня еще кто-то посмеет обвинять в отсутствии патриотизма?!

Я металась по комнате как полоумная, хватая и запихивая в сумку вещи одну за другой. В голове мелькали яркие картинки то из сна, то из вчерашнего интервью с министром. Панический страх за своего ребенка перемежался с ненавистью к таким вот власть имущим. Когда сборы были закончены, я взяла в руки телефон и посмотрела на время. Было шесть утра. На дисплее мигал конвертик – одно непрочитанное сообщение. Я открыла. Послание было от Артема. «Поздравляю с первым рабочим днем! Ты – умница. И помни, что я тебя люблю и горжусь тобой». Я обессиленно опустилась на диван и снова разревелась. В тот день на вокзал я не поехала.

Пятница, лишенная выездов на интервью, прошла спокойно. Я сидела, уткнувшись в выделенный Уэнди ноутбук, и переводила письма. О вчерашнем никто не заговаривал. В шесть вечера к нам спустилась Беатрис, чтобы пожелать хороших выходных. Заодно она лениво спросила, нет ли у Светы или у меня желания поработать в воскресенье – на десять утра было назначено интервью с Громовым. Светлана скромно опустила глаза, явно не горя желанием тащиться на работу в выходные. А я сказала, что мне все равно. Если нужно – приеду.

Артем все эти дни был занят в университете – так что общались мы в основном, перебрасываясь коротенькими сообщениями по телефону. В субботу можно было бы встретиться, но я чувствовала себя совершенно подавленной и разбитой: такая нечеловеческая усталость накатила, что справиться с ней не было сил. Я проспала чуть ли не до полудня – к тому времени Сережа с Надей уже куда-то испарились, кажется, накануне они говорили, что уедут на весь день к родителям, – а потом собралась и пошла на рынок. Пользуясь отсутствием хозяев, нужно было успеть купить продукты, немного прибраться и приготовить что-нибудь вкусное на ужин: хотелось быть хоть немного полезной. Ну не привыкла я чувствовать себя обузой!

Рынок располагался рядом с метро. Большое огороженное пространство, забитое матерчатыми палатками. Толстые торговки, кавказской наружности хозяева, жуткая грязь, толпы продирающихся к прилавкам покупателей – в общем, все то же, что и в Казани. Даже двуязычие представлено в привычном виде. Только у нас – русский и татарский, а здесь – русский и какой-то еще. Какой именно – не поняла, да и бог с ним.

Я сонно обошла весь рынок, присматриваясь к ценам, и со второго захода начала покупать. Глупость все-таки говорили мои запуганные телевизором родственники, что в Москве все несоизмеримо дороже. Нет. Примерно так же. А «страшилки», наверное, придуманы для блага москвичей, чтобы хоть как-то оградить их от нашествия иногородних на столицу: и так уже развернуться негде, а мы все прибываем и прибываем. Что ж делать, если львиная доля российского капитала закопана в Москве. Здесь, значит, и есть смысл ковыряться. Я тяжело вздохнула. Да, деньги-то в столице при желании заработать легче, а вот добиться счастья так же сложно, как и везде. Горько усмехнувшись, я запретила себе развивать мысли об Артеме.

Потратила я, ощущая себя транжиркой и богачкой, треть заработанных за два дня денег – пятьсот рублей. Притом что и продукты купила, и Катеньке подарок: крошечные, на клетчатой подкладке, джинсы. Я представила себе, как она в них будет смотреться, и радостно улыбнулась. Для завершения образа стильной девушки нужно было найти еще маленький рюкзачок и какую-нибудь джинсовую шляпку – ладно, до отъезда поищем. В уме я уже все рассчитала: сейчас у меня осталось чуть меньше тысячи, за следующую неделю – пять рабочих дней – заработаю три тысячи семьсот пятьдесят рублей, а если еще за завтрашнее интервью как за полный день заплатят, будет четыре пятьсот. Тысяча – на билеты, три отвезу для Кати в Казань, ну а оставшихся денег хватит на жизнь здесь и на подарки.

Правда, пора бы уже было подумать о том, чтобы снять квартиру, – не вечно же стеснять Надю с Сергеем, – но Артем на эту тему молчал. А я, изучив по газетным объявлениям рынок аренды жилья, сама пока ни на что не решалась. Чтобы что-то снять, нужна была тройная сумма помесячной стоимости квартиры – первый и последний месяц проживания оплачиваются сразу и еще риелтору отстегивается сто процентов. Минимальная цена однокомнатной квартиры – двести пятьдесят долларов в месяц, значит, я должна буду выложить сразу семьсот пятьдесят. От этих расчетов моментально разболелась голова. Похоже, квартиру я вряд ли смогу себе позволить. Но как же тогда мне удастся забрать к себе Катю? Хорошее настроение, вызванное покупкой детских джинсов, снова пропало.

До вечера я все успела: привела в порядок оба костюма, постирала блузку, убралась в квартире и приготовила мясо по-французски. Артем звонил несколько раз, жаловался, что скучает, хотел приехать. Я уговаривала его потерпеть до завтра, хотя и сама уже малодушно изнывала от желания увидеться с ним. Но нужно было проявить силу воли: в спокойной обстановке подумать и что-то наконец решить. Мы договорились встретиться завтра днем, после интервью с губернатором.

Перед сном я позвонила Славе с Катей – они тоже укладывались спать. Как я поняла, Татьяна читала Кате на ночь книжку, а Слава складывал разбросанные за день игрушки. Ничего не скажешь – идиллия. При мне муж почему-то никогда особенно не интересовался детскими делами и уж точно не снисходил до каких-то там уборок. И что с ним такое сделала эта Татьяна? Может, для Славы много значила полноценная, в том числе и в сексуальном смысле, жизнь? То, чего я давно уже не могла ему дать?

И для меня, конечно, тоже близость с любимым человеком была очень важна, но в том-то все и дело, что с любимым. А со Славой этот момент давно потерялся. Прошел.

Катенька обрадовалась, когда узнала, как скоро я к ней приеду, и до слез растрогала меня, ответив на вопрос: «Что тебе, солнышко, привезти?», одним-единственным словом: «Себя». Ну как же такую дочку можно больше жизни не любить?! После звонка домой на душе стало легче – в Казани все было спокойно, никто мою Катеньку не обижал, и я напрасно изводила себя мучительными страхами и кошмарами.

Сергея с Надей я в тот вечер так и не дождалась – рано уснула.

Было здорово ехать по пустой воскресной Москве. Машина неслась по красивейшим центральным улицам города, а Уэнди с Беатрис, опустив до предела стекла, высовывались из окон и громко кричали: «Look! It’s wonderful!»[6] – каждый раз, когда мимо нас проносилось огромное и величественное сооружение сталинской эпохи. Я надувалась от гордости за державу и со снисходительной улыбкой на губах делала вид, что всю жизнь, каждый день вижу такие дома. А сама смотрела по сторонам с не меньшим восторгом и любопытством. Надо же, стоит очистить город от массы кишащих всюду людей и огромной своры нетерпеливых машин, как к нему возвращается утраченный в будни дух величия и кристальной чистоты, которую способны транслировать в мир только произведения искусства. Пораженная этим открытием, я шепотом признавалась Москве в любви. Несмотря на все связанные с ней страхи, разочарования и тоску, я чувствовала одно: Москва – это мой город. Обещающий, манящий, зовущий город моей любви. Из всех городов, что мне довелось увидеть, ни один не вызывал у меня такого поклонения и восторга, как этот, бывший для меня то эссенцией реальной жизни, то эликсиром волшебной сказки. Оставалось только заслужить право остаться в нем, отвоевать свое место под солнцем. И обязательно поделиться им с моей маленькой Катей.

Борис Всеволодович – приятный седовласый мужчина с гордой осанкой военного человека в высоком звании – встретил нас на пороге огромного светлого кабинета. Улыбнулся доброжелательной открытой улыбкой и пригласил садиться. Мне даже показалось, что на меня он посмотрел особенно нежно – как на внучку. На душе стало тепло. И правда, много ли человеку надо? Да чтобы заметили его, одарили ласковым взглядом и отнеслись как к живому существу, а не как к предмету обстановки.

Губернатор говорил четко, с расстановкой, терпеливо ждал, когда я закончу с переводом, и только потом приступал к следующей фразе. Беатрис, поддавшись созданному гостеприимным хозяином общему настроению тепла и уюта, не тараторила как заведенная, следуя своей журналистской привычке сказать и услышать как можно больше, а задавала вопросы размеренно. И с улыбкой. Было видно, что и ей Борис Всеволодович очень понравился. А может, это такая профессиональная психологическая фишка – отражать своего собеседника. Настраиваться на тот же эмоциональный лад, говорить в том же темпе и тем же тембром, делать схожее выражение лица. Зная о подобном методе из курса психологии, я теперь имела возможность получить о нем максимальное представление на практике. Жаль, что я так не умею и вряд ли когда-нибудь научусь – если уж человек мне нравится, я и безо всякой психологии буду солнышком сиять и «отражать» его, а если не нравится, как вчерашний министр, бессмысленно пытаться выдавить улыбку. Все равно она получится фальшивой. Но я дала себе честное слово потренироваться. Глядишь, с таким умением и жить станет легче.

Мы говорили о ресурсах Московской области, о ее инфраструктуре, о культуре, сельском хозяйстве, производстве и сохранившихся ремеслах. Губернатор рассказывал так интересно и заразительно, что мне и самой захотелось побывать в разных городах и селах Подмосковья, увидеть сохранившиеся старинные церкви и крошечные деревенские музеи, попасть на восстановленные заводы, погулять по красивым лесам и полюбоваться на озера и реки. Беатрис все больше напирала на то, чтобы губернатор дал нам рекомендации, адресованные руководителям крупнейших подмосковных предприятий с объяснениями, как полезно будет Московской области привлечение иностранного капитала. Но я не стала переводить весь этот бред. Не хотелось мне, чтобы, прикрываясь именем Громова, Беатрис навязывала людям рекламные услуги. Если моим соотечественникам действительно понадобится иностранный капитал, они и сами сообразят, как его привлечь. Подрывная деятельность Беатрис и ее сотрудников к благим намерениям помочь встать на ноги государству Российскому никакого отношения не имела. Им бы деньги, как и всем, содрать.

Вместо того чтобы выклянчивать у человека подпись на заготовленные нами заранее письма, я самовольно задала вопрос, который не давал мне покоя в течение всего интервью.

– Извините, Борис Всеволодович, но зачем вам столько телефонов? – На столе Громова громоздился десяток разных аппаратов – от старинных из дерева, отделанного желтым металлом, до современных моделей из пластика. – Они что, все работают?

– Работают, разумеется! – Губернатор весело рассмеялся. – На рабочем столе вообще не должно быть ничего лишнего – только то, что нужно для дела.

– А как же быть, если они вдруг начнут звонить все сразу? – не удержалась я от следующего глупого вопроса.

– Правильно расставить приоритеты, – серьезно, но с улыбкой, ответил Борис Всеволодович. – Что же еще?

– Спасибо! – Я не удержалась от широкой улыбки. – Я запомню.

Из приемной мои работодатели выбирались в самом отвратительном состоянии духа – Беатрис шипела на меня, как змея, а Уэнди ей поддакивала.

– Ты плохо переводила про рекомендации! – Она потрясала в воздухе своим дорогущим, явно дизайнерским, кожаным портфелем.

– Я все перевела дословно, – мне не хотелось ни с кем ругаться. Встреча с Громовым оставила приятное ощущение уверенности и покоя. Нужно было сохранить его, не растрачиваясь на глупые эмоции. Еще с Артемом предстоят тяжелые переговоры. Пригодится.

– Почему тогда он ничего не подписал? – Беатрис даже раскраснелась от гнева.

– Наверное, не захотел подписывать без согласования с заместителями. – Я старалась успокоить разбушевавшегося руководителя проекта. – Мы же оставили бумаги. Подпишут – позвонят.

– Дура! – Мы уже вышли на улицу, и Беатрис не сочла нужным сдерживать свои эмоции дальше. – Если сразу не подписал, значит, просто выбросит! Ясно?!

Я пожала в ответ плечами. И даже не подумала оскорбляться. Зато Уэнди неожиданно перешла на мою сторону и зашептала что-то Беатрис на ухо – видимо, призывала к корректности в обращении с русскими сотрудниками. Беатрис отмахнулась от нее, как от мухи, и, отвернувшись от нас обеих, залезла в машину. Уэнди забралась следом. Я, как всегда, села вперед, рядом с шофером. Кажется, по этикету это место обычно отводится охраннику или тому, кто значительно младше по рангу. Но я не возражала – во-первых, ни за что не хотелось сидеть слишком близко от Беатрис, во-вторых, впереди укачивало меньше. А ранги, чины и регалии – дело наживное. Да и к чему все это нужно? У меня по-другому расставлены приоритеты. Я улыбнулась, вспоминая слова губернатора, и прикрыла глаза. Продержусь еще пять суток, потом сяду в поезд и поеду к Кате. На целых два дня забуду и про журналистов, и про интервью, целых тридцать шесть часов пробуду с любимой дочкой, не отходя от нее ни на секунду.

По приезде в офис мне неожиданно и приятно повезло – Уэнди, пока Беатрис не видела, отсчитала мне двойную зарплату: целых пятьдесят долларов! Всего за полдня работы! И шепотом попросила не обижаться, дескать, у Беатрис сегодня «не все дома». А для наглядности покрутила пальцем у виска. Оказывается, та поссорилась со своим непутевым бойфрендом, который путешествовал с ними кем-то вроде приживала и постельного ленивца. Редко кто видел его за пределами кровати или дивана, а главное, без стакана в руке. Но, видимо, были у него какие-то иные, тайные, заслуги, и теперь Беатрис мучительно переживала его поспешный отъезд в Великобританию и свое одиночество. Я понимающе кивнула и сказала, что совсем не обижаюсь. Тем более что у Беатрис весьма уважительная причина для злости на весь белый свет – кому же знать, как не мне. Я попрощалась и убежала – через тридцать минут мы должны были встретиться в метро с Артемом.

Глава 5

– Куда пойдем? – Я взяла Артема за руку и прижалась к нему плечом. Сколько ни пыталась воспитывать свое упрямое тело и внушать ему, что пора вести себя скромнее и поумерить бурные реакции на появления Артема, прислушиваться оно ко мне не собиралось. Каждое прикосновение по-прежнему оборачивалось жаждой подчинения и страстью. Ну что ты будешь делать?!

– Для начала – прогуляемся. – Артем успел почувствовать мое состояние и успокаивающе погладил по руке. – Потом в японский ресторан: у нас с тобой сегодня встреча с хорошим человеком насчет работы. Ну, и вечером, если Серега не будет против, поедем вместе к нему.

– С ночевкой? – Я обрадовалась как ребенок. С момента моего поселения в Москве мы еще ни одной ночи не провели вместе с Артемом.

– Да. – Он чмокнул меня в губы и потащил за собой.

Мы вышли из метро и зашагали вверх по улице, оставляя за спиной Кремль, который успели наводнить толпы любопытствующих туристов. Было хорошо. Рядом с Артемом я сегодня ощущала себя так, будто он был и воздухом, и весной, и солнцем. Я помнила о том, что он ни на что не может решиться, знала, что его раздирают мириады противоречий. Но сегодня я была уверена в том, что он любит меня на самом деле – иначе стал бы так переживать, заботиться, волноваться? Все еще может у нас сложиться – главное, не отчаиваться. Ему только нужно на-учиться преодолевать свой страх. Жить собственной жизнью. А я должна объяснить, что бояться – значит обрекать себя на печальную участь (рассказать ему, что ли, историю Анни Плейден?), бояться – значит жить по указке других, бояться – значит запретить себе любить. Ладно, нужно будет как-нибудь собраться с духом. Или книжки правильные подарить. Пусть прочитает, наверняка на многие вещи посмотрит по-другому. Точно. Заеду завтра после работы в книжный магазин. Что ж делать, придется действовать не раз уже испытанным его мамой способом. Не все ей одной подсовывать ему религиозные статьи.

Пока мы гуляли, я болтала без умолку, рассказывая Артему о своем новом, практически «правительственном» образе жизни, а он снисходительно улыбался. Потом мне стало интересно, с кем мы идем встречаться и чем нам это может помочь. И Артем рассказал про своего давнего приятеля – Матвея, весьма известного в определенных кругах человека, руководившего закрытым пиар-агентством. Специализировалась его контора на организации предвыборных кампаний разного рода и ранга политикам – то бишь всем, нацеленным на депутатские и правительственные кресла.

– Подожди-подожди. – Я как-то не сразу уловила смысл сказанного. – А разве не партии предлагают своих кандидатов и организуют предвыборную кампанию?

– Слушай, ну я не специалист. – Артем пожал плечами. – Я только знаю от того же Матвея, что за определенную сумму он создает из просто богатого человека депутата, что называется, под ключ. Понимаешь, кто-то же должен разработать программу продвижения, организовать расклейки, рассылки, телеэфиры, побегать по инстанциям с пухлыми конвертами. То есть, по сути, сделать все, чтобы создать продукт, который заинтересует финального потребителя – избирателя.

– Что-то больше смахивает на бизнес. – Я задумчиво покачала головой.

– А это бизнес и есть. Ты еще не заметила, что у нас все успешные производственники и предприниматели либо в родственной, либо в иной какой связи с политиками? – Артем свернул в очередной переулок.

– Наверное, – на ум услужливо пришел пример родного Татарстана, где любая состоявшаяся в большом бизнесе личность оказывалась так или иначе родственной Президенту.

– Так вот, – Артем извлек из кармана мобильный телефон и стал набирать номер, – Матвей рассказывал, у нас многие правительственные должности созданы, чтобы лоббировать чьи-то интересы, и потому элементарно стоят вполне конкретных денег.

– Да ладно! – Я отмахнулась от жуткой картины, невольно созданной Артемом. – Не верю.

– Дело твое. Я и не настаиваю. – Он пожал плечами и прижал телефон к уху.

Через десять минут мы уже сидели в огромном двухэтажном японском ресторане с Матвеем – худощавым мужчиной лет тридцати пяти с сединой в густых волосах – и его, судя по всему, полуслучайной подругой, полной брюнеткой, которая была уже подшофе, а потому безжалостно липла к своему кавалеру. После каждой предпринятой ею атаки Матвей отодвигался, но деревянная лавка угрожающе близилась к концу. Ее длины хватило бы максимум еще на два-три нападения со стороны хищной девицы.

Я с любопытством оглядывалась по сторонам, рассматривая официанток в длинных кимоно, иероглифы на стенах, бамбуковые перегородки и столы из тяжелого рельефного дерева. Было непривычно. Перспектива оперировать палочками вместо вилки немного пугала.

В три часа дня я уже хотела есть так, будто меня не кормили целую вечность: все эти интервью с руководителями страны высасывали море энергии и нервов. Но, едва взяв в руки меню, я поняла, что придется терпеть до дома. Во-первых, цены были, мягко говоря, негуманными, во-вторых, как ни старалась, я не могла найти ничего похожего на понятную организму русского человека пищу. Ну, разве что «пельмени с креветками», хотя назывались они как-то совсем по-другому, и, если бы не разъяснения под названием, я бы никогда не догадалась ни о форме, ни о содержании продукта. Матвей, заметив смятение на моем лице, воспользовался ситуацией и пересел ко мне на скамейку.

– Так, Артем ничего не понимает. – Он вытащил у меня из рук меню и принялся энергично листать. – Я тебе сейчас все объясню.

И объяснил. Про сырую рыбу, отварной рис, водоросли, соевый соус, васаби и прочую белиберду. С голоду от подобных рассказов меня начало немного мутить, и я малодушно подумала, что лучше было бы купить в «Макдоналдсе» гамбургер и съесть его с риском для жизни. Но назад пути не было – над нами уже доброжелательным оранжевым столбиком возвышалась казахской наружности официантка. Пришлось выбирать. Проблему несколько облегчило заверение Матвея в том, что он угощает всех. Я остановилась-таки на пельменях в силу их понятности и простеньких – без изысков – роллах. Рис, рыба, водоросли. Бр-р-р.

На поверку все оказалось не так уж страшно, а уж под саке и вовсе пошло хорошо. Вот еще одна особенность русского человека – есть он будет далеко не все подряд, какой бы ни был голодный. И станет предварительно дотошно выспрашивать, что, к чему да как. А вот что касается алкогольных напитков – выпьет что дадут. Лишь бы градус был. Помню, как сильно меня порадовал в свое время ответ одного нашего общего с Каримом знакомого на вопрос: «Андрей, вы пьете кальвадос?» – «Если жидкий – пью», – резонно заметил Андрей.

Чем чаще на нашем столике меняли пустой глиняный кувшинчик с саке на полный, тем веселее всем становилось. Матвей говорил много и охотно, а я удивлялась тому, как сильно его жизнь отличается от нашей с Артемом. А ведь, казалось бы, в одной стране живем.

Артем подкараулил момент, когда Матвей окончательно расслабился, и начал рекламировать меня, выводя рулады на все лады, «какая я хорошая, умная, ответственная и вообще, кандидат наук». Матвей слушал, опустив голову на грудь и мечтательно закатив глаза.

– В любовницы возьму, – заплетающимся языком подытожил он и повернулся ко мне: – Пойдешь?

– Как Артем скажет! – Черт бы побрал это саке! Чего только под влиянием незнакомой жидкости не ляпнешь. Вредно мне было, видно, столько читать о парижской жизни артистической молодежи времен Аполлинера. Совсем стыд потеряла! Я испуганно взглянула на Артема, чтобы посмотреть, не обиделся ли он.

– Да?! – Артем нетрезво удивился. Он-то, как ему казалось, пытался пристроить меня на постоянную работу, почти по профилю, а тут – нате вам, в любовницы. Потом на его лице расплылась хитрая улыбка. – Сколько?

– Тебе – штука. Единовременный одноразовый платеж. – Матвей улыбнулся мне. – Яне – пятьсот в месяц, пока не надоест.

– Дешево, – однозначно заявил Артем. Он поднял кувшинчик и стал разливать по керамическим рюмкам.

– Ладно, – Матвей посмотрел на него, с трудом фиксируя в нужном направлении мутный взгляд, – сам скажи.

Я сидела не дыша: совершенно перестала понимать, что происходит. То ли они вполне серьезно затеяли эти торги, то ли шутят. Девица Матвея к тому времени уже обиделась и испарилась, так что даже апеллировать было не к кому. Да еще, как назло, то ли от выпитого, то ли от фривольности ситуации, меня охватило невыносимое возбуждение. Хотелось сию же секунду, чуть ли не здесь же – на этом самом столе, – отдаться Артему. И если Матвею нравится, пусть смотрит. О-ой, что-то голова совсем закружилась.

– Мне – пять, ей – по штуке. – Артем не рассчитал и налил Матвею через край.

– Не-е-е, – Матвей отрицательно покачал головой и поднятым указательным пальцем одновременно. – Сейчас не могу. Тяжелые времена. Так что трахай сам.

– Буду! – тяжело кивнув головой, согласился Артем. И они, пьяно перемигнувшись, одновременно рассмеялись.

– Что, испугалась? – поинтересовался Матвей, оборачиваясь ко мне. Знал бы он, какие у меня в голове возникали картины, пока они разыгрывали свой спектакль, дурацких вопросов бы не задавал.

Я с трудом произнесла «нет» и для наглядности помотала головой. Бедной голове было тяжело уже не то чтобы раскачиваться, а даже элементарно держаться на плечах. Ощущение было такое, что она все время норовит в своем кружении оторваться и укатиться под стол. Вот уж поистине будет зрелище, достойное эпитета «macabre»[7]. В духе Эдгара По.

– Правильно! Хорошие девочки доверяют своим мужчинам, – Матвей громко отхлебнул из рюмки. – А может, разочек согласишься? Одну ночь вполне потяну.

Мне и слова не дали сказать.

– Эй-эй, держи себя в руках. – Артем наконец проявил признаки вменяемости. – Я тебя просил человека на работу устроить, а не к разврату приобщать.

– Да понял я, – Матвей махнул рукой, – только у меня теперь на самом деле все непросто. Думаю, свернем мы свою деятельность.

– Что так? – Артем удивленно вскинул брови.

– Нашлись уже товарищи пошустрее, – Матвей тяжело вздохнул. – Я и с тобой-то встретиться хотел, чтобы один вопрос обсудить. Не поможешь в Англию отсюда свалить? Ты же там почти уже свой. Наверняка знаешь, что к чему.

– Примерно знаю. – Артем сразу сник. – Я-то только по приглашению от научных центров езжу.

– Ну и когда снова едешь? – Матвей заинтересованно подался вперед.

– Через месяц.

Я онемела. Через месяц? Он так сказал? Сердце внутри меня сжалось и, кажется, перестало стучать. Так бывает. Когда летишь с ледяной горки вниз и вдруг понимаешь, что от стоящего на пути дерева тебе не увернуться, когда, словно в замедленной съемке, видишь, что твою машину по скользкой дороге несет прямо на притулившийся у обочины грузовик. Все это со мной когда-то было. Правда, господь сжалился: санки, подскочив на кочке, перевернулись раньше, чем доехали до ствола; машина в двух сантиметрах от грузовика, но все-таки остановилась. А теперь – удастся ли промотать время назад, не слышать эти слова?

– Ну, вот и узнай там, что к чему, – голос Матвея донесся до меня словно издалека. – Сообщишь.

Матвей расплатился, оставив тысяч пять рублей – не меньше. Я, почти не соображая, что происходит вокруг, автоматически отметила про себя, что мама в университете за месяц столько получает. Мы вышли на улицу, и Матвей отправился к припаркованным у обочины автомобилям.

– Подвезти? – услужливо предложил он. – Я на машине.

– Нет-нет. – Я торопливо отошла от серой «Тойоты». – Мы лучше погуляем.

– Ладно, – согласился Матвей и полез за руль.

– Артем, – я, позабыв на время о только что пережитом потрясении, страшно испугалась за жизнь Матвея и начала яростно шипеть, – сделай что-нибудь! Он или разобьется, или его посадят в тюрьму.

– Не-а. – Артем спокойно развернулся и пошел в другую сторону. – Он всегда так ездит. У него номера «свои» и какие-то волшебные корочки есть. Отпускают.

До дома Сережи мы добирались молча – язык у меня во рту совсем не ворочался, а Артем не горел желанием поговорить. Только приехав, я сразу попросила его позвонить Матвею – проверить, добрался ли он. Артем послушно набрал его номер, спросил: «Ты как?» – и, сморщившись, выслушал в ответ гневную тираду. Оказывается, этот герой уже давно добрался и завалился спать. А мы его, понимаешь ли, разбудили. Разумеется, мне досталось по цепочке за не к месту проявленную заботу о ближнем. Но как-то вяло, без энтузиазма, – все-таки Артем почувствовал свою вину за то, каким образом – хотя бы за это (!) – я узнала о его намерении уехать.

Мы сидели на кухне и пили сладкий чай. Хозяева ушли то ли в театр, то ли в кино, так что квартира часов до одиннадцати вечера оказалась в полном нашем распоряжении.

– Почему ты не сказал мне, что уезжаешь через месяц? – Я задала наконец этот вопрос.

– А что, для тебя в этом большая неожиданность? – Артем не смотрел мне в глаза. – Ты же давно знаешь, что большую часть времени я теперь живу в Кембридже. Если не поеду – потеряю позицию. Выбора нет.

– И дальше? – Еще чуть-чуть, и я готова была разреветься. Ну не может быть, чтобы я так страшно в нем ошиблась. Он же признавался мне в любви, он же не разыгрывал страсть – она была неподдельной, настоящей. Нельзя так притворяться, так играть! Да и чего ради?

– Ты спрашиваешь о том, как ты будешь здесь жить? – Артем тяжело вздохнул. – Ну, месяц у нас с тобой еще есть – организуем. Снимем тебе комнату или квартиру, найдем постоянную работу.

– У меня на квартиру нет денег! – Почему я говорю об этом? Почему не в состоянии рассказать ему, что у меня на душе, как она болит? – Зачем только я приехала в эту Москву?!

– Чтобы найти хорошую работу. – Артем уставился в пол. Кажется, он боялся теперь на меня смотреть.

– Нашла! – мое оцепенение неожиданно сменила ярость. – Клоуном для иностранцев за пятьсот долларов или вот еще – любовницей разорившегося дельца за те же деньги?!

Господи, почему я опять говорю не то? Неужели боюсь, что если начну уговаривать его, умолять, просить, то придется всю чашу обид и унижений выпить до дна? Боюсь, что он снова скажет свое неизменное «нет» и приведет тысячи причин в его защиту?

– Но не бывает же все и сразу, – возразил Артем, по-прежнему пряча глаза, – потерпи. Будет иначе. Всего пару месяцев назад ты получала всего пятьсот рублей.

Я вскочила с табурета, роняя его на пол, и, хлопнув ни в чем не повинной дверью, ушла на свой диван. Не могла я больше говорить! Ну что тут скажешь, если он все равно отказывается понимать. Если он не в состоянии оценить тех жертв, которые я принесла во славу его. Принесла в надежде сделать нас счастливыми.

Я лежала вниз лицом, поливая слезами подушку, и думала о том, какая же я дурная. Какой глупостью все в результате обернулось, каким унизительным и бессмысленным оказался мой побег. Артем гонит от себя эти мысли, не хочет знать, что именно ради него я бросила все и приехала в Москву. Он как страус прячет голову в песок, не желает видеть вещи такими, какие они есть. Почему он чувствует глубокую ответственность перед мамой и не чувствует ее – до конца не чувствует – передо мной? Ему бы пристроить меня на работу, в квартиру заселить. Как будто эти действия без возможности быть с ним рядом имеют смысл!

Дверь в комнату тихо скрипнула. Я не обернулась. Артем подошел к дивану, сел со мной рядом. Потом начал медленно, как-то задумчиво и грустно, ласкать. Я хотела заорать на него, чтобы убрал немедленно руки, что испортит мой единственный костюм. Но уже не смогла. Тело под его прикосновениями обмякло и стало податливым как воск. Я дрожала и хотела только одного – чтобы он не останавливался, чтобы продолжал. И он не остановился. Перевернул меня на спину, задрал до пояса юбку и вошел в меня, неотрывно глядя мне в глаза. По щекам моим все еще стекали слезы, а он растирал их большим пальцем и тихо, едва слышно, постанывал от возбуждения, касаясь мокрых ресниц.

– Ты плачешь. – Он шептал мне в самое ухо. – Это я заставил тебя плакать?

– Да. – Я ответила прерывисто, задыхаясь от вожделения.

– Пойми меня, я должен заставлять тебя страдать, чтобы ты познала радость. – Он продолжал шептать. – Ведь так?

– Да! – слово вырвалось одновременно со вздохом. Я готова была сойти с ума, узнавая в его словах Аполлинера.

– И я могу делать с тобой все, что захочу. Верно?

– Да!

– Потому что ты принадлежишь только мне. Потому что ты моя собственность.

– Да…

Мы лежали на скрученных в жгут простынях и даже не делали попыток пошевелиться. Я крепко, изо всех сил, прижималась к Артему и боялась того момента, когда он захочет покинуть мое тело. Слезы продолжали непроизвольно катиться из глаз. Но все, что существовало за пределами постели, было теперь далеким, неважным и смутным.

Стоило, несмотря ни на что, ехать в Москву. Стоило рисковать, стоило терпеть унижения, стоило возложить себя на плаху этой любви. Безумной, чувственной, страстной. Не знаю, что будет завтра, не представляю, как буду жить, но если помнить, если знать, что у меня есть – или даже была – такая любовь, значит, я живу не напрасно. Я еще крепче обхватила Артема руками и через мгновение, уткнувшись носом в его шею, уснула.

Глава 6

Я не поехала провожать Артема в аэропорт – не смогла. Не потому что работала – нет, он улетал в субботу. Просто, как ни старалась, не в состоянии была пересилить мерзкое ощущение того, что он меня бросает. Сознательно и обдуманно. Понимает же, черт возьми, что не в состоянии я на этот раз самостоятельно последовать за ним. Собраться, получить визу, окончательно бросить Катерину – из Москвы я хотя бы ездила к ней через выходные – и снова помчаться вдогонку за ним. Да и зачем? Чтобы опять жить чуть поодаль в ожидании редких, но сладких и болезненных ласк?

Все это слишком напоминало историю сбежавшей от Аполлинера Анни Плейден, все обернулось именно тем, чего я панически боялась. «Раздирающая тоска овладевает им, как только он остается один, грызет его, издевается, насмехается над его бессилием». Я могла бы собственной кровью подписаться под каждым словом Хартвиг, описавшей так состояние покинутого Аполлинера. А для того чтобы окончательно заставить себя спуститься с небес на землю, нужно было продолжить: «На сей раз нечего хитрить с собой – его не любят. А если и любят, то так робко, без веры и преданности, что игра не стоит свеч. Но если бы вот сейчас она сказала ему: останься, будем вместе – несмотря на эту горькую и только сейчас осознанную истину, он остался бы с нею, не колеблясь ни минуты, так долго он ждал, так дорого заплатил за ожидание». Мне нечего было к этому прибавить. Разве что до рези в висках, до самоуничтожения повторять про себя строки из «Песни несчастного в любви» Гийома Аполлинера:

Прощай, запутанная страсть,

Любовь пустая к той из женщин,

Что, наигравшись мною всласть

В Германии в году прошедшем,

Ушла, чтоб навсегда пропасть.

С Артемом мы попрощались за два дня до его отъезда. Сидели в полупустом кафе, и меня не отпускало ужасное предчувствие того, что я уже больше его не увижу. В тот вечер я подарила ему две книги – давно собиралась, только поначалу надеялась с их помощью что-то в нем изменить. А теперь было слишком поздно. Мне хотелось одного – чтобы «Убиенный поэт» Аполлинера и «Триумфальная арка» Ремарка уехали вместе с ним. Словно это был способ отправить в Англию частичку себя. Аполлинеру я отводила в своей жизни роль пророка чувственности и страсти, а Ремарку – почетную должность мессии всех отринутых и бежавших. Только он мог научить оптимизму и любви к жизни, когда, казалось бы, все потеряно и ничего больше нет.

Все выходные после отъезда Артема я проревела, не вставая со скрипучей раскладушки в снятой нами комнате. Помимо раскладушки, здесь были еще древний платяной шкаф, пропахший нафталином, в который я под страхом смертной казни не решилась бы повесить костюм, и старый письменный стол. Вся эта «мебель» давно уже просилась на свалку, но бережливая старушка – хозяйка квартиры – не спешила расстаться со своим захудалым добром. Послужит еще всяким да разным лимитчикам большого города – ее квартирантам. Все равно ж у них выбора нет. А за сто долларов в месяц и так сойдет. Артем нашел это жилище через знакомых, заплатил за два месяца вперед, помог мне переехать, но сам так и не задержался здесь дольше, чем на две минуты. То ли потому, что комната была слишком уж убогой и у него в ней снова началась «болезнь плохих помещений», то ли потому, что не хотел оскорблять неприличным своим присутствием милую нашу старушку. Не знаю. Но я осталась одна. То есть с бабушкой. Отдельную квартиру мы арендовать не смогли – слишком дорого. Да и я уже, по правде сказать, не видела смысла выбрасывать на ветер такие деньги. Не было у меня уверенности в том, что без Артема в Москве я надолго задержусь.

После переезда в эту дыру из светлой и уютной Сережиной квартиры я чувствовала себя так, словно за дурное поведение меня посадили в карцер. Только вот при всем желании не могла понять, что же я сделала не так. Но факт оставался фактом – приятная, а в последнее время и дружеская атмосфера в чистом доме Сергея и Нади сменилась для меня «раздирающей тоской» и одиночеством в этих заляпанных невесть какой давности грязью стенах. В первое же утро на новом месте я проснулась оттого, что почувствовала, как кто-то легонько щекочет мне пальцы. Я открыла глаза и увидела прямо перед собой на подушке огромного рыжего таракана. Не знаю, как я умудрилась не заорать. Зато вскочила как полоумная и начала отряхивать ночную рубашку: мне упорно казалось, что тараканы расползлись по моему телу везде, забились в каждую тканевую складку. В тот же день я накупила такое количество различных средств для распыления, раскладывания и размазывания по плинтусам, что в итоге чуть сама не отравилась в маниакальной решимости извести этих тварей. Самое смешное, что бабушку мою ни тараканы, ни манипуляции с баллончиками и тюбиками не волновали. Она только приветливо улыбалась мне практически беззубым ртом и все норовила усесться поближе, чтобы рассказать что-нибудь из своей жизни. В такие минуты мне вспоминался исключительно Раскольников. Какая тут французская литература, если вокруг омерзительно-русская жизнь?!

Сколько ни старался Артем, новой работы для меня найти не удалось. И я по-прежнему ездила с журналистами по правительственным кабинетам и резиденциям крупных отечественных компаний. Сама искать что-то я уже и не пыталась – не было сил. Все эти интервью утомляли меня и выматывали морально. Чем больше совершенно ненужной и случайной информации застревало в моей голове, тем отчетливее я понимала, как именно делается бизнес в России и производится управление государством. Чем больше времени я проводила в сияющих министерских кабинетах днем и в своем нищенском жилище ночью, тем хуже мне становилось. Подобные сравнения никому не могли бы прибавить жизненного оптимизма. Скорее наоборот.

В понедельник, после отъезда Артема, с опухшим от двухдневных слез лицом я отправилась на работу. На одиннадцать было назначено интервью с министром сельского хозяйства.

В это утро все валилось у меня из рук, все раздражало. Единственные чулки, когда я одевалась, порвались, пришлось натягивать колготки – в тридцатиградусную жару! Диссертационный костюм – сколько я его ни наглаживала – не желал выглядеть прилично, а на локтях пиджака отчетливо блестели предательские потертости. Набойкам на туфлях оставалось просуществовать максимум день-другой, они уже сточились почти до каблука. Синтетическая блузка из молочно-белой превратилась в противно-желтую. Пора было либо обновлять гардероб, либо завязывать со своей чересчур ответственной работой к чертовой матери! Да и какой смысл так жить, если то, что зарабатываешь, уходит на еду, повседневные расходы и поездки к ребенку. Правда, я отвозила в Казань несколько раз по три тысячи, но это было смешно. Слава долго издевался над «космической» суммой, которая, разумеется, вносит серьезные коррективы в материальное положение ребенка. Обязательно, всенепременно стоило ради этого бросать все и валить в Москву. Я не обижалась – не имела на это морального права.

К министерству мы подъезжали в разбитом состоянии духа. Убивала жара и мрачные мысли. Перспектива вылезать из машины с кондиционером на душную улицу не радовала никого. У Беатрис, помимо погодных и рабочих затруднений (ее маниакальная идея назначить интервью с Путиным, сожрав море усилий, так ни к чему и не привела), снова образовались неприятности личного плана. Только она начала было забывать своего «постельного ленивца» и переключилась на молоденького итальянца, который служил при ней кем-то вроде интернетного гуру и добытчика информации, как бывший бойфренд вернулся в Москву и поселился в ее кровати, как будто бы никакой размолвки и не существовало. Беатрис скрипела и лязгала зубами от злости, словно пантера, у которой отняли только что зарезанного олененка, но поделать ничего не могла. Я, понятное дело, тоже была погружена на дно собственных мыслей и переживаний.

Так что через вертушку Министерства сельского хозяйства мы проходили в сопровождении помощника министра как стадо баранов – тупо уставившись себе под ноги. Оживились мои иностранцы, только оказавшись перед удивительным лифтом министерства: выглядел он как в старинных фильмах – без дверей, без кнопок. Открытая кабина курсировала между этажами по своему собственному, независимому от входящих в нее людей, графику: сначала вверх, вверх, вверх – уперлись, потом только вниз, вниз, вниз. И так далее, без остановок. Успел заскочить – молодец, не успел – жди следующей попытки. Мы довольно долго топтались перед проезжающей мимо – то вниз, то вверх – кабиной, не решаясь в нее войти. Потом все-таки шагнули: ощущение было странным – одна нога уже уехала вверх, а другая осталась. Пришлось быстро-быстро подтягивать вторую, чтобы не зависать в проходе и не удариться головой о стремительно наползающий потолок. А потом журналисты как с ума посходили и еще добрых десять минут с хохотом катались вверх-вниз на лифте, выскакивая и снова забегая, под умиленно-снисходительными взглядами сотрудников министерства. Я больше не экспериментировала – настроение было не то – и заняла выжидательную позицию, то и дело обращая на помощника министра вежливо-извинительные улыбки. Он пожимал плечами и улыбался в ответ.

Разговор с министром у журналистов получался весьма приятный, но почти бессодержательный. Прежде всего потому, что я абсолютно не справлялась с переводом, и заклинивало меня чуть ли не на каждом слове. Собеседники большую часть времени вынуждены были обмениваться красноречивыми взглядами. Но министр был более чем снисходителен: терпеливо ждал, когда я закончу, и намеренно изъяснялся простыми словами.

То, что говорит Беатрис, я перестала понимать уже минут через пять после начала интервью и теперь совершенно наглым образом импровизировала с вопросами, особенно оживившись, когда выяснилось, что господин Гордеев родом из Марий Эл. И тут уж вместо обсуждения состава аграрного комитета Государственной думы, который почему-то болезненно волновал Беатрис, я начала задавать идиотские вопросы о том, какая живность водится в богатейших и прекраснейших марийских лесах, чистые ли там озера. Про рекомендательные письма я вообще переводить ничего не стала – обойдутся. Просто рассказала министру в общих фразах, в чем заключается деятельность британского пресс-агентства. А потом мы мило распрощались и даже пожали друг другу руки.

Неудивительно, что, когда мы вышли из кабинета, Беатрис дымилась, как головешка. Она еле-еле дотерпела до машины, а потом начала визжать так, что стекла дребезжали. Она орала, что ни на одно интервью я больше не попаду, что буду сидеть только в офисе и делать письменные переводы, что ни к какому серьезному человеку меня и на пушечный выстрел больше не подпустят. Я молча выслушала и вздохнула с облегчением. Напугали, блин, кота сосиской.

Главное, что зарплату, видимо благодаря усилиям Уэнди, мне не понизили и каждый день исправно платили по двадцать пять долларов. Я обзванивала приемные, отправляла факсы, корпела над переводами и наслаждалась возможностью ходить на работу в джинсах. Жара к тому времени, слава богу, спала. До отъезда журналистов оставалось всего полтора месяца, а я другой работы так и не нашла. Самое интересное – мой бумажник за время личных встреч с сильными мира сего просто распух от визиток. Я могла бы постараться: напомнить о себе, позвонить, навязаться, в конце концов. Наверняка бы где-нибудь что-нибудь срослось. Но заниматься нелюбимым делом и унижаться дальше не было сил. Как последняя дура я сидела в импровизированном офисе моих иностранцев, страдала презренной чепухой вроде перевода их амбициозных писем и ждала у моря погоды. Но если через две недели ситуация не изменится и я не определюсь, нужно будет принимать решение о возвращении в Казань. Журналисты уедут в свою Великобританию, жить мне будет попросту не на что. Артем на этот раз уехал в Кембридж минимум на год. Какой смысл караулить его в Москве? Однозначно вернусь.

Теперь я почти все время проводила за компьютером. Когда журналисты топтались за спиной – усердно работала, но как только они отбывали на очередное интервью, сразу же открывала mail.ru в надежде найти новое письмо от Артема. И, как правило, находила. То ли тоска его заела в чужой стране, то ли он действительно по мне скучал, но письма его стали обстоятельными, длинными и, как бы это сказать, даже лиричными:

«Здравствуй, Яна. Я рад, что тебя не расстроили перемены на работе – согласен, лучше уж спокойно заниматься своим делом, чем терять нервы на встречах с министрами. Хотя, с другой стороны, согласись, это был необычный опыт. Будет о чем детям рассказать.

А у меня тут перед домом цветочки какие-то расцвели. Странно даже, чего это они в середине лета. Теперь лужайка во дворе выглядит как сказочный ковер – пестрая и колышется от каждого дуновения ветра. Жалко, что ты этого не видишь.

На самом деле, я многое хотел бы тебе показать: Кембридж безумно красивый город. И средневековый, и современный. Старинные замки, в которых расположились университеты и колледжи, стоят бок о бок с книжными магазинами из бетона и стекла. А самое интересное – все это гармонично сочетается. И если учесть, что в городе царит студенческая атмосфера… Уверен, тебе бы здесь понравилось.

Вчера здесь проходили выпускные во всех университетах. А до этого было праздничное шествие студентов и преподавателей: все в мантиях, в черных шляпах. Красиво! Если получится, постараюсь потом тебе фотографии переслать.

Пиши. Мне тебя не хватает.

Целую. Артем».

Я впадала в отчаяние от подобных писем – ну неужели можно быть таким жестоким, так запросто раздирать мне в клочья душу? Уехал – и все. Умерла – так умерла, как говорится. Лучше бы уж он, как Анни Плейден, совсем пропал, затерялся в этом огромном мире.

Но, несмотря на боль и обиды, на каждое письмо я отвечала, правда, коротко и сухо, ссылаясь на то, что много работы. Какое там много! Больше половины времени мне нечего было делать, и я лазила по Интернету, подсознательно оказываясь каждый раз на сайтах, посвященных университетскому городу Кембриджу.

Дни побежали быстро, московская жизнь уже вошла в привычку и двигалась по заученному кругу. Я привыкла к своей комнатке – после того, как отдраила там все до блеска и выгнала, я так думаю, к соседям, тараканов. Я спокойно относилась теперь к огромным расстояниям и научилась постоянно носить с собой книгу, чтобы читать в автобусе и метро. Мне больше не казался чужим этот громадный город, но я была в нем одна. Одна в постели, одна в метро, одна в офисе иностранцев – меня ни на секунду не покидало гнетущее чувство глубокого одиночества. И это несмотря на то, что вокруг сновали люди, люди, люди.

Люди ходили по улицам. Люди окружали меня на работе. Люди отвечали по телефону, когда я обзванивала приемные важных персон и пыталась вести набившие оскомину «деловые» переговоры.

– Добрый день, вас беспокоит британское пресс-агентство. Мы вам письмо вчера по факсу высылали.

– Это то, где предложение дать интервью? Мы отказываемся.

– Ну, что вы. Не стоит так сразу решать. У нас известное и почитаемое в Великобритании издание, с мировым именем.

– Вот-вот. Вы нас три года назад уже на это имя поймали. Два часа драгоценного времени руководитель потратил на интервью, а в вашем рахитичном приложении к этому самому изданию с мировым именем не вышло ни строчки. Только реклама.

– Боюсь, вы нас с кем-то путаете. Мы совершенно другая…

– Название у вас другое, а суть и прикрытие те же.

– Но…

– Девушка, послушайте. Вы не тем делом в жизни занимаетесь. Нужно работать на благо своего государства, а не во вред.

– Подождите, я не…

Короткие гудки. От таких разговоров на душе становилось гадостно и тошно. Само собой, не тем я занимаюсь. Разумеется, нужно трудиться на благо. Но вот незадача – неинтересно этому государству то, что я знаю и умею. Дела ему нет до моих литературных изысканий и открытий. Зачем они?! Ведь никакой ощутимой прибыли вся эта деятельность не приносит.

Но с журналистами и вправду пора было завязывать. Всех, с кем они могли назначить интервью по причине неосведомленности и доверчивости респондентов, они уже получили. Остальные, видимо, сидели в своих креслах давным-давно и не раз наступали на грабли подобных уловок западных пресс-агентств. Так что последнее время все телефонные разговоры были как две капли воды похожи один на другой и вызывали острые приступы тяжелейшей депрессии.

Кроме этого мерзкого ощущения, меня не покидало чувство вины перед близкими людьми – прежде всего перед Катей – и слезливое состояние жалости к себе. Зачем нужны были все принесенные ненасытной любви жертвы, если теперь я одна на всем белом свете, вдали от ребенка и от любимого человека? Я готова была удавиться от горя, сидя душными вечерами на скрипучей раскладушке в чужой темной комнате и изводя себя воспоминаниями о прошлом. О том времени, когда у меня был свой дом, любимое дело и какая-никакая, а уверенность в завтрашнем дне. Господи, что же я сотворила?! Артем все равно сбежал. И от меня, и от связанных со мною проблем. И я, пока совсем не сошла с ума от первой настоящей и зрелой любви в своей жизни, окрашенной в болезненно-романтические цвета аполлинеровской прозы, знала, что будет так. Но потом потеряла связь с реальностью и забыла. И не только об этом. Забыла, что Артем живет среди обычных людей, что его воспитала консервативная богобоязненная мама, что у него иные представления о жизни и о морали. Никогда не поймет он, как не поняла в свое время Анни Плейден, что стоит быть самим собой ради любви. А у меня уже не будет шанса ему это доказать.

Я была бы рада не думать об Артеме, но он навязчивой мыслью возвращался ко мне снова и снова. В воспоминаниях, в размышлениях, в письмах. Мне постоянно хотелось с кем-нибудь о нем поговорить. Спасением моим стала Уэнди: на очередной участливый вопрос: «Yana, why are you so sad?»[8] – я не сдержалась и выложила все. А Уэнди – вот удивительно – внимательно слушала и искренне переживала. Когда я замолчала, сказав, что, как только журналисты закончат здесь свою работу, я тут же вернусь обратно, в Казань, она подняла на меня огромные, полные сочувствия глаза, и сказала: «Не надо, я постараюсь тебе помочь».

Сама бы я никогда не догадалась, а главное, не решилась – даже если бы знала все механизмы – сделать то, что предлагала мне Уэнди. Она терпеливо объясняла, какие шаги следует предпринять, убеждала, что у меня обязательно получится, нечего бояться – если уж, будучи специалистом по французской литературе, я справлялась с английскими интервью… Я отчаянно мотала головой, пытаясь объяснить, что все это было плохо, что решилась я на такой шаг только от безысходности, а сейчас больше всего хочу спрятаться, испариться – вернуться к себе домой. Уэнди ничего не хотела слушать. Она сказала, что я обязана использовать свой шанс, ради дочери и ради себя: если уж в России не ценят литературу и науку, а это мое призвание, нужно ехать туда, где государство поддерживает и понимает таких людей, как я. Где люди осознали, что преданные своему делу педагоги и исследователи делают будущее. Духовное и интеллектуальное будущее страны.

Уэнди объяснила, что, имея защищенную в российском вузе диссертацию, я вполне могу претендовать на позицию так называемого PostDoc’а[9] в каком-нибудь английском университете. И почему бы не выбрать точкой своей атаки Кембридж? Сейчас важно составить грамотное CV[10] – она поможет собрать список опубликованных тезисов и статей, подать заявки на все, какие только можно, научные конференции. Часто бывает так, что человека замечают именно во время его выступления за кафедрой – если он действительно профессионал – и предлагают позицию в университете. PostDoc, разумеется, не бог весть какая фигура: разрабатывает заданные проекты, делает что скажут, но необходимо с чего-то начать. Главное, чтобы сейчас куда-нибудь взяли, чтобы повезло! А дальше многое будет зависеть от меня – можно, в принципе, и до лектора, и до профессора дорасти, были бы мозги и амбиции.

– А ты в Кембридже была когда-нибудь? – задала я с замиранием сердца свой вопрос: одно дело, когда человек рассуждает чисто теоретически, другое – знает кухню изнутри.

– Конечно! – Уэнди горделиво вскинула голову. – Я там училась.

– Да-а?! – Вот уж не думала, что в таком разбитом состоянии духа смогу найти в себе новые надежды и силы! Я, не скрывая буйного восторга, с объятиями набросилась не Уэнди. Она смущенно улыбнулась мне, но не отстранилась.

– Там здорово! – Уэнди, видимо, решила еще и поддразнить мое воображение. – Студенческая атмосфера. Поклонение науке. Да что там говорить – лучшие профессора, богатейшие библиотеки. А книги, какие угодно, вообще продаются прямо на улице, в лавках и в забитых до потолка букинистических магазинах.

Я нетерпеливо заерзала на стуле: от рассказов Уэнди у моего воображения уже чуть ли не слюнки потекли.

Уэнди продолжала рассказывать взахлеб о жизни Кембриджа, а я уже плохо слышала ее. Перед глазами вырастал самый прекрасный и чудесный город на планете. Город, где история, архитектура, люди – все служит на благо науки. Неужели такое возможно?! Каким же нужно быть счастливчиком, чтобы туда попасть!

– А иностранцев там много? – спросила я с надеждой.

– Много! – радостно улыбнулась Уэнди.

– А среди научных сотрудников и преподавателей? – не унималась я.

– Половина, – успокоила Уэнди.

– Даже среди филологов?! – уже почти на грани остановки главной мышцы в организме прошептала я.

– А чем филологи хуже? – искренне удивилась она. – У меня самой среди филологов много друзей.

После этого разговора меня как подменили. Пропали и отчаяние, и грусть. Вот что значит возрожденная надежда, вот что значит дать человеку шанс и заставить все мысли работать в одном направлении – поиска успеха. Я ничего не сказала о своих намерениях Артему – хотя письмами мы обменивались по-прежнему почти каждый день – и начала с небывалым энтузиазмом готовиться к атаке на британские научные центры. Про работу я практически забыла. Мало того – я еще и Уэнди отвлекала то и дело с просьбами посмотреть тот или иной пункт своего CV. С ее помощью мне удалось выгодно изложить суть диссертации и составить такой внушительный список своих опубликованных научных статей, вспомнив все, включая изданное еще в студенческую пору, что самой становилось страшно. Неужели я и в самом деле такая умная?! Проблема, как объяснила мне Уэнди, была только в том, что зарубежных публикаций у меня мало – всего две, да и те на французском. Нужно было срочно выпустить какие-нибудь статьи и в Англии. И я, с небывалой энергией, кинулась искать с помощью Уэнди подходящие для намеченного дела британские журналы. Пять статей были написаны за недельную бессонницу и отправлены адресатам. Две ушли с сопроводительным письмом от Уэнди к каким-то ее студенческим друзьям. Одно письмо я случайно прочитала, и оно меня растрогало до слез: «Майкл, привет! Как твои дела? Надеюсь, в порядке. В приложении посылаю небольшой материал для вашего университетского журнала. Прочти. Мне понравилось – очень современная и тонкая трактовка эротической прозы Аполлинера. Да и тема не затертая, уверяю тебя, читателю будет интересно. Говорю как журналист журналисту. Яна Семенова сейчас работает у нас. Целеустремленная и умная девушка. Она из тех людей, кто не сдается и добивается успеха, несмотря на трудности. Знаешь, если б я вдруг оказалась на ее месте, даже и не знаю, что бы со мной было. Но русские женщины, по-моему, сделаны из другого теста. Они все могут, на все готовы, ко всему способны. Подробнее объяснить не смогу – если когда-нибудь увидишь, сам поймешь. Будет время – пиши. Работы у нас уже немного, так что быстро отвечу. Удачи! Уэнди».

Неужели Уэнди действительно считает, что я умная и целеустремленная? А как же все эти позорно проваленные интервью, как моя врожденная неспособность к бизнесу? Мне-то казалось, что со стороны я кажусь обыкновенной неудачницей, самонадеянной дурой – уверена, что только так и думают обо мне другие: Света, например, Беатрис. Мнение Уэнди прибавило мне сил.

Время шло. Стремительно приближался день отъезда журналистов. Две статьи из пяти отправленных были приняты (одна из них не без помощи Майкла), но публикации ожидались только в октябре-ноябре. Меня даже пригласили на одну конференцию в Кембридже, в декабре, – не совсем, правда, по моей теме, но можно было бы и съездить. Чем черт не шутит. Но, подсчитав предстоящие затраты, я отказалась от этой мысли: где я возьму полторы тысячи долларов?! Я могла ехать только по приглашению на работу – тогда бы билеты, визу и проживание мне оплатили. Но от научных центров и университетов, в которые я отправила CV, ответов не приходило.

Журналистам оставалось пробыть в Москве всего одну неделю. Никто уже толком и не работал – перед смертью не надышишься. Тем более что всевозможных интервью, да и заказов на рекламу, гаврики мои британские насобирали вполне достаточно, чтобы считать свое трехмесячное пребывание в Москве не только окупившимся, но и очень даже прибыльным. И это несмотря на мою подрывную деятельность. Все-таки не перевелись еще на Руси доверчивые и добрые люди! Настроение у моих коллег было весьма дружелюбным: даже мне, неоднократно вставлявшей им палки в колеса, выдали что-то вроде премии. Целых двести долларов! Преданной делу Светлане отвалили, разумеется, гораздо больше, но я в подробности не вдавалась. Пятьдесят долларов я отвезла Алексею Константиновичу в агентство, как обещала (давно уже собиралась), а еще пятьдесят потратила на подарки журналистам – купила каждому по русскому сувениру и еще полдюжины бутылок московской водки. Сама не знаю, как доперла. А когда доперла – поняла, что это я зря. Поскольку пить мы начали в тот же день и не просыхали до самого момента их отъезда в аэропорт. Последние дни в Москве оказались для меня окутаны смутным туманом – помню только, что постоянно чего-то ждала, но ожидание это успехом не увенчалось. Перед расставанием мы с Уэнди обменялись почтовыми адресами – свой я написала для нее на салфетке: что-то ничего другого под руку не попалось. А потом краем глаза заметила, как Светлана, убирая со стола, воровато оглянулась и сгребла салфетку в кучу с другим мусором. «Ну и черт с тобой», – пьяно подумала я.

Перед уходом я в последний раз проверила свой почтовый ящик, в последний раз поняла, что ждать больше нечего, и поехала на вокзал. За билетом.

Нельзя сказать, что мне жаль было уезжать. Вовсе нет! Мы с Москвой отдали друг другу все, что смогли. И свою романтику, и свои жизни, и свое время. Ну что поделаешь, если во всем не совпали. Не было здесь для меня возможности реализовать свои внутренние силы, свое предназначение. Хоть и говорил Карим, что «в Москве всем места хватит». Нет, все-таки не всем. Только тем, кто готов бесконечно «прогибаться под изменчивый мир» – спасибо Макаревичу, сама бы я так точно не отразила – и подламывать себя под рельефы нашего каверзного времени. Времени, перегруженного заботами о деньгах, выгодных взаимодействиях и власти. Не мое это все. Не мое.

Я уезжаю домой, к своей любимой Кате. Возвращаюсь к работе, которая мне по душе. Проживем как-нибудь: не я одна такая. Что поделаешь, если каждому отмерена своя доля удачи – видимо, мне ее выдали совсем чуть-чуть. Ну, ошибалась Уэнди, говоря, что такие, как я, добиваются успеха, ну не сложилось в моей судьбе любви на всю жизнь, ну не смогла я избежать ошибок и обид. И что ж? Все равно в Москве я была счастлива много раз. Все равно научилась любить по завету Аполлинера так, как дано немногим. Все равно теперь есть на свете такой город – Москва моей любви. Не стоит ссориться и портить отношения с ним из-за того, что в итоге ничего не сложилось. Нужно сохранить его в памяти и ценить.

И я старалась сохранить – смотрела в окно поезда сосредоточенно, до рези в глазах, чтобы навсегда оставить в сердце этот печальный и величественный образ. Поезд странно дернулся – видимо, прицепили паровоз. Я сидела и размышляла, позвонить Артему или не стоит: приеду домой – потом напишу, все объясню. А пока думала, телефон пропищал, дважды и с надрывом. Я со вздохом извлекла его из сумки, досадуя на то, что Артем решил написать мне в такой неподходящий момент – больше эсэмэсок никто не присылал. Теперь вот придется сознаться, где я и что. Он начнет уговаривать остаться в Москве, попробовать еще раз. Ну, нет у меня больше сил сражаться! Отпустите меня с миром – о большем не прошу. Я поднесла телефон ближе к глазам и обомлела – на крошечном экране высветились слова, смысл которых я не смогла осознать с первого раза: «Я люблю тебя. Ты еще помнишь, что обязана подчиняться мне во всем? Переезжай ко мне в Кембридж вместе с Катей».

Я прочла три раза, потом сердце бешено, в исступлении, заколотилось. В абсолютной панике я заметалась, схватила сумки и выскочила на перрон, растолкав собиравшихся убрать лесенку и закрыть дверь вагона проводниц. Черт с ним, с билетом!!! Пусть пропадет. Я шла к вокзалу, чуть покачиваясь, и никак не могла отдышаться.

Хотя, как выяснилось позже, из вагона я, переволновавшись, выскочила зря – побродив с полчаса по вокзалу, поговорив раз сто с Артемом по телефону, я наконец сообразила, что мне все равно нужно ехать в Казань, чтобы оформить развод. Обзывая себя последней дурой, я отправилась покупать новый билет.

Полтора месяца ушло на завершение документальных супружеских отношений со Славой. Как ни странно, он нисколько не возражал – видимо, Татьяне, в отличие от меня, удалось найти к нему правильный подход. Выглядели они оба довольными и счастливыми. В приступе бесконтрольной щедрости по поводу того, что все так удачно сложилось, я даже оставила молодым ключи от собственной квартиры, которая досталась мне в наследство от дедушки с бабушкой, – пусть пока живут на здоровье! А дальше видно будет.

А потом мы с Катериной собрали все, что было достойно отправиться в славный город Кембридж – получилось совсем немного, – и уехали в Москву добывать себе визы. Жалко было оставлять только книги. Но Слава обещал беречь их как зеницу ока, а я подумала, что потом, возможно, удастся по частям вывезти их в Англию.

Артем прилетел специально, чтобы помочь нам с оформлением документов: я-то ни черта не смыслила в этих собеседованиях, визах, посольствах. Оказалось, все не слишком просто – официального дохода у меня не было, а одиноких женщин с детьми радостно ждут только во Франции. Но Артем все уладил: с кем-то договорился, кого-то привлек. Пока решался вопрос с посольством, мы с Катей жили у Сергея. Надя была просто вне себя от счастья – влюбилась в мою дочку с первого взгляда и не упускала ни единого случая, чтобы поболтать с ней или поиграть. «Мне тренироваться надо, – сказала она мне шепотом, – у нас с Сережей скоро родится дочка!» Я только рот открыла от удивления: сразу вспомнился тот подслушанный разговор. Слезы радости сами по себе выступили на глазах. «Я думаю, – смущенно сказала Надя, словно прочитав мои мысли, – это ты мне удачу принесла. До этого никак, представляешь? Целых три года». Я махнула на нее рукой, дескать «что ты, я тут при чем?», а на самом деле была польщена невероятно.

С Артемом мы решили, что с Катенькой он будет знакомиться постепенно – он встретил нас на вокзале, помог добраться до Сережиного дома и сразу же уехал к себе. Катя с любопытством на него посмотрела, но вопросов задавать не стала.

Каждый день мы встречались где-нибудь в центре и гуляли. Успели сходить в зоопарк, съездили в дельфинарий, в цирк, побывали чуть ли не во всех детских театрах и музеях, несколько раз приезжали в парк Горького. Только после всех этих походов, глядя на довольную мордашку своей дочурки, я начала постепенно избавляться от чувства вины перед ней за то, что была такой плохой мамой, за долгие и мучительные месяцы разлуки. Теперь, когда в моей жизни произошли долгожданные и радостные перемены, я совсем разучилась раздражаться, злиться, кричать. На все детские шалости смотрела с умиленным восторгом и затаенной любовью, хотя порой и хмурила демонстративно брови. Только сейчас я поняла, как важно, чтобы женщина жила в гармонии и любви, – только так она может воспитать счастливых детей. А все неурядицы, душевные драмы матери приводят к страданию ребенка и не лучшим образом влияют на его характер. Я дала себе честное слово впредь подобных вещей избегать. Да и не так уж это сложно, когда любимый человек с тобой рядом, когда он оказался таким заботливым, каким я его, вечно находящегося в конфронтации с самим собой, не слишком хорошо до этого знала. Сложно разобраться в причинах его внезапной решительности: одиночество заело, взросление пришло, книги помогли – для меня это, откровенно говоря, и не важно. Главное, теперь я счастлива рядом с ним. И горжусь нашей опытной и мудрой, претерпевшей все возможные стадии любовью.

Общий язык Артем с Катериной нашли на удивление быстро. Их обоих жутко увлекали детские шалости – на батуте попрыгать, лебедей подразнить, побегать вокруг огромной клетки с жирафом, над клоуном подшутить. Я во всех этих развлечениях участия не принимала – да никто и не приглашал – и послушно бродила за ними, широко улыбаясь. После одной из таких прогулок мы забрели в «Макдоналдс», хотя я была категорически против. Но эти двое сговорились, и бороться с ними не было никаких сил. Когда Катерина чинно откинулась на спинку диванчика, предварительно слопав свой «Хеппи мил», и сделала слишком уж серьезное для ее возраста выражение лица, я внутренне сжалась, предвидя совсем не детские расспросы. Периодически моя дочура ставила своими рассуждениями в тупик даже меня.

– Ты мой втоой папа? – Ничего не скажешь, с места в карьер! У меня аж ладони вспотели от страха, но я не вмешалась. В конце концов, на этот вопрос должен был ответить сам Артем.

– Да, – сказал он вполне уверенно, но покраснев до кончиков ушей.

– Ну вот, тепей ноймайно, – удовлетворенно кивнула Катенька и хитро улыбнулась, – а то втоая мама у меня давно уже есть, а тебя никак не быо.

– Ну, извини, – еще больше смутился Артем. – Я не нарочно.

– Да в куйсе я.

Интересно, от кого она подобным фразочкам научилась?

В середине сентября мы, получив визы, с явным сожалением и в то же время с чувством сказочного предвкушения новой жизни улетели в Лондон. Наверное, мне даже хотелось еще остаться – так хорошо и до умопомрачения счастливо мне не было еще никогда, но Артема ждала работа. Он и на эти-то две недели вырвался с трудом.

До свидания, Москва!

Эпилог

В Кембридже с Катей и Артемом мы живем уже больше шести лет – на мой взгляд, довольно серьезный временной отрезок для проверки чувств на прочность. Теперь, конечно, наши отношения уже вошли в надежную, вполне предсказуемую колею. А вот поначалу все было не так уж гладко: чужая страна, непривычный быт, сложности и даже ссоры. Нельзя сказать, что с Артемом невозможно договориться, но он всегда сложно шел на компромисс. Подстраиваться приходилось мне. Но к этому времени я уже стала взрослая и мудрая – не то что со Славой – и научилась по примеру губернатора Громова правильно расставлять приоритеты. Какой смысл убиваться из-за пустяков? Главное, несмотря ни на что, вопреки всем потерянным надеждам мы были вместе. А если совсем уж откровенно, спасало еще и то, что все наши неурядицы моментально забывались в постели. Так странно, но взаимное сексуальное влечение до сих пор не прошло. Даже теперь, особенно когда Катенька уезжает к моей маме на лето, мы закрываемся в доме и ставим такие эксперименты! И все еще претворяем в жизнь написанные в самом начале нашего романа эротические письма. Иногда мне даже кажется, что стоило бы составить из них пособие для поостывших супругов. Но это так, скорее шутка. Хотя, думаю, сам Аполлинер не пренебрег бы возможностью описать нашу вдохновенную сексуальную жизнь на радость потомкам.

А если бы жил он в наше сумасшедшие время с его многозначительными, заразившими все языки бизнес-словечками, то назвал бы свой монументальный труд примерно так: «Аутсорсинг Любви». То есть, господа, когда у самих сил выдумывать сексуальные приключения уже нет, вот – пожалуйста. Внешний источник всегда к вашим услугам: бери и пользуйся. Да, надо будет и вправду заняться приведением в порядок наших e-mail архивов. Может, когда выйду на пенсию, будет время дополнить, скомпоновать. Приятно, я так думаю, на склоне лет предаться хорошим воспоминаниям.

А если задуматься над всей нашей с Артемом историей, то и ее вполне логично окрестить аутсорсингом чувств: с самого начала наша любовь получала подпитку извне. Аполлинер познакомил нас, обнаружив тайное, сокровенное единство, поддерживал, не давая отчаяться, вдохновлял, вызывая неистовое возбуждение, и всегда оставался незримым третьим. Кто знает, если бы не он, куда бы завела нас судьба! Она коварная дама. Ладно, все это лирика, пора вернуться к прозе нашей кембриджской жизни.

Первые полгода жизни в Кембридже оказались особенно тяжелыми: я никак не могла приноровиться к местным ценам и к новому быту, у меня не было работы, Катя совсем не знала английский – ее нельзя было никуда отдать. Но постепенно мы привыкали к жизни за границей – я научилась экономить, Артем перестал на меня ворчать, Катенька учила язык. Я старательно занималась с ней каждую свободную минуту, а Артем подыскивал семейные пары с детьми Катиного возраста нам в приятели, чтобы дочке, да и мне тоже, было с кем дружить. И практиковаться в общении с native speakers[11] заодно. Удивительно, но факт: через шесть месяцев жизни в Англии мы с Катей уже разговаривали на английском так, будто он стал вторым родным. Даже произношение было превосходным.

Без работы я просидела до самого Нового года, а потом все волею счастливого случая переменилось. Самое интересное, сказались усилия, предпринятые мною еще в Москве. Я решила, что, раз уж все равно приехала в Кембридж, нужно поучаствовать в конференции, на которую меня приглашали. И именно во время этой конференции, на которую я хотела, но не могла приехать самостоятельно из России из-за денежных затруднений, мне неожиданно и крупно повезло: я познакомилась с профессором Faculty of Classics[12] Кембриджского университета. Импозантная дама прослушала мой доклад, прониклась его литературной страстью и предложила присоединиться в качестве PostDoc’а к группе исследователей-литературоведов на ее факультете. Сработала-таки моя маниакальная вера в силу науки! Пусть и через долгое время. Радости моей не было границ!

Катерину, получив работу, я определила в местный детский сад, а сама с новым энтузиазмом погрузилась в исследования литературных коммуникаций XIX века. Три года активного труда над общим проектом позволили мне претендовать на позицию лектора – благо университету вдруг потребовался факультативный курс лекций по творчеству Гийома Аполлинера. А кто, как не я?! Мечта моя сбылась: я занималась любимым делом, учила студентов, копалась в бесчисленных текстах, и при этом мне платили хорошую зарплату. Я и до сих пор продолжаю усердно работать над прозой Костровицкого – почти готова докторская диссертация – в благодарность за все произошедшие в моей жизни перемены. В университете дела идут неплохо: все указывает на то, что вскоре я преодолею очередную иерархическую ступень под названием «старший лектор». Вот я и нашла себя в жизни, сделала свою карьеру. Оказывается, все это было совсем близко. Каждый новый лекционный курс, созданный мною, я могу теперь с гордостью сравнить с той шапкой Мономаха Карима, которая в свое время вызвала у меня бурный приступ вселенской зависти. Выяснилось, что и я способна творить шедевры, что и мне уготовано признание, и мои студенты ценят по заслугам мой труд! Мне и раньше-то не хватало, как я поняла теперь, самой малости – уверенности в себе, осознания нужности своего труда. Но кто мог подумать тогда, в России, что я добьюсь успеха и благополучия именно на поприще науки? Кто мог знать об этом семь-восемь лет назад, когда я была нищей и никому не нужной аспиранткой?! Даже добрые друзья, вроде того же Карима, посмеивались над моим глупым упрямством и слепой верой на тему своих «предназначений». Зато теперь у них есть повод мною гордиться – это я знаю точно.

Кстати, Карим в Москве процветает. И сдержал-таки слово: стал первым ювелиром России. Теперь принимает заказы от самых-самых важных лиц, а заодно и от тех, кому ничего не стоит выбросить несколько десятков тысяч долларов за безделушку. Цены он, в отличие от разных там Bulgari и Tiffany, не имеет привычки задирать до небес: только если попадается особо настырный олигарх, который считает, что за «тридцать штук ниче приличного уже не купишь». Карим соглашается: «Хорошо, тогда пусть будет сто». А я смеюсь над этими его байками, которые он рассказывает мне иногда по телефону, и радуюсь, что все это происходит вдали от меня. Не со мной.

Но я тоже горжусь Каримом как другом, как земляком – редкий талант и настоящий самородок. Сумел утереть всем нос и проложить в жизни свою дорогу. Достоин только уважения и похвалы.

Как только мы с Катей и Артемом немного встали на ноги и приноровились к жизни друг с другом, я тут же развернула бурную деятельность по устройству нашего семейного быта. После долгих споров, раздумий и опасений мы решились, в основном под моим влиянием, влезть в кредит и купили дом. Вот этот вопрос я уже считала серьезным и потому не позволяла себе расслабиться. Колебания Артема пресекались на самом корню. Конечно, сумму в триста тысяч фунтов предстоит выплачивать еще много-много лет, но это уже не слишком пугает: во-первых, здесь все так живут и не боятся каких-то там финансовых катаклизмов, во-вторых, ни я, ни Артем, оба вышедшие из российских научных семей, не привыкли транжирить деньги. Нам с лихвой хватает простых удовольствий: прогулок втроем вдоль узкой реки по деревянным мостовым, откуда можно кормить белых, с красными клювами, лебедей, нашествий на букинистические и книжные магазины и редких походов в ближайший старинный паб с романтичным названием «Green dragon»[13].

Катенька наша стала взрослой и разумной – учится хорошо, правда, здесь это удовольствие стоит немалых денег, но зато и о качестве образования не приходится говорить. Идеально. На летние каникулы она обычно просится в Казань – обе родные бабушки свою «иностраночку» до умопомрачения обожают. Да и Катеньке в России нравится, тем более что у нее там появился братик. Сыну Славы и Тани уже четыре года. Катя и нас с Артемом без конца последние три года уговаривает подарить ей сестренку. А мы все чего-то опасались. Зато этим летом, пока дочка у бабушек гостит, судя по всему, недоглядели. Приедет домой с каникул – можно будет рассказать ей про долгожданный «сюрприз». Вот она обрадуется! Зато я что-то не на шутку разволновалась. Не представляю пока, как буду рожать в чужой стране. А потом еще растить – как вспомню Катино младенчество, так становится страшно. Хотя, может, на этот раз все пройдет спокойней – судя по всему, из Артема получается заботливый отец. А это дорогого стоит.

Зато своих новых московских родственников мы с Катей так и не увидели ни разу. Они меня до сих пор не признали. Но меня это не очень расстраивает, пусть поступают как им угодно: прилетят – с радостью примем, позовут – с удовольствием поедем. А не хотят, собственно говоря, и не надо. Главное: живы все и здоровы, несмотря на давние угрозы сойти с ума. Неужели только даже с появлением родной внучки отношения своего не поменяют? Вот этого я уж точно никогда не пойму.

Сначала Артем сильно переживал по поводу семейного разлада, но постепенно смирился. Если честно, не замечаю я в нем к кровным родственникам большой любви: может неделями о них не вспоминать, а если и беспокоится, то только о том, чтобы все было «в порядке». Наверное, слишком сильно они в свое время его задавили. Утомили бесконечным влиянием, а когда оно иссякло, выяснилось, что не похож он на них – совершенно другой человек. Чувственный и ранимый. И все его прежние страхи перед ошибкой или грехом словно рукой сняло. Ведь нет же никакой порочности или преступления в настоящей любви! Мне повезло, что у меня хватило внутренних сил дождаться того момента, когда он по-настоящему передо мной раскрылся. Могла бы ведь и утонуть в той боли и тех обидах, которые он часто причинял мне по вине этих самых влияний и навязанных суждений. И так, можно сказать, еле удержалась на плаву.

В последнее время – может, это связано с беременностью – я отчего-то часто вспоминаю те дни, когда мы еще только встречались, когда я умирала от своей беспрестанно распаляемой творчеством Костровицкого любви. Когда проходила огонь и воду, когда жизнь испытывала меня на прочность. Иногда мне думается, все это происходило со мной не зря, а для того, чтобы я научилась не растрачивать, а ценить. Всегда человек привязан к тому, что тяжело ему дается, и старается это бережно хранить. И я стараюсь. Боюсь растерять. Конечно, размышляя об этом, я всегда вспоминаю Москву. Мне часто снится огромный прекрасный город, которому удалось все изменить, который за несколько лет тесной с ним связи позволил прожить не одну, а множество ярких, стремительных жизней. Была в нем и романтика, и чувственность, и боль. Был в нем и опыт, и преодоление, и сила. Я иногда даже думаю, а не бросить ли нам тихий, как заводь, город Кембридж и вернуться в Москву? Уверена, там и сейчас все движется, взрывается, бурлит. Да и интересно, сможем ли мы его все-таки покорить, этот неподдающийся город? Ведь сколько лет прошло – наверняка все изменилось. Явно же, переоценили за столько лет и общечеловеческие ценности, и роль науки. Или по-прежнему нашей Родине не нужны двое молодых ученых – «физик и лирик», – и, как и раньше, ей вольготней живется, когда ее образованные отпрыски трудятся вдали, на благо других государств? Да нет, это вряд ли. Не могла Россия до сих пор не принять того простого факта, что нужно поддержать людей научно одаренных – талантливых, работоспособных, но в силу склада своего характера чуждых коммерции. Ведь именно из духовного и информационного богатства складывается ныне будущее человечества. А кто же должен быть его создателями и хранителями, как не ученые и учителя?!

Взять хотя бы литературу. Это же основа основ в воспитании человеческих принципов, в формировании ценностей внутри каждого из нас, в рождении идей, в умении научить самому главному – любить, бороться за свою любовь и верить в лучшее. Литература совершенствует человеческие чувства.

Посмотрите хотя бы на нас с Артемом. Как можем мы не боготворить духовного отца нашего и сводника – Гийома Аполлинера! За то, что помог нам найти друг друга, подсказал ту общность, о которой мы знать не знали, за то, что заставил поверить в себя, в нетленность страстей и высоких чувств. В силу любви.

Все-таки поговорю вечером с Артемом – может, и он загорится идеей вернуться на родину. Может, и он уже скучает по друзьям, по родным, по самому невероятному в мире городу. Москве.

Примечания

1

Les miserables – отверженные (франц.)

2

ВАК – высшая аттестационная комиссия

3

What do you say? – Что вы сказали? (англ.)

4

Take this away! – Уберите это отсюда! (англ.)

5

O'key. Don't worry – Да-да! Не беспокойтесь (англ.)

6

Look! It's wonderful! – «Смотри! Как это прекрасно!» (англ.)

7

macabre – Жуткое, мрачное (англ.)

8

Yana, why are you so sad? – Яна, почему ты такая грустная? (англ.)

9

PostDoc – Должность, позволяющая молодому ученому участвовать в разработке научных проектов по заданию научного руководителя или собственной инициативе.

10

Circulum vitae – жизненный цикл (лат.). По сути, резюме.

11

Native speakers – носители языка (англ.)

12

Faculty of Classics – факультет классической литературы (англ.)

13

Green dragon – «Зеленый кузнечик» (англ.)

Content

Диана Машкова
Ты, я и Гийом

Часть первая Москва

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть вторая Казань

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть третья Идея фикс

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть четвертая Встречи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть пятая Диссертация

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть шестая Москва моей любви

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Эпилог

Примечания