Жозе Родригеш Душ Сантуш

Формула Бога

Флорбеле

Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, говорит Господь, Который есть и был и грядет, Вседержитель.

Откр. I:8

Предуведомление

Все приведенные в этой книге научные данные достоверны.
Все упомянутые научные теории пользуются поддержкой физиков и математиков.

Пролог

Мужчина чиркнул спичкой о коробок и поднес язычок голубовато-пурпурного пламени к сигарете. Прикурив, глубоко затянулся и выпустил облачко сизого дыма, которое, медленно поднимаясь, причудливо меняло форму. Окинув улицу взглядом голубых глаз, скрытых за стеклами темных очков, незнакомец отметил про себя умиротворяющее спокойствие, царившее в этом чарующем своей красотой уголке.

Светило ласковое солнце. Из глубины подернутых свежей зеленью ухоженных садов на улицу выглядывали аккуратные деревянные особнячки. Листва нежно трепетала под едва уловимым дыханием утреннего ветра; теплый воздух, пронизанный душистыми ароматами цветущей глицинии, полнился мелодией, сотканной из деловитого стрекота прячущихся в газонной траве цикад и убаюкивающего жужжания одинокой колибри. Время от времени в гармонию звуков природы врывался задорный смех и веселые выкрики белокурого мальчугана, который вприпрыжку носился по соседнему проулку, запуская ярко раскрашенного воздушного змея.

Весна в Принстоне.

Откуда-то издалека вдруг донесся неясный шум, привлекший внимание мужчины в темных очках. Вытянув шею, он устремил глаза в дальний конец улицы. Из-за поворота на нее влетели на большой скорости три полицейских мотоцикла, за которыми следовала вереница автомобилей. По мере приближения кортежа тарахтение мотоциклетных двигателей усиливалось, перерастая в оглушительный рев. Мужчина вынул сигарету изо рта и загасил ее в стоявшей на подоконнике пепельнице.

— Они на подъезде, — бросил он, повернув голову в глубь комнаты.

— Включаем запись? — спросил другой, ставя указательный палец на клавишу катушечного магнитофона.

— Да, так будет лучше.

Кавалькада автомобилей со скрипом покрышек остановилась на противоположной стороне улицы у двухэтажного белого дома в стиле неогрек с портиком на фасаде. Полицейские в форме и в штатском оперативно распределились, взяв под контроль прилегающую территорию. Крепко сложенный молодец, очевидно телохранитель, распахнул дверцу черного «кадиллака», замершего точно напротив входа в дом. Из лимузина вышел пожилой мужчина с сединой на висках и затылке и начинавшейся ото лба лысиной и поправил на себе строгий темный костюм.

— Вижу Бен-Гуриона, — прокомментировал от окна в доме напротив мужчина в солнцезащитных очках.

— А что наш друг? Еще не «нарисовался»? — по интересовался возившийся с магнитофоном напарник, сожалея, что не может подойти к окну и собственными глазами лицезреть происходящее.

Мужчина в очках перевел взгляд с «кадиллака» на дом. В дверях как раз появилась хорошо знакомая фигура пожилого сутуловатого человека с зачесанной назад серебристой шевелюрой и пышными пепельными усами. С улыбкой на лице он спускался по лестнице навстречу гостю.

— А вот и он, тут как тут!

Из динамиков магнитофона зазвучали голоса хозяина и его гостя.

— Шалом, господин премьер-министр.

— Шалом, профессор.

— Добро пожаловать в мою скромную обитель. Мне очень приятно принимать у себя знаменитого Давида Бен-Гуриона.

Государственный муж рассмеялся.

— Вы, должно быть, шутите. Это мне чрезвычайно приятно. Не каждый день попадаешь в гости к великому Альберту Эйнштейну.

Мужчина в темных очках посмотрел на напарника.

— Ты записываешь?

Второй глянул на колеблющиеся стрелки индикаторов аппаратуры.

— Да. Не беспокойся.

У дома напротив, расположившись на фоне живого ковра из зеленой листвы и лиловых цветов глицинии, вьющейся по внешней стороне веранды, Эйнштейн и Бен-Гурион во всполохах ярких блицев позировали перед объективами фоторепортеров. Весенний день радовал чудесной погодой, и ученый предложил своему гостю провести беседу под открытым небом, указав туда, где на еще влажной от росы траве стояли деревянные садовые кресла. Фотокорреспонденты и операторы кинохроники запечатлели, как Эйнштейн и Бен-Гурион усаживались, и продолжали снимать, чтобы не упустить какой-нибудь важный момент. Через несколько минут один из сотрудников охраны, раздвинув в стороны руки, приблизился к представителям прессы и попросил их удалиться. Оставшись в саду одни, премьер-министр и ученый, наслаждаясь теплом ласкового солнца, приступили к неспешной беседе.

Звукозаписывающая аппаратура в доме напротив работала исправно, фиксируя на пленке каждое слово собеседников.

— Надеюсь, ваш визит протекает успешно, господин премьер-министр?

— Да, мне удалось заручиться поддержкой и получить значительные финансовые пожертвования, слава Богу. Следующий пункт в маршруте этой поездки Филадельфия, где, по моим ожиданиям, мы получим дополнительные средства. Но, вы же понимаете, денег никогда не бывает достаточно. Наше молодое государство окружено врагами и нуждается в любой помощи, какую ему могут предоставить.

— Израиль существует всего три года, господин премьер-министр. И это естественно, что страна испытывает трудности.

— Но чтобы их преодолеть, профессор, нужны деньги. На одном энтузиазме далеко не уедешь.

Трое парней в темных костюмах, ворвавшись в дом напротив, обеими руками держали пистолеты, нацеленные на двух застигнутых врасплох субъектов.

— Freeze![1] — прорычал один из вооруженных людей. — Мы из ФБР! Не двигаться! Руки вверх и без резких движений!

Человек в солнцезащитных очках и его помощник подняли руки, не выказывая никакого беспокойства. Фэбээровцы, с пистолетами наизготовку, приблизились к ним.

— Лечь на пол!

— А вот это уже лишнее, — спокойно возразил человек в очках.

— Я кому говорю: на пол, лицом вниз! — рявкнул фэбээровец.

— Успокойтесь, ребята, — стоял на своем человек в очках. — Мы из ЦРУ.

Фэбээровец нахмурил брови.

— И можете это доказать?

— Могу. Если мне позволят вынуть из кармана удостоверение.

— Вынимайте. Но без резких движений.

Мужчина в темных очках медленно опустил правую руку и извлек из кармана пиджака «корочку», которую и предъявил агенту ФБР. Документ с круглой эмблемой Центрального разведывательного управления удостоверял, что человека в темных очках звали Фрэнком Беллами и что он являлся оперативным сотрудником первого класса. Фэбээровец жестом приказал своим коллегам опустить оружие и обвел взглядом помещение.

— И чем же здесь занимается УСС[2]?

— УСС больше нет, придурок. Теперь мы называемся ЦРУ.

— Окей. И чем здесь занимается ЦРУ?

— Вас это не касается.

Фэбээровец вперился глазами в звукозаписывающую аппаратуру.

— Вот как! Поставили на прослушку нашего гениального ученого?

— Вас это не касается.

— Закон запрещает слежку за американскими гражданами. Или вам это неизвестно?

— Премьер-министр Израиля не является гражданином Соединенных Штатов.

Полученный ответ поверг фэбээровца в задумчивость. Обмозговав слова парня из конкурирующей организации, он пришел к выводу, что у того хорошая «отмазка».

— Мы уже несколько лет бьемся, чтобы послушать, о чем говорит наш друг в узком кругу, — сказал он, глядя через окно на Эйнштейна. — По нашим данным, он и Элен Дюкас, эта его, так сказать, секретарша, сливают секретную информацию Советам. Но Гувер не дает нам санкции на установку микрофонов. Боится последствий, если наше светило вдруг обнаружит, что его слушают. А вам, — фэбээровец почесал затылок, — по-видимому, удалось это все обтяпать.

Беллами скривил свои тонкие губы, изобразив что-то, весьма отдаленно напоминавшее улыбку.

— Это ваши проблемы. А теперь проваливайте отсюда, и побыстрее, — он кивнул головой в сторону двери. — Не мешайте большим мальчикам работать.

У фэбээровца презрительно дернулся уголок рта.

— Говнюки — они и есть говнюки. Наци гребаные, — пробурчал он, поворачиваясь к двери. И махнул рукой своим товарищам: — Уходим, ребята.

Не успели люди из ФБР выйти, как Беллами буквально прилип носом к оконному стеклу, наблюдая за двумя пожилыми евреями, беседующими в саду дома напротив.

— Как запись, Боб? Идет?

— Да, — ответил напарник. — Беседа уже вступила в основную фазу. Сейчас сделаю погромче.

Боб повернул ручку регулировки громкости звука, и в комнате опять четко зазвучали голоса.

— … обороны Израиля, — произнес Бен-Гурион, очевидно, завершая какую-то мысль.

— Не знаю, смогу ли я это сделать, — ответил Эйнштейн.

— Не сможете или не захотите, профессор?

Повисла короткая пауза.

— Я, как вам известно, пацифист, — возобновил разговор Эйнштейн. — И полагаю, что над миром и так уже нависло несметное число угроз. Мы постоянно играем с огнем. А то, о чем вы упомянули, таит в себе такую невероятную мощь, что я, право, не знаю, достигли ли мы достаточной зрелости, чтобы обладать и распоряжаться ею.

— Тем не менее именно вы убедили Рузвельта в необходимости работы над бомбой.

— Это совсем другое. Бомба была нужна для победы над Гитлером. Кроме того, знаете ли, я уже раскаялся в том, что убедил президента ее сделать.

— Вот как? А если бы нацисты создали ее первыми? Что было бы тогда?

— Конечно, — согласился Эйнштейн, все еще колеблясь. — Это было бы поистине катастрофично. Как мне ни трудно это признать, создание бомбы являлось, если так можно выразиться, необходимым злом.

— Своими словами вы подтверждаете мою правоту. То, о чем я вас прошу, может стать необходимым злом для обеспечения выживания нашего молодого государства. Я хочу сказать, что вы уже пошли на компромисс с вашими пацифистскими взглядами. Так было в период Второй мировой войны и позже, когда требовалось помочь рождению Израиля. И мне нужно знать, готовы ли вы совершить подобный шаг еще раз.

— Не знаю.

Бен-Гурион вздохнул.

— Профессор, нашему молодому государству угрожает смертельная опасность. Вы не хуже меня знаете, что Израиль окружен врагами и ему нужен действенный аргумент, который бы убедил наших неприятелей пойти на попятную. В противном случае они проглотят страну, не дав ей встать на ноги. Поэтому я к вам и взываю. Прошу вас, умоляю: помогите нам в этот трудный час.

— Проблема не только в этом, господин премьер-министр. В настоящее время я чрезвычайно занят. Я пытаюсь создать единую теорию поля, которая бы вбирала в себя теории гравитации и электромагнетизма. Эта работа имеет огромное значение, быть может, даже большее, чем…

— Простите, профессор, — перебил его Бен-Гурион. — Я уверен, что вы сознаете приоритетный характер того, о чем я говорю.

— Несомненно, — согласился ученый. — Однако достоверно неизвестно, можно ли сделать то, о чем вы меня просите.

— А вы как считаете?

Эйнштейн колебался.

— Быть может и да, — наконец сказал он. — Впрочем, не знаю. Данный вопрос требует изучения.

— Профессор, прошу вас: займитесь этим. Ради нас, ради Израиля.

Фрэнк Беллами, пометив что-то в своем блокноте, бросил взгляд на магнитофон. Красные стрелки подергивались на циферблате индикатора в такт с поступающими с микрофонов сигналами, свидетельствуя, что аппаратура продолжает безотказно записывать каждое произносимое слово.

Боб, внимательно слушавший разговор, удовлетворенно кивнул.

— Думаю, основное у нас есть, — отметил он. — Можно вырубать?

— Нет, — возразил Беллами.

— Но они уже перешли на другую тему.

— Через какое-то время они могут вернуться к этому вопросу снова. Так что, давай, пиши.

— … неоднократно, я не разделяю общепринятый образ Бога. Однако мне трудно поверить, что кроме материи ничего не существует, — говорил Бен-Гурион. — Не знаю, вразумительно ли излагаю.

— Да, очень четко.

— Посмотрите, — настаивал политик, — и мозг, и, например, вот этот стол состоят из материи. Но стол не обладает способностью мыслить. Ногти, как и мозг, являются частью живого организма, но ногти не мыслят. И мозг в отдельности от тела тоже не будет мыслить. Именно в совокупности они рождают мыслительный процесс. И это заставляет меня задаться вопросом: не может ли мироздание, взятое в целом, быть неким мыслящим организмом? Как вы считаете?

— Возможно.

— Все говорят, что вы атеист, профессор, но не находите ли вы…

— Нет, я не атеист.

— Нет? Вы религиозны?

— Да, я, можно сказать, религиозен.

— Но я где-то читал, дескать, вы полагаете, что Библия ошибается…

Эйнштейн рассмеялся.

— Конечно, полагаю.

— Тогда это значит, что вы не верите в Бога.

— Это значит, что я не верю в библейского Бога.

— А в чем, собственно, разница?

Послышался вздох.

— Знаете, в детстве я был очень религиозным ребенком. Но в двенадцать лет начал читать научно-популярные книжки…

— Да уж, представляю…

— … и пришел к выводу, что большая часть историй в Библии не более, чем мифы. И буквально за один день перестал быть верующим. Тогда я много думал на эту тему и понял, что персонифицированный Бог — идея наивная и даже инфантильная, потому что речь идет об антропоморфном понятии, о фантазии, созданной человеком, чтобы влиять на свою судьбу и искать утешения в часы невзгод. Поскольку люди не могли совладать с природой, возникла идея, что она является порождением доброжелательного и по-отечески заботливого Бога, который слышит нас и направляет. Это очень успокаивает и поддерживает, вы не находите? Мы создали иллюзию, что упорной молитвой можно добиться, чтобы Он держал природу в узде и способствовал удовлетворению наших желаний, так сказать, словно волшебник. Когда все идет хуже некуда и мы не понимаем, как это такой благожелательный Бог допускает подобные вещи, мы внушаем себе, что происходящее должно подчиняться какому-то таинственному замыслу, и эта мысль нас укрепляет. Но все это лишено смысла, вам не кажется?

— Вы не верите, что Бог печется о нас?

— Видите ли, господин премьер-министр, люди — один из миллионов видов, обитающих на третьей планете в системе периферийной звезды, расположенной в галактике средней величины, которая включает в себя мириады звезд, и галактика эта как таковая является одной из миллиардов галактик, существующих во вселенной. И вы хотите, чтобы я верил в Бога, который в этой бездне невообразимых масштабов будет утруждать себя заботой о каждом из нас?

— Но Библия говорит, что Он добр и всемогущ. Если Он всемогущ, Он может все, в том числе заботиться и обо всей вселенной, и о каждом отдельном человеке, разве не так?

Эйнштейн хлопнул себя ладонью по колену.

— Он добр и всемогущ, говорите? Но это абсурд! Если Он на самом деле такой, как это желает представить Библия, почему Он позволяет существовать злу? Почему допустил Холокост, например? Если разобраться, эти две характеристики противоречат друг другу, вам не кажется? Если Бог добр, значит, Он не всемогущ, раз не может покончить со злом. А если Он всемогущ, значит недобр, раз допускает существование зла. Одна характеристика исключает другую. Какая из них в таком случае предпочтительна для вас?

— М-да… пожалуй, первая. Я полагаю, что Бог добр.

— Однако с этой характеристикой дело обстоит весьма проблематично, как вы уже, должно быть, догадываетесь. Внимательно почитайте Библию, и вы увидите, что она передает образ не благожелательного Бога, а прежде всего Бога ревнивого, Бога, требующего слепой верности себе, Бога, который внушает страх, Бога карающего и требующего жертв, Бога, способного повелеть Аврааму убить своего сына только ради того, чтобы быть уверенным в его преданности. Однако, если Он всеведущ, Он что, разве не знал, что Авраам Ему предан? Зачем, если Он добр, ему понадобилось подвергать патриарха столь жестокому испытанию? Следовательно, он не может быть добрым.

Бен-Гурион разразился смехом.

— Вы загнали меня в угол, профессор! — воскликнул он. — Хорошо, пусть Бог необязательно добр. Но будучи создателем мироздания, Он, по крайней мере, всемогущ, или нет?

— Всемогущ? Коли так, почему тогда Он наказывает Свои создания, если все является Его творением? И наказывает за то, за что отвечает, в конечном итоге, исключительно Он сам? Обрекая Свои создания на смерть, не обрекает ли Он самого Себя? Мое мнение таково: оправданием Ему может служить только Его несуществование. — Эйнштейн сделал короткую паузу. — Кстати, если вникнуть как следует, всемогущество вообще невозможно. Эта идея заключает в себе неразрешимые логические противоречия. Есть один парадокс, который объясняет невозможность всемогущества. Его можно сформулировать следующим образом: если Бог всемогущ, Он может создать настолько тяжелый камень, что даже Сам не в состоянии будет его поднять. — Эйнштейн изогнул брови дугой. — Понимаете? Если Бог неспособен поднять камень, Он не всемогущ. И если способен, Он тоже не всемогущ, поскольку не сумел создать камень, который бы не смог поднять. — Ученый улыбнулся. — Следовательно, всемогущего Бога нет, это выдумали люди для собственного удобства и объяснения непонятного.

— Вы не верите в Бога.

— Я не верю в персонифицированного Бога, в Бога-личность, которого изображает Библия. В такого да, не верю.

— Вы полагаете, что, кроме материи, ничего нет?

— Ну, конечно же, есть. За энергией и материей должно быть нечто еще. Я верю в Бога Спинозы, который проявляется в гармоничном порядке всего существующего. Восхищаюсь красотой и логической стройностью мироздания, верю в Бога, который разлит во вселенной, в Бога, который…

Фрэнк Беллами в явном раздражении закатил глаза к потолку и покачал головой.

— Уши вянут! — процедил он сквозь зубы.

Боб заерзал на стуле перед магнитофоном.

— Во всем надо видеть положительную сторону, Фрэнк, — констатировал он. — Подумай только, мы с тобой стали свидетелями откровений величайшего гения в истории человечества. Сколько людей не пожалели бы деньжат за то, чтобы услышать такое!

— Здесь тебе не шоу-бизнес, Боб. Речь идет о национальной безопасности, и было бы лучше, если б мы услышали побольше о просьбе, которую ему высказал Бен-Гурион. Если у Израиля будет атомная бомба, Боб, как ты думаешь, долго ли понадобится дожидаться, чтобы такая бомба была у всех и каждого? А?

— Ты прав. Извини.

— …Спинозы.

Оба собеседника замолчали. Наконец снова заговорил Бен-Гурион.

— Профессор, вы считаете, что существование Бога можно доказать?

— Нет, господин премьер-министр, Не считаю. Существование Бога невозможно доказать в той же мере, в какой невозможно доказать Его несуществование. Мы наделены лишь способностью чувствовать таинственное, ощущать ослепляющее восхищение перед устройством мироздания.

Снова возникла пауза.

— Почему бы вам не попробовать доказать существование или несуществование Бога?

— Мне не представляется это возможным, я уже говорил вам.

— А если это было бы возможным, какой вы бы выбрали путь?

Молчание.

Эйнштейн, повернув голову в сторону, устремил взор на пышную зелень, окаймлявшую Мерсер-стрит, и задумчиво созерцал ее глазами мудрого старца, в которых не угас мальчишеский задор, глазами человека, много повидавшего на своем веку, но не утратившего дара восхищаться буйством природы каждой новой весной.

Глубоко вздохнув, он наконец изрек:

— Raffiniert ist der Herrgott, aber boshaft ist er nicht.

Бен-Гурион был заинтригован.

— Was wollen Sie damit sagen?

— Die Natur verbirgt ihr Geheimnis durch die Erhabenheit ihres Wesens, aber nicht durch List.

Фрэнк Беллами стукнул кулаком по подоконнику.

— Черт! Они перешли на немецкий!

— О чем они лопочут? — спросил Боб.

— А я почем знаю! Или я, по-твоему, рылом на фрица смахиваю?

Боб выглядел растерянным.

— Как быть? Продолжаем записывать?

— Ясное дело. Потом сдадим пленку в контору, и кто-нибудь все это переведет. — Он скорчил гримасу. — У нас там теперь столько немцев, что это будет совсем не трудно.

Агент прильнул лбом к окну и застыл, наблюдая через запотевшее от его дыхания стекло за двумя пожилыми мужчинами, чем-то напоминавшими братьев, которые продолжали вести беседу в саду дома 112 по Мерсер-стрит.

I

На улице было столпотворение. Раздолбанные легковушки, грохочущие и гремящие грузовики и чадящие дымом автобусы, нетерпеливо сигналя и агрессивно рыча моторами, хаотично сновали в плотном потоке, который двигался по грязному, заляпанному машинным маслом асфальту. Жаркий воздух позднего утра был насыщен едкими запахами дизельных выхлопов. Над обветшавшими, требующими ремонта зданиями висела густая пелена смога. Нечто упадническое сквозило в этой картине: древний город упорно цеплялся за будущее.

Зеленоглазый шатен, сойдя со ступеней парадного входа в музей, в нерешительности озирался, выбирая, куда направиться. Перед ним простиралась обширная Мидан Тахрир, забитая транспортом настолько, что о перспективе приткнуться в одной из кафешек и любоваться оттуда парадом автометаллолома не хотелось даже думать. Мужчина посмотрел налево. Можно, конечно, прогуляться по Каср-эль-Нил и выпить чая с пирожными в «Групис корнер», но разыгравшийся аппетит пирожными вряд ли утолишь. Как вариант — его взор обратился вправо — пойти на Корниш-эль-Нил — набережную, где находится роскошный отель, в котором он остановился, там полно отличных ресторанов с великолепным видом на Нил и пирамиды.

— Вы в первый раз в Каире?

Зеленоглазый шатен обернулся на голос.

— Что, извините?

— Вы впервые в Каире?

Голос принадлежал вышедшей из музея высокой женщине с длинными черными волосами и глазами загадочного янтарно-карего цвета. На ее чувственных полных губах, окрашенных алой помадой, светилась обворожительная улыбка. На даме был серый деловой костюм, облегавший совершенные формы, черные туфли на высоком каблуке, которые подчеркивали модельную стройность ног, и скромные рубиновые серьги в ушах.

Одним словом — диво экзотической красоты.

— Уф… нет, — запинаясь, ответил мужчина. — Я бывал здесь неоднократно.

Продолжая улыбаться, женщина протянула руку.

— Меня зовут Ариана. Ариана Пакраван. — Они пожали друг другу руки, и Ариана лукаво спросила: — А своего имени вы мне не назовете?

— Ой, извините. Меня зовут Томаш. Томаш Норонья.

— Очень приятно, Томас.

— Томаш, — поправил он. — И ударение не на О, а на А: Томаш.

— Томаш, — попыталась она воспроизвести его произношение.

— Правильно. Арабским женщинам почему-то всегда с трудом дается мое имя.

— Гм… а кто вам сказал, что я арабка?

— Разве нет?

— Случайно нет. Я иранка.

— Вот как! — рассмеялся Томаш. — А я и не знал, что иранки такие красивые.

— Вы, я вижу, дамский угодник.

— Извините, не удержался.

— Не извиняйтесь. Еще Марко Поло отмечал, что самые красивые женщины в мире — это иранки.

Томаш оценивающим взглядом скользнул по ее ладно сидящему костюму.

— Вы такая современная! Для уроженки Ирана это просто поразительно.

— Я… как бы это сказать… особый случай. — Ариана задумчиво посмотрела на беспорядочное скопление автомобилей на площади. — Послушайте, а вы не хотите перекусить?

— Не хочу ли я перекусить? Да, разрази меня гром, я быка бы съел!

— Тогда пойдемте, я отвезу вас туда, где можно отведать блюда местной кухни.

Такси направлялось в восточную часть города — заповедный исламский Каир. Миновав широкие проспекты центра египетской столицы, автомобиль углубился в лабиринт узких улочек. Жизнь здесь кипела и бурлила. За окнами мелькали пешеходы в галабийях[3], запряженные осликами повозки, велосипедисты, лоточники, тележки с едой, размахивающие своим товаром торговцы папирусами. Всюду теснились магазинчики с утварью из латуни и меди, кожаными изделиями, коврами, тканями и подделками под антиквариат. На террасах закусочных посетители курили кальян. В воздухе стоял крепкий аромат жареной снеди, шафрана, куркумы и душистого перца.

Они вышли из машины у двери ресторана на Мидан Хуссейн, небольшой площади с зеленым сквером в тени стройного минарета.

— Эта мечеть — главная святыня Каира, — указала на здание на другой стороне улицы иранка. — Называется Сайидна Аль-Хуссейн. По преданию, в ней хранится голова Хуссейна — одна из наиболее чтимых реликвий ислама.

— А кто он такой?

— Хуссейн? — удивилась Ариана. — Вы не знаете, кем был Хуссейн? О, Аллах! Это… это внук пророка Мухаммеда. Хуссейн стоял у истоков великого раскола исламского мира. Исповедующие ислам, как вам известно, делятся на суннитов и шиитов. И реликвия эта имеет для шиитов огромное значение.

— А вы? Кто вы?

— Я — иранка.

— Да, но шиитка или суннитка?

— В Иране, мой любезный собеседник, мы почти все шииты.

— То есть лично для вас эта мечеть — святыня?

— Да. Когда приезжаю в Каир, по пятницам я молюсь здесь. Как и тысячи других мусульман.

Томаш осмотрел фасад мечети.

— Я хотел бы зайти.

— Вам это запрещено. Мечеть почитается священной, и входить в нее дозволено только мусульманам. Неверные не должны переступать ее порог.

— Вот оно как! — воскликнул Томаш, напуская на себя огорченный вид. — А откуда вы знаете, что я неверный?

Ариана посмотрела на него из-под ресниц, неуверенная, правильно ли она поняла смысл его вопроса.

— А разве это не так?

Томаш расхохотался.

— Так, конечно так! — подтвердил он, все еще смеясь. — Очень неверный. — И, указывая жестом на вход в ресторан, предложил: — А посему, не лучше ли нам пойти сюда, как вы считаете?

Обстановка в «Абу-Хуссейне», по сравнению с большинством египетских ресторанов, приближалась к западным стандартам. На всех столиках были безукоризненно чистые скатерти, а кондиционер работал, что в этом городе является немаловажной деталью, на полную мощность, наполняя помещение приятной прохладой.

Они устроились за столиком у окна, через которое была хорошо видна мечеть на противоположной стороне улицы. Ариана махнула рукой кому-то за спиной Томаша и громко произнесла:

— Ya nadil!

К ним подошел облаченный во все белое официант.

— Nam?

— Qa imatu taqam, min fadlik?

— Nam.

Официант повернулся и ушел.

— Вы говорите по-арабски? — наклонясь над столиком к Ариане, спросил Томаш.

— Естественно.

— Он похож на иранский?

— Фарси и арабский совершенно разные языки, хотя и используют один алфавит и имеют некоторые общие слова.

Томаш смутился.

— Да-да, конечно, — согласился он. — А что вы ему сказали?

— Ничего особенного. Просто попросила принести меню.

Перед ними вновь предстал официант, держа в руках меню, по папке для каждого гостя. Пробежав глазами список блюд, Томаш покачал головой.

— Мне это ни о чем не говорит.

Ариана взглянула на него поверх своей папки.

— Что вы хотели бы съесть?

— Выбирайте вы. Я вам доверяю.

— Точно?

— Абсолютно.

Иранка снова подозвала официанта и стала диктовать заказ. Дойдя до напитков, она заколебалась и обратилась к Томашу.

— Что вы предпочитаете?

— То же, что и вы. Здесь можно пить спиртное?

— В Египте? Разумеется можно. Вы разве не знали?

— Знал, конечно. Но я имел в виду именно это священное место в сердце исламского Каира, у стен самой почитаемой мечети. Неужели здесь разрешено употребление алкоголя?

— Без проблем.

— Прекрасно. И что тут предлагают?

Ариана переадресовала вопрос официанту и перевела его ответ.

— Есть пиво и египетское вино.

— Египетское вино? Провалиться мне на месте, я и не знал, что здесь производят вино. Надо попробовать.

Записав заказ, официант удалился.

Тишину разрезал пронзительный голос. С вершины минарета муэдзин провозгласил адхан, призывая верных к намазу. И над городом, словно эхом, прокатилось многократно повторенное распевное «Аллаху акбар»[4]. Ариана наблюдала в окно, как к мечети устремились со всех сторон потоки людей.

— Пойдете? — спросил ее Томаш.

— Нет, сейчас нет.

Португалец ловко нанизал на зубочистку кусочек овоща из плошки с острыми солениями, поставленной официантом на стол как комплимент от шеф-повара.

— Надеюсь, от этого мне не поплохеет, — произнес он, разглядывая с недоверием свою «добычу».

— Как вы сказали?

— Позавчера, когда только приехал в Каир, я поел в ресторане гостиницы и сразу отравился.

— Ах да, с вашими слабыми европейскими желудками это довольно часто случается. Надо быть внимательным.

— Это как, быть внимательным?

— Стараться не есть салаты, например, а также фрукты без кожуры. — И кивнув подбородком на соленый овощ, насаженный Томашем на зубочистку, Ариана успокоила его: — Это не повредит, можете есть вволю. Но воду пейте только минеральную, из бутылочек. И не ходите в дешевые забегаловки, где по столам таракану бегают. Там можно не просто отравиться, но подцепить что-нибудь посерьезнее.

— Да, но расстройство желудка я получил, поев в гостиничном ресторане. Что вы на это скажете?

— Такое вообще случается, это уж как повезет.

С огромным подносом, уставленным колоритными блюдами, у столика появился официант. Расставив яства перед гостями, он сказал, что сейчас принесет напитки, и исчез. Томаш, потирая подбородок, принялся рассматривать кулинарные изыски.

— И что это такое? — Он указал на глубокую тарелку с кушаньем, в котором преобладали красный и желтый цвета.

— Это — «кушари», типично египетская еда. В состав входят макароны, рис, чечевица. Все это заправляется соусом из помидоров и посыпается сверху жареным луком. Специи добавляют по вкусу.

— А все остальное?

Ариана по очереди рассказала о других стоявших перед ними блюдах.

— Эти пирожки называются «таамийя». Их готовят… — иранка запнулась, вспоминая нужное слово, — из бобов. А это вот, — она взяла хлебную лепешку, — «балади». Очень вкусно, если на него намазать хуммус, бабагануш или фуул.

— А теперь переведите.

— Хуммус — это паста из… турецкого гороха. Фуул — пюре из бобов с пряными травами и оливковым маслом. А бабагануш — масса из мелко нарезанных баклажанов и тахини. Попробуйте, это вкусно.

Томаш последовал ее совету и, смакуя, сделал рукой одобрительный жест.

— Я же говорила!

Появился официант с напитками. Перед Арианой он поставил бокал холодного каркаде, а бокал Томаша наполнил из бутылки темно-красным нектаром. Отпив глоток египетского вина, португалец довольно кивнул.

— Забавно, — проронил он, когда официант их оставил. — Я уже столько знаю о вас, а вы обо мне ничего. Только как меня зовут.

Брови у Арианы поднялись, и лицо ее приняло лукавое выражение.

— Вы заблуждаетесь. Я уже навела кое-какие справки.

— Вот как? Не может быть.

— Хотите, чтобы я доказала? Пожалуйста. Я знаю, во-первых, что вы португалец. Во-вторых, что вы — один из ведущих мировых экспертов в области криптоанализа и специалист по древним языкам. В Лиссабоне вы преподаете в университете, а также в качестве консультанта сотрудничаете с Фондом Гулбенкяна, для которого осуществляете в настоящее время уточненный перевод иероглифических надписей с произведений древнеегипетского искусства и клинописи с ассирийского барельефа из собрания музея при фонде. — Ариана как будто отвечала на экзамене выученный назубок материал. — В Каир вы приехали для участия в конференции по Карнакскому храму и своим пребыванием здесь воспользовались для изучения возможности приобретения для Музея Калуста Гулбенкяна стелы царя Нармера, хранящийся в запасниках Египетского музея.

— Ого, вы много знаете! Я потрясен…

— Кроме того, я знаю, что шесть лет назад вы пережили личную трагедию и что недавно развелись.

Томаш нахмурился. Последние сведения, о личной жизни, не имели отношения к предмету его занятий, и ему было неприятно, что кто-то посторонний мог копаться в ней.

— Откуда вам все это известно?

— А вы полагали, что я из тех, кого вы умеете с легкостью завоевывать? — Ариана холодно улыбнулась и покачала головой. — Я здесь на работе, и этот наш обед с вами — бизнес-ланч. Сами подумайте. Я — мусульманка, более того, как вы только что заметили, из страны, где тон задают аятоллы и где обычаи и моральные нормы чрезвычайно строги. И вы полагаете, что иранка может запросто подойти на улице к незнакомому мужчине-европейцу и пригласить его вместе пообедать?

— М-да… я… мне нечего на это сказать.

— В Иране, любезный профессор, такого не сделает ни одна женщина. Ни одна. И, стало быть, если мы сейчас здесь сидим, то потому, что у нас есть тема для разговора.

Упершись локтями в стол, Ариана посмотрела Томашу прямо в глаза.

— Профессор, как я уже сказала, мне известно, что вы пребываете в Каире в связи с участием в конференции, а также планами приобретения египетских древностей для музея Гулбенкяна. Однако я пригласила вас сюда с намерением предложить нечто иное. — Наклонившись, она взяла с пола портфель и поставила его на стол. — Здесь лежит копия рукописи, которая может привести к крупнейшему научному открытию столетия. — Ариана погладила портфель ладонью. — Я нахожусь здесь по распоряжению правительства своей страны, и мне поручено выяснить, согласитесь ли вы сотрудничать с нами в переводе этого документа.

Томаш пристально посмотрел на иранку.

— Иными словами, вы хотите нанять меня? У вас что, нет своих переводчиков?

Ариана улыбнулась.

— Скажем так: это связано с вашей специальностью.

— Древние языки?

— Не совсем.

— Тогда что? Криптоанализ?

— Да.

Томаш потер подбородок.

— Гм, — промолвил он. — Что это за рукопись?

Иранка выпрямилась, и ее лицо приняло строгое, почти протокольное выражение.

— Прежде чем перейти к сути дела, я должна поставить вам обязательное условие. Все, о чем я буду вести речь, имеет конфиденциальный характер. Вы не должны разглашать абсолютно ничего из содержания нашего разговора, кто бы этого ни потребовал. Понимаете? Если мы не достигнем договоренности, вы также должны хранить молчание относительно того, что от меня услышите. — Она опять взглянула ему в глаза. — Я ясно выразилась?

— Вполне.

Ариана открыла портфель, извлекла из него лист бумаги и карточку и протянула своему визави.

— Это мое удостоверение сотрудницы Министерства науки.

Томаш взял документ. В нем все было написано только на фарси, а на фотографии — Ариана в традиционном исламском одеянии.

— Но я не понимаю, что здесь написано. — Напустив на себя безразличие, Томаш вернул карточку владелице. — По мне, такая вот штука запросто может быть липой, которую ничего не стоит состряпать в любой печатной мастерской.

Ариана улыбнулась.

— Придет время, и вы убедитесь, что все подлинно, — и передала ему лист. — Это письмо Министерства науки, удостоверяющее подлинность рукописи, с которой нам бы хотелось, чтобы вы согласились поработать.

Португалец внимательно прочел письмо. Текст на английском языке был напечатан на официальном бланке с гербом Ирана. В нем сообщалось, что Ариана Пакраван является руководителем специальной рабочей группы, сформированной Министерством науки, исследований и технологий Исламской Республики Иран с целью дешифровки рукописи, озаглавленной «Die Gottesformel». Внизу красовался невнятный росчерк синей ручкой, под которым сообщалось, что подпись принадлежит министру науки, исследований и технологий Бозоргмеру Шафаку.

Ариана достала из портфеля сложенный вчетверо листок, развернула его и передала Томашу. На бумаге в клеточку большими буквами было напечатано на пишущей машинке то же самое слово — «DIE GOTTESFORMEL», под которым располагались несколько коротких, тоже машинописных строк, похожих на стихотворную строфу, а под ними — подпись.

— Это ксерокопия первой страницы рукописи, — пояснила Ариана. — Как видите, на ней — тот же заголовок, что и упомянутый министром Шафаком в документе, с которым я вас ознакомила.

— Да, здесь написано «Die Gottesformel», — согласился Томаш. — Но что это такое?

— Это рукопись, вышедшая из-под пера одного из величайших ученых в истории человечества.

— Кого? — нетерпеливо спросил Томаш. — Да не томите же!

Ариана отломила кусочек от хлебной лепешки, намазала на него хуммус и, неторопливо пережевывая, съела. Все это она проделала с медлительностью, явно рассчитанной на то, чтобы усилить драматический эффект.

— Альберта Эйнштейна.

Томаш с любопытством вновь принялся рассматривать ксерокопию.

— Неужели Эйнштейна? Гм… И это его почерк?

— Мы провели графологическую экспертизу, и она это подтвердила.

— А когда этот текст был опубликован?

— Он никогда не публиковался.

Томаш что-то невнятно пробурчал себе под нос. Как исследователю-историку, ему стало любопытно. Внимательно еще раз осмотрел ксерокопию — набранный прописными буквами заголовок, строчки и под ними подпись Эйнштейна. Затем с листка в клеточку быстро перевел глаза на портфель Арианы, все еще стоявший на столе.

— А где остальное?

— В Тегеране.

— Вы можете предоставить мне копию для работы?

Иранка улыбнулась.

— Нет. Этот документ является в высшей степени конфиденциальным. Чтобы ознакомиться с рукописью, вам придется посетить Тегеран. — И, склонив голову набок, продолжила: — Как вы насчет того, чтобы немедленно проследовать туда?

Рассмеявшись, Томаш выставил вперед ладонь, как это делают полицейские, останавливая поток машин.

— Спокойнее, не гоните так быстро. Прежде всего, у меня нет уверенности, что я смогу выполнить эту работу. Да и вообще, я здесь в служебной командировке по линии Фонда Гулбенкяна. В конце концов, у меня есть и другие обязательства в Лиссабоне. Я веду занятия в…

— Сто тысяч евро, — не моргнув глазом, выпалила Ариана. — Мы готовы заплатить сто тысяч евро. Сверх этого мы оплачиваем вам дорогу и пребывание.

— На какой срок рассчитан проект?

— На столько времени, сколько потребуется. Один-два месяца, как минимум.

— На один-два месяца? — он задумался. — Гм… не знаю, смогу ли я.

— Почему? Неужели в Фонде Гулбенкяна и университете вам платят больше?

— Нет, дело не в этом. Проблема в том, что у меня есть обязательства… ну и… в общем, я не могу просто так, с бухты-барахты… Вы понимаете?

Ариана подалась вперед и впилась в него своими медовыми глазами.

— Профессор, сто тысяч евро — это очень приличные деньги. А мы собираемся платить сто тысяч евро в месяц, плюс берем на себя все ваши расходы.

— Сто тысяч в месяц?

— Да, — подтвердила она. — Если работа займет два месяца, это будет двести тысяч, и так далее.

Томаш задумался. Сто тысяч евро в месяц, это три с лишним тысячи в день, то есть он может за один день получать больше, чем за месяц работы на факультете. Какие тут могут быть сомнения? Историк улыбнулся и, протягивая руку, заключил:

— Согласен.

Рукопожатием они скрепили договоренность.

— Мы немедленно вылетаем в Тегеран, — добавила Ариана.

— Ну что вы… это невозможно. Я должен съездить в Лиссабон и уладить свои текущие дела.

— Профессор, ваши услуги нам нужны срочно. Все другие дела вам придется оставить на потом.

— Послушайте, я должен представить в фонд отчет о совещании в Египетском музее и, кроме того, урегулировать кое-какие вопросы на факультете. До конца семестра у меня остается четыре занятия, и мне надо договориться о замене, чтобы их провели в мое отсутствие. После этого я буду готов отбыть в Тегеран.

Иранка нетерпеливо вздохнула.

— Через какое время вы сможете вылететь?

— Через неделю.

Покачивая головой, Ариана просчитывала ситуацию.

— Ну что ж… хорошо. Полагаю, неделю мы продержимся.

Томаш снова взял листок ксерокопии, размышляя о значившемся на нем заголовке.

— Как эта рукопись оказалась у вас?

— Этого я вам не могу раскрыть. Данные сведения не относятся к сфере вашей компетенции.

— Ну, пусть будет так. Тем не менее я надеюсь, вы хотя бы скажете мне, какой теме Эйнштейн посвятил эту рукопись.

Вздохнув, Ариана отрицательно покачала головой.

— К сожалению, и по этому поводу не могу дать никаких пояснений, в том числе и потому, что нам самим пока не удалось понять, что там написано.

— Как это? — удивился Томаш. У вас нет ни одного переводчика с немецкого?

— Проблема в том, что часть документа написана на другом языке.

Ариана глубоко вздохнула.

— Почти весь документ написан по-немецки, рукой самого Эйнштейна. Однако небольшой отрывок, по причинам пока недостаточно ясным, по-видимому, является зашифрованным. Наши криптоаналитики, всесторонне изучив указанный фрагмент, пришли к заключению, что не в состоянии сломать шифр, поскольку скрытый под ним текст написан не на немецком и не на английском, а на каком-то другом языке.

— Быть может, на иврите?

Иранка отрицательно покачала головой.

— Нет, Эйнштейн плохо говорил на иврите. Он выучил лишь самые азы, и ему было далеко до овладения языком. Из-за этого-то он даже не стал готовиться к Бар-Мицва.

— Какой же тогда это может быть язык?

— У нас есть предположения относительно вполне конкретного языка… Португальского.

— Португальского?

— Именно.

— Но… Эйнштейн разве говорил по-португальски?

— Повторяю: почти весь текст написан собственноручно Эйнштейном. Однако, по какой-то пока еще не совсем ясной причине, ключевой по значению фрагмент написали на другом языке и затем зашифровали. — Ариана говорила нарочито медленно, словно стараясь лучше донести смысл своих слов до собеседника. — Проанализировав зашифрованный отрывок, наши специалисты-криптологи с учетом истории рукописи пришли к выводу, что языком, на котором изначально написан данный отрывок, почти со стопроцентной вероятностью является португальский.

Историк в который раз взял ксерокопию первой страницы рукописи, пробежал глазами напечатанный большими буквами заголовок — «DIE GOTTESFORMEL» и остановился на похожих на стихотворные строках.

— Что это? — указывая на них пальцем и переведя взгляд на Ариану, спросил он.

— Какой-то стих, — подняв бровь, бросила иранка. — Кроме странной отсылки перед зашифрованной строкой это единственное, что написано на английском. Все остальное — на немецком. Но вы, кажется, не знаете немецкого?

— Я знаю португальский, испанский, английский, французский, латынь, древнегреческий и коптский. В настоящее время весьма продвинулся в изучении иврита и арамейского, а вот немецким пока должным образом не овладел. К сожалению.

II

Сигнал, донесшийся из кармана брюк, оповестил Томаша, что кто-то звонит на мобильный. Он извлек его на свет и прочел на экране: «Родители».

— Алло!

Голос звучал из динамика так, словно самый родной человек на земле находился не в другом городе, а в метре от него.

— Алло! Это ты, Томаш?

— Привет, мама!

— Где ты, сынок? Ты уже приехал?

— Да, сегодня вернулся.

— Все прошло нормально?

— Да.

— Ну и слава богу! Когда ты летаешь в эти свои командировки, я страшно беспокоюсь.

— Ну, мам, это ж нелепо! В наше время летать самолетом стало обычным делом. Теперь это все равно что на автобусе или поезде ездить, только гораздо быстрей и удобней.

— Да я понимаю, а все равно нервничаю. К тому же ты ведь ездил сейчас вроде в арабскую страну, да? Они там все с ума посходили, что ни день — взрывают что-нибудь, людей убивают, просто жуть! Или ты не смотришь новости?

— Ага, вот, оказывается, откуда ноги растут! — рассмеялся сын. — В действительности там не так уж плохо, черт побери! И есть даже очень симпатичные, воспитанные люди. Как там отец?

Возникла мимолетная пауза.

— Отец… как тебе сказать… да потихоньку…

— Я очень рад, — бодро, не уловив неуверенности матери, сказал Томаш. — А сама-то как? Все по Интернету бродишь?

— Да так, более или менее… Послушай, Томаш, мы завтра с отцом будем в Лиссабоне.

— Завтра, говоришь?

— Да.

— Тогда надо обязательно где-нибудь вместе пообедать.

— Мы собираемся выехать с утречка. Так, чтоб не спеша добраться в Лиссабон часам к одиннадцати-двенадцати.

— Давайте встретимся в Фонде Гулбенкяна. Зайдите за мной в час дня.

— В час дня? Договорились.

— А зачем вам понадобилось в Лиссабон?

На другом конце линии снова возникло замешательство.

— Потом расскажу, сынок, — наконец ответила мать. — При встрече.

Прямоугольное здание из бетона, вытянутое по горизонтали и разлинованное в длину рядами сплошных окон, вырастая из зелени крон, казалось мегалитическим сооружением вне времени — колоссальным дольменом прямых, рубленых форм, устроившимся на вершине обросшего травой холма. Преодолевая мощеный камнем подъем, Томаш неизменно восхищался этим видом. В его воображении это был одновременно акрополь современной эпохи, монумент геометризма, метафизический шедевр зодчества и гигантский утес. Здание так удачно вписалось в ландшафт лесопарковой зоны, что можно было подумать, всегда являлось его неотъемлемой частью.

Фонд Гулбенкяна.

Томаш вошел и поднялся по широкой лестнице. Огромные оконные проемы, будто рассекавшие мощные стены, зрительно превращали раскинувшийся за ними парк в продолжение внутреннего объема здания, сливая в единое целое рукотворное сооружение и природный пейзаж, примиряя железобетон и естественную растительность. Миновав фойе большого зала, историк легонько постучал в дверь и вошел в кабинет.

— Привет, Албертина, как дела?

Секретарша убирала в шкаф папки с бумагами. Она повернула голову в его сторону и улыбнулась.

— Здравствуйте, профессор. Вы уже вернулись?

— Как видишь.

— Как все прошло?

— Чудесно. Инженер Витал у себя?

— Господин Витал проводит совещание с сотрудниками музея и будет только после обеда.

Томаш замер в нерешительности.

— Вот оно что… Я принес ему отчет о командировке в Каир. И не знаю, как быть. Подскажите, может, мне лучше вернуться после обеда, а?

Албертина села за письменный стол.

— Оставьте у меня, — предложила она. — Когда господин Витал вернется, я ему передам. А если у него возникнут вопросы, он потом сам с вами свяжется, хорошо?

Историк открыл портфель и вынул несколько страничек, скрепленных в углу степлером.

— Да будет так, — сказал он, вручая бумаги секретарше. — Отчет я вам отдал, а в случае чего инженер Витал мне позвонит.

Томаш уже собирался уходить, но Албертина вдруг задержала его.

— Ой, профессор!

— Да?

— Звонил Грег Салливан из американского посольства. Просил, чтобы вы ему сразу перезвонили.

Обратно историк прошел тем же путем, но внизу не вышел наружу, а завернул к себе в кабинет — небольшую комнату, расположенную тут же, на первом этаже, где обычно сидели внештатные консультанты фонда. Устроившись за своим столом, он принялся составлять план-конспект оставшихся до конца семестра занятий.

Окно кабинета выходило в парк. Там, как на лесной лужайке, колыхались в такт дыханию ветерка мурава и листья деревьев. Окроплявшие их капельки росы подобно драгоценным камням играли и переливались в лучах утреннего солнца. Томаш переговорил по телефону с ассистентом кафедры, уточнил с ним ряд моментов и обещал оставить на факультете план-конспекты, подготовку которых уже практически завершил. Затем нашел в списке контактов своего мобильника номер атташе по культуре американского посольства и нажал кнопку набора.

— Sullivan here.

— Приветствую вас, Грег. Говорит Томаш Норонья из фонда Гулбенкяна.

— Hi, Томаш. Как поживаете? Как съездили?

Атташе говорил по-португальски с сильным американским акцентом, произнося звуки в нос.

— Нормально. Дело с приобретением стелы, которую я ездил смотреть, думаю, мы скоро закроем. Решающее слово за руководством, но я, со своей стороны, дал позитивный отзыв. Условия мне кажутся приемлемыми.

— Не знаю, чего вы там находите особенного в этих египетских древностях, — хохотнул американец. — Думается мне, есть вещи и поинтереснее, чтобы деньги тратить.

— Вы говорите так, потому что не историк.

— Может быть. — И изменив тон, Салливан продолжил: — Томаш, я просил вас перезвонить, потому что надо, чтобы вы зашли в посольство. Есть разговор… ну, в общем… не телефонный.

— Неужели появились подвижки в Центре Гетти относительно…

— Нет, — перебил Салливан. — Это совсем другое.

— Гм, — промычал Томаш, пытаясь угадать, о чем бы могла идти речь. Может, новости из Музея Иудаики? С той поры как он начал изучать иврит и арамейский, американский атташе частенько подзуживал его слетать в этот нью-йоркский музей. — Хорошо. Когда мне зайти?

— Сегодня во второй половине дня.

— Не знаю, смогу ли. Из Коимбры приехали мои родители, у меня с ними встреча, а потом я должен заскочить на факультет.

— Томаш, вам нужно быть сегодня.

— Но почему?

— Потому что здесь находится некто, специально прилетевший из Америки исключительно ради встречи с вами.

— Кто же это?

— Я не могу сказать по телефону.

— Неужели Анджелина Джоли?

Салливан рассмеялся.

— Gosh! Вас что, заклинило на Анджелине Джоли? Я второй раз слышу от вас ее имя.

— У этой девушки… уф… Она обладает весьма ценными качествами, — улыбаясь, парировал Томаш. — Но если это не Анджелина Джоли, то кто?

— Увидите.

— Грег, послушайте, у меня полно дел, и я совершенно не расположен играть в какие-то игры. Или говорите, кто, или ноги моей у вас не будет.

— Окей, я дам подсказку. Но вы должны пообещать, что в три часа придете.

— В четыре.

— Отлично, в четыре здесь, в посольстве. Будем ждать, не опаздывайте.

— Погодите, — остановил его Томаш. — А как же подсказка?

Салливан гоготнул.

— Damn! А я-то думал, вы сразу забыли. Это сугубо между нами, понимаете?

— Да, и хватит тянуть резину. Выкладывайте.

— Томаш, вы когда-нибудь слышали о ЦРУ?

Историку почудилось, что у него что-то со слухом.

— Что?!

— Короче, встретимся в четыре. Пока.

И связь оборвалась.

Стрелки часов на стене показывали без десяти час, когда в кабинет постучали. Дверная ручка повернулась, и взору Томаша предстало лицо заглядывавшей в комнату пожилой дамы со светлыми буклями и в массивных очках, через стекла которых смотрели бутылочно-зеленые глаза — такие же, как у него.

— Мама! — воскликнул историк, поднимаясь навстречу. — Здравствуй!

— Сынуля, мой дорогой, — обнимая его и горячо целуя, сказала мать. — Как ты?

Громкий кашель, раздавшийся за ее спиной, обозначил присутствие еще одного человека.

— О, отец, здравствуй! — приветствовал Томаш, церемонно протягивая ему руку.

— Привет-привет, парень! Как жизнь?

Они пожали друг другу руки, испытывая, как обычно, какую-то неловкость.

— Все хорошо, — ответил Томаш.

— Когда же ты женишься, и тобой займется жена? — спросила мать. — Тебе сорок два, сынок, пора менять свою жизнь.

— Угу, я подумаю.

— Ты еще должен порадовать нас внучатами.

— Конечно.

— Может, ты и Констанса… ну, вы… наконец…

— Нет-нет, — Томаш с ходу отверг гипотезу и, желая сменить тему, посмотрел на часы и предложил: — Ну что, двинемся обедать?

Мать ответила после некоторого колебания.

— Хорошо, но, знаешь… лучше давай сначала поговорим.

— Мы вдоволь наговоримся в ресторане. Пошли, — и он призывно кивнул. — Я уже заказал столик и…

— Нет, мы должны поговорить здесь, — перебила мать.

— Здесь? — удивился сын. — Но почему?

— Потому что разговор серьезный, негоже, чтобы кто-то сновал вокруг.

На лице у Томаша отразилось недоумение. Не спеша закрыв поплотнее дверь кабинета, он усадил родителей, а сам вернулся на свое место за письменным столом.

— Что случилось? — спросил он, пытливо всматриваясь им в глаза.

Родители выглядели растерянными. Мать нерешительно смотрела на отца, видимо, предоставляя ему право высказаться первым. Однако он не промолвил ни слова, и это побудило мать взять инициативу на себя и подвигнуть его говорить.

— Отец хотел рассказать тебе кое-что, — и повернувшись к мужу, добавила: — Не так ли, Манэл?

Отец выпрямился на стуле.

— Видишь ли, бесследно пропал мой коллега, и я весьма обеспокоен его исчезновением, — нехотя изрек он. — Аугушту…

— Манэл, — оборвала его жена. — Говори прямо.

— Я и говорю. Исчезновение Аугушту меня беспокоит…

— Мы здесь не для того, чтобы говорить об Аугушту.

Томаш переводил взгляд с отца на мать и обратно.

— Кто это — Аугушту?

Мать с досадой повела глазами вверх.

— Профессор Аугушту Сиза, коллега твоего отца по факультету, ведет там физику. Две недели назад он бесследно пропал.

— Ого!

— Сынок, мы приехали сюда не из-за этой истории. Есть другая причина. — И глядя на мужа, спросила: — Ведь так, Манэл?

Мануэл Норонья, опустив подбородок на грудь, исследовал свои ногти, за долгие годы курения пожелтевшие от табачного дыма. Сидя за письменным столом, Томаш изучающе посмотрел на отца. На голове у него уже почти совсем не оставалось волос, лишь над ушами и на затылке редкая белесая поросль будто прилипла к обтянутому кожей черепу. Брови — густые и непокорные — посерели и поседели. Худое, даже изможденное лицо с резко очерченными скулами и глубоко запавшими небольшими светло-карими глазами, покрывала сеть глубоких морщин. Даже невооруженным глазом было видно, что отец не просто постарел, но усох, истощал так, что от тела остались лишь кожа да кости. Ему стукнуло семьдесят, и возраст все настойчивее давал о себе знать, однако он все еще продолжал преподавать математику в Коимбрском университете. Остроту ума он сохранил вопреки летам, но если бы не особое распоряжение ректора, отец давно бы уже оказался на пенсии.

— Манэл, давай же, не тяни, — настаивала мать. — Послушай, если ты будешь молчать, я сама все расскажу.

— О чем вы? — спросил сбитый с толку Томаш.

— Нет уж, давай я, — наконец решился отец.

Профессор математики не отличался разговорчивостью. Это был погруженный в себя молчаливый человек с вечно дымящейся сигаретой, который, уединившись на мансарде, вечно что-то писал карандашом на листках бумаги или чертил мелом на доске. Отгородившись отвлеченными понятиями от реальной жизни, этот ученый-отшельник жил в царстве чисел. Его мир состоял из теорий Кантора, Эвклидовой геометрии, теорем Ферма и Гёделя, фракталов Мандельброта, систем Лоренца. Он то витал в облаках уравнений и табачного дыма, то погружался в пучины ирреального. В своем добровольном заточении он порой напрочь забывал о собственной семье. Он был рабом никотина и цифр, формул, функций, интегралов, теории множеств и теории вероятностей, числа «пи» и числа «фи», — всего, что имеет отношение ко всему. Ко всему. За исключением жизни.

— Я ходил к врачу, — объявил Мануэл Норонья и замолк, будто это было все, что он должен был сказать.

— Да, и что? — после короткой паузы спросил сын.

Старый профессор, понимая, что подробностей не избежать, заерзал на стуле.

— Какое-то время назад, года два или три, я начал кашлять. — Он кашлянул пару раз, словно подкрепляя свои слова примером. — Сначала я думал, простуда. Потом решил, аллергия. Кашель усиливался, и у меня стал пропадать аппетит. Я похудел и ослаб. Аугушту просил меня подтвердить верность нескольких уравнений, и упадок сил и потерю веса я связал с переутомлением от интенсивной работы. Еще чуть позже у меня появился свист при дыхании. — Он приложил руку к груди и сделал глубокий вдох, который сопровождался резким высоким звуком, исходившим из грудной клетки. — Твоя матушка настаивала, чтобы я сходил к врачу, но я ее не послушал. А потом меня стали мучить сильные головные боли и ломота в костях. Я по-прежнему считал, что все это от работы, но мать продолжала пилить меня и сама записала на прием к доктору Гоувейе.

— Ты же знаешь своего отца: нелюдимый, как дикарь, — заметила мать. — Мне пришлось чуть не на веревке его в клинику тащить.

Томаш хранил молчание. Разговор приобретал неприятный оборот.

— Доктор Гоувейа направил меня на анализы, — продолжил Мануэл Норонья. — У меня взяли кровь, сделали несколько рентгеновских снимков. Посмотрев результаты, врач велел сделать дополнительно КАТ[5]. Потом нас с матерью позвали в кабинет и сообщили, что обнаружили у меня затемнения в легких и увеличение лимфатических узлов. Сказали, что надо еще сделать биопсию, назначили бронхоскопию с забором образца легочной ткани.

— Уф-ф-ф! Бронхоскопия — это был бой быков, — поведала мать, закатывая глаза в характерной для нее манере.

— При чем тут быки?! — бросил на нее обиженный взгляд отец. — Хотел бы я посмотреть на тебя, окажись ты на моем месте, а? Веселенькая была бы картина! — И он перевел глаза на сына, как бы ища в нем союзника. — Мне вставили в нос трубку и засунули ее аж до самых легких. — Он пальцем показал на себе путь зонда. — Во время этой процедуры было страшно трудно дышать, просто ужас.

— И что показали результаты? — спросил Томаш, испытывая возрастающее волнение.

— Погоди, сначала они исследовали образцы ткани, которые взяли у меня из легкого и лимфатических желез. И только спустя несколько дней доктор Гоувейа снова пригласил нас к себе в кабинет. После долгой беседы он сказал, что у меня… ну… как его… — он посмотрел на жену. — Ну же, Граса, только ты способна запомнить такие названия. Как он сказал?

— До конца жизни не забуду. — Граса Норонья вся подтянулась. — Он назвал это неконтролируемой пролиферацией клеток эпителиального слоя слизистой оболочки бронхов и альвеол легких.

Пока мать выговаривала это, Томаш неотрывно смотрел на нее. Потом перевел глаза на отца, а затем — снова на мать.

— И что означает эта… абракадабра?

Мануэл Норонья вздохнул, и в его груди совершенно четко послышался свист.

— Томаш, у меня рак.

Услышав эти слова, сын попытался их осмыслить, но его мозг не реагировал, будто под анестезией.

— Рак? Какой еще рак?

— Рак легкого. — Отец тяжело дышал. — Сначала я не поверил. Думал, перепутали анализы, написали мое имя на чьих-то других. И обратился в другую клинику, к другому врачу — доктору Ассишу. Мне заново сделали анализы, и доктор чуть ли не лекцию прочел о том, что у меня серьезная проблема и требуется лечение, но так и не сказал, от чего.

Мать, сидя на стуле, подалась вперед.

— Доктор Ассиш потом позвонил мне и сказал, что хочет говорить со мной, — продолжила она рассказ. — И когда я пришла, повторил то же самое, что сказал доктор Гоувейа. Что у отца… ну… одним словом, эта болезнь, но что он не уверен, следует ли ему об этом говорить.

Математик сделал обиженный жест.

— Убедившись, что доктор Гоувейа ничего не перепутал, я вернулся к нему. Он объяснил, что моя болячка называется… уф, у нее такое странное имя, типа карциномы чего-то там. Еще ее называют немелкоклеточным раком легкого.

— Во всем виноват твой табак, — проворчала мать. — Доктор Гоувейа говорит, что почти девяносто процентов заболеваний раком легких вызваны курением. А ты всю жизнь дымил как паровоз! — Она назидательно подняла вверх указательный палец. — Я сколько раз твердила: «Манэл, смотри, докуришься…»

— Постой, мам, — перебил ее Томаш и посмотрел на отца. — Но ведь это лечится, да?

Мануэл Норонья кашлянул несколько раз, как бы предваряя ответ.

— Доктор Гоувейа уверяет, что существуют разные способы борьбы с этой проблемой. Во-первых, хирургическая операция — карциному можно вырезать, а кроме того, есть еще химиотерапия и радиотерапия.

— И какой из них они собираются применить?

Опять возникла короткая пауза.

— В моем конкретном случае, — наконец заговорил отец, — есть два осложняющих дело момента, которые, по мнению доктора Гоувейи, довольно типичны для этой разновидности рака. Недуг обнаружили с некоторым опозданием. При раке легкого это происходит, если не ошибаюсь, в семидесяти пяти процентах случаев. Запоздалая диагностика. — Он опять закашлялся. — Второй момент является следствием первого. Поскольку болезнь распознали не в самом начале и позволили ей беспрепятственно развиваться, сейчас она распространилась и на другие органы. Дала метастазы. Они уже пошли в кости и мозг, и доктор Гоувейа говорит, что не исключает их появления также и в печени.

— Боже мой! — воскликнул Томаш, не сводя глаз с отца. — И как это лечить?

— Хирургическая операция исключается. Опухоль разрослась, мой случай неоперабельный. О химиотерапии речь тоже не идет — она эффективна только при мелкоклеточном раке. А у меня он немелкоклеточный, что, насколько я понимаю, является более частой разновидностью рака легкого.

— Если нельзя оперировать и химические препараты бессильны, что же остается?

— Лучевая терапия.

— И ока поможет?

— Доктор Гоувейа говорит, что у меня хорошие шансы. Дескать, в моем возрасте болезнь протекает не так бурно, и я должен буду относиться к ней как к хроническому заболеванию.

— А…

— Но я потом много прочитал об этом и не уверен, был ли он до конца со мной откровенен.

Мать чуть не взвилась на своем стуле, настолько её покоробило последнее замечание мужа.

— Что за вздор ты несешь! — резко запротестовала она. — Ясное дело, он был откровенен!

Математик устало взглянул на жену.

— Граса, давай не будем опять спорить, а?

Мать повернулась к сыну — на сей раз союзника в нем искала она.

— Нет, ты видишь это? Теперь он вбил себе в голову, что умрет!

— Да я не об этом, — возразил муж. — Из прочитанного на данную тему я понял, что цель радиотерапии не излечить, а просто замедлить ход болезни. Затормозить ее развитие, растянуть его во времени.

— И о каком времени идет речь?

— Если б я знал! В моем случае это может быть и месяц, и год. — Взгляд у отца померк. — Хотелось бы надеяться еще лет на двадцать, — добавил он, — но все может ограничиться и одним месяцем.

— Боже правый! Опять он про это! — запротестовала Граса. — В этом весь твой отец, вечно он все драматизирует…

На старого профессора математики обрушился приступ кашля. С трудом справившись с ним, он тяжело вздохнул и устремил свои карие, повлажневшие от боли, глаза на сына.

— В общем, Томаш, я умираю.

III

Меры безопасности при въезде на территорию посольства Соединенных Штатов — здание, расположенное в зеленом уголке лиссабонского района Сете Риуш, были ужесточены, можно сказать, до абсурда. Томаша Норонью остановили на двух постах контроля, его дважды досмотрели, в том числе пропустив через сложнейшую металлодетекторную систему, и даже «просветили» глаз электронным устройством биометрической идентификации, которое по радужной оболочке распознает людей, фигурирующих в особой базе подозреваемых в совершении преступлений. В довершение ко всему сотрудники охраны при помощи специального зеркала осмотрели его голубой «фольксваген» снизу, но взрывчатых веществ, прикрепленных к днищу, не обнаружили. Бдительность беспрецедентно возросла после 11 сентября, но Томашу давно не доводилось посещать посольство, и к тому, насколько усилились меры по обеспечению безопасности, историк не был готов. Он даже представить себе не мог, что въезд на территорию дипмиссии превратится в преодоление полосы препятствий.

У входа собственно в здание посольства его встретил, сияя лучезарной улыбкой, атташе по вопросам культуры Грег Салливан — высокий блондин лет тридцати с голубыми глазами, благообразным видом, аккуратным костюмом и спокойными жестами напоминавший мормона. Проводив посетителя по запутанным посольским коридорам, американец ввел его в просторное светлое помещение с большим окном, распахнутым в залитый солнцем сад. За длинным столом красного дерева, уткнувшись в ноутбук, сидел молодой человек в белой рубашке и галстуке огненного цвета. При появлении Салливана и его гостя он поднялся им навстречу.

— Дон, — по-английски обратился к нему культ-атташе, — это профессор Томаш Норонья.

Они поприветствовали друг друга.

— Это Дон Снайдер, — продолжая говорить по-английски, представил Салливан молодого человека, чье бледное лицо резко контрастировало с черными прямыми волосами.

Все трое сели за стол. Первым слово взял атташе по культуре, действовавший как завзятый церемониймейстер. Салливан говорил громко, но его вступительная речь со всей очевидностью предназначалась исключительно португальцу, о чем свидетельствовал направленный на Томаша пристальный взгляд.

— Этой беседы не было. Все, о чем здесь будет сказано, является информацией ограниченного доступа и должно остаться между нами. Вам понятно?

— Да.

Салливан потер руки.

— Очень хорошо, — повернувшись к черноволосому молодому человеку, он сказал: — Дон, вы можете начинать.

— Окей, — согласился Дон, подтягивая рукава рубашки. — Мистер Норона, как уже…

— Норонья, — поправил Томаш.

— Но-ро-на…

— Проехали! — засмеялся историк, поняв, что американцу ни за что не произнести его фамилию правильно. — Можете называть меня просто Томом.

— Оу, Том! — оживился черноволосый. — Отлично, Том. Как уже сказал Грег, меня зовут Дон Снайдер. Однако он не сообщил вам, что я работаю в Центральном разведывательном управлении, в штаб-квартире в Лэнгли, где являюсь экспертом бюро аналитического обеспечения контртеррористической деятельности при Оперативном директорате — одном из четырех директоратов ЦРУ.

— Оперативный — это тот, который операциями занимается, да? Наподобие тех, где задействован Джеймс Бонд?

Снайдер и Салливан рассмеялись.

— Да, американские агенты 007 трудятся в Оперативном директорате, — подтвердил Дон. — Хотя лично я к их числу не отношусь. Моя работа, боюсь, не столь зрелищна, как приключения литературно-киношного коллеги из британской МИ-6. Красивые девушки вокруг меня толпами не вьются, а мои служебные обязанности по большей части рутинны, и завлекательного в них ничего нет. Основное занятие Оперативного директората — сбор разведывательной информации, во многих случаях с опорой на human intelligence, или сокращенно HUMINT — действующих негласно людей.

— Шпионов, вы хотите сказать.

— Это слово немного… как вам сказать… дилетантское. Мы предпочитаем говорить human intelligence, или агентурные источники. — Снайдер положил себе руку на грудь. — Как бы то ни было, я не являюсь одним из таких источников. Моя работа сводится к анализу информации о террористической деятельности. — Он приподнял бровь. — И именно это привело меня в Лиссабон.

Томаш улыбнулся.

— Терроризм? В Лиссабоне? Но это два несовместимых понятия. В Лиссабоне терроризма не существует.

В разговор вновь вступил Салливан.

— Ну, Томаш, здесь вы не правы, — с ухмылкой произнес он. — Вы же водите машину, да? И ездите по улицам?

— Ах, это, — согласился португалец. — Да, у нас полно молодчиков, которые за рулем автомобиля опаснее самого бен Ладена, это чистая правда.

Раздосадованный смехом Салливана и Нороньи, Дон Снайдер изобразил на лице вежливую улыбку.

— Если позволите, я завершу свою мысль, — попросил он.

— Извините, — посерьезнел Томаш. — Конечно, будьте любезны.

Пальцы американца порхнули по клавишам лэптопа.

— На прошлой неделе меня вызвали в Лиссабон в связи с происшествием, на первый взгляд не имеющим отношения к сфере моей деятельности. — Он повернул компьютер таким образом, чтобы Томаш видел его экран, на котором высветилось лицо улыбающегося темноглазого мужчины лет семидесяти, с седоватыми усами и бородкой клинышком, в очках с очень сильными стеклами. — Вам знаком этот человек?

Вглядевшись в изображение, Томаш отрицательно качнул головой.

— Нет.

— Его зовут Аугушту Сиза. Это видный португальский ученый, профессор, ведущий физик страны.

— Да это же коллега моего отца по университету! — воскликнул пораженный Томаш.

— Коллега вашего отца? — удивился Дон.

— Да. С ним еще, кажется, что-то приключилось?

— Точно. Три недели назад он исчез.

— Ну да, конечно, не далее как сегодня отец говорил мне об этом. Они оба преподают в Коимбрском университете. Мой отец ведет математику, а профессор Сиза возглавляет кафедру физики на том же факультете.

— Видите ли, профессор Сиза пропал бесследно. В свой лекционный день он не появился в аудитории, и студенты напрасно его прождали. На следующий день отсутствовал на заседании научного совета. Ему несколько раз звонили на мобильный, но без результата. Хотя он уже в годах, его считают человеком энергичным и сохраняющим очень светлый ум — это-то, кстати, и позволило ему продолжать преподавательскую деятельность после достижения пенсионного возраста. Аугушту Сиза вдовец и живет один, его дочь замужем, и у нее своя семья. Коллеги решили, что профессору, мало ли зачем, понадобилось пару дней посидеть дома. Настоящую тревогу забили лишь после того, как его ассистент, придя на давно запланированную и несколько раз переносившуюся встречу к нему домой, обнаружил, что там никого нет. Более того: в кабинете профессора царил хаос — по всему полу в беспорядке валялись бумаги, вываленные из растерзанных папок. Короче говоря, ассистент профессора вызвал полицию. Приехали из вашей следственной полиции, из… ну… как вы ее называете… Жу… Жуси-дарии, и…

— Жудисиарии.

— Вот-вот, именно оттуда, — подтвердил Дон, не справившись с португальским словом. — Ребята из этой полиции набрели на кое-какие следы, в том числе нашли отдельные волоски, которые отправили на лабораторную экспертизу. Получив заключение, следаки ввели данные в компьютер, подключенный к служебной сети Интерпола. — Американец нажал на своем ноутбуке несколько клавиш. — Результат оказался невероятным. — На мониторе возникла новая фотография — полнолицего смуглого мужчины с редкой черной бородой. — Вы узнаете эту личность?

Томаш внимательно всмотрелся в черты человека, по виду похожего на араба.

— Нет.

— Это Азиз аль-Мутаки, и работает он на некую организацию, именуемую «аль-мукавама аль-исламийя». Это вооруженное крыло так называемой партии Аллаха, по-арабски «Хибз Аллах». Ничего не напоминает?

Португалец грустно покачал головой.

— Ливанцы, у которых весьма своеобразный диалект, вместо «Хибз Аллах» произносят «Хезбелла». А по Си-эн-эн говорят «Хезболла». То есть, как вы сами догадались, речь идет об исламской организации шиитского толка, образованной в 1982 году в Ливане. В ее состав входят различные группировки, возникшие для оказания сопротивления израильтянам во время оккупации Юга страны. Хезболла связана с Хамасом, Джихад ислами и — предположительно — Аль-Каидой. — Американец повел головой и, несколько понизив голос, словно актер — реплику в сторону, произнес: — Я, правда, в это не верю. Аль-Каида — суннитская организация, исповедующая ваххабитскую идеологию. Приспешники бен Ладена в своем фанатизме дошли до того, что считают шиитов неверными. А это делает невозможным союз между теми и другими, вам не кажется? — Он нажал еще пару клавиш на своем компьютере, и на экране всплыли какие-то фотографии. — За Хезболлой тянется длинный след терактов в странах Запада и похищений граждан. И этого более чем достаточно, чтобы Соединенные Штаты и Европейский союз объявили ее террористической организацией, а Совет безопасности ООН в резолюции 1559 призвал распустить вооруженные формирования Хезболлы.

Томаш почесал подбородок.

— Но что общего между Хезболлой и профессором Сизой?

Американец понимающе кивнул.

— Вот-вот, таким же точно вопросом задались и следователи Жу… уф… ну, короче, вашей полиции. Каким образом волосы человека, разыскиваемого Интерполом за связь с Хезболлой, оказались в кабинете профессора Сизы в Коимбре?

Вопрос повис в воздухе.

— Какой же ответ?

Снайдер пожал плечами.

— Не знаю. Мне известно лишь то, что ваша полиция немедленно вступила в контакт с СИС[6], они переговорили с Грегом, а Грег связался по телефону с Лэнгли.

Томаш взглянул на Салливана, и у него словно пелена спала с глаз. Его приятелю Грегу, который столько раз звонил, рассказывал о Музее иудаики, помогал в сотрудничестве то с Центром Гетти, то с Линкольн-центром, этому тихому американцу до культуры было ровно столько же дела, сколько ему, Томашу, до бейсбола и боевиков с Арнольдом Шварценеггером. То есть — никакого. Грег оказался агентом ЦРУ, действующим в Лиссабоне под прикрытием.

Внезапное озарение заставило Томаша по-новому посмотреть на американца. И даже подумать, насколько обманчивой бывает внешность и как легко обвести вокруг пальца таких наивных простаков, как он сам.

Поймав себя на том, что неприлично таращится на атташе по культуре, португалец встрепенулся и снова повернулся к Дону.

— Грег звонил вам, да?

— Нет, — ответил Дон. — Грег звонил напрямую курирующему наше направление заместителю директора Оперативного директората. Замдиректора, в свою очередь, переговорил с моим шефом, начальником бюро аналитического обеспечения контртеррористической деятельности, а тот уже командировал меня сюда, в Лиссабон.

— Все это замечательно, — констатировал Томаш и кивнул, подобно преподавателю, одобрившему ответ прилежного студента. — А теперь скажите мне одну вещь: я-то для чего вам понадобился?

Снайдер улыбнулся.

— Не имею ни малейшего представления. Меня проинструктировали, чтобы я ознакомил вас в общих чертах с выполняемой мною задачей, что я и сделал.

Португалец повернулся к Грегу.

— Грег, при чем здесь я?

Салливан посмотрел на часы.

— Полагаю, этот вопрос следует задать не мне, — ушел он от ответа.

— А кому?

— Гм… Тому, кто появится с минуты на минуту.

IV

Из темноты проема боковой двери возникла фигура и медленно приблизилась к столу красного дерева. Томаш и оба американца чуть не вздрогнули от неожиданности, увидев ее уже рядом, будто материализовавшегося из ничего, как в фантасмагорических картинах, духа.

Вновь прибывший был высоким, ладно сложенным мужчиной в темно-сером костюме. Хотя на вид ему давно перевалило за шестьдесят, выглядел он крепким, как каменный утес. Возраст выдавала лишь седина подстриженных на военный манер волос и морщины, густой сетью покрывавшие суровое непроницаемое лицо.

Незнакомец замер, оставаясь там, где в переговорной была полутень. В его облике сквозило нечто внушавшее безотчетную тревогу. Недвижимый, грозно нахмурив брови, он мгновение оценивал ситуацию и тут же перевел изучающий взгляд на Томаша. Придвинул к себе стул и, слегка склонившись вперед, опустился на него чуть в стороне от стола. Проделывая все это, он не сводил своих обжигающих ледяным пламенем глаз с португальца.

— Good afternoon, мистер Беллами, — приветствовал его Салливан подчеркнуто уважительным тоном, и его подобострастие не ускользнуло от внимания Томаша.

— Hello, Грег, — по-прежнему не отрывая взгляда от португальца, бросил мужчина низким хриплым голосом. Вся его фигура излучала властность. Властность, угрозу и затаенную агрессию. — Так что, ты познакомишь меня со своим приятелем?

Салливан незамедлительно выполнил это пожелание, звучавшее как приказ.

— Томаш, это — мистер Беллами.

— Здравствуйте.

— Hello, Томаш, — вновь прибывший приветствовал Норонью, произнеся его имя на удивление правильно. — Спасибо, что пришли.

Салливан пригнулся к уху португальца.

— Мистер Беллами прибыл в Лиссабон сегодня утром, — вполголоса пояснил Грег. — Он приехал из Лэнгли специально, чтобы…

— Спасибо, Грег, — не дал ему закончить Беллами. — Теперь парадом буду командовать я.

Повисла гнетущая тишина, в которой отчетливо слышалось тяжелое, немного хриплое дыхание Беллами. Одним своим присутствием он лишал душевного равновесия, если не сказать — вселял страх.

Историк почувствовал, что на лбу у него выступила испарина. Он попытался улыбнуться, но лицо Беллами оставалось скрытым бесстрастной маской, а еще на португальца по-прежнему в упор взирали холодные глаза, оценивавшие, просвечивавшие насквозь.

По прошествии нескольких секунд, которые показались присутствующим нескончаемо долгими, Беллами подвинулся на стуле вперед, так что его лицо оказалось на свету, и, поставив локти на стол, поджал тонкие губы.

— Я отвечаю в ЦРУ за одно из четырех главных направлений деятельности агентства. Дон Снайдер, к примеру, аналитик Оперативного директората, а я возглавляю Научно-технический директорат. В задачи этого директората входит разработка, создание и внедрение инновационных технологий обеспечения сбора информации. У нас есть спутники, позволяющие видеть номер машины, находящейся, скажем, где-нибудь в Афганистане, с такой четкостью, будто мы в полутора метрах от нее. Имеются системы перехвата сообщений, при помощи которых мы можем читать электронные письма, направленные, например, вами сегодня утром в Египетский музей в Каире, или отслеживать, какими порнографическими сайтами интересовался вчера вечером в своем гостиничном номере Дон. — Бледное лицо Снайдера залила краска стыда, и стараясь скрыть его, молодой аналитик опустил голову. — Короче говоря, если это нужно, ни один чел на земле ни вздохнуть, ни пёрнуть не сможет, чтобы мы об этом не узнали. — Своим гипнотическим взглядом он снова пробуравил Томаша. — Вы сознаёте, какой властью мы обладаем?

Португалец утвердительно мотнул головой, впечатленный услышанным.

— Good. — Фрэнк Беллами откинулся на спинку стула и устремил взгляд в окно, на отливавшую изумрудным блеском свежую зелень сада. — Когда началась Вторая мировая война, я был молодым, подающим надежды студентом-физиком Колумбийского университета в Нью-Йорке А когда война закончилась, я работал в Лос-Аламосе — небольшом поселении, затерявшемся на макушке одного из опаленных солнцем холмов Нью-Мексико. — Беллами говорил медленно, четко произнося каждое слово и делая паузы между предложениями. — Название «Манхэттенский проект» вам о чем-нибудь говорит?

— По-моему, это связано с разработкой первой атомной бомбы.

Тонкие губы американца растянулись в нечто, должно быть, означавшее улыбку.

— You’re a fucking genius[7], — воскликнул он, приправляя свои слова изрядной долей сарказма, и поднял три разведенных в стороны пальца. — В 1945 году мы сделали три бомбы. Первая была экспериментальным образцом, и ее испытательный взрыв состоялся на полигоне Аламогордо. За ней последовали «Little Boy» и «Fat Man», которые упали на Хиросиму и Нагасаки. — Чуть разводя в стороны, он вскинул ладони вверх. — Ба-бах! — и все, война закончилась. — Беллами на миг застыл, словно вновь переживая события далекого прошлого. — Год спустя Манхэттенский проект закрыли. Многие ученые предпочли перейти на другие секретные проекты, я — нет. Я оставался не у дел, пока один мой друг из ученых не обратил мое внимание на National Security Act[8], подписанный президентом Трумэном в 1947 году, в соответствии с которым было создано разведывательное агентство. Прежнее, Управление стратегических служб, после окончания войны было распущено, однако боязнь распространения коммунизма и активность КГБ подтолкнули Америку к осознанию того, что сидеть сложа руки недопустимо. Вновь созданное агентство называлось ЦРУ, и я поступил на работу в его научное подразделение. — Он опять скривил ниточку губ в подобие улыбки. — Таким образом, вы имеете возможность видеть перед собой одного из тех, кто стоял у истоков ЦРУ. Сейчас может показаться, что в те времена наука была там отнюдь не самой приоритетной сферой, но реально все обстояло с точностью до наоборот. Америка тогда жила в атмосфере страха, ожидая создания Советским Союзом своего атомного оружия. ЦРУ было задействовано по данной теме на трех направлениях. — Вверх снова поднялись три растопыренных пальца. — Во-первых, мы вели наблюдение за советскими. Во-вторых, вербовали иностранные мозги, не брезговали даже нацистами. И в-третьих, присматривали за своими собственными учеными. Несмотря, однако, на наши усилия, в 1949 году Советский Союз испытал свою первую атомную бомбу. У нас в стране это событие вызвало тотальную паранойю. Началась охота на ведьм, поскольку имелись подозрения, что атомные секреты передали Москве наши ученые. — В первый, пожалуй, раз за время беседы Беллами посмотрел не на Норонью; повернувшись к Салливану, он бросил: — Грег, кофейку не организуешь?

Атташе по культуре вскочил, точно рядовой, услышавший приказ генерала.

— Сию минуту, мистер Беллами, — отрапортовал он и вышел из переговорной.

Голубые глаза Фрэнка Беллами вновь вперились в Томаша.

— Весной 1951 года Давид Бен-Гурион, тогдашний премьер-министр Израиля, приехал в Америку искать деньги на поддержку своего молодого государства, появившегося на карте мира тремя годами раньше. Как принято при визитах такого уровня, мы ознакомились с программой пребывания, и в ней наше внимание привлек один пункт. У Бен-Гуриона была запланирована встреча с Альбертом Эйнштейном. Мой босс счел необходимым понаблюдать за ней и приказал мне, чтобы я взял спеца по системам звукозаписи и организовал прослушивание беседы политика и ученого. — Беллами сверился с записями в лежавшем перед ним карманном блокноте. — Встреча состоялась 15 мая 1951 года по месту жительства Эйнштейна: в доме номер 112 по Мерсер-стрит в Принстоне. Как и предвидел мой начальник, Бен-Гурион действительно обратился к Эйнштейну с просьбой разработать атомную бомбу для Израиля. Он хотел, чтобы это была бомба простая в изготовлении. Настолько простая, что ее могла бы быстро и скрытно сделать страна, испытывающая недостаток в средствах.

— И что Эйнштейн? — спросил Томаш, впервые осмеливаясь перебить своего грозного собеседника. — Взял этот заказ?

— Наш несравненный гений оказал слабое сопротивление. — Беллами опять заглянул в блокнот. — По нашим сведениям, к работе над тем, о чем его просил Бен-Гурион, Эйнштейн приступил уже в следующем месяце и продолжал заниматься ею еще в 1954 году, то есть за год до своей смерти. — Подняв глаза от записей, американец спросил: — Профессор Норонья, вы знаете, какая энергия высвобождается при взрыве атомной бомбы?

— Полагаю, это связано с атомами, да?

— С атомами, дорогой профессор, связано, с позволения сказать, все, что существует во Вселенной, — сухо констатировал Беллами. — Я спрашиваю вас, имеете ли вы представление о том, какая это энергия?

— Ни малейшего.

В переговорную с подносом в руках вернулся Грег Салливан и поставил на стол четыре чашки с дымящимся кофе и блюдце, на котором горкой лежали пакетики с сахаром. Беллами взял кофе и медленно отпил глоток.

— Вселенная построена из фундаментальных частиц, — произнес он, ставя чашку на стол. — Сначала думали, что ими являются атомы, поэтому их так и назвали. Греческое слово «атомос» означает в переводе «неделимый». Однако с течением времени физики расширили свои познания, и оказалось, что «неделимое» можно разделить. Были открыты еще более мелкие частицы, — американец приблизил друг к другу указательный и большой пальцы, изображая нечто ничтожно малое, — а именно — протоны и нейтроны, из которых состоит ядро атомов, и электроны, которые подобно планетам, но с неизмеримо большей скоростью вращаются по орбитам вокруг ядра. — Указательным пальцем он сделал несколько быстрых круговых движений вокруг стоявшей на столе чашки, наглядно демонстрируя движение электрона. — Если б мы могли увеличить атом до размеров, допустим, Лиссабона, ядро такого атома было бы величиной с футбольный мяч, помещенный в географический центр города. Электрон же в этом масштабе сопоставим с дробиной, которая вращается вокруг мячика-ядра по орбите радиусом тридцать километров со скоростью сорок тысяч оборотов в секунду.

— Ого!

— Этот пример я привел, чтобы вы представляли, сколь мал атом и как много в нем пустоты.

Томаш трижды стукнул ладонью по столу.

— Хорошо, но если в атомах столько пустого места, — заметил португалец, — то почему, когда я стучу по столу, моя рука ударяется о его поверхность, а не проходит насквозь?

— Видите ли, это объясняется действием между электронами сил отталкивания и еще одной штуковиной, называемой принципом запрета Паули, согласно которому две частицы не могут находиться в одном состоянии. А это подводит нас вплотную к вопросу о силах взаимодействия во Вселенной. — Беллами снова поднял пальцы, но на этот раз их было четыре. — Все частицы взаимодействуют между собой посредством четырех сил. Повторяю: четырех, а именно — гравитационной, электромагнитной, сильного взаимодействия и слабого взаимодействия. Гравитационная сила, например, самая слабая из всех, но радиус ее действия бесконечен. — Его рука снова описала вращательное движение по «орбите» вокруг чашки. — Находясь здесь, на Земле, благодаря действию гравитационных сил мы испытываем притяжение Солнца и даже центра галактики, вокруг которой вращаемся. Затем идет электромагнитная сила, являющаяся сочетанием электрической силы и магнитной силы. Дело в том, что под действием электрической силы противоположные заряды притягиваются, а одноименные отталкиваются. — Он постучал пальцем по столу. — И именно в этом заключается проблема. Физикам стало известно, что протоны несут положительный заряд. Однако действие электрической силы заставляет одноименные заряды отталкиваться, так ведь? А стало быть, раз протоны заряжены положительно, они обязательно должны взаимно отталкиваться. Ученые посчитали и вывели, что если увеличить протоны до размера футбольного мяча и заключить в оболочку из прочнейшего из известных металлических сплавов, электрическая сила отталкивания между ними будет столь велика, что разорвет эту броню, как бумажную салфетку. — У Беллами приподнялась бровь. — Это чтобы вы представляли, насколько мощна сила, которая отталкивает протоны друг от друга. — Он сжал пальцы в кулак. — И тем не менее, несмотря на всю мощь этой отталкивающей силы, протоны остаются вместе внутри ядра. Почему? — Американец театрально помолчал. — Физики принялись изучать проблему и открыли новый тип взаимодействия, который получил название сильного ядерного взаимодействия. Его сила столь велика, столь огромна, что способна удерживать протоны вместе внутри ядра. — Он стиснул кулак, будто его рука была той самой энергией, что удерживает ядро в целостности. — И действительно — сильное взаимодействие по своей величине примерно в сто раз превосходит электромагнитное. Если представить два протона в виде мчащихся в противоположные стороны на высокой скорости встречных поездов, сильное взаимодействие удержит их вместе и не даст удалиться друг от друга. — Указательный палец поднялся вверх, точно восклицательный знак. — Однако при всем этом радиус его действия чрезвычайно мал — меньше размера атомного ядра. И если протон вырвется из ядра, он перестанет находиться под влиянием сильного взаимодействия, и на него будут влиять только другие типы взаимодействия. Это понятно?

— Да.

Беллами помолчал, словно размышляя, как доступно объяснить дальнейшее. Повернув голову к окну, он посмотрел на солнце, готовое скрыться за видневшимися вдалеке очертаниями зданий.

— Взгляните на солнце. Почему оно светит и греет?

— На нем происходят ядерные взрывы, да?

— Что-то вроде того. На самом деле это не взрывы, а движения плазмы, первоисточник возникновения которой — протекающие в недрах Солнца ядерные реакции. Вам известно, что такое ядерная реакция?

Томаш пожал плечами.

— Если честно, нет.

— В ходе исследований физики открыли, что при определенных условиях энергию сильного взаимодействия возможно высвободить из ядра атомов. Это достижимо двумя путями — расщепления и синтеза ядра. При разделении одного ядра или при слиянии двух ядер происходит высвобождение колоссальной энергии сильного взаимодействия, связывавшего ядро. Под действием нейтронов начинают расщепляться также ядра ближайших атомов, высвобождая все больше энергии и вызывая тем самым цепную реакцию. Вы уже поняли, сколь велика энергия сильного взаимодействия, не так ли? Теперь представьте себе, что получается, когда эта энергия высвобождается в огромных количествах.

— Происходит взрыв?

— Происходит высвобождение энергии атомных ядер, внутри которых осуществлялось сильное взаимодействие. Поэтому ученые называют данный процесс ядерной реакцией.

Пожилой джентльмен вновь обратил взор на пламенеющий диск, закатывавшийся за черепичные крыши Лиссабона.

— То же самое происходит на Солнце. Ядерный синтез. Ядра атомов сливаются, сильное взаимодействие высвобождает энергию. — Голубые глаза вновь посмотрели в упор на Томаша. — Раньше полагали, что подобное может производить только сама природа. Но в 1934 году итальянский физик Энрико Ферми, вместе с которым я потом работал в Лос-Аламосе, подверг бомбардировке нейтронами уран. Анализ данных этого эксперимента позволил установить, что в результате бомбардировки были получены элементы легче урана. Но как это стало возможно? Вывод был сделан следующий: бомбардировка привела к раскалыванию ядра урана, иначе говоря, вызвала его расщепление и тем самым сделала возможным образование других элементов. Таким образом, стало ясно, что возможно искусственное высвобождение энергии сильного взаимодействия — не через слияние ядер, как это происходит на Солнце, а через их деление.

— И появилась атомная бомба.

— Она самая. Принцип действия атомной бомбы основывается на цепном высвобождении энергии сильного взаимодействия посредством расщепления ядра атомов. В «Малыше», сброшенном на Хиросиму, для достижения этого эффекта использовался уран, а в нагасакском «Толстяке» — плутоний. И только значительно позже, с появлением водородной бомбы стало возможно от расщепления ядра перейти к ядерному синтезу, как это происходит внутри Солнца.

Фрэнк Беллами умолк, откинулся снова на спинку стула и допил кофе. Затем соединил руки, переплетя пальцы, и, казалось, внутренне расслабился. Похоже, он закончил «урок». Молчание длилось примерно полминуты, и из поначалу неловкого превратилось в гнетущее. Томаш пребывал в замешательстве.

— И вы летели в Лиссабон ради того, чтобы поведать мне об этом? — наконец осмелился задать вопрос историк.

— Да, — холодно подтвердил американец хрипло и продолжил с размеренной интонацией: — Но это было лишь предисловие. Одной из моих задач как руководителя Научно-технического директората ЦРУ является содействие контролю за нераспространением ядерных технологий. Есть несколько стран «третьего мира», которые занимаются разработкой подобных технологий, и нас это беспокоит. Усилия в данном направлении предпринимались в том числе, например, и Ираком при Саддаме Хусейне, но израильтяне сравняли соответствующие иракские объекты с землей. В настоящий момент наше внимание обращено к другой стране. — Он извлек из блокнота небольшую карту и, найдя на ней нужное место, поставил точку. — Вот к этой.

Томаш, наклонившись над столом, посмотрел на отмеченную точкой страну.

— Иран?

Высокопоставленный цэрэушник утвердительно кивнул головой.

— Иранский ядерный проект начал осуществляться еще во времена шаха, когда Тегеран при содействии западногерманских ученых приступил к строительству ядерного реактора в Бушере. После исламской революции 1979 года немцы заморозили проект. Духовные лидеры иранской революции длительное время противились любым попыткам модернизации страны, но затем все-таки решили довести строительство реактора до конца и обратились за помощью к русским. В тот период происходило сближение России и Соединенных Штатов, и нам удалось убедить русских, не поставлять иранцам технологий, которые могли бы использоваться для обогащения урана до оружейных показателей. Китай также согласился приостановить сотрудничество в данной области, и, казалось, все было под контролем. Тем не менее в конце 2002 года эта иллюзия перестала существовать. Все оказалось как раз наоборот: реально ситуация была неподконтрольна. — Беллами вновь посмотрел на карту. — Мы сделали два в высшей степени обеспокоивших нас открытия. — Он указал пальцем на пункт южнее Тегерана. — Первое заключалось в том, что вот здесь, в Натанце, Иран тайно построил центр по обогащению урана на высокоскоростных центрифугах. При увеличении мощностей этого центра становится возможным производство обогащенного урана в объемах, достаточных для изготовления атомной бомбы того же типа, что и сброшенная на Хиросиму. — Палец скользнул по карте немного западнее. — Второе наше открытие касалось строительства вот тут, под Араком, завода по производству тяжелой воды, то есть тяжеловодородной воды, содержащей дейтерий, которую используют в реакторах для получения плутония — исходного материала для создания бомбы, подобной упавшей на Нагасаки. При этом для реакторов, которые строят русские в Бушере, тяжелая вода не требуется. Но если она не нужна там, то для чего еще? Факт существования завода под Араком наводит на мысль о том, что у иранцев есть другие, утаиваемые объекты, и это крайне тревожно.

— А не может быть так, что ваши тревоги напрасны, и это буря в стакане воды? — поинтересовался Томаш. — В данном случае, в стакане тяжелой воды. Ведь в конце-то концов все это может служить и для мирного использования ядерной энергии…

Фрэнк Беллами посмотрел на него как на полного идиота.

— Мирного использования? — Голубые глаза сверкнули холодной сталью клинка. — Мирное использование атомной энергии, дорогой профессор, ограничивается строительством станций для выработки электричества. Иран же, да будет вам известно, является крупнейшим мировым производителем природного газа и занимает четвертое место на планете по добыче нефти. И по какой причине иранцам потребовалось производить электричество с использованием ядерных технологий, если они могут это делать гораздо дешевле и быстрее, используя огромнейшие запасы ископаемых видов топлива? И кроме того, что заставляет иранцев строить АЭС тайком? Для чего им понадобилось производить тяжелую воду, которая служит исключительно для получения плутония? — Задав все эти вопросы, повисшие в воздухе без ответа, Беллами сделал паузу. — Мой дорогой профессор, давайте не будем наивными. Мирный характер иранской ядерной программы — фасад, дымовая завеса, за которой скрывают строительство объектов, истинное предназначение которых — осуществление Ираном совсем другой программы, программы ядерного вооружения. — Глаза его пробуравили португальца насквозь. — Вы поняли?

Своим потерянным видом Томаш в тот момент напоминал отличника, получившего от учителя взбучку за невыученный урок.

— Понял, конечно.

— Вопрос теперь в том, чтобы определить, откуда у Ирана технологии, позволившие ему так далеко зайти. — Беллами поднял два пальца. — На этот счет имеется два предположения. Первое — из Северной Кореи, которая получила ноу-хау обогащения урана с помощью центрифуг от Пакистана. Северная Корея продала Ирану ракеты «Но Донг», и не исключено, что вместе с ними была продана также ядерная технология пакистанского происхождения. Второй вариант — Пакистан сам, напрямую осуществил эту сделку. Хотя эта страна и считается проамериканской, многие пакистанские лидеры разделяют воззрения иранских фундаменталистов, и совсем не трудно представить себе, что они могли помочь такой сделке осуществиться.

Томаш незаметно глянул на часы. Стрелки показывали десять минут седьмого. Он находился в посольстве уже более двух часов и начинал чувствовать усталость.

— Извините, но уже вечереет, — произнес он робко. — Не могли бы вы объяснить мне причину, по которой я вам понадобился?

Цэрэушный начальник побарабанил пальцами по полированному красному дереву.

— Разумеется, — сказал он тихо и посмотрел на Дона Снайдера. В течение всей беседы аналитик не раскрыл рта. — Дон, ты уже говорил нашему другу об Азизе аль-Мутаки?

— Да, мистер Беллами, — подчеркнуто почтительно прозвучало в ответ.

— И ты рассказал ему, что Азиз состоит в Харакат аль-мукавама аль-исламийя? И объяснил, что эта организация — вооруженное крыло Хезболлы? И кто является ее главным спонсором. Это ты объяснил?

— Нет, мистер Беллами.

Глаза американца вновь переместились на Томата, и в них вернулся лед.

— Вы знаете, кто финансирует Хезболлу?

— Я? — переспросил португалец. — Нет.

— Скажи, Дон, кто это делает.

— Иран, мистер Беллами.

В мгновения возникшей паузы Томаш попытался предположить, о чем речь пойдет дальше. Беллами, не спуская глаз с историка, вновь обратился к Снайдеру.

— Дон, ты говорил ему о профессоре Сизе?

— Да, мистер Беллами.

— А ты сказал, где профессор Сиза учился, когда был молодым?

— Нет, мистер Беллами.

— Так скажи.

— Он стажировался в Институте перспективных исследований, мистер Беллами.

Теперь Беллами обратился к Томашу.

— Вы поняли?

— Гм-м… нет.

— Дон, в каком городе находится институт, где профессор Сиза проходил стажировку?

— В Принстоне, мистер Беллами.

— Какой крупнейший ученый там работал?

— Альберт Эйнштейн, мистер Беллами.

Старый цэрэушник повел бровью в сторону Томаша.

— Теперь вы поняли?

Португалец потер рукой подбородок.

— Пытаюсь понять, — ответил он, — к чему все это ведет.

Фрэнк Беллами тяжело дышал.

— А ведет это к целому ряду чертовски занимательных вопросов. Во-первых, — он отогнул большой палец левой руки, — каким образом волосы Азиза аль-Мутаки оказались на письменном столе в доме крупнейшего из ныне живущих португальских физиков? Во-вторых, — распрямился указательный палец, — где в настоящее время находится профессор Сиза, который в молодости стажировался в Принстоне в институте, где работал Эйнштейн? В-третьих, — к большому и указательному добавился средний палец, — зачем такой организации, как Хезболла, понадобилось похищать конкретно именно этого физика? В-четвертых, — разогнулся безымянный палец, — что профессору Сизе известно об обращенной к Эйнштейну просьбе Бен-Гуриона создать простое и дешевое в производстве ядерное оружие? И в-пятых, — последовал за остальными пальцами мизинец, — не участвует ли Хезболла в иранских поисках новых путей развития ядерного вооружения?

Томаш заерзал на сиденье.

— Полагаю, у вас уже есть готовые ответы.

— Вы чертовски проницательны. — У Беллами не дрогнул на лице ни единый мускул.

Португалец ждал продолжения, но Фрэнк Беллами молча смотрел на него в упор своими льдистыми глазами, нарушая тишину лишь тяжелым дыханием. Внимание Грега Салливана было всецело поглощено созерцанием поверхности стола, словно там происходило нечто очень важное. А Дон Снайдер с включенным лэптопом был готов исполнить любые распоряжения.

— В таком случае… если у вас уже есть ответы, — запинаясь, повторил Томаш, — что вы хотите конкретно от меня?

Беллами ответил не сразу.

— Покажи ему барышню, Дон, — наконец сказал он почти шепотом.

Снайдер поспешно защелкал по клавиатуре.

— Вот она, мистер Беллами, — поворачивая лэптоп к сидящим на противоположной стороне стола, сообщил аналитик.

— Узнаёте? — спросил Беллами у Томаша.

С экрана компьютера на историка смотрела красивая женщина с черными волосами и желтовато-карими глазами.

— Ариана! — воскликнул он, поворачиваясь к Беллами. — Только не говорите мне, что она…

Беллами направил взгляд в сторону Снайдера.

— Дон, объясни-ка нашему другу, кто это.

Снайдер пробежал глазами учетную карточку, всплывшую на дисплее рядом с фотографией.

— Ариана Пакраван, родилась в 1966 году в Исфахане, Иран. Дочь Санджара Пакравана — одного из иранских ученых, стоявших у истоков проекта в Бушере. Когда произошла Исламская революция, Ариана находилась на обучении в одном парижском коллеже. Позже защитилась в Сорбонне по специальности ядерная физика. Была замужем за французским химиком Жан-Марком Дюкассом, с которым развелась в 1992 году. Детей не имеет. В 1995 году вернулась в Иран и получила назначение в Министерство науки под непосредственное начало министра Бозоргмера Шафака.

— В точности как она сказала, — поторопился заявить Томаш, довольный, что его не обманули.

Фрэнк Беллами моргнул.

— Она сказала вам все это?

Историк рассмеялся.

— Нет, конечно, но то немногое, что она сказала, в точности совпадает с этим… ну, в общем… резюме.

— Она сказала вам, что работает в Министерстве науки?

— Да, сказала.

— А то, что в постели она настоящая богиня, не довела до вашего сведения?

На сей раз настала очередь Томаша моргать.

— Извините?

— Ариана Пакраван довела до вашего сведения, что в постели она божественна?

— Гм-м… боюсь, в беседе мы до этого не дошли, — застигнутый врасплох, пробормотал Томаш и, колеблясь, спросил: — А это так?

Лицо Беллами еще пару секунд оставалось каменным, но вдруг уголки губ тронуло легкое движение, означавшее, очевидно, зачаток улыбки.

— Ее бывший супруг уверяет, что да.

Томаш усмехнулся.

— Значит, все-таки она рассказала не все.

Джентльмен из ЦРУ на замечание и смешок не «повелся». Напротив, губы его вернулись к исходному положению — вытянулись в тонкую нить, глаза налились холодной сталью.

— Что она от вас хотела?

— Ничего особенного. Предложила, чтобы я помог на договорной основе расшифровать архивный документ.

— Архивный документ?

— Неопубликованную рукопись… ну, короче… Эйнштейна.

Произнеся имя знаменитого ученого, Томаш вытаращил глаза. «Какое совпадение, — подумал он, — рукопись Эйнштейна. — И тут же его осенило: — А совпадение ли? Не связано ли все это между собой?»

— И вы приняли?

— Что?

Беллами от нетерпения цокнул языком.

— Приняли предложение расшифровать документ?

— Да. Они хорошо платят.

— Сколько?

— Сто тысяч евро в месяц.

— Это не деньги!

— Это больше, чем я за год зарабатываю в университете.

— Мы дадим вам столько же, и вы будете работать на нас.

Томаш растерянно взглянул на него.

— На кого?

— На ЦРУ.

— И в чем будет состоять эта работа?

— В том, чтобы поехать в Тегеран и познакомиться с этим документом.

— Только в этом?

— И еще в некоторых мелочах, которые мы объясним позже.

Улыбнувшись, португалец отрицательно покачал головой.

— Нет, так не пойдет, — заявил он. — Я не Джеймс Бонд, я — историк, специалист по криптоанализу и древним языкам. И делать что-то для ЦРУ не буду.

— Будете.

— Нет, не буду.

Фрэнк Беллами, резко подавшись вперед, навис над столом. Его глаза, полыхнув яростью, острыми кинжалами вонзились в Томаша, губы исказила жестокая ухмылка, в хриплом голосе явственно зазвучали угрожающие, зловещие нотки.

— Мой дорогой профессор Норонья, с вашего позволения я поставлю вопрос следующим образом, — прошипел он едва слышно. — Если вы не согласитесь на мое предложение, вас ждет весьма трудная жизнь. — У него поднялась бровь. — Быть может, у вас вообще не будет никакой жизни, если я понятно изъясняюсь. — Уголки губ Беллами дрогнули, словно намекая на улыбку. — Однако если вы согласитесь, это повлечет за собой четыре позитивных момента. Во-первых, вы получите свои жалкие двести тысяч евро, из коих сто тысяч в месяц выплатим мы, а другие сто тысяч — иранцы. Во-вторых, вероятно, это поможет найти несчастного профессора Сизу, дочка которого, бедняжка, слезами обливается, не зная, куда подевался любимый папочка. В-третьих, благодаря этому, возможно, удастся уберечь человечество от ядерного оружия в руках террористов. И в-четвертых, а это, пожалуй, самое важное для вас, у вас появится будущее. — Цэрэушник откинулся на спинку стула. — Вы меня поняли?

Историк смерил его полным праведного негодования взглядом. В нем все кипело от возмущения наглым шантажом, но еще более — от сознания, что другого выхода у него нет: сидевший перед ним человек обладал колоссальной властью и достаточными средствами, чтобы распоряжаться его жизнью, как ему заблагорассудится.

— Вы поняли? — снова спросил Беллами.

Томаш медленно кивнул.

— Вы чертовски сообразительны. Поздравляю.

— Fuck you, — неожиданно вырвалось у португальца.

Фрэнк Беллами впервые разразился настоящим, чуть не до икоты смехом. Однако смех, сотрясавший его тело, быстро перешел в спазматический кашель. Справившись с приступом и восстановив дыхание, американец, лицо которого, несмотря на следы удушья, обрело прежнее непробиваемо-жесткое выражение, посмотрел на Томаша.

— У вас, профессор, big balls[9]. Мне это нравится. — Беллами махнул рукой куда-то в сторону Салливана и Снайдера, которые, храня гробовое молчание, наблюдали за происходящим. — Немного найдется тех, кто скажет мне прямо в глаза «fuck you». Такого себе даже президент не позволяет. — Ткнув пальцем в Томаша, он грозно прорычал: — Не смейте мне больше так говорить, вы слышали?

— Гм-м.

— Вы слышали?

— Да, слышал.

Американец почесал лоб.

— Вот и хорошо, — вздохнув, спокойно, будто ничего не произошло, промолвил он. — Но я вам не досказал историю о Бен-Гурионе и Эйнштейне. Продолжить?

— Как сочтете нужным…

— К работе над новой атомной бомбой Эйнштейн приступил через месяц после встречи. Он руководствовался идеей спроектировать бомбу, которую Израиль сможет легко и быстро изготовить скрытно и с малыми затратами. По имеющимся у нас сведениям, Эйнштейн трудился над этим проектом в течение по крайней мере трех лет, до 1954 года, а может, и до 1955-го, года своей смерти. Чего реально добился наш гений, не известно. Но один из работавших с ним ученых, который регулярно снабжал нас информацией, сообщил, что Эйнштейн как-то признался ему, будто обладает формулой, в которой заложена доселе невиданная взрывная сила, настолько великая, что Эйнштейн, согласно донесению нашего информатора, выглядел… как же это… каким-то звезданутым. — Беллами явно напряг память, мучимый сомнением. — Ну да, именно так, — наконец проронил он. — Звезданутым. Именно это выражение и употребил наш информатор.

— Вам известно, где эта формула сейчас?

— Документ пропал, Эйнштейн унес тайну в могилу. А может, он передал формулу кому-нибудь. Говорят, Эйнштейн сдружился с одним молодым физиком, стажировавшимся в Институте перспективных исследований, и именно этот физик…

— Профессор Сиза!

— Да, не кто иной, как профессор Сиза, — подтвердил Беллами. — Тот самый, который три недели назад бесследно исчез из собственного дома. Того самого, где были обнаружены волосы Азиза аль-Мутаки, разыскиваемого Интерполом активиста Хезболлы. Того самого террористического движения, которое финансируется Ираном. Тем самым Ираном, который любыми правдами и неправдами пытается заполучить ядерное оружие.

— Боже мой!

— Теперь-то вы понимаете, почему мы так хотели встретиться и переговорить с вами?

— Да.

— Следует добавить еще одну деталь, о которой упомянул в донесении наш информатор, сотрудник Эйнштейна, которому несравненный гений поведал о своем проекте. Он сообщил, что Эйнштейн придумал для него кодовое название, Die Gottesformel, Формула Бога.

Томаш почувствовал, что сердце готово выпрыгнуть из груди.

V

Белые дома с кирпично-красными крышами, обнесенные старой городской стеной, живописно теснились на другом берегу Мондегу меж крон платанов. Венчали город величественные здания университета, над которыми возвышалась похожая на маяк колокольня, действительно служившая ориентиром для горожан.

Коимбра нежилась в лучах ласкового солнца.

Машина миновала парк Шоупалиньо, где в спокойной водной глади словно в зеркале отражался стоявший на левом берегу древний град. Сидя за рулем, Томаш любовался городом на той стороне реки, и его не отпускала мысль, что если и есть место, где он чувствует себя хорошо, так это здесь, в Коимбре. На ее улицах старое сливалось с новым, традиции переплетались с новациями, не мешали друг другу фаду и рок, мирно сосуществовали романтизм и кубизм, вера и знание. По продуваемым ветерком улицам и залитым светом переулкам между домами деловито вышагивали и праздно прогуливались юноши и девушки с книгами под мышкой и горящими глазами — представители многочисленной студенческой братии, питомцы старинного университета.

Томаш пересек Мондегу по мосту Сзятой Клары, въехал на Ларгу-да-Портажень и, обогнув ее, повернул налево. Машину он запарковал на стоянке у набережной близ вокзала, через лабиринт узких улочек выбрался на улицу Феррейры Боржеша — оживленную артерию с бесчисленными магазинами, кафе, кондитерскими и бутиками, а затем вышел на живописную Праса-ду-Комерсиу.

На площади он завернул в узенький боковой проулок и вошел в подъезд трехэтажного здания. В стареньком лифте с решетчатой дверью и неизбывным затхлым запахом нажал нужную кнопку и после непродолжительного, но довольно тряского подъема оказался на втором этаже.

— Томаш! — воскликнула мать, с распростертыми объятиями встречая его в дверях. — Хорошо, что ты приехал. Господи, а то я уже начала беспокоиться.

— Но из-за чего?

— Ты еще спрашиваешь! Да из-за шоссе, из-за чего ж еще?

— А причем здесь шоссе?

— Да все эти ненормальные, сынок. Или ты не слушаешь новости? Только вчера на трассе около Сантарена случилась ужасная авария. Безмозглый придурок на бешеной скорости врезался в ехавшую тихо-мирно машину, в которой была целая семья. И у них погиб, бедняжечка, грудной ребенок.

— Ой, мам, если всего бояться, из дома нельзя выходить.

— Ага, но даже дома сидеть опасно, ты знаешь?

Томаш рассмеялся.

— Дома опасно? С каких это пор?

— Да-да, я сама видела в новостях. По статистике, большая часть несчастных случаев происходит дома, чтоб ты знал.

— Еще бы! Ведь дома мы проводим столько времени…

— Ой, не приведи господи! Ну, это я тебе просто сказала, сынок, — разволновалась мать, складывая перед собой руки, как в молитве. — А жизнь — это воистину драгоценный дар. Такой драгоценный дар!

Томаш снял пиджак и повесил на вешалку.

— Да, это так, — произнес он, как бы закрывая тему. — А где отец?

— Задремал. Встал утром с жуткой головной болью и принял очень сильное средство, так что теперь проснется только через час, а то и через два. — Мать показала в сторону кухни. — Пойдем туда. Я обед готовлю.

Томаш, уставший от поездки, устроился на угловом диванчике.

— Как он?

— Отец-то? Да ничего хорошего. — Мать сокрушенно покачала головой. — Боли замучили. Он чувствует себя слабым, подавленным…

— Но радиотерапия-то помогает или нет?

Граса посмотрела на сына.

— Знаешь, несмотря на подавленное состояние, отец, конечно, надеется. — Она вздохнула. — Однако доктор Гоувейа сказал мне, что радиотерапия только замедляет процесс, не более того.

Томаш опустил глаза.

— Ты думаешь, он умирает?

Мать, задержав дыхание, очевидно, решала, что должна и что может ответить на этот вопрос.

— Да, — наконец вымолвила она шепотом. — Ему-то я постоянно внушаю, что нет, что нужно бороться, что всегда есть решение. Но доктор Гоувейа предупредил меня, что иллюзий питать не следует, а нужно правильно распорядиться остающимся временем.

— Отец знает об этом?

— Твой отец, извини, не дурак. Он знает, что у него очень серьезное заболевание, — этого от него никто не скрывал. Но всегда надо стараться поддерживать надежду, не давать ей умереть.

— Как он на это реагирует?

— По-разному. Сначала решил, что это наваждение, что случайно перепутали анализы…

— Да, он говорил.

— Ну а потом все-таки принял. Но отношение к этому у него меняется каждый день, а порой чуть не ежечасно. В минуты наибольшей подавленности он говорит, что умирает и что не хочет умирать. Тогда мне труднее всего его утешить. Потом вдруг наступает какой-то момент, и отец начинает вести себя, будто у него всего-навсего грипп, говорит противоположное тому, что сказал часом раньше. Может строить планы относительно дальних поездок… ну… говорит, допустим, что надо съездить в тур в Бразилию или на сафари в Мозамбик и тому подобное. Доктор Гоувейа посоветовал не разубеждать его, поскольку такие фантазии ему только на пользу — позволяют избавляться от депрессии. И я, честно говоря, тоже так считаю.

Томаш огорченно вздохнул.

— Как же все это печально!

— Ах, просто ужасно! — Она тряхнула головой, будто желая прогнать дурные мысли. — Но хватит о горестном. — Поискав глазами и не найдя чемодан сына, спросила: — Постой-ка, ты что же, не останешься у нас ночевать?

— Нет, мама. К ночи мне нужно вернуться в Лиссабон.

— Уже? Но почему?

— Завтра утром самолет.

Мать схватилась руками за голову.

— Ай, да поможет мне Небесная Заступница! Самолет! Опять ты куда-то летишь на самолете!

— Ну да, лечу. Такая работа.

— Ой, Пресвятая Богородица! Мне уже дурно. Каждый раз, как ты куда-нибудь отправляешься, у меня нервы на пределе. Я места себе не нахожу, мечусь, точно наседка над своим выводком.

— Не надо волноваться, для этого нет причин.

— Куда же ты летишь, Томаш?

— Сначала во Франкфурт, а там пересаживаюсь на рейс до Тегерана.

— Тегеран? Но это, кажется, где-то на арабском Востоке?

— В Иране.

— В Иране? И зачем тебя несет в эту безумную страну, Боже милостивый? Ты разве не знаешь, что они там все фанатики и ненавидят иностранцев?

— Не надо преувеличивать!

— Нет, серьезно! Буквально на днях я видела в новостях. Эти арабы, такое впечатление, только и занимаются тем, что жгут американские флаги и…

— Они не арабы, а иранцы.

— Ну да уж! Арабы такие же, как и иракцы, и алжирцы.

— Да нет же, они не арабы. Мусульмане — да, но не арабы. Арабы относятся к семитам, а иранцы — к арийской ветви.

— Ты сам подтверждаешь мою правоту! Раз арийцы, значит — нацисты!

На лице у Томаша появилось почти отчаянное выражение.

— Ты перепутала все на свете! — воскликнул он. — Ничего подобного! Арийцами называют представителей индоевропейских народов, например, индийцев, турок, иранцев и европейцев. А арабы — это семиты, равно как и евреи.

— Меня это не интересует. Арабы или нацисты, все они одного поля… целыми днями на коленях лбами бьются в сторону Мекки или же взрывают везде свои бомбы.

— Опять ты нагнетаешь!

— Ничего я не нагнетаю, я знаю, о чем говорю.

— Но ты там ни разу не была, чтобы заявлять такое, да еще столь безапелляционно!

— Мне и не нужно там бывать. Я и так прекрасно знаю, что в их краях творится.

— А, вон оно как! И откуда же тебе это известно?

Мать остановилась у плиты, посмотрела сыну в глаза и подбоченилась.

— Откуда! По телевизору видела, в новостях.

Томаш уже доедал сладкое, когда послышался отцовский кашель. Мгновение спустя дверь отворилась, и появился Мануэл Норонья — в домашнем халате и с всклокоченными волосами.

— О, привет, Томаш! Как твои дела, нормально?

Сын встал из-за стола.

— Привет, отец. Как ты?

На лице старого профессора математики отобразилась нерешительность.

— Более или менее.

Он сел за стол. Жена, занимавшаяся посудой, бросила на него ласковый взгляд.

— Ты съешь что-нибудь, Манэл?

— Только если супу.

Граса налила в тарелку горячего супа и поставила перед мужем.

— Ешь на здоровье. Может, еще чего-нибудь?

— Нет, спасибо, этого достаточно, — сказал Мануэл, выдвигая ящик, чтобы взять себе ложку. — Я не особо проголодался.

— Ну, если все-таки захочешь, в холодильнике есть мясо. Его только на сковородку бросить… — Она вышла из кухни и надела жакет. — А я, пользуясь случаем, сбегаю в церковь Святого Варфоломея. Ведите себя хорошо, ладно?

— Ладно, мам.

Граса Норонья вышла из квартиры, оставив отца и сына вдвоем. Томаша эта уловка матери в восторг не привела. В конце концов ему всегда была ближе она, женщина ласковая и словоохотливая, нежели отец, мужчина серьезный и молчаливый, живший затворником в своем кабинете, в мире чисел и уравнений, отстраненный от семьи и всего окружающего.

Тягостное безмолвие повисло в квартире, нарушаемое позвякиванием ложки о тарелку да еще непроизвольными звуками, издаваемыми Мануэлом Нороньей при проглатывании пищи. Томаш задал отцу несколько вопросов о его бесследно пропавшем коллеге, Аугушту Сизе, но отец знал лишь то, что уже стало достоянием гласности. Он добавил только, что случившееся переполошило и напугало всех на факультете, и заместитель профессора Сизы некоторое время даже старался как можно реже появляться на улице, выходил из дома только в магазин за продуктами или если нужно было что-либо куда-то отнести.

Тема, связанная с профессором Сизой, скоро исчерпала себя, и Томаш не знал, о чем еще поговорить с отцом. Он вообще-то и не помнил, чтобы они когда-нибудь беседовали. Но тишину надо было заполнить, и он стал рассказывать о своем недавнем посещении Каира, детально описывать стелу, которую ездил осматривать в Египетский музей. Отец слушал, ничего не говоря и лишь изредка покрякивая в знак одобрения, но было очевидно, что за словами сына он следил невнимательно. Мысли его блуждали где-то далеко, занятые, вероятно, тем, что ему уготовила болезнь, а может, они витали за горизонтом реального, в области математических абстракций, где и прежде так часто пропадал профессор Коимбрского университета.

Снова воцарилось молчание.

Томаш мучительно придумывал, что бы еще наплести. Он всмотрелся в отца, в его усохшее и сморщившееся бледное лицо, субтильное старческое тело. Отец семимильными шагами приближался к концу. Но даже сознавая это, Томаш — грустная истина — не находил слов, чтобы просто с ним поговорить.

— Как ты себя чувствуешь, отец?

Ложка с супом застыла у рта. Мануэл Норонья посмотрел на сына.

— Я боюсь, — коротко сказал он.

Томаш уже собирался спросить, чего тот боится, но вовремя спохватился — столь очевиден был ответ. И именно в тот момент, в то самое мгновение, когда он не дал сорваться уже вертевшемуся на кончике языка вопросу, его вдруг как громом ударило: свершилось нечто новое и важное! Этим своим ответом отец приоткрыл свою душу и впервые сказал ему о том, что чувствует. И тотчас словно произошло чудесное превращение — стена, разделявшая отца и сына, рухнула. Через непреодолимую реку перекинулся мост. Полоса отчуждения исчезла. Великий человек, гений математики, который жил в окружении уравнений, логарифмов, формул и теорем, снизошел на землю и обратился лицом к своему сыну.

— Я понимаю, — лаконично заверил его Томаш.

Отец покачал головой.

— Нет, сын. Не понимаешь. — Ложка с супом наконец достигла рта. — Мы живем так, будто наша жизнь вечна, а смерть нам уготована через очень много лет, так нескоро, что об этом не стоит и задумываться. Смерть представляется нам некой абстракцией и не более того. Между тем я, например, всецело посвящаю себя своим научным изысканиям и преподаванию в университете. Для твоей матери нет ничего важнее, чем ее церковные дела и сопереживание человеческим страданиям, которые ей показывают в новостях, или героям книг и телесериалов. Ты с головой поглощен своими заботами — о зарплате, жене, которой у тебя уже нет, о папирусах, стелах и других древних, но отнюдь не судьбоносных реликвиях. — Мануэл Норонья бросил взгляд в окно, выходившее на Праса-ду-Комерсиу, на сидевших внизу, на открытой террасе посетителей кафе. — Знаешь, люди бредут по жизни, подобно лунатикам, пекутся о тщетном, мечтают разбогатеть и стать знаменитыми, завидуют другим и размениваются на мелочи, которые гроша ломаного не стоят. Живут бессмысленной жизнью. Принимают пищу, спят и придумывают себе проблемы, дающие им занятие. Во главу угла ставят второстепенное и забывают о сущностном. — Он покачал головой. — Однако в действительности смерть — это никакая не абстракция. На самом-то деле она уже здесь, поджидает за углом. А мы все бредем себе как лунатики по дороге жизни. Но вот однажды является врач и говорит: вы можете умереть. И в этот миг, когда сладкое сновидение вдруг резко сменяется леденящим кровь, невыносимым кошмаром, наступает пробуждение, и мы просыпаемся.

— И ты проснулся?

Мануэл Норонья встал из-за стола, поставил пустую супную тарелку в мойку и пустил воду, ополаскивая ее под струей.

— Да, я проснулся, — сказал он, закрывая кран и возвращаясь за стол. — Проснулся, чтобы прожить, если получится, свои последние мгновения. Проснулся, чтобы увидеть, как уходит жизнь, — его взгляд переместился на мойку, — стремительно утекает, как вода через слив этой раковины. — Он кашлянул. — То, что со мной происходит, повергает меня иногда в дикую ярость. Я начинаю задавать себе вопрос: почему я? почему это случилось со мной? Ведь на белом свете великое множество индивидов, которые только небо коптят! Почему, с какой стати это должно было произойти именно со мной? — И проведя рукой по лицу, продолжил: — Знаешь, мне тут недавно по пути в клинику попался навстречу Франсишку, которого все зовут Шику-Выпивоха. Помнишь такого?

— Как ты сказал?

— Шику-Выпивоха.

— Нет, наверно, я его не знаю…

— Да знаешь, точно знаешь. Старик такой мерзкий, целыми днями не просыхает. Частенько можно видеть, как он, вдрызг пьяный, идет, шатаясь. Ходит в обносках, грязный, как свинья, вонючий.

— А, вот ты о ком! Ну да, этого я знаю. Помню, видел его, когда совсем мальчишкой был. Он разве еще жив?

— Жив? Да он здоровее не знаю кого! Зенки заливает, ничего путного за всю свою жизнь не сотворил, испражняется в подворотнях и колотит жену… Короче, никчемный человек! Так вот, послушай, прошел я мимо него и подумал: а какого же ляда эта болячка не к нему прицепилась? Что это за Бог, который меня тяжелой болезнью наградил, а первостатейному лодырю и пропойце позволяет бесчинствовать и оставаться в добром здравии? — У отца даже глаза округлились. — Когда я думаю об этом, меня такая злость берет!

— Отец, не надо так думать…

— Но это же несправедливо! Я знаю, что так думать нельзя, что аморально желать, чтобы твоя болезнь перешла к другому, но пойми, когда я сам нахожусь вот в таком жалком состоянии и вижу перед собой типа, вроде Шику-Выпивохи, которому здоровье девать некуда, я не могу сдерживаться и не испытывать досаду!

— Понимаю.

— С другой стороны, я сознаю, что не должен давать этому чувству завладеть собой. — Он кашлянул. — Я чувствую, сколь дорого оставшееся мне время, понимаешь? Я должен использовать его, чтобы перестроиться, пересмотреть свои приоритеты, сосредоточиться на том, что действительно важно, забыть о малозначащем и прийти к согласию с самим собой и окружающим миром. — Последние слова сопровождались широким движением руки. — Слишком долгое время я пребывал, замкнувшись в себе, не замечая Грасу, не замечая тебя, не замечая потом твоих жену и дочь, повернувшись спиной ко всему, кроме безумно любимой математики. Сейчас, когда знаю, что скоро умру, я чувствую, что прошел по жизни как под наркозом, как в летаргическом сне, будто на самом деле и не жил. И от этого меня тоже всего переворачивает. Как я мог быть таким глупцом? — Мануэл Норонья понизил голос почти до шепота: — Вот поэтому я и хочу воспользоваться тем, возможно, кротким сроком, который мне отпущен, чтобы делать то, чего не делал в течение многих лет. Хочу постичь то действительно важное, что в ней есть и что позволяет быть в гармонии с миром. — Опустив голову, он уткнулся взглядом в стол. — Но не знаю, даст ли мне то, что точит меня изнутри, осуществить это.

Томаш не знал, что ответить. Никогда еще отец не рассуждал при нем о жизни и о том, как он ее прожил, о совершенных ошибках и о людях, которых должен был любить, но словно не замечал. Отец словно сожалел, что никогда не участвовал в шалостях сына, не читал ему перед сном сказок и не гонял с ним мяч, — сожалел обо всем, чего они не делали вместе. И во всем этом чувствовалась невысказанная любовь. Томаша вдруг охватило жгучее желание начать все с чистого листа, чтобы отец стал ему другом, какого у него никогда не было.

— Может, у тебя больше времени, чем ты думаешь. — Томаш слышал собственный голос словно со стороны. — Может, наше тело умирает, но душа продолжает существовать в ином облике, и в последующем ты сможешь исправить ошибки нынешней жизни. Ты не веришь в это?

— Во что? В реинкарнацию? В переселение душ?

— Да. Веришь?

Мануэл Норонья грустно улыбнулся.

— Хотелось бы верить, конечно. Кому же на моем месте не захочется в это верить? Спасение души. Возможность ее переселения в другое тело, в котором я вновь обрету жизнь. Прекрасная мечта. — Он покачал головой. — Но я — человек науки и не должен поддаваться иллюзиям.

— Что ты хочешь этим сказать? Считаешь, душа не может пережить тело?

— А что такое душа?

— Это… ну, как бы выразиться… это — жизненная сила, одухотворяющая нас.

Старый математик на мгновение задержал пристальный взгляд на сыне.

— Послушай, Томаш, — решительно начал он. — Посмотри на меня. Что ты видишь?

— Вижу тебя, отец.

— Ты видишь тело.

— Ну да.

— Это тело — мое. Я говорю о нем «мое» точно так же, как говорю «это мой телевизор», «это моя машина», «это моя ручка». В данном случае — это мое тело. То есть нечто, принадлежащее мне. — Он приложил ладонь к груди. — Но если я говорю «мое тело», тем самым я подразумеваю, что я не есть тело. Тело мое, но оно не есть я. Тогда кто же я? Я — это мысль, — отец прикоснулся указательным пальцем ко лбу, — опыт, чувства. Вот что такое я. Я есть сознание, а сознание есть я. А теперь — внимание. Не может ли сознание, которое есть я, быть душой?

— Уф… полагаю, что да.

— Проблема в том, что тот я, каковым я являюсь, есть производное циркулирующих у меня в теле химических веществ, электро-химического взаимодействия нейронов, зашифрованной в моем ДНК наследственности и бесчисленного множества внешних и внутренних факторов, которые делают меня таким, какой я есть. Мой мозг — это сложная электро-химическая машина, функционирующая в качестве компьютера, а сознание, представления, которые я имею о моем существовании, — это своего рода программа. Улавливаешь? Иначе говоря, мозг — это в буквальном смысле hardware, аппаратное обеспечение, а сознание — software, программное обеспечение. В связи с чем встает, естественно, ряд интересных вопросов. Не обладает ли тогда душой компьютер? Если человек — высокосложная вычислительная система, есть ли у него душа? Если вся система умирает, остается ли душа? И если остается, то где? В каком месте?

— Ну, она, наверно… отделяется от тела и… пожалуй… отправляется…

— Отправляется на небеса?

— Нет, отправляется… может быть, в какое-то другое измерение.

— Но из чего сделана эта душа, которая отделяется от тела? Из атомов?

— Нет, думаю, нет. Это должна быть бестелесная субстанция.

— То есть не состоящая из атомов?

— Полагаю, не состоящая. Это… ну… как бы дух.

— Хорошо, это подводит меня к следующему вопросу, — сказал математик. — А вспомнит ли однажды в будущем моя душа о былом существовании?

— Да, говорят, это так.

— Но это лишено смысла, ты не находишь?

— Почему лишено смысла?

— Посмотри, Томаш. Как действует наше сознание? Каким образом я знаю, что я есть я, что я профессор математики, что я твой отец и муж твоей матери? Что я родился в Каштелу-Бранку? Что сейчас я почти полностью облысел… Каким образом я знаю все это о себе?

— О себе ты знаешь, потому что это твоя жизнь, это пережито тобой, сделано тобой, сказано тобой, услышано, увидено и усвоено тобой.

— Точно. Я знаю, что я есть я, потому что сохраняю память о себе самом, обо всем, что со мной было, даже о том, что произошло секундой раньше. Я обладаю памятью о себе самом. А где размещается эта память?

— В мозгу, ясно.

— И нигде иначе. Моя память находится в мозгу, хранится в клетках. Клетки эти входят в состав моего тела. И вот мы подошли к сути вопроса. Когда мое тело умирает, клетки памяти перестают получать питающий их кислород и тоже умирают. Стирается, таким образом, вся моя память, в том числе и о том, что я есть. Если это так, то как, разрази меня гром, душа может помнить о моей жизни? Если душа не состоит из атомов, у нее не может быть и клеток памяти, не так ли? С другой стороны, клетки, в которых хранилась запись памяти о моей жизни, уже умерли. Как при подобных условиях душа может помнить о чем бы то ни было? Ты не находишь, что все это несколько несуразно?

— Но ты так говоришь, будто все мы — машины, вычислительные комплексы. — Томаш развел руки в стороны, как обычно делают, излагая прописные истины. — Вынужден сообщить тебе новость. Мы — не компьютеры, мы — люди, живые существа.

— Да неужели? А в чем разница между теми и другими?

— Хм, мы мыслим, чувствуем, живем. А компьютеры нет.

— Ты уверен, что мы действительно разные?

— А разве не разные, отец? Живые существа — это биологические виды, а компьютеры — всего лишь схемы, «железо».

Мануэл Норонья обратил лицо ввысь, будто взывая к третейскому судье.

— И этот молодой человек закончил докторантуру в университете…

Томаша взяли сомнения.

— Почему ты так говоришь? Разве я ляпнул какую-то глупость?

— Не волнуйся, то, что ты сказал, сказал бы любой биолог. Однако если ты спросишь биолога, что такое жизнь, он тебе ответит примерно следующее: жизнь — это совокупность сложных процессов, в основе которых лежит атом углерода. — Он поднял указательный палец. — А теперь внимание! Даже самый неисправимый лирик из числа биологов признает, что ключевыми в данном определении являются слова «сложные процессы», а не «атом углерода». Все известные нам живые существа содержат в себе атомы углерода, но не это является основополагающим в дефиниции жизни. Среди биохимиков есть те, кто допускает, что в основе возникновения первых форм жизни на Земле были не атомы углерода, а кристаллы. Атомы — это материя, которая делает жизнь возможной. И не важно, какой это атом, А или В. Представь, что у меня, допустим, в голове был атом А, и по той или иной причине его заменил атом В. Означает ли это, что я только поэтому перестану быть собой? — Отец покачал головой. — Мне не кажется. То, благодаря чему я есть я, — некая матрица, информационная структура. Это не сами атомы, а форма организации атомов. — Он кашлянул. — Ты знаешь, откуда происходит жизнь?

— Откуда?

— Из материи.

— Ого, великое открытие!

— Ты не понимаешь, куда я клоню. — Отец стукнул пальцем по краю стола. — Атомы, из которых состоит мое тело, в точности такие же, как атомы, из которых состоит этот стол и любая дальняя галактика. Они все одинаковые. Разница же заключается в форме их организации. Благодаря чему, как ты считаешь, атомы организуются таким образом, что образуют живые клетки?

— Ну… не знаю.

— Может, благодаря жизненной силе? Или духу? Божеству?

— Быть может…

— Нет, сын, — покачал головой Мануэл Норонья. — Атомы организуются в живые клетки благодаря законам физики. И это — центральный вопрос. Подумай, каким образом совокупность неодушевленных атомов может образовать живой организм? Ответ кроется в существовании законов усложнения. Все исследования свидетельствуют о следующем: организация систем осуществляется спонтанно, причем структуры постоянно усложняются в соответствии с законами физики, что может быть выражено математическими уравнениями. Был даже один физик, получивший Нобелевскую премию за доказательство того, что уравнения, которые определяют стандарты простого поведения развитых биологических систем, подобны математическим уравнениям, описывающим неорганические химические реакции. Иными словам, живые организмы являются на самом деле продуктом невообразимого усложнения неорганических систем. И подобное усложнение является результатом не действия некой жизненной силы, а самопроизвольной организации материи. Одну молекулу могут образовывать, например, миллион связанных между собой особым и весьма сложным образом атомов, взаимодействие которых контролируют химические структуры, по своей сложности сопоставимые с инфраструктурой крупного города. Теперь ты понимаешь, к чему я веду?

— Гм-м… да.

— Тайна жизни не в атомах, образующих молекулу, а в ее структуре, организации. Эта структура существует, потому что подчиняется законам самопроизвольной организации материи. И точно так же, как жизнь является продуктом усложнения инертной материи, сознание есть продукт усложнения жизни. То есть ключевой вопрос — сложность организации, а не сама материя. — Мануэл Норонья выдвинул ящик и достал из него кулинарную книгу, открыв ее наугад. — Посмотри, ты видишь эти буквы? Какого они цвета?

— Черного.

— А теперь представь, что в типографии их напечатали бы не черной, а красной краской. — Он захлопнул книгу. — Изменилось бы от этого содержание? Совершенно очевидно, что нет. Самобытность этой книги создает не краска, какой она напечатана, а ее информационная структура. Я могу прочесть «Войну и мир», набранную гарнитурой «Times New Roman», а в другом издательстве роман решат напечатать гарнитурой «Arial», текст от этого не изменится. Это останется «Война и мир» Льва Толстого. И напротив, если уже упомянутая нами «Война и мир» и, скажем, «Анна Каренина», будут набраны одной и той же гарнитурой, это не сделает два разных произведения одинаковыми, не так ли? Значит, определяющим являются не шрифт или его цвет, а структура текста, его семантика, организация. То же и с жизнью. Не важно, что лежит в ее основе, — атом углерода, кристалл или что-то еще. Жизнь создает ее структура. Меня зовут Мануэл, и я — профессор математики. Из моего тела могут извлечь атом А или ввести в него атом В, но если при этом вышеуказанная информация защищена и ее структура сохранится неизменной, я буду продолжать быть тем же самым. Во мне могут поменять все атомы и заменить их другими, но я останусь тем же. Кстати, уже доказано, что в течение жизни в нас действительно меняются почти все атомы. А я, между тем, продолжаю оставаться таким же. Возьми «Бенфику» и поменяй в ней всех игроков. «Бенфика» будет оставаться «Бенфикой». Независимо оттого, какие футболисты будут в ней играть. То же самое с жизнью. Как только атомы образуют информационную структуру, определяющую мою идентичность, то есть мою самобытность и функции моих органов, становится возможной жизнь. Понял?

— Да.

— Жизнь — это чрезвычайно сложная информационная структура, и всякая разновидность жизнедеятельности включает в себя обработку информации. — Он снова кашлянул. — Из данного определения следует, однако, один далеко идущий вывод. Если то, что делает жизнь жизнью, является неким стандартом, семантикой, информационной структурой, которая развивается и взаимодействует с миром вокруг нас, мы, в конечном счете, являемся своего рода программой. Материя — это аппаратное обеспечение, а наше сознание — программное. — Палец его вновь коснулся лба. — Мы представляем собой очень сложную и передовую компьютерную программу.

— И какова программа этого… в общем… компьютера?

— Сохранение генов. Некоторые биологи определяют человеческое существо как механизм выживания, разновидность робота, тупо запрограммированного на сохранение генов. Я знаю, такая постановка вопроса выглядит шокирующей, но это так.

— Согласно данному определению, получается, что компьютер является живым существом.

— Несомненно. Живым существом, которое не образовано атомами углерода.

— Но это невозможно!

— Почему же?

— Потому что компьютер лишь реагирует на определенную программу, не более того.

— Как раз это и делают все живые существа, вышедшие, так сказать, из атома углерода, — парировал отец. — Твоя проблема в том, что ты воспринимаешь компьютер как машину, в основе действия которой запрограммирован алгоритм «стимул — ответ», ведь так?

— Ну… да.

— А собака Павлова? В основе ее действий разве не запрограммированный алгоритм «стимул — ответ»? А муравей? А растения? А саранчовые?

— Пожалуй… да, но это… совсем другое.

— Никакое это не другое. Если изучить программу саранчи, узнать, что ее привлекает и что отпугивает, что мотивирует ее действия, можно полностью предугадать ее поведение. У саранчи программа относительно простая. Если происходит событие X, саранча реагирует по модели А. Если происходит событие Y, она реагирует по модели В. Словно машина, созданная человеком.

— Но саранча — это, так сказать, машина природная, естественная, натуральная. А компьютеры — машины, искусственно созданные.

Мануэл огляделся по сторонам в поисках подходящего примера. Внимание его задержалось на окне, за которым, в аллее напротив, поднималось высокое дерево, и в его кроне с ветки на ветку порхал воробей.

— Посмотри на птиц. Гнезда, которые они вьют на деревьях, естественные или искусственные?

— Естественные.

— В таком случае все, что делает человек, тоже естественно. Исходя из антропоцентрической концепции природы, мы все предметы разделяем на естественные и искусственные, однако при этом к искусственным относим предметы, сделанные людьми, а к естественным — созданные природой, животными и растениями. Но подобная классификация условна, ибо она есть результат достижения согласия между людьми. А истина состоит в том, что если человек является животным, как и птицы, значит, он дитя природы, а раз так, значит, все, что он делает, естественно. Следовательно, создаваемое нами столь же естественно, как гнездо, свитое птицами. — Отец еще раз кашлянул. — Просто люди согласились меж собой называть создаваемые ими же предметы искусственными, тогда как в действительности они такие же естественные, как то, что создают птицы. Итак, компьютеры, будучи творением природного животного, так же, как и гнезда, естественны.

— Но не имеют рассудка.

— А его нет ни у птиц, ни у саранчи. — Отец поморщился. — Точнее сказать, и у птиц, и у саранчи, и у компьютеров есть ум. Чего у них нет, так это человеческого разума. Однако, например, в случае с компьютерами ничто не гарантирует, что, допустим, лет через сто они не будут обладать рассудком, равным нашему или даже превосходящим его. И если они достигнут нашего уровня, можешь быть уверен, в них разовьется также способность чувствовать и переживать, и они обретут сознание.

— В это я не верю.

На Мануэла Норонью напал кашель — такой глубокий и раздирающий, что у него, казалось, легкие вот-вот разорвутся. Томаш налил ему воды, а когда кашель утих, озабоченно спросил:

— Как ты, отец? Может, тебе полежать?

— Все уже прошло, оставь! — еще не совсем отдышавшись, ответил тот. — На чем мы остановились?

— Я сказал… я не верю, что компьютеры смогут чувствовать, переживать и будут обладать сознанием.

— Ах, ну да! — воскликнул Мануэл, восстановив нить рассуждений. — Ты полагаешь, что у компьютеров не может быть эмоций, не так ли?

— Так. Ни эмоций, ни сознания.

— В таком случае ты ошибаешься. — Он сделал глубокий вдох, нормализуя дыхание. — Видишь ли, эмоции и сознание — результат определенного уровня способности рассуждать. А что такое рассудок?

— Рассудок, думается мне, — это умение составлять сложные суждения.

— Точно. То есть рассудок есть высокая и сложная форма сознания. И для образования сознания не обязательно достигать уровня человеческого рассудка. Например, собаки не обладают таким умом, как люди, но если хозяина собаки спросить, есть ли у его питомца эмоции и сознание, хозяин без колебаний даст тебе положительный ответ. Итак, эмоции и сознание возникают на определенном уровне. В это, конечно, трудно поверить не только тебе, но и большинству людей, которые не знают данной проблематики. Обычным смертным мысль о том, что машина может обладать сознанием, кажется шокирующей. И тем не менее, большая часть ученых, занимающихся этими проблемами, полагают возможным сознание искусственного интеллекта. И потом… — Указательный палец вновь вознесся вверх восклицательным знаком. — Компьютеры уже сейчас пусть не столь разумны, как человеческие существа, но более разумны, чем дождевой червь. А что отличает разум человека от разума дождевого червя? Сложность. Наш мозг устроен намного сложнее, но принципы работы и тут и там одинаковы: в обоих случаях передаются импульсы. — Он постучал себя по виску. — А ведь мозг — это органическая масса, действующая как электрическая схема. Только вместо проводников в мозгу нейроны, а вместо чипов, или интегральных микросхем, серое вещество, но по сути это одно и то же. Нервные клетки «выстреливают» импульс, направляемый, допустим, в руку. В этом импульсе содержится конкретная команда, выраженная электрическим зарядом со стандартными, предопределенными параметрами. Импульс с другими параметрами будет нести уже другую команду В точности как в компьютере… По скорости вычисления компьютеры уже превосходят людей. Где они уступают, так это в креативности. Один из зачинателей информатики, англичанин Алан Тьюринг, утверждал, что наступит время, и мы будем беседовать с компьютером, как с человеком.

— И это действительно возможно?

— Ну… по правде говоря, ученые долго придерживались мнения, что это невозможно. — Мануэл кашлянул. — Знаешь, наш брат-математик всегда был уверен, что Бог — тоже математик и что мироздание устроено в соответствии с математическими уравнениями. И уравнения эти, какими бы сложными ни представлялись, поддаются решению. То есть если это не удается, то не из-за того, что уравнение не имеет решения, а из-за того, что ограниченность человеческого интеллекта не позволяет его решить.

— Не понимаю, к чему ты ведешь…

— Вопрос о том, могут ли компьютеры обрести сознание или нет, связан с одной из проблем математики — с самореференциальными парадоксами. Приведу пример. Вдумайся в слова: «Я всегда лгу». Если я сказал правду, сказав, что всегда лгу, значит, я лгу не всегда. Эта фраза содержит в себе внутреннее противоречие. — Он поиграл бровями, довольный собой. — Раньше думали, что данная проблема чисто семантическая и обусловлена особенностями языка, на котором говорят люди. Однако когда это изречение выразили языком математической формулы, противоречие сохранилось. Математики долго бились над этой задачей, исходя из убеждения, что она разрешима. Но эта иллюзия была развеяна в 1931 году математиком Куртом Гёделем, который сформулировал две теоремы, получившие название теорем о неполноте. Теоремы о неполноте считаются одним из высочайших интеллектуальных достижений XX столетия, и они повергли математиков в состояние шока. — Мануэлом Норонья овладело сомнение. — Мне сложно объяснить тебе…

— Попытайся.

— Ну, не знаю, — покачивая головой, изрек он и тут же вздохнул, будто собираясь с силами. — Гёдель доказал, что в математике не существует одного общего приема для доказательства последовательности. Есть утверждения, которые истинны, но недоказуемы внутри системы. Его открытие, указав на ограниченность математических методов, выявило прежде не явную особенность строения Вселенной.

— Но какое отношение это имеет к компьютерам?

— Теоремы Гёделя подразумевают, что сколь бы ни усовершенствовались компьютеры, их возможности всегда будут ограничены. Человек, несмотря на неспособность доказать последовательность математической системы, способен понять, что многие утверждения внутри системы истинны. Однако компьютер, поставленный перед подобным противоречием, зависает, его клинит. Следовательно, компьютеры никогда не смогут сравняться с человеком.

— Но тем самым, отец, ты подтверждаешь мою правоту…

— Вовсе не обязательно, — сухо проронил старый математик. — Да, мы можем дать компьютеру формулу, которая, как нам известно, истинна, а компьютер не сможет доказать, что она истинна. Это так. Но и компьютер может проделать с нами то же самое. Формула недоказуема лишь для работающего в данной системе, улавливаешь? Находящийся вне системы способен ее доказать. Для компьютера это так же справедливо, как и для человека. Вывод: создание компьютера, который будет столь же умен, как люди, а то и умнее их, возможно… Как по-твоему, у компьютеров может быть душа?

— Нет, конечно.

— Значит, и у нас, сложнейших компьютеров, тоже не может быть души. Наше сознание, наши переживания, все, что мы чувствуем, — результат колоссального усложнения нашей структуры. Когда мы умираем, чипы нашей памяти и разума сгорают, и мы сами тоже сгораем. — Отец глубоко вздохнул и откинулся на спинку стула. — Душа, мой дорогой сын, не более чем выдумка, прекрасная иллюзия, вызванная жгучим желанием человека избежать неотвратимого конца.

VI

Ариана Пакраван ждала Томаша Норонью у выхода из зала прилета пассажиров в здании старого международного аэропорта Мехрабад. В первый момент он несколько растерялся, пытаясь найти глазами знакомое лицо в толпе женщин в черных и цветастых чадрах. Наконец Ариана сама подошла к нему на расстояние вытянутой руки и легко дотронулась до его плеча. Не так уж просто было ему узнать недавнюю знакомую, столь разительно отличалась стоявшая перед ним иранка, закутанная в зеленое покрывало, от изысканной женщины, с которой неделю назад ему довелось отобедать в Каире.

— Salam, профессор, — приветствовала она Норонью чувственным голосом и добавила: — Khosh amadin!

— О, Ариана, здравствуйте. Как поживаете?

Португалец пребывал в легком замешательстве, не зная, следует ли ему наклониться к ней и поцеловать, или же в этой стране строгих правил и суровых обычаев принята какая-то иная форма приветствия. Из затруднительного положения его вывела сама иранка, просто протянув ему руку.

— Как вы долетели?

— Лучше не бывает, — ответил Томаш и тут же, сделав страшные глаза, поспешил уточнить: — Но каждый раз, когда самолет попадал в турбулентность, у меня душа с телом расставалась. А во всем остальном полет прошел замечательно.

Ариана рассмеялась.

— Вы боитесь летать, да?

— Не то чтобы боюсь, скорее… опасаюсь. — На лице его промелькнула улыбка. — Видите ли, всю жизнь меня донимает мама, панически боящаяся поездок, и видно, мне это передалось. Или я унаследовал у нее этот ген.

Иранка осмотрела его, задержав взгляд на рюкзаке, перекинутом через плечо, и убедилась, что за ним не следует носильщик с чемоданами.

— У вас нет багажа?

— Нет. Я путешествую налегке.

— Хорошо. Тогда пойдемте.

Они вышли из здания аэровокзала, и женщина направилась к концу длинной очереди, стоявшей на тротуаре у проезжей части. Впереди, где начиналась очередь, Томаш увидел оранжевого цвета автомобили, в которые садились пассажиры.

— Мы поедем на такси?

— Да.

— У вас нет машины?

— Профессор, мы с вами в Иране, — сказала она с улыбкой. — Женщина за рулем здесь смотрится слишком экзотично.

Они сели на заднее сиденье ветхого «пайкана», и Ариана, подавшись вперед, сказала водителю:

— Lotfan, man о bebarin be hotel Simorgh.

— Bale.

Из сказанного Томаш понял только слово «отель».

— Как называется гостиница?

— «Симорг», самая лучшая наша гостиница, — пояснила Ариана.

Таксист обернулся назад к пассажирам:

— Darbast mikhayin?

— Bale, — ответила ему женщина.

Томаша заинтересовал вопрос водителя.

— Что он хотел от нас?

— Он спросил, Желаем ли мы ехать в такси одни.

— Как это?

— У нас принято подбирать по дороге других пассажиров. И если мы хотим ехать в машине одни, без попутчиков, таксисту надо компенсировать разницу, доплатить за упущенную выгоду, то есть за пассажиров, которых он мог бы подсадить.

— А-а-а. И что вы ему ответили?

— Я ответила «да».

Ариана откинула покрывало, и глазам португальца предстали совершенные черты ослепительно прекрасного лица. Память его, понял он в тот миг, была бессильна воссоздать портрет этой женщины во всей ее экзотической красоте — с чувственными устами, медовыми очами, бархатно-нежной белой кожей. Чувствуя, что выглядит дураком, профессор заставил себя отвернуться к окну.

Перед ним были запруженные автомобилями улицы Тегерана. Нагромождение зданий уходило за горизонт. Взора город не радовал. Бестолково-беспорядочный и серый, он казался бетонной чащобой, над которой зависла маслянистая, грязно-бурая масса. Вдалеке, возвышаясь надо всем этим, парили, словно озаренные солнцем облака, очертания белоснежной гряды, которая привлекла внимание Томаша.

— Это Полярная звезда Тегерана, — объяснила Ариана, будто отвечая на его немой вопрос и забавляясь удивлением. — Так мы называем горы Эльбурса. — Она тоже посмотрела в сторону видневшейся вдали горной цепи. — Они простираются к северу от города и всегда, даже летом сверкают своими снежными шапками. Если теряемся в незнакомом районе, мы обычно ищем над крышами домов эти заснеженные пики и, найдя их, можем сориентироваться.

— Но их так плохо видно…

— Это из-за смога. Загрязнение здесь просто ужасающее, видите? Хуже, чем в Каире. Хотя горы Эльбурса довольно высокие и находятся в относительной близости, порой их бывает почти не видно.

— То, что они высокие, не вызывает сомнения.

— Высочайшая их вершина — потухший вулкан Демавенд, вон он, правее, — показала Ариана. — Более пяти тысяч метров и…

— Берегитесь! — крикнул шофер.

Внезапно вынырнув как раз откуда-то справа, им навстречу стремительно летела белая легковушка. Столкновения, казалось, было не миновать, но таксист резко вывернул влево, с трудом увернувшись от бешено сигналившего автомобиля.

— Что такое? — обеспокоенно спросила Ариана.

Португалец с облегчением вздохнул.

— Еще немного, и мы бы попали в аварию.

Иранка улыбнулась.

— Это у нас в порядке вещей. Правда, иностранцев, даже привыкших к хаотичному движению в городах Ближнего Востока, здесь ужас берет. И правда, ездят у нас так, что кажется, вот-вот попрощаешься с жизнью. Но, как правило, ничего страшного не происходит.

Томаш кинул недоверчивый взгляд на плотный транспортный поток, в котором они двигались.

— Вы полагаете? — В его вопросе звучал изрядный скептицизм.

— Не полагаю. Я знаю. — Она сделала рукой успокаивающий жест. — Расслабьтесь и не переживайте.

Однако следовать ее совету было не так-то просто, и весь остаток пути португалец беспокойно следил за чудовищным трафиком. За двадцать минут наблюдения он понял: при перестроении и повороте мигалками тут пользоваться не принято; перед совершением любого маневра мало кто удосуживается даже посмотреть в зеркало заднего вида, а ремнями безопасности пристегиваются вообще считанные единицы. Скорость при этом у всех участников движения была изрядная. Езду постоянно сопровождали надрывное гудение клаксонов, скрежет тормозов и визг покрышек по асфальту, которые сливались в какофонию звуков. Кульминации дорожное безумие достигло на Фазл ол-Лахнури, когда ехавший впереди автомобиль, резко свернув с магистрали, влетел под запрещающий знак, проехал несколько сотен метров по встречке, увертываясь от летевших на него машин, и в конце концов зарулил на какую-то козью тропу.

Однако, как и сказала Ариана, до гостиницы они добрались в целости и сохранности. «Симорг» и вправду оказался роскошным отелем. Иранка помогла Томашу зарегистрироваться и проводила до лифта.

— Отдохните немного, — посоветовала она, прощаясь. — А в шесть часов я за вами заеду, и мы где-нибудь поужинаем.

Войдя в просторный, со вкусом обставленный номер, Томаш бросил рюкзак на пол, подошел к окну и принялся рассматривать Тегеран. Доминантой иранской столицы были безликие современные высотки и элегантные минареты среди ничем не примечательных малоэтажных строений. Вдали, словно задремавший исполин — защитник города, простирались горы Эльбруса; снега на вершинах блестели и переливались подобно гигантскому колье из драгоценных камней, выложенному на монументальной витрине.

Португалец присел на кровать и стал изучать рекламный буклет, в котором перечислялись эксклюзивные услуги «Симорга». Среди главных предложений клиентам фигурировали гидромассажные ванны, фитнес-зал и бассейн с посменным расписанием — для мужчин и женщин отдельно. Томаш нагнулся и открыл дверцу минибара. Там стояли бутылки с минеральной водой и прохладительными напитками, включая «кока-колу». Но что его по-настоящему обрадовало, так это вид запотевшей, покрытой каплями ледяной воды банки пива марки «Delster». Он быстро открыл банку, хлебнул и от неожиданности чуть не выплюнул на пол жидкость, по вкусу напоминавшую яблочный нектар. И, как и следовало ожидать, не содержащую в себе ни грамма алкоголя.

В это мгновение зазвонил телефон.

— Алло! — сняв трубку, произнес Томаш.

— Добрый день! — сказал мужской голос. — Профессор Томаш Норонья?

— Да.

— Как вам нравится в Иране?

— Что?

— Как вам нравится в Иране?

— А, — дошло до Томаша. — Ну… я собираюсь здесь много чего купить.

— Very well, — в голосе невидимого собеседника, услышавшего условную фразу, чувствовалось удовлетворение. — Мы увидимся с вами завтра?

— Если смогу.

— У меня есть для вас отличные ковры.

— Да-да, понимаю.

— И по хорошей цене.

— Добро.

— Я буду вас ждать.

Раздался «клик», и связь прервалась.

Еще какое-то время Томаш продолжал держать телефонную трубку в руке и, глядя на нее, восстанавливал в памяти только что состоявшийся разговор. Незнакомец говорил по-английски с сильным местным акцентом. «Несомненно, он иранец. И это разумно, — размышлял историк, слегка покачивая головой. — Да, это разумно, что резидент ЦРУ в Тегеране — иранец».

Выйдя из лифта в холл гостиницы, Томаш сразу увидел Ариану, которая ждала его, сидя на диване. На столике перед ней, рядом с большой вазой стояла чашка с травяным чаем. Иранка была в другом хиджабе, в просторных, струящихся вокруг ее длинных ног шальварах и шелковой накидке, скрадывавшей округлые линии тела.

На этот раз по улицам Тегерана они ехали не на такси. Машину вел молчаливый, коротко стриженный мужчина в кепке. По пути Ариана рассказывала, что проспект Валиаср, на котором располагалась гостиница Томаша, протянулся в длину на двадцать километров. Эта артерия начиналась на юге города, где ютится беднота, проходила через зажиточные северные районы и заканчивалась практически у Эльбурса. Валиаср, по ее словам, представлял собой ось, вокруг которой вращался современный Тегеран, — средоточие модных кафе, роскошных ресторанов и зданий дипломатических представительств.

Некоторое время они ехали по городу, пока не достигли первых отрогов гор. Оказавшись на горной дороге, машина въехала в ландшафтный парк, осененный кронами высоких деревьев. Позади вздымалась крутая стена Эльбурса, впереди расстилался как на ладони сотворенный из бетона человеческий муравейник Тегерана, подсвечиваемый справа ярко-оранжевым предзакатным солнцем.

Они вышли из машины, и Ариана повела Томаша к строению с широченными окнами и открытой верандой. Это был турецкий ресторан. Им предложили столик у окна, с прекрасным видом на Тегеран. Иранка заказала вегетарианское блюдо «мирза-гасеми», а гостю предложила взять «броке», что Томаш и сделал, ибо и сам хотел отведать это кушанье из рубленого мяса с картофелем и овощами.

— Вам не мешает это покрывало на голове? — поинтересовался португалец, пока они ждали, когда им принесут еду.

— Хиджаб?

— Да. Он вам не мешает?

— Нет, это дело привычки.

— Но для человека, который учился в Париже и привык к западным нравам, это, должно быть, не так просто…

Лицо Арианы приобрело вопросительное выражение.

— Откуда вам известно, что я училась в Париже?

От сознания непростительного прокола глаза Томаша наполнились ужасом. Ведь эту информацию сообщил ему Дон Снайдер, а значит, демонстрировать свою осведомленность ему, конечно, не следовало.

— Уф… откуда же… — бормотал он, лихорадочно соображая, как выпутаться из затруднительного положения. — Наверно… ну да, точно! Мне рассказали об этом в посольстве… Уф-ф-ф… в вашем посольстве в Лиссабоне.

— Вот как? — удивилась иранка. — Наши дипломаты, как я погляжу, несдержаны на язык…

Португалец через силу улыбнулся.

— Они… они очень милые. Знаете, я упомянул вас в беседе, и они мне о вас рассказали.

Ариана вздохнула.

— Да, я действительно училась в Париже.

— Почему же вы вернулись?

— Там у меня дела пошли наперекосяк. Я вышла замуж, но семейная жизнь не заладилась, а после развода мне было невыносимо одиноко. С другой стороны, все мои родные здесь. Вы представить не можете, как трудно мне далось это решение. Я уже совсем привыкла к европейской жизни, но тоска по семье оказались сильнее, и я вернулась. В стране как раз набирали силу реформаторы, шел процесс либерализации. Да будет вам известно, что именно мы, женщины, главным образом — молодые, привели в президентское кресло Хатами. — Она напрягла память. — Это было, постойте-ка… ну да, в девяносто седьмом, через два года после моего возвращения. Поначалу все шло хорошо. Во всеуслышание зазвучали первые голоса в защиту прав женщин, некоторые женщины вошли в меджлис, наш парламент. Благодаря сторонникам реформ незамужние девушки завоевали право получать образование за рубежом, а установленный законом минимальный возраст девочек для вступления в брак повысили с девяти до тринадцати лет. Я уехала работать в Исфахан, на родину. — По лицу ее пробежала тень. — Однако на выборах 2004 года контроль над меджлисом вернули консерваторы, и… не знаю, сегодня… короче, поживем — увидим… А меня вот перевели из Исфахана сюда, в Министерство науки.

— А чем вы занимались в Исфахане?

— Работала на электростанции. В общем, не важно.

— Ваш муж, наверное, был недоволен тем, что вас перевели.

— Я больше не вышла замуж.

— Ну, тогда близкий друг.

— Близкого друга у меня тоже нет. — Бровь у нее вопросительно изогнулась. — Однако не наводите ли вы мосты?

Португалец засмеялся.

— Ну что вы, нет конечно. — И поколебавшись, сознался: — То есть… вообще-то… да.

— Что «да»?

— «Да», навожу. Хочу знать, свободны ли вы.

Ариана залилась краской.

— Профессор, мы в Иране. Есть некоторые формы поведения, которые… которые здесь не…

— Не называйте меня профессором, я сразу чувствую себя старым. Зовите меня просто Томаш.

— Я должна соблюдать приличия. Я не могу так запанибратски к вам обращаться. Вообще-то, по всем правилам, я должна называть вас «ага профессор», «господин профессор».

— Предлагаю следующее: когда мы одни, обращайтесь ко мне по имени, а если рядом кто-нибудь есть, величайте «агой профессором». Договорились?

Ариана покачала головой.

— Нет. Я должна придерживаться правил.

Историк развел руками.

— Как вам будет угодно, — сдался он. — Ответьте тем не менее на один вопрос. Как иранцы воспринимают такую женщину, как вы — очень красивую, с западным образованием и манерами, разведенную и живущую сама по себе?

— Ну, сама по себе я живу только здесь, в Тегеране. В Исфахане я жила в доме своей семьи. Знаете, у нас принято жить всем вместе. Братья и сестры, бабушки и дедушки, внучата, — все под одной крышей. Дети, даже когда женятся, продолжают жить с родителями.

— М-да, — протянул Томаш. — Однако вы так и не ответили на мой вопрос. Как соотечественники относятся к вашему образу жизни?

Иранка глубоко вздохнула.

— Не очень хорошо, как и следовало ожидать. — Она задумалась. — У женщин здесь немного прав. Когда в 1979 году произошла исламская революция, все резко изменилось. Хиджаб стал обязательным, брачный возраст для девочек установили в девять лет, женщинам запретили появляться на людях в сопровождении мужчины, не являющегося близким родственником, а также путешествовать без разрешения супруга или отца. За прелюбодеяние женщин стали карать побиением камнями до смерти, а прелюбодеянием стали считаться даже случаи изнасилования. Было возрождено наказание плетьми, в том числе за неправильное ношение хиджаба.

— Черт возьми! — воскликнул Томаш. — Женщинам здесь несладко!

— Да уж. Я в то время жила в Париже, поэтому не видела непосредственно все эти постыдные вещи. Но издалека следила за событиями, понимаете? Мои родные и двоюродные сестры держали меня в курсе. И поверьте, я бы не вернулась в девяносто пятом, если б считала, что здесь все будет по-прежнему. В ту пору, повторяю, входили в силу реформаторы, появились признаки либерализации… и я рискнула.

— Но вы же мусульманка?

— Разумеется.

— И вас не шокирует отношение ислама к женщине?

— Пророк Мухаммед говорил, что у мужчин и у женщин права и обязанности разные. — Иранка подняла палец. — Обратите внимание, пророк не сказал, что у какого-то одного пола больше прав, чем у другого, он сказал лишь о том, что они разные. И именно то, каким образом истолковывается изречение Мухаммеда, лежит в основе всех этих проблем.

— Вы полагаете, что Всевышнего на самом деле беспокоит, носят ли женщины покрывало на голове, могут ли выходить замуж в девять, тринадцать или восемнадцать лет и вступают ли во внебрачные отношения? Вы считаете, это Его заботит?

— Да нет же, конечно нет! Но то, что я считаю, не имеет никакого значения. Так устроено это общество, и не в моих силах что-либо изменить, — в задумчивости заметила Ариана. — Ведь ислам — это синоним гостеприимства, великодушия, уважения к старшим, почитания семейных и общинных ценностей. Здесь женщина самореализуется как супруга и мать, у нее своя определенная роль, и все ясно. — Она пожала плечами. — Но если кому-то хочется чего-то большего… тогда… наступает разочарование…

Оба помолчали.

— Вы раскаиваетесь?

— В чем?

— Что вернулись.

— Я люблю свою землю. Здесь моя семья. Вы обратили внимание, какие у нас замечательные люди? Там, за границей, о нас сложилось представление, будто все мы — банда оголтелых фанатиков, которые только и делают, что жгут американские флаги, скандируют антизападные лозунги и палят в воздух из «Калашниковых». На самом деле это далеко не так. — Ее губы тронула улыбка. — Мы даже пьем «кока-колу».

— Я заметил. Но вы не ответили на мой вопрос.

— На какой?

— Вы сами знаете. Не сожалеете ли вы, что вернулись в Иран?

Иранка глубоко вздохнула.

— Не знаю, — наконец вымолвила она. — Я в состоянии поиска.

— Поиска чего?

— Не знаю. — И вновь она пожала плечами. — Думаю… Я ищу смысл.

— Смысл?

— Да. Смысл, чтобы наполнить им свою жизнь. Я чувствую себя потерянной, остановившейся на пол-пути между Парижем и Исфаханом, на ничейной земле, в неведомом отечестве, не Франции, и не Иране, не в Европе и не в Азии, а одновременно и там и там. Я не нашла еще своего места.

Темнокожий официант-турок с едва уловимыми монголоидными чертами появился в тот миг у их столика, неся на подносе ужин. Перед Арианой он поставил «мирза-гасеми», перед Томашем — «броке», затем наполнил их бокалы напитком «аб-португал», то есть апельсиновым соком. Его они выбрали в честь родины гостя: в конце концов, не всякая страна на языке фарси звучит как название сочного фрукта! За окном уже царила темнота, вдали в ней мерцало уходящее за горизонт море огней. Ночной Тегеран, переливающийся и искрящийся светом, напоминал огромную рождественскую елку.

— Томаш, — негромко сказала Ариана, наслаждаясь соком, — мне нравится с вами разговаривать.

Португалец улыбнулся.

— Спасибо, Ариана. Спасибо, что вы назвали меня Томашем.

VII

Здание — массивный бетонный блок за высокой глухой стеной, обвитой поверху колючей проволокой, напоминало монстра, притаившегося в пышной листве акаций на одной из неприметных улочек Тегерана. Водитель опустил стекло и сказал что-то вооруженному охраннику. Тот, наклонившись к окну машины, быстро осмотрел салон, лица сидевших на заднем сиденьи Арианы и Томаша и вернулся в будку. Шлагбаум поднялся, и машина, въехав во двор, остановилась под сенью раскидистого кустарника.

— Вы здесь работаете? — спросил Томаш, обозревая серое здание.

— Да, — ответила иранка. — Это — Министерство науки, исследований и технологий.

Первым делом приезжему требовалось зарегистрироваться и получить карточку, обеспечивавшую допуск в министерство сроком на один месяц. Процесс этот оказался затяжным. Занимавшиеся оформлением клерки все время мило улыбались и с церемонной любезностью, порой доходившей до абсурда, выказывали Томашу свое уважение и симпатию, что, впрочем, не помешало им заставить португальца заполнить множество анкет и формуляров.

Сразу после получения удостоверения Томаша отвели на третий этаж и представили директору департамента специальных проектов — низкорослому сухонькому человеку с маленькими темными глазами и острой седеющей бородкой.

— С агой Мозаффаром Джалили, — знакомя их, сообщила Ариана, — мы сотрудничаем в этом… ну, в общем… проекте.

— Sob bekheir, — поздоровался иранец, расплывшись в улыбке.

— Добрый день, — ответил Томаш. — Вы координируете проект?

Джалили сделал неопределенный жест рукой.

— Формально да. — Он бросил взгляд на Ариану. — Но в практическом плане всеми работами руководит ханум Пакраван. Она обладает для этого… так сказать… необходимой квалификацией, а я ограничиваюсь тем, что обеспечиваю ей тыловую поддержку. Господин министр, как вам, должно быть, известно, рассматривает данный проект как имеющий большую научную ценность. В связи с этим он распорядился, чтобы работы осуществлялись без каких бы то ни было проволочек и велись под началом ханум Пакраван.

Португалец посмотрел поочередно на Ариану и Джалили.

— Отлично. В таком случае — за дело, да?

— Вы уже хотите приступить? — удивилась Ариана. — Не желаете сначала выпить чая?

— Нет-нет, — потирая руки, ответил Томаш. — Я позавтракал в гостинице. И уже настроился на работу. Мне не терпится увидеть рукопись собственными глазами.

— Очень хорошо, — согласилась иранка. — Пойдемте.

Втроем они поднялись этажом выше и вошли в просторный конференц-зал с большим столом посередине и шестью стульями вокруг него. Все стены помещения занимали шкафы с папками, и общий вид чуть оживляли только два вазона с растениями. Томаш и Джалили сели за стол, продолжая чинно беседовать о чем-то незначительном. Ариана тем временем отлучилась. Проследив за ней вполглаза, португалец успел заметить, что она вошла в дверь соседнего кабинета. Пробыв там пару минут, женщина вернулась в зал с коробкой в руках, которую поставила на стол.

— Вот она, — объявила Ариана.

Томаш взглядом изучил коробку — из прочного картона, на вид потертая от длительного пользования, с завязанными бантиком фиолетовыми шнурками.

— Можно мне посмотреть?

— Конечно, — заверила она и, разобравшись с завязками, открыла коробку, вынула из нее тонкую стопочку пожелтевших листков и положила перед Томашем. — Вот эта рукопись.

Историк ощутил особый запах старой бумаги. На первой странице — листке в клеточку, ксерокопию которого он уже видел в Каире, стояло заглавие и ниже — четверостишие, напечатанные на старинной пишущей машинке.

Подо всем этим — написанное от руки неровными буквами «А. Эйнштейн».

— Гм-м, — промычал под нос историк. — Что это за стих?

Ариана пожала плечами.

— Не знаю.

— А пытались выяснить?

— Пытались. Мы консультировались на филологическом факультете Тегеранского университета, беседовали с ведущими преподавателями английской литературы, в том числе специалистами по поэзии, но никто не смог определить.

Томаш медленно перелистывал страницы, сосредоточенно всматриваясь в написанные черными чернилами рукописные строки, перемежавшиеся уравнениями. Всего страниц было двадцать две, каждая аккуратно пронумерована в правом верхнем углу. И на всех — написанные одним и тем же почерком текст и уравнения. Закончив просмотр, Томаш подравнял листы в стопку и, обращаясь к Ариане, спросил:

— Это все?

— Да.

— Где та часть, которую требуется расшифровать?

— На последней странице.

Португалец вынул из рукописи последний лист и с любопытством изучил его. Он был написан по-немецки все той же рукой, но завершался загадочными словами.

— Согласно результатам почерковедческой экспертизы, это вроде как «!уа» и «ovqo», — сказала Ариана, не дожидаясь вопроса.

— Ну да, — пробормотал Томаш, — похоже… Но что вас привело к мысли, что за этим кроются зашифрованные на португальском языке слова?

— Почерк. Это писал не Эйнштейн. Взгляните.

Ариана провела пальцем по строкам, написанным по-немецки и по-английски, предлагая сравнить их.

— Действительно, — согласился Томаш. — Похоже, другая рука. Но я не вижу здесь никакого намека на то, что она принадлежит португальцу.

— К работе над документом Эйнштейн привлекал португальского физика, который стажировался в Институте перспективных исследований. Мы уже сопоставили эту строчку с его почерком и получили положительное заключение. Загадочную фразу, без всякого сомнения, написал португалец.

Томаш взглянул на иранку. Было очевидно, что речь идет о профессоре Аугушту Сизе, но готова ли она говорить откровенно о бесследно исчезнувшем ученом?

— Почему бы вам не попробовать связаться с этим португальцем? — с непроницаемым выражением лица предложил историк. — Если тогда он был молод, то сейчас должен быть еще жив.

Ариана явно смутилась.

— Этот португалец… он… как бы это сказать… вне доступа, — слегка запинаясь, сказала она.

«О, — подумал Томаш, — да ты что-то скрываешь!»

— Как это — вне доступа?

На помощь Ариане, нетерпеливо махнув рукой, поспешил Джалили.

— Профессор, это не важно. Нам необходимо понять, что здесь написано, — он глазами указал на лист, — а этого вашего соотечественника мы пока не можем найти. Как считаете, вам удастся расшифровать эту головоломку?

Томаш в раздумье всмотрелся в листок.

— Мне потребуется перевод всего текста, — наконец высказал он свое условие.

— Полный перевод рукописи?

— Да, всей рукописи.

— Это невозможно! — констатировал Джалили.

— Извините?

— Я не могу предоставить вам перевод текста. Это исключено.

— Почему?

— Потому что доступ к рукописи ограничен! — разгорячился иранец, собираясь убрать документ обратно в коробку. — Вам ее показали лишь для того, чтобы вы имели представление, как она выглядит.

— Но как я разгадаю шифр, если не буду знать, о чем шла речь в предыдущем тексте? Ведь очень может быть, что текст на немецком содержит в себе ключ к разгадке головоломки.

— Сожалею, но таковы полученные нами указания, — стоял на своем Джалили. Он быстро скопировал загадочные слова на чистый лист бумаги и протянул листок Томашу. — Вот ваш рабочий материал.

— Не знаю, удастся ли мне при подобной постановке вопроса выполнить задачу.

— Удастся. — У Джалили приподнялась бровь. — У вас просто нет другого выхода. По распоряжению господина министра вам будет позволено покинуть территорию Ирана только после завершения работы по расшифровке.

— Что?!

— Сожалею, но таковы указания. Исламская республика щедро платит вам за услугу и к тому же предоставила возможность увидеть собственными глазами имеющий большую ценность конфиденциальный документ. Вы, разумеется, понимаете, что у конфиденциальности своя цена. Если вы уедете из Ирана, не выполнив работу, возникает угроза, что впоследствии указанный фрагмент может быть расшифрован за границей, а мы, обладатели подлинника, останемся в неведении относительно содержания шифровки. — Напряжение на лице Джалили немного ослабло; стараясь сгладить внезапно возникшую напряженность, он попытался улыбнуться. — В любом случае я не вижу причин, которые бы помешали вам успешно выполнить задачу. Каждый останется при своем: у нас будет полный перевод, а вы заработаете денег.

Португалец обменялся взглядом с Арианой, которая ответила ему беспомощным жестом.

— Хорошо, — покорился судьбе Томаш. — Но поскольку я уж буду заниматься этим, не лучше ли мне сделать работу целиком, а?

— Не понимаю, о чем вы.

Томаш указал на рукопись, уже уложенную в картонную коробку.

— О первой странице. Не будете ли вы любезны скопировать мне и ее?

— Скопировать первую страницу?

— Да. Она ведь вроде бы не таит в себе никакой ужасной тайны?

— Нет, на ней только название рукописи, стих и подпись Эйнштейна.

— Тогда скопируйте мне это.

— Но зачем?

— Затем, что это четверостишие — еще одна головоломка.

Остаток утра прошел в безуспешных попытках с ходу решить задачу. Томаш принял за рабочую гипотезу, что последняя страница рукописи содержит сообщение на португальском языке, и предположил, что слова «see sign», предваряющие криптограмму, являются отсылкой, дают нить к ее прочтению, но нащупать эту нить не смог. Что же касается стиха, написанного как будто на английском, то и здесь все усилия понять смысл разбивались о глухую стену.

В обед Томаш и Ариана пошли в ближайший ресторан, где заказали себе по максус-кебабу из баранины.

— Я хочу извиниться за поведение аги Джалили, — сказала Ариана после того, как официант принес еду. — Иранцы обычно очень вежливы и обходительны, но работа с рукописью Эйнштейна имеет первостепенное значение, ей присвоена высшая категория конфиденциальности, а потому мы не можем рисковать. Ваше пребывание в Иране, пока вы заняты расшифровкой, является вопросом национальной безопасности.

— Я не против задержаться здесь на некоторое время, — смакуя кебаб, ответил Томаш. — При условии, что все это время вы будете рядом.

Ариана едва заметно улыбнулась.

— Надеюсь, этим вы хотели сказать только то, что нуждаетесь в научном содействии с моей стороны.

— Ну да, естественно, — решительно поддержал португалец. — Я только этого от вас и ожидаю. — Лицо его приобрело невинное выражение. — Только научного содействия, коллега, и ничего более.

Иранка склонила голову.

— Томаш, прошу вас, — взмолилась она, — не забывайте, тут не Запад! Это особая страна, и люди здесь не могут позволять себе некоторые вольности. Вы ведь не захотите поставить меня в неудобное положение?

Португалец жестом выразил свое согласие.

— Будьте спокойны, я не совершу ничего такого, что бы вас скомпрометировало. После обеда я прогуляюсь по городу, — после некоторой паузы сообщил он.

— Хотите, я вас отвезу?

— Нет, не стоит. Если вас будут все время видеть со мной, это может породить всякие кривотолки.

— Да, вы правы, — согласилась Ариана. — Я найду вам провожатого.

— Не нужен мне провожатый.

— Но как же вы будете ориентироваться?

— Провожатый мне не нужен, — настойчиво повторил Томаш.

— Хорошо, но… поскольку мы отвечаем за вашу безопасность, кто-то из нас обязан вас постоянно сопровождать… — Она на миг замолчала, затем, опустив голову, наклонилась к собеседнику и быстрым шепотом произнесла: — Я не могу вот так просто отпустить вас одного, разве не понятно? Если вы уйдете куда-то, и я никого не предупрежу, у меня будут неприятности. — Появившиеся в голосе Арианы нотки мольбы звучали почти обольстительно. — Пожалуйста, согласитесь на провожатого. Если вы вдруг потеряетесь, это будет уже его проблема, а я к этому останусь непричастна. Ну же! — Ее ищущие понимания медовые глаза как будто стали еще больше. — Вы согласны?

Мгновение Томаш смотрел на нее, потом кивнул:

— Хорошо. Зовите сопровождающего.

Приведенный Арианой соглядатай, коренастый, широкоплечий, похожий на бородатую обезьяну, был одет неприметно, во все темное. Его выдавал только взгляд, цепкий и острый.

— Salam, — приветствовал он Томаша. — Haletun chetor е?

— Ваш ангел-хранитель поинтересовался, как у вас дела.

— Отлично, передайте ему, дела лучше некуда.

— Khubam, — лаконично перевела она.

— Esmam Rahim е, — человек несколько раз ткнул себя пальцем в грудь, буравя историка глазами. — Rahim.

Томаш понял и тоже ткнул себя в грудь.

— А я Томаш. Томаш.

— О, Томаш! — просиял иранец. — Az ashnayitun khoshbakhtam.

Историк усмехнулся и искоса взглянул на Ариану.

— Забавно, — процедил он сквозь зубы. — Я чувствую себя Тарзаном, знакомящимся с Джейн.

Ариана улыбнулась.

— Между вами установится взаимопонимание, вот увидите.

— Только если вы согласитесь быть моей Джейн…

Ариана оглянулась, чтобы убедиться, что никто не слышал этих слов.

— Не начинайте все сначала, — в замешательстве попросила она. — Куда вы хотите, чтобы он вас отвез?

— На базар. Намереваюсь побродить по лавкам, что-нибудь купить.

Рахим получил указания, и вместе они отправились к черной «тойоте» — служебной машине министерства, предоставленной в распоряжение португальца на сегодняшний день. Автомобиль влился в беспорядочный трафик и устремился в южном направлении. По мере движения дома становились все плоше, застройки выглядели более скученными, беспорядочными и запущенно-неопрятными по сравнению с той частью огромного, многомиллионного города, откуда они недавно выехали.

Сидя за рулем, Рахим буквально не умолкал. Не понимавший и не желавший понимать его Томаш изредка рассеянно поддакивал, скользя невидящим взглядом по извилистым грязным переулкам и обшарпанным домам. Португалец обдумывал, как избавиться от опеки навязанного ему охранника и филёра в одном лице. В какой-то момент, когда они выехали из паутины улочек на обсаженную тополями довольно широкую магистраль, Рахим, показывая на группу людей, с виду торговцев, выдал очередную тираду на фарси, в которой прозвучало нечто вроде «bazaris». Услышав это слово, Томаш встрепенулся, стал лихорадочно смотреть по сторонам и наконец увидел табличку, извещавшую, что они находятся на проспекте Хордад. Название это было ему знакомо, поскольку накануне вечером он проштудировал данный район города по плану. А потому более не сомневался — резким движением распахнул дверцу машины, на ходу выпрыгнул на проезжую часть и был оглушен визгом тормозов и оглушительным гудением клаксонов.

— Bye-bye! — впопыхах бросил он и даже помахал рукой остолбеневшему Рахиму, который, вцепившись в руль, наблюдал, как португалец исчезает прямо у него на глазах.

Очнувшись от оцепенения, шофер остановил машину прямо посреди проспекта, выскочил из нее и стремглав бросился вдогонку за своим подопечным, оглашая окрестности громкими криками. Однако португалец уже смешался с толпой и исчез в хитросплетении улочек на подступах к главному базару Тегерана.

VIII

Подходы к центру торговли иранской столицы представляли собой паутину узеньких улочек и переулков, где тоже шла бойкая торговля. Сам же базар был городом в городе — со своими улицами, которые порой выходили на большие и малые площади, с магазинами и магазинчиками, перемежавшимися мечетями, банками и гостиницами, и даже с собственным пожарным депо. Полупрозрачное перекрытие, раскинувшееся над старым рынком, давало спасительную тень. По лабиринту торговых рядов двигался плотный человеческий поток. Все шли не торопясь, внимательно рассматривая товары и с удовольствием торгуясь. В крытых галереях, несмотря на огромное скопление народа, царила приятная прохлада, а в воздухе витали дивные ароматы.

На одной из улочек, где торговали специями — душистый разноцветный товар был разложен на открытых прилавках, — Томаш вынул из кармана листок с именем человека, которого искал.

— Salam, — обратился он к одному из лавочников. — Замиад Ширази?

— Ширази?

— Bale.

В ответ торговец разразился целой речью, но поскольку произносил он ее на фарси, Томаш постарался всецело сосредоточиться на его руках, указывавших широкими взмахами, что сначала надо идти все время вперед, а потом, где-то там, за морем человеческих голов, свернуть налево. Поблагодарив за подсказку, португалец прошел улицу специй до конца и повернул в примыкавшую к ней слева под прямым углом другую улицу. Она оказалась улицей медников, и ему вновь пришлось уточнять маршрут.

На следующей улице, где торговали коврами, на вопрос о Замиаде Ширази первый же купец весьма подробно растолковал Томашу, опять-таки на фарси, подкрепляя свои слова обильной жестикуляцией, что лавка вышеозначенного Замиада находится от места, где они беседовали, в десяти метрах по прямой. В этой лавке, как и во всех остальных на этой улице, персидские ковры висели в дверях и стояли при входе свернутыми в рулоны. Немного понаблюдав за людским потоком и убедившись, что за ним никто не следует, Томаш вошел.

В лавке, освещенной желтоватыми лампами, было довольно темно. В воздухе плавали шерстяные пылинки и стоял резкий сухой запах нафталина. У Томаша засвербило в носу, и он громко чихнул. Ковры всех возможных видов и расцветок заполняли все свободное пространство. Здесь было много классических «миан-фарс», «келлеги» и «кенарех» с разнообразными сюжетами, среди которых преобладали геометрический орнамент и арабески, а также искусно вытканные садовые пейзажи и цветочные композиции, прежде всего из хризантем, роз и лотосов.

— Khosh amadin! Khosh amadin! — радушно приветствовал посетителя дородный мужчина, торопливо выступая навстречу с распростертыми руками и гостеприимной улыбкой на лице. — Добро пожаловать в мою скромную лавку. Не желаете ли чаю?

— Нет, благодарю.

— О, не стоит благодарности! У нас отличный чай. Отведайте, прошу вас.

— Спасибо, но мне действительно не хочется. Я недавно обедал.

— О! Чай после обеда — это еще лучше! Замечательное средство для улучшения пищеварения. Прекраснейшее! — Торговец широким жестом обвел помещение лавки. — А пока вы пьете чай, можете спокойно любоваться моими чудными коврами. — Его пухлая ладонь коснулась ближайших к нему изделий. — Только взгляните, здесь у меня изумительные «гюль-и-бюль-бюль» из города Ком с красивейшими цветами и птицами. Просто превосходные! — Рука переместилась правее. — Вот тут — курдские «саджедех», изготовленные в Биджаре специально для моей лавки. Посмотрите, какой огромный! — С видом человека, желающего поделиться секретом о хранящемся в недрах его лавки бесценном сокровище, он склонился к клиенту. — Если же вы почитатель великой поэмы «Шахнаме», тогда вы без ума останетесь от…

— Замиад Ширази? — перебил его Томаш. — Вы Замиад Ширази?

Торговец изогнулся в легком поклоне.

— К вашим услугам, достопочтенный господин. — Он выкатил глаза из орбит и продекламировал: — Если желаешь отличных «фарши»[10], в магазин к Ширази поспеши! — Весьма довольный собой и простеньким слоганом, придуманным для привлечения покупателей, толстяк расплылся в улыбке: — Чем могу быть полезен?

Томаш внимательно посмотрел на хозяина лавки, словно намереваясь взглядом подготовить его к своим словам.

— Мне нравится в Иране, — проронил он.

Улыбка вмиг слетела с лица, и в глазах у иранца промелькнула озабоченность.

— Как вы сказали?

— Мне нравится в Иране.

— Вы собираетесь купить здесь много товара?

Португалец улыбнулся, услышав отзыв.

— Меня зовут Томаш, — протягивая руку, представился он. — Мне назначили здесь встречу.

Замиад Ширази повторно приветствовал его и с обеспокоенным взглядом поспешил ко входу в лавку. Удостоверившись, что на улице нет ничего подозрительного, он закрыл входную дверь и украдкой поманил посетителя рукой. Они нырнули в темноту и оказались в тесном складском помещении, доверху набитом коврами. Затем поднялись по винтовой лестнице на несколько ступенек, и хозяин впустил Томаша в маленькую комнатушку.

— Подождите, пожалуйста, — попросил он.

Португалец присел на диван и, услышав удаляющиеся шаги Ширази, набрался терпения. В наступившей тишине до его ушей донеслось жужжание диска старого телефона, а затем — отдаленный голос торговца. Скороговорка на фарси прерывалась короткими паузами, когда он, похоже, выслушивал реплики собеседника. Разговор продолжался совсем недолго, о чем свидетельствовал характерный звук повешенной трубки, и наконец в дверях появился хозяин лавки.

— Он сейчас будет, — сообщил Ширази и, не сказав больше ни слова, удалился.

Появившийся вскоре иранец внешне походил на боксера-тяжеловеса. Высокий, могучего телосложения, с рельефными надбровными дугами, небольшими ушными раковинами, щеткой жестких черных усов и густой растительностью той же масти, кустившейся в вырезе рубахи. Он сразу заполнил собой комнатку, целеустремленный, уверенный в себе, излучающий энергию, всем своим видом показывая, что лишнего времени у него нет.

— Профессор Норонья? — спросил он, протягивая волосатую мускулистую руку.

— Да, это я.

Они обменялись рукопожатием.

— Моё имя — Гольбахар Багери. Я ваш связной здесь, в Тегеране. Вы уверены, что за вами не следили?

— Думаю, мне удалось оторваться от своего сопровождающего еще на подступах к базару.

— Превосходно. У меня указания из Лэнгли сегодня же направить им информацию. Какие новости? Документ видели?

— Да, сегодня утром.

— Он подлинный?

Томаш пожал плечами.

— Выглядит он действительно старым, страницы пожелтевшие, на первой — напечатано на машинке название, все остальные — рукописные. На титульном листе, похоже, подлинная подпись Эйнштейна. Предположительно, документ написан его рукой, за исключением нескольких строк в самом конце. Иранцы считают, что это шифрованное сообщение написано почерком профессора Сизы.

— Они ничего не говорили относительно того, где рукопись находилась, пока не всплыла у них? И что она собой представляет?

— Нет, об истории рукописи ни слова… Это двадцать с небольшим страниц на немецком, написанных черными чернилами. Почерк — беглый, слитный. В тексте много уравнений. Наподобие тех, что можно видеть на доске в университетской аудитории после лекции по математике. Ознакомиться с ним мне не дали, отказались даже сообщить, чему он посвещен. При этом ссылались на иранские национальные интересы.

— Вы не заметили, например, каких-нибудь деталей, по которым можно было бы сделать предположение относительно типа описываемого ядерного устройства? Скажем, используется ли в нем уран или плутоний.

— Ну что вы!

— Вы не могли бы по крайней мере это уточнить?

— Они показали мне ее, чтобы я имел самое общее представление, о чем речь. А потом сослались на национальную безопасность. Так что больше я ее не увижу.

— Как же вы будете решать свою задачу?

— Они скопировали мне зашифрованный фрагмент от руки. И еще у меня есть копия стиха с первой страницы. Хотите взглянуть?

— Да-да, конечно.

Томаш извлек из кармана сложенный вчетверо листок, развернул его и показал строки, которые Джалили скопировал с подлинника Эйнштейна.

— Вот, пожалуйста.

— Что-нибудь еще?

— Больше ничего.

— А что с профессором Сизой? Ничего не говорили?

— Ничего. Только дали понять, что он недоступен.

— Что это значит?

— Не представляю. Они не пожелали развивать эту тему. Хотите, я спрошу еще раз?

Багери отрицательно качнул головой.

— Зачем вызывать ненужные подозрения? Если они не хотят говорить об этом, то ничего и не скажут, разве не так?

Подводя итог разговору, иранец пристально глянул на Норонью.

— Я незамедлительно передам вашу информацию в Лэнгли. — Он сверился с часами. — Сейчас там раннее утро. Отчет ляжет на стол кураторов в начале рабочего дня, у нас будет уже ночь. Кроме того, им понадобится время для анализа. Ответ с инструкциями по поводу дальнейших действий будет у меня к исходу завтрашнего утра. — Он глубоко вздохнул. — Давайте поступим таким образом. Завтра в три подойдите к гостиничному белл-бою и скажите, что ждете такси, имя водителя — Бабак. Поняли? Такси с водителем по имени Бабак. — Иранец поднялся, давая понять, что встреча закончена. — И будьте осторожны. Если вас засечет тайная полиция, вам придется несладко.

Томаш кисло улыбнулся.

— Мне придется долго наслаждаться видом на небо через решетку?

Багери коротко хмыкнул.

— Какое небо? Вы что? Если уж вас возьмут, под пытками вы непременно во всем сознаетесь. Запоете так, что и соловью не снилось! А после знаете, что будет? — Агент ЦРУ приставил указательный палец, изображая пистолет, к виску. — Бабах — и все!

IX

Стройная, высокая фигура Арианы Пакраван появилась в дверях ресторана гостиницы «Симорг», когда Томаш уже доедал горячий тост. Красавица-иранка, высматривая его в зале, грациозно вытянула шею. Увидев наконец историка, который помахал ей рукой, Ариана направилась к нему.

— Добрый день, Томаш.

— Здравствуйте, Ариана. — Он жестом указал на стоявший в центре зала большой стол с предлагаемой на завтрак снедью. — Не желаете перекусить?

— Спасибо, я уже позавтракала. — Она кивнула в сторону двери: — Поехали?

— Простите, куда?

— В министерство, разумеется.

— Но зачем? Вы же отказали мне в доступе к рукописи! Зачем мне ехать в министерство? Чтобы работать там с листком, который лежит у меня в кармане?

— Вы, наверное, правы, — признала она, пододвигая стул и садясь напротив португальца.

— И потом, если я туда поеду, мне придется повстречаться с вашим гориллой-сопровождающим.

— Ах, да, с Рахимом. Какую свинью вы ему подложили! Имейте в виду, он на вас обозлился: ему здорово влетело от босса. Зачем вы от него сбежали?

— Хотел побродить по базару один. Ведь не станете же вы утверждать, что это запрещено, а?

— Насколько мне известно, нет.

— Ну, хоть так, — проронил он, подводя черту. — В любом случае мне лучше остаться в гостинице. Здесь гораздо удобнее, вы не находите?

Ариана повела левой бровью, выражая сомнение.

— Смотря с какой точки зрения, — сдержанно констатировала она. — Итак, где вы желаете работать над нашими шарадами?

— Как где? Или вы имеете в виду, где именно?

— Ну да. И учтите, в номер мы не пойдем, вы поняли?

— А почему бы нет?

На губах женщины появилась натянутая улыбка.

— Очень остроумно! — парировала она.

— Может, устроимся вон на тех диванах? — предложил он, указывая в сторону бара.

— Хорошо. — Ариана встала из-за стола и нарочито официально сказала: — Пока вы заканчиваете завтракать, я сообщу в министерство, что вы предпочли работать в гостинице. — Она кивнула. — Я вам еще нужна?

Томаш расплылся в улыбке.

— Мне нужна муза, которая будет меня вдохновлять.

Ариана закатила глаза и неодобрительно покачала головой.

— Отвечайте же, быстрее. Я вам нужна или нет?

— Вы говорите по-немецки?

— Да. А вы полагаете, немецкий тоже понадобится для расшифровки?

Томаш пожал плечами.

— Если быть до конца откровенным — не знаю. Но почти весь документ написан по-немецки, это факт. Почему бы не допустить, что зашифрованный текст тоже?

— Хорошо. Тогда я предупрежу, что остаюсь работать с вами.

— Вот и славно.

Гостиничный бар нисколько не походил на то, что принято называть этим словом. Отсутствие на полках бутылок со спиртным и заливавший помещение яркий утренний свет делали его похожим скорее на современную кофейню или чайную. Они попросили бармена заварить им травяной чай и сели на большой диван. Томаш положил на столик перед собой стопку обычной писчей бумаги, заготовленной для отработки различных версий, вынул из кармана заветный листок, развернул его и всмотрелся в начирканные на нем строки.

— Итак, приступим, — произнес Томаш, сосредотачиваясь. — Здесь есть нечто, с моей точки зрения, очевидное. — Он испытующе глянул на Ариану: — Посмотрите.

Иранка внимательно вчиталась в текст.

— Нет, мне ничего не приходит в голову, — наконец призналась она.

— Давайте начнем со второй загадки. Поначалу не возникает сомнения, что речь идет именно о шифре. — Он указал на сгруппированные в непонятные слова буквы. — Посмотрите внимательно. Видите? Это именно зашифрованное, а не закодированное сообщение. Код предполагает замену слов и даже целых предложений другими, заранее условленными словами и фразами. Шифры же основываются на подстановке букв. Например, если мы договоримся между собой называть вас, допустим, Лисичкой, то это будет код. То есть имя «Ариана» заменяется условным кодовым наименованием «Лисичка», понимаете?

— Да.

— Однако мы можем условиться вместо одних букв использовать другие, и это называется «шифр». Глядя на наши загадки, я с большой степенью уверенности могу заключить, что вторая является шифром. — Он покачал головой. — И разгадать его будет нелегко. Давайте-ка лучше отложим это на потом. Со стихом дело может оказаться проще. — Томаш потер подбородок. — Сразу бросается в глаза общая тональность стиха. Обратите внимание, какое чувство он пробуждает?

— «Terra if fin, de terrors tight, Sabbath fore, Christ nite», — вслух прочла Ариана. — He знаю. Мне кажется… от него веет чем-то темным, мрачным, ужасным.

— Катастрофическим?

— Да, что-то в этом роде.

— Ну конечно, он внушает ощущение неминуемой катастрофы. Вы хорошо посмотрели первую строку? В ней, похоже, выдвигается гипотеза Апокалипсиса, конца дней, разрушения Земли. — Он пристально посмотрел на иранку. — Какова тема рукописи Эйнштейна?

— Я не имею права говорить об этом.

— Послушайте, тема может иметь определяющее значение для интерпретации стиха. Есть ли в тексте рукописи что-то предвещающее масштабную катастрофу, угрозу жизни на Земле?

— Я уже сказала, что не имею права говорить об этом. Это материал закрытого характера. Самое большее, что я могу сделать, это поставить поднятый вами вопрос перед министром.

Томаш смиренно вздохнул.

— Очень хорошо, тогда переговорите с ним и объясните суть проблемы. — Он вновь переключился на четверостишие. — Взгляните теперь на вторую строку: «De terrors tight». «Охватывающий ужас». И опять сквозит катастрофический, зловеще-мрачный тон. Как и в предыдущем случае, интерпретация второй строки тоже напрямую связана с темой рукописи Эйнштейна. Я не знаю, о чем рукопись, но поверьте: в ней есть нечто, до глубины души потрясшее ученого. Потрясшее столь глубоко, что в третьей и четвертой строках просматривается его поворот к религии. Вы видите? «Sabbath fore, Christ nite». — Томаш в задумчивости покусывал губу. — «Sabbath» — это «шаббат», «день седьмый», который Бог благословил после шести дней Творения. Поэтому в иудаизме он является днем обязательного отдыха и воздержания от трудов. Эйнштейн был евреем, и здесь он обращается к понятию «шаббат», по-видимому, взывая к Господу в поисках спасения. В шаббат должен остыть адов огонь, и если все евреи будут соблюдать этот день, грядет Мессия. — Историк скользнул глазами по последней строке. — Четвертая строка усиливает это обращение к мистическому как к альтернативе вселенскому ужасу, адову огню, угрожающему положить конец существованию Земли. «Nite» — это вариант написания слова «night». «Christ nite» — «ночь Христа». — Он посмотрел на Ариану. — Опять намек на что-то гнетущее, беспросветно-темное.

— Вы полагаете, что этот мрак и определяет смысл послания?

Томаш взял в руку чашку с горячим чаем и осторожно отпил глоточек.

— Отчасти, может быть. Но уж, несомненно, отражает его характер. — Он поставил чашку. — Очевидно, Эйнштейн испугался того, что он открыл или изобрел, и счел за благо предпослать своей работе в качестве эпиграфа некое предостережение. Даже не зная конкретно, чему посвящена «Формула Бога», могу утверждать, что в этом документе затронуты вопросы, связанные с основными силами природы, которые по своей мощи превосходят все вообразимое. Именно поэтому я настаиваю на ознакомлении с основным текстом. В противном случае мои возможности вскрыть код четверостишия серьезно ограничены.

— То есть вы считаете, что тут могут быть скрыты еще какие-то сообщения?

Томаш утвердительно кивнул.

— Да.

— Из чего вы исходите?

— Не знаю, это… пожалуй, это просто впечатление — или ощущение.

— Ощущение?

— Да. Ведь стихи написаны не на обычном английском. Если читать отдельно каждое слово, что-то не стыкуется. Общий смысл, да, присутствует, а вот конкретика ускользает. Давайте попробуем дословно перевести четверостишие. «Земле если конец, ужас охватывающий, шаббат впереди, ночь Христа». Но что это, разрази меня гром?

— Может, автору важнее всего была рифма?

— Возможно, — согласился Томаш. — Слово «tight» рифмуется с «nite». Но ведь оно рифмуется и с «night», разве нет? А если так, почему автор предпочел «nite», по какой причине написал так, а не обычное «night»?

— Может, это претензия на оригинальность?

Историк наморщил лоб.

— Вероятно, — допустил он. — Как знать, может, это действительно стилистические изыски, но все же они представляются мне странными. — Он попытался разобрать первую строку под предложенным углом зрения. — Что могло заставить его сказать «Terra» вместо «Earth»? Почему употреблено латинское слово? И почему «fin», а не «end»? Ведь можно было написать «Earth if end», так нет Ему понадобилось написать «Terra if fin». Почему?

— Чтобы придать четверостишию таинственность, наполнить его мистическим смыслом.

— Может быть. Но чем глубже я погружаюсь в это, тем все более очевидной становится для меня одна вещь. Не могу объяснить причину, это мое внутреннее ощущение. Если хотите — опыт криптоаналитика. В одном сообщении здесь скрыто другое сообщение.

Поскольку речь шла о закодированном сообщении, Томаш четко сознавал, что решение задачи будет крайне осложнено отсутствием кодовой таблицы, и прежде всего криптоаналитик задался вопросом, где такой человек, как Эйнштейн, мог хранить кодовую таблицу? Дома? В институте, где ученый занимался исследованиями? И каким конкретным лицам сообщение могло быть адресовано? Кто этот некто, обладавший кодовой таблицей и способный прочесть тайное послание ученого?

Кто?

Профессор Сиза в данной системе координат, несомненно, подходил на роль одного из возможных действующих лиц. Был ли он просто хранителем кодовой таблицы? Или же являлся получателем закодированного сообщения? Томаш чуть было не спросил Ариану о судьбе физика, вопрос уже висел у него на кончике языка, но, вовремя спохватившись, он промолчал.

Имелся, разумеется, и еще один потенциальный обладатель кодовой таблицы. Сам Давид Бен-Гурион. В конце-то концов, именно тогдашний премьер-министр Израиля заказал Эйнштейну формулу простой в изготовлении атомной бомбы. Кодируя в строках четверостишия свое сообщение, Эйнштейн был уверен, что у Бен-Гуриона есть кодовая таблица, которая поможет ему прочесть послание. А если это так, то израильская спецслужба Моссад должна располагать сведениями о таблице и ее местонахождении. Накануне Томаш передал копию стиха тегеранскому агенту ЦРУ и не сомневался, что тот уже направил текст в Лэнгли. И к настоящему моменту, вполне вероятно, в ЦРУ уже декодировали скрытое в четверостишии сообщение.

Но вот наступило время обеда. Меню гостиничного ресторана состояло исключительно из блюд иранской кухни. Томаш решил вкусить «зерешк-поло-баморк», или же курицу с рисом, а Ариана — отдать должное «горме-сабзи», кушанью из мелко нарезанного мяса с фасолью. На десерт португалец заказал «палудех» — мороженое из рисовой муки с фруктами, а иранка — арбуз.

— Знаете, после обеда я намерен немного отдохнуть, — объявил Томаш, допив «кхавех», черный кофе по-ирански.

— То есть работать больше не хотите?

— На сегодня уже достаточно, — вздохнул он. — Я устал.

Ариана указала подбородком на чашку и улыбнулась.

— Не знаю, удастся ли вам заснуть. У нас очень крепкий кофе.

— Дело в том, что сиеста — древняя иберийская традиция. И нет такого кофе, который мог бы ее отменить.

X

Без пяти три Томаш вышел из лифта, бодрым шагом пересек холл и незаметно осмотрелся, дабы убедиться, что за ним никто не наблюдает. Он приблизился к швейцару, мимолетно сверился с листком, на котором нацарапал вчера нужное имя и подозвал белл-боя.

— Меня должно ждать такси, — сообщил он.

— Такси, мистер?

— Да. Водителя зовут Бабак.

Паренек вышел на улицу и сделал знак запаркованному справа от входа оранжевому автомобилю. Машина тотчас тронулась, въехала на пандус и остановилась перед входом в отель.

— Прошу вас, мистер, — сказал белл-бой, распахивая заднюю дверцу.

Томаш сунул ему в ладонь сто риалов и устроился на заднем сиденье. Такси рвануло с места и тут же оказалось в гуще автомобилей, лавируя по запутанным переулкам, петляя по улицам и выскакивая на проспекты. Португалец попытался было спросить, куда они едут, но водитель лишь покачал головой.

— Man ingilisi balad nistam, — добавил он на всякий случай.

Томаш откинулся на спинку сиденья и задумался, глядя в окно. Такси колесило по Тегерану уже минут двадцать. При этом Бабак напряженно смотрел в зеркало заднего вида и иногда вдруг резко куда-то поворачивал. Свой маневр водитель повторил не единожды, каждый раз по одной и той же схеме, пока не убедился, что все в порядке. Только после этого он выехал на проспект Талегани и остановился недалеко от университета Амир Кабир. Там к машине подошел давешний знакомец Томаша и уселся рядом с ним на заднем сиденье.

— Как дела, профессор?

— Простите, но я вдруг забыл ваше имя.

Великан усмехнулся, показав испорченные зубы.

— Это ничего, — успокоил он. — Меня зовут Гольбахар Багери, но может, вы и правы, вам действительно лучше не запоминать мое имя.

— В таком случае, как мне вас называть?

— Хм, называйте меня Mocа́. Это сокращенное от Мосаддыка. Знаете, кем был Мосаддык? — Он что-то быстро сказал водителю, автомобиль тронулся и покатил вдоль проспекта. — Мохаммед Мосаддык был адвокатом. Однако известность этот человек приобрел на посту премьер-министра Ирана, который получил в результате победы на демократических выборах. В ту пору все нефтяные скважины в стране монопольно принадлежали «Англо-Иранской нефтяной компании», и Мосаддык попытался изменить условия ведения нефтяного бизнеса в пользу Ирана. Британцы наотрез отказались, и тогда глава иранского правительства принял решение о национализации компании. Этот шаг имел громадный резонанс, и в 1951-м Мохаммед Мосаддык стал по версии журнала «Таймс» «Человеком года», поскольку своими действиями вдохновил другие страны на борьбу за освобождение от колонизаторов. Однако англичане не смирились со создавшимся положением, и Черчиллю удалось убедить Эйзенхауэра свергнуть Мосаддыка. — Рассказчик указал Томашу на какое-то строение, почти скрытое за исписанной лозунгами стеной. Томаш прочел: «Down with the USA». — Это бывшее посольство США в Тегеране. Именно здесь, в одном из бункеров американского официального представительства, ЦРУ разработало план свержения Мосаддыка под названием «Операция Аякс». Путем многочисленных взяток, подкупа и распространения заведомо ложных сведений ЦРУ добилось поддержки со стороны шаха и ряда ключевых фигур страны, включая религиозных лидеров, военачальников, издателей газет, и в 1953 году свергло Мосаддыка. — Багери кинул взгляд на здание и группу охранявших его вооруженных ополченцев. — Памятуя о событиях той поры, в 1979 году, когда грянула Исламская революция, студенты ворвались в посольство, захватили его и более года удерживали в заложниках около полусотни американских дипломатов. Студенты опасались, что посольство готовило заговор против айятоллы Хомейни, как за четверть века до того осуществило заговор против Мосаддыка.

— В таком случае… извините, но я не понимаю. Ведь вы работаете на ЦРУ!

— На ЦРУ я работаю сегодня, но не работал в пятьдесят третьем году. К слову, меня тогда еще и на свете не было.

— Как же вы можете работать на ЦРУ, если эта организация свергла человека, которого вы считаете великим?

— В жизни многое меняется. Сейчас у власти не просвещенная личность, каким был Мосаддык, а шайка религиозных фанатиков, толкающих мою страну в Средневековье. — Багери кивнул в сторону вооруженных ополченцев, расхаживавших перед бывшим посольством. — Они — мои враги, но также и враги ЦРУ. — Багери улыбнулся. — Так что, сами понимаете, сейчас ЦРУ мне друг.

Такси повернуло за угол и двинулось в южном направлении по проспекту Мофатех. Потом они оказались на проспекте Инкилаб, обогнули площадь Фирдоуси и вновь поехали по Инкилаб, теперь уже в обратную сторону. Поездка как таковая явно не имела конечной цели и, видимо, была удобным способом проведения встречи вдали от лишних глаз.

— Я получил инструкции из Лэнгли, — наконец проронил Багери, не отрывая взгляда от хаотического уличного движения. — Они недовольны, что вы не имеете доступа к рукописи. И желают знать, нельзя ли изыскать возможность подобраться к документу?

— Насколько я понял, нет. Тот тип из министерства вышел из себя, стоило мне сказать, что рукопись понадобится для моей работы, и тут же завел шарманку про национальную безопасность. Если я буду настаивать, боюсь, это вызовет подозрения.

Багери оторвал взгляд от окна и, нахмурив брови, посмотрел на Томаша.

— Поскольку здесь затронуты национальные интересы Соединенных Штатов, имеется два варианта. Первый — бомбардировка здания, где хранится рукопись…

— Как? Бомбить Тегеран… из-за… из-за такого пустяка?

— Это не пустяк. Речь идет о проекте дешевой и простой в изготовлении атомной бомбы. А следовательно, об угрозе международной безопасности. Если иранскому режиму, связанному с террористическими группировками, удастся продвинуться в разработке атомной бомбы, которую, образно выражаясь, можно будет изготовить в домашних условиях, будьте уверены: отморозки вроде Усамы бен Ладена найдут им широкое применение. При подобных обстоятельствах разбомбить один дом в Тегеране — это, поверьте, наименьшее из зол. Тот факт, что вчера вы видели рукопись в министерстве науки, подтверждает имевшуюся ранее информацию о местонахождении документа. Тем не менее в этом первом варианте имеется два отрицательных момента. Во-первых, подобного рода акция, то есть применение вооруженной силы, вызовет нежелательный политический резонанс, в частности — в исламском мире. Иранский режим предстанет в роли жертвы. Это, впрочем, вполне можно пережить, и все бы ничего, если бы не второй момент. Дело в том, что бомбардировка почти наверняка не решит нашу задачу. Рукопись, да, предположим, будет уничтожена, но нет никакой гарантии того, что у иранцев не останется записанная в ней формула, позволяющая легко и дешево производить атомное оружие. Они, конечно же, позаботились снять копии, которые хранят в других местах.

— Логично.

— В связи с этим я получил инструкции, в случае невозможности получения вами доступа к документу, приступить к исполнению плана по второму варианту.

— А что предусматривает второй вариант? — осторожно осведомился Томаш.

Багери глубоко вздохнул.

— Похищение рукописи.

— Но как вы намереваетесь его осуществить?

— Очень просто. Устранить охранника, проникнуть в здание, обнаружить и изъять документ.

— Тогда проще было бы его микрофильмировать. Зачем действовать столь явно? В конце концов похищение ведь тоже не решит проблему.

— Соединенные Штаты намерены представить документ в Совет безопасности ООН, а для этого потребуется доказать его подлинность. Поэтому мы должны именно изъять рукопись.

— Я начинаю понимать, что матушка неспроста так беспокоилась, узнав, что я уезжаю. Интересно, а что будет со мной, когда иранцы обнаружат пропажу документа? Они же понимают, что к чему, умеют связывать концы с концами. Вчера они показали мне рукопись, а через несколько дней… она испарилась. Это… как бы выразиться поточнее?.. немного подозрительно.

— Не стану отрицать, ваша жизнь подвергнется опасности. Но мы постараемся вывезти вас из страны.

— Но как? Мне было сказано, что я смогу выехать только после того, как сделаю свою работу.

— В данный момент я не уполномочен вам сказать ничего определенного, слишком много вопросов нужно урегулировать. На большую определенность, по моим прикидкам, можно рассчитывать уже завтра. Как только у меня будет информация, я заскочу к вам в отель. — Багери назидательно поднял палец. — Никуда не отлучайтесь из гостиницы, понятно? Делайте все как обычно, продолжайте расшифровку и ждите, когда я выйду на связь.

— Значит, если я правильно уловил, сразу после похищения документа вы появитесь в гостинице, чтобы вывезти меня из Ирана. Так?

Багери сделал вдох и задержал воздух в грудной клетке.

— Ну, более или менее так, да, — произнес он неохотно. — Видите ли… есть одна подробность, которую вы… не учли. Вы пойдете за документом вместе с нами.

XI

Трибуны были забиты битком. И хотя среди собравшихся преобладали укутанные в черное женщины, на трибунах царило праздничное оживление. Кто-то больно ударил Томаша сзади, заставляя встать на колени и опустить голову вниз. Краем глаза он увидел невдалеке группу мужчин в белых исламских одеяниях. Они неспешно подошли ближе и встали вокруг, словно отгораживая от мира, отрезая последнюю надежду на спасение. Вдруг из-за их спин появилась Ариана. Очи прекрасной иранки тонули в печали, но она не осмелилась приблизиться к осужденному, лишь легким дуновением украдкой послала ему прощальный воздушный поцелуй. И тут же исчезла, а на ее месте возник Рахим. Глаза его горели праведным гневом, на боку сверкал огромный кривой меч. Рахим резким движением сорвал его с перевязи и сжал рукоять обеими руками. Затем, слегка приседая и одновременно прогибаясь назад, вознес смертоносный серп к небу и замер на миг. Это ужасное мгновение, не длившееся и секунды, показалось целой вечностью. Острый клинок, со свистом рассекая воздух, опустился вниз, и отделившаяся от туловища голова покатилась в сторону.

Томаш проснулся.

Со лба его катился холодный пот, пижама на груди и спине насквозь промокла от испарины. Он задыхался и спросонья не мог понять, действительно ли умер или нет. Наконец, приходя постепенно в себя от ужаса, с облегчением осознал, что все-таки жив и находится в своем гостиничном номере. Покой и тишина, царившие в затемненной комнате, окончательно убедили Томаша, что ему приснился кошмар. Но тут же им овладел другой кошмар — вполне реальный, ощутимый и неизбежный. Тот, в который вовлек его недавний иранский знакомец с базара.

Португалец скинул с себя простыни, сел на край кровати и протер глаза.

— В какую же ситуёвину меня угораздило вляпаться… — пробормотал он и, пошатываясь, побрел в ванную комнату умываться.

Из зеркала на него смотрел мужчина с серым осунувшимся лицом и большими темными кругами под глазами — естественное следствие тревожного настроения и бессонницы, которую лишь перед рассветом прервало тяжелое короткое забытье. Он нервничал, и в поисках выхода из создавшейся ситуации бросался из одной крайности в другую. Из отчаяния и подавленности в связи с перспективой совершить ужасный проступок в стране, где приняты жесточайшие наказания, он впадал в состояние блаженного упования на то, что вдруг все еще в корне изменится, что нежданно-негаданно произойдет нечто судьбоносное, проблема как по мановению волшебной палочки решится сама собой и он избавится от тяжкого бремени, которое вопреки его воле взвалили ему на плечи.

В моменты надежды Томаш изо всех сил цеплялся за вчерашнее обещание Арианы. Вот и сейчас, нанеся на лицо пену и примериваясь провести бритвой по щеке, он в очередной раз подумал, что министр науки наверняка сочтет его просьбу обоснованной и целесообразной. Министр просто не имеет права не согласиться с абсолютно здравым доводом относительно того, что ключ к шифру скрыт где-то в тексте рукописи. Иначе и быть не может, развивал мысль португалец, чистя зубы. Ему непременно разрешат сверяться с текстом. И тогда он, наверно, найдет ответы на все волнующие ЦРУ вопросы, похищение документа потеряет всякий смысл, и он выпутается из положения, в которое попал как кур в ощип.

Томаш закрыл глаза и шепотом поклялся:

— Если подобру-поздорову унесу отсюда ноги, обещаю в течение всего этого года молиться каждый день. — Приоткрыв один глаз, он по горячим следам взвесил, не слишком ли суров данный им обет. — Н-да, каждый день в течение года — это, пожалуй, уж слишком. Обещаю молиться каждый день в течение всего следующего месяца.

Дыша новой уверенностью, которую в него неожиданно вселила клятва, Томаш открыл кран гибкого шланга, попробовал рукой воду и, удовлетворившись ее температурой, встал под душ.

Ариана появилась в холле гостиницы несколько позже, чем они договаривались накануне. Томаш уже позавтракал и нетерпеливо ждал ее на диване в баре. Они поздоровались, и иранка, сев напротив, заказала апельсиновый сок. Не дождавшись, когда она заговорит, историк спросил:

— Так что министр? Как он?

— А что с ним такое?

— Дал разрешение?

Ариана как будто даже поначалу не поняла вопроса.

— Ах, да! — воскликнула она. — Разрешение.

— Так он дал его?

— Гм-м-м… видите ли… нет, не дал. Я объяснила ему, что, по вашему предположению, в четверостишии закодировано сообщение, а ключ к коду можно найти в тексте. В ответ он сказал, что вы ни при каких обстоятельствах не можете быть допущены к документу. И если это повлечет за собой всего-навсего задержку в вашей работе, вам не стоит беспокоиться.

— Но это может повлечь не просто задержку, а неудачу в расшифровке, — попытался настаивать португалец. — Это вы объяснили?

— Объяснила, конечно объяснила. Но он об этом и слышать не хочет. Говорит, национальная безопасность превыше всего, а что касается расшифровки, то это проблема не только Ирана, — и, указав пальцем на собеседника, добавила: — но и ваша. Кстати, из беседы с ним у меня сложилось впечатление, что ситуацию докладывали президенту. — Ариана жестом показала, что бессильна что-либо сделать. — Так что, Томаш, сожалею, но вы обречены прояснить темные места и прочесть скрытые сообщения.

Историк тяжело вздохнул:

— Я пропал.

— Послушайте, — попыталась подбодрить его Ариана. — Ведь вы и сами знаете, что решите проблему. Зато мы сможем дольше работать вместе. Разве это вам не приятно?

— Это единственное, что удерживает меня от того, чтобы немедленно свести счеты с жизнью, — глядя на нее в упор, сказал он.

Ариана засмеялась.

— Так чего же мы ждем? Я готова работать!

Томаш извлек листок с головоломками, развернул его и положил на столик.

— Вы правы, — согласился он, доставая из кармана ручку. — Давайте работать.

Три часа они разбирали метафорические значения ключевых слов: «Terra», «terrors», «Sabbath» и «Christ», но кроме выводов, сделанных еще накануне, ни к каким новым заключениям не пришли.

Наконец Томаш извинился и отошел в туалет. В отличие от большинства иранских общественных уборных — сортиров с грязной дыркой в полу, в туалете одного из лучших отелей страны имелись кабинки с унитазами, писсуары и даже слегка пахло освежителем воздуха.

Стоя над писсуаром, историк вздрогнул от неожиданности, когда почувствовал, как ему на плечо опустилась чья-то рука.

— Ну как, профессор?

Это был Багери.

— Моса! — с облегчением выдохнул Томаш. — Как же вы меня напугали! Послушайте, — моя руки, через зеркало обратился он к Багери. — Я для таких дел не создан. Я взвесил все и… решил не участвовать в этом.

— Но это приказ.

— Что из того! Лично мне ни слова не сказали, что собираются задействовать меня в активной операции.

— Обстоятельства изменились. Вам не удалось ознакомиться с рукописью, и этот факт вынудил нас подкорректировать планы. Кроме того, из Вашингтона поступили новые директивы. Поймите, все это имеет непосредственное отношение к безопасности Запада. Если страна, подобная Ирану, будет располагать простой технологией производства атомного оружия, можете быть уверены, весь мир содрогнется. А потому, уж поверьте, Вашингтон менее всего заботит, нравится или не нравится нам с вами наша миссия.

— Но я ведь не коммандос, я и в армии-то никогда не служил. И буду для вас только обузой.

— Я уже сказал: от вашего участия зависит успех операции. Во-первых, — Багери отогнул большой палец, — только вы видели рукопись и, во-вторых, — за большим пальцем последовал указательный, — только вы знаете, где она хранится. — Указательный палец опустился на уровень груди Томаша. — А отсюда логически вытекает, что вы нужны нам для обнаружения документа и его опознания.

— Но постойте, ведь кто угодно может…

— Довольно, — пресек его рассуждения Багери, едва заметно повысив голос. — Решение принято, и ни вы, ни я не можем ничего поделать. Слишком высоки ставки в игре, чтобы сомневаться и рефлексировать. И потом, скажите мне одну вещь, — он метнул быстрый взгляд в сторону двери.

— Да?

— Вы в самом деле верите, что после завершения работы эти люди позволят вам вернуться домой?

— Они мне обещали.

— И вы полагаетесь на их обещания? Послушайте. Не кажется вам странным, что официальный Тегеран, имея намерения сохранить все, что касается данной темы, в строжайшей тайне, даст вам спокойно уехать в родные края и увезти в голове то, что станет вам известно? Вы не считаете, что это представит серьезный риск для засекреченного иранского ядерного проекта? Вам не приходит в голову, что по завершении работ, когда вы превратитесь в носителя пусть даже части секретной информации, режим сочтет вас потенциальной угрозой безопасности Ирана?

Томаш замер у умывальника, пытаясь осмыслить только что услышанное.

— Э-э-э… неужели… — не находя слов, блеял он. — Вы думаете… действительно думаете, что они способны оставить меня тут… навсегда?

— Они либо ликвидируют вас, когда вы уже не будете нужны, либо оставят жить, но заточат в золотую клетку. — Багери снова бросил быстрый взгляд на дверь, дабы убедиться, что они по-прежнему одни. — Второй вариант, с моей точки зрения, более вероятен. Во главе режима стоят фанатики-фундаменталисты, но в этом есть и положительный момент. Будучи непреклонными и безжалостными в применении законов шариата, они глубоко и истинно верят в необходимость нравственного поведения, а посему, допускаю, что, не располагая мотивами, которые бы в моральном плане оправдывали вашу казнь, они не пойдут на это и лишь изолируют вас от внешнего мира. Однако не следует сбрасывать со счетов, что достойное оправдание любым действиям не так уж сложно придумать. Вы все поняли?

Историк закрыл глаза и помассировал виски.

— Я действительно пропал, — со вздохом сказал он.

Багери вновь, уже с некоторой тревогой, оглянулся на дверь.

— Послушайте, у нас времени в обрез, и я пришел сюда не для долгих разговоров, а только чтобы предупредить вас, что все готово. Сразу после акции мы вывезем вас в захолустное местечко на побережье Каспийского моря, неподалеку от остатков стены Александра Великого. В порту будет стоять зафрахтованная нами рыбацкая шхуна, которая доставит вас в Баку. Поняли?

— Более или менее. А вы поедете со мной?

Багери отрицательно качнул головой.

— Нет, я останусь в Тегеране, чтобы запутать следы. С вами будет Бабак. Тем не менее необходимо, чтобы вы запомнили следующее: когда найдете в порту судно под названием «Баку», попросите позвать Мохаммеда. А когда тот придет, спросите его, собирается ли он в нынешнем году на хадж в Мекку. Мохаммед ответит: «Иншаллах»[11]. Это — пароль и отзыв. — Багери взглянул на часы. — Все, я должен уходить. Ждите меня сегодня в полночь.

XII

К Ариане Томаш вернулся таким взвинченным, что уже не мог сосредоточиться на работе. Чем больше он смотрел на четверостишие, тем дальше были мысли. Глаза глядели на нацарапанные на бумаге строки, но не видели их. Вряд ли ему разрешат взять с собой вещи. Значит, багаж придется бросить здесь, а с собой взять только самое необходимое. Ведь если его увидят выходящим в полночь из отеля с дорожным рюкзаком, это, конечно же, вызовет подозрения. И потом, пройти незамеченным мимо ресепшн, швейцара и других служащих невозможно. Не удивит ли их странный ночной выход постояльца? Не забьет ли гостиничный персонал тревогу? А когда они проберутся в министерство, как все сложится там?..

— Томаш! Томаш!

Историк встрепенулся, возвращаясь к действительности.

Ариана обеспокоенно всматривалась в его бледное лицо.

— Да все нормально, не беспокойтесь.

— Такое впечатление, будто вы не слышите, что я вам говорю. — Иранка склонила голову набок. — Вы устали?

— Э-э-э… м-да, пожалуй, немного.

— Может, хотите отдохнуть?

— Нет-нет, что вы. Давайте продолжим, а вот после обеда я лучше отдохну. Как вы на это посмотрите?

— Разумеется, поступайте, как вам удобнее.

Томаш вздохнул и вновь невидящим взглядом уперся в четверостишие.

— Я не знаю, как взломать код, не имея ни малейшего представления о тематике Эйнштейновой рукописи. — Томаш почти умоляюще посмотрел ей в глаза. — Может, вы приоткроете завесу таинственности? Совсем чуть-чуть…

Ариана обеспокоенно оглянулась.

— Нет, это невозможно. В том числе и для вашего же собственного блага.

— Прошу вас…

— Нет.

— Послушайте, если вы ничего не подскажете, мы не продвинемся ни на шаг. Нужно, чтобы вы дали мне направление.

Иранка пристально посмотрела на него, словно решая, что делать.

— Я не раскрою вам содержания рукописи, это опасно и для вас, и для меня, — понизив голос, сообщила она. — Единственное, что я могу сказать: мы сами заинтригованы этим документом и полагаем, что только разгадка головоломок позволит его понять. — Ариана неопределенно пожала плечами. — И еще я могу определить место этой работы в научном наследии Эйнштейна. Вам это интересно?

— Конечно, я весь внимание.

Иранка откинулась на спинку дивана, собираясь с мыслями.

— Скажите, Томаш: вы когда-нибудь слышали о так называемой теории всего?

— Прошу прощения, не доводилось.

— А что такое теория относительности представляете?

— Ну да, это как раз представляю.

— Так вот. Можно сказать, что подходы к теории всего побудила искать именно теория относительности. До Эйнштейна физика основывалась на трудах Ньютона, которые прекрасно объясняли мир, каким его тогда видели люди. Однако имелись две проблемы, связанные со светом, которые никак не удавалось решить. Первая касалась объяснения причин испускания света нагретыми телами, а вторая — определения постоянного значения скорости света.

— То есть свет на проблему света пролил не кто-нибудь, а Эйнштейн, — скаламбурил Томаш.

— Именно. В 1905 году Эйнштейн предложил разработанную им специальную теорию относительности, в которой установил связь между пространством и временем и постулировал их относительность. Так например, движение тела в пространстве сопровождается изменением времени. Не относительно, а абсолютно только одно — скорость света. Эйнштейн предсказал, что при скоростях, близких к световой, время замедляется, а расстояние уменьшается, то есть происходит сокращение длин и длительностей.

— Это мне известно.

— Очень хорошо, я не буду тратить на это время. Итак, если все, за исключением скорости света, относительно, в таком случае относительны также масса и энергия. Более того: они не только относительны — масса и энергия являются двумя сторонами одной медали.

— Вы имеете в виду знаменитое уравнение Эйнштейна?

На листке черновика Ариана вывела формулу:

— Да. Энергия равна произведению массы на скорость света в квадрате.

— Если память мне не изменяет, именно это уравнение дало толчок к разработке атомной бомбы.

— Точно. Как известно, величина скорости света огромна. Возведенная во вторую степень, она выражается невероятным числом, которое указывает, что даже мизерная частичка массы обладает колоссальным количеством энергии. К примеру, возьмем ваш вес. В вас, должно быть, килограммов восемьдесят, да?

— Около того.

— Это значит, что в вас содержится количество материи, достаточное для производства энергии, которая может в течение целой недели обеспечивать электричеством малый город. Единственная трудность заключается в преобразовании данной материи в энергию.

— Это имеет какое-то отношение к сильному взаимодействию, удерживающему в целостности атомное ядро?

Ариана подняла бровь.

— А вы и такое знаете…

— Должно быть, где-то читал.

— Хорошо. Итак, прошу вас сосредоточиться на идее, что энергия и масса — две стороны одной медали. Это значит, что одну можно преобразовывать в другую, то есть энергию трансформировать в материю, а материю — в энергию.

— Иначе говоря, путем превращения из энергии можно получить, предположим, камень?

— Да, теоретически это возможно, хотя преобразование энергии в массу — нечто такое, что в обычных условиях мы не наблюдаем. Но это происходит. Например, при приближении скорости тела к световой время замедляется, а масса данного тела возрастает. В подобных условиях энергия движения переходит в массу.

— Но это хоть раз удалось зафиксировать?

— Да. На ускорителе частиц ЦЕРН[12], в Швейцарии, электроны разгоняли до такой скорости, что их масса увеличивалась в сорок тысяч раз. Есть даже фотографии следов протонов после столкновений, представьте себе.

— Карамба!

— Поэтому никакое тело не способно достигнуть скорости света. Случись подобное, масса данного тела возросла бы до бесконечных величин, а это, в свою очередь, потребовало бы бесконечного количества энергии для приведения его в движение. Одним словом, такого просто не может быть. Отсюда принято говорить, что скорость света — это предельно возможная скорость во Вселенной. Резюмируя: ничто не может достичь скорости света, поскольку если бы некое тело смогло ее развить, масса его стала бы бесконечно огромной.

— А сам свет из чего состоит?

— Из частиц, называемых фотонами.

— А у этих частиц не возрастает масса, когда они перемещаются со скоростью света?

— В этом-то все и дело. Фотоны — это безмассовые частицы, которые находятся в состоянии чистой энергии, и даже время для них не существует. Поскольку они движутся со скоростью света, Вселенная для них является вневременной — она с точки зрения фотонов, рождается, растет и умирает в одно мгновение. — Ариана отпила глоток апельсинового сока и не глядя на Томаша продолжила: — Возможно, вы не знаете, что существует не одна теория относительности, а две… Как я уже отмечала выше, специальную, или частную теорию относительности Эйнштейн выдвинул в 1905 году. В ней он объяснил целый ряд физических явлений, однако его специальная относительность вступила в конфликт с классическим взглядом на гравитацию, и данную проблему требовалось решить. Ньютон считал, что резкое изменение массы предполагает моментальное изменение силы гравитации. Но такого не может быть, поскольку для этого требуется, чтобы существовало нечто более быстрое, чем свет. Предположим, что в данный момент на Солнце происходит вспышка. Специальная теория относительности предусматривает, что указанное событие на Земле ощутят по прошествии восьми минут, ибо ровно столько времени требуется свету, чтобы покрыть расстояние между Солнцем и Землей. По Ньютону же выходило, что эффект должен ощутиться мгновенно. То есть на Земле вспышку должны почувствовать в тот самый момент, когда она происходит на Солнце. Однако это невозможно, ибо ничто не перемещается в пространстве быстрее света, не так ли? Для решения этой и других проблем в 1915 году Эйнштейн создает общую теорию относительности, согласно которой чем большей массой обладает тело, тем более искривлено пространство вокруг него, а следовательно, тем большую силу притяжения это тело имеет. Например, у Солнца притяжение более сильное, чем у Земли, потому что оно обладает значительно большей массой. Это понятно?

— Гм-мм… А можно поподробнее?

Ариана развела руки в стороны.

— Представьте себе пространство в виде туго натянутой простыни, которую мы держим за углы. А теперь представьте, что на эту простыню, посредине, поместили футбольный мяч. Простыня под мячом искривится, ведь так? Если я теперь брошу на нее, скажем, бусину, эта бусина покатится к середине простыни, притягиваемая мячом. Во Вселенной происходит то же самое. Солнце столь велико, что пространство вокруг него искривлено. Если какой-либо внешний объект приблизится к Солнцу с незначительной скоростью, этот объект о него разобьется. Если же приблизится объект, сравнимый по своей массе и скорости движения с Землей, то, подобно нашей планете, он станет обращаться вокруг Солнца, не падая на него и не убегая от него. А если таким объектом будет фотон, двигающийся со скоростью света, то при приближении к Солнцу он лишь немного искривит свою траекторию и убежит от светила, продолжая свой путь. В этом состоит суть общей теории относительности. Все тела деформируют пространство, и чем большую массу имеет тело, тем сильнее оно деформирует пространство вокруг себя. А поскольку пространство и время — две стороны одной медали, как и некоторым образом энергия с материей, это означает, что тела деформируют также и время. Чем большей массой обладает тело, тем медленнее течет время вблизи него.

— И какое отношение все это имеет к рукописи Эйнштейна?

— Может, самое прямое, а может, никакого, не знаю. Однако важно, чтобы вы понимали, что рукопись вышла из-под пера Эйнштейна в период, когда он работал над созданием единой теории поля.

— Ах да. Это еще одна теория Эйнштейна? Двух теорий относительности оказалось недостаточно?

— Эйнштейн сначала полагал, что достаточно, но вдруг столкнулся с квантовой теорией. — Ариана вновь склонила голову набок. — Надеюсь, вы знаете, что такое квантовая теория?

— Даже не знаю, что вам сказать.

— Не комплексуйте, — успокоила Ариана. — Некоторые ученые, работавшие над квантовой теорией, так и смогли ее постигнуть.

— Ну что ж, вы рассеяли мои тревоги.

— Итак, вопрос в следующем. Ньютонова физика отвечает потребностям нашей повседневной жизни. Чтобы построить мост или вывести спутник на околоземную орбиту, инженеры обращаются к физике Ньютона и Максвелла. Классическая физика дает сбой только тогда, когда мы сталкиваемся с тем, что не является частью нашей каждодневной практики и опыта, например, когда речь заходит об экстремальных скоростях или о мире частиц. Если для решения проблем, связанных с большими массами и высокими скоростям ми, появились две Эйнштейновы теории относительности, то для проблем мира частиц возникла квантовая теория.

— Таким образом, относительность — это для макро-, а квантовость — для микрообъектов.

— Ну да. — Ариана поморщилась. — Хотя важно отметить, что проявления мира микрочастиц макроскопичны, что вполне очевидно. Итак, квантовая теория появилась в 1900 году как следствие труда Макса Планка об испускании света горячими телами. Позже ее развил Нильс Бор, создавший самую известную теоретическую модель атома — ту самую, в которой электроны вращаются по орбитам вокруг ядра, как планеты вокруг Солнца.

— Ну, это — широко известный факт.

— Но гораздо менее известно о необычном поведении частиц. Некоторые физики пришли к выводу, что субатомные частицы способны переходить с одного уровня энергии на другой, минуя переходное состояние.

— Минуя переходное состояние между двумя уровнями?

— Это весьма странное и спорное явление получило название квантового скачка. Его можно сравнить с подъемом человека по лестнице. Мы переступаем со ступеньки на ступеньку без каких бы то ни было промежуточных этапов между ними, ведь так? Между двумя ступеньками нет полуступеньки. Мы как бы подпрыгиваем и сразу оказываемся выше. И есть физики, которые отстаивают идею, что в мире квантов на уровне энергетических состояний происходит нечто подобное. Переход из одного состояния в другое выполняется без промежуточных стадий. Нам известно, что микрочастицы перемещаются скачкообразно. Но некоторые исследователи полагают, что когда речь идет о субатомном мире, пространство перестает быть непрерывным и становится как бы дробленым, порционным. То есть скачки совершаются без прохождения через промежуточное состояние. — Ариана опять сморщила лоб. — Должна сказать, лично я так не считаю и никогда не встречала никаких доказательств, это подтверждающих.

— Действительно, эта идея… э-э-э… довольно странная.

Ариана подняла кверху указательный палец.

— Это еще не все. Было установлено, что материя проявляется одновременно в частицах и в волнах. Как пространство и время или энергия и масса являются двумя сторонами одной медали, так же обстоит дело и с волнами и частицами, которые представляют две ипостаси материи. Проблема дала о себе знать, когда возникла необходимость перевести это в плоскость механики, которая позволяет предвидеть поведение материи. В классической и релятивистской физике механика детерминирована. Если, скажем, нам известно, где сейчас находится Луна, каковы направление и скорость ее движения, мы в состоянии рассчитать местоположение нашего спутника в определенный момент в будущем или прошлом. Например, Луна движется со скоростью тысяча километров в час в левую сторону от наблюдателя, это значит, что через час она переместится на тысячу километров влево. Это и есть механика. Благодаря ей, зная положение и скорость объектов, возможно предвидеть их эволюцию в пространстве. В квантовом мире все функционирует иначе. Даже если мы знаем координаты частицы, определить ее точную скорость нельзя. А если нам известна скорость, мы не можем зафиксировать точное местоположение. Это называется принципом неопределенности, идею которого сформулировал в 1927 году Вернер Гейзенберг. Принцип неопределенности сводится к тому, что мы можем знать достоверно либо скорость частицы, либо ее положение, но не то и другое одновременно.

— И как в таком случае узнают о перемещении частицы?

— В этом-то и проблема, что не узнают. Я могу знать местоположение и скорость Луны и таким образом рассчитать ее путь в прошлом и будущем. Но никакой метод не способен точно определить положение и скорость электрона, а потому я не в состоянии вычислить его перемещения ни в прошлом, ни в будущем. Это и есть неопределенность. Чтобы разрешить ее, квантовая механика обратилась к расчету вероятностей. Если, допустим, имеется две щели, через которые может пройти электрон, вероятность прохождения через каждую из них — правую или левую — равна пятидесяти процентам.

— Отличный способ решения проблемы.

— Да, но Нильс Бор усложнил задачу, сказав, что электрон пройдет одновременно сразу через обе щели — и через правую, и через левую. Иначе говоря, он может в одно и то же время находиться в двух местах.

— Но это невозможно.

— И тем не менее квантовая теория это предусматривает. Если мы поместим электрон в коробочку, условно поделенную на две части, электрон будет находиться одновременно в обеих ее частях в волновой форме. Однако стоит нам заглянуть внутрь коробочки, как волна немедленно рассеется, и электрон преобразуется в частицу, находящуюся в одной из частей коробочки. Если же мы не будем заглядывать, электрон продолжит пребывать одновременно в обеих частях в форме волны. Даже если обе части разделить не условно, а реально, а получившиеся две новые коробочки разнести, предположим, на расстояние в тысячу световых лет, электрон все равно продолжит оставаться одновременно в обеих. Но как только мы решим понаблюдать, что происходит в ближайшей к нам коробочке, электрон займет место в одной из них.

— Получается, что электрон занимает то или иное место, только когда за ним наблюдают? — с недоверчивым видом изрек Томаш. — Интересная история!

— Первоначально роль наблюдателя была выведена в принципе неопределенности. Гейзенберг пришел к заключению, что наблюдатель не способен знать одновременно точное местоположение и скорость частицы. Однако теория эволюционировала, и действительно, появились сторонники идеи, что электрон занимает то или иное место только тогда, когда за ним наблюдают.

— Но это лишено всякого смысла…

— Точно так же считали другие ученые, в том числе Эйнштейн. Поскольку расчет уступал место вероятности, Эйнштейн объявил, что Бог не играет в кости[13], имея в виду, что положение частицы не может зависеть от присутствия наблюдателей, а уж тем более определяться при помощи расчета вероятности. Частица находится либо здесь, либо там, но не может быть и тут и там одновременно. Не принимая теорию Гейзенберга, физик по фамилии Шрёдингер для изобличения абсурда изобрел парадоксальную ситуацию. Он предложил живого кота поместить в ящик, где имелась запаянная склянка с цианистым калием и способное ее разбить устройство, приводимое в действие квантовыми процессами. Вероятность активации данного ударного механизма составляла пятьдесят процентов, то есть склянка с равной мерой вероятности либо оставалась целой, либо разбивалась вдребезги. В соответствии с квантовой теорией, в закрытом ящике два одинаково вероятных события происходят одновременно, и следовательно, кот должен был остаться одновременно и жив, и мертв. Точно так же, как электрон, если за ним не вести наблюдение, одновременно находится в обеих частях коробки. Ну разве это не абсурд?

— Конечно, это ни в какие ворота не лезет!

— И Эйнштейн так же думал. Но дело в том, что теория эта, сколь бы претенциозной и надуманной она ни представлялась, четко состыковывается с экспериментальными данными. Всякий ученый знает, что всегда, когда интуиция вступает в противоречие с математикой, верх берет математика. Так было, например, когда Коперник объявил, что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот. Интуиция подсказывала: «Земля — это центр», поскольку все, казалось, крутится вокруг матушки-Земли. Но теория Коперника обрела союзников в лице математиков, которые при помощи известных им уравнений убедились, что лишь вариант «Земля вращается вокруг Солнца» находится в полном согласии с математикой. Поверили алгеброй гармонию. И сегодня мы знаем: математика оказалась права. То же самое происходило с обеими теориями относительности. В них много такого, что противоречит логике. Например, идея о расширении времени и прочее в том же духе, но ученые приняли эти концепции, поскольку они соответствуют математическим знаниям и наблюдениям за реальной действительностью. Бессмысленно звучит утверждение, что электрон, если за ним не наблюдать, находится одновременно в двух местах. Это противоречит интуиции, однако один к одному состыковывается с математикой и соответствует экспериментальным данным.

— А если так, то…

— Однако Эйнштейн этим не удовлетворился. По одной простой причине: дело в том, что квантовая теория не сочеталась с теорией относительности. То есть одна была хороша для понимания мира макрообъектов, а другая работала при объяснении мира атомов. Эйнштейн исходил из того, что Вселенной не могут править разные законы, детерминистские — макро- и вероятностные — микрообъектами. Должен существовать единый свод правил. И он начал искать объединяющую теорию, которая бы представляла фундаментальные силы природы как проявление некой единой силы. Его теории относительности свели к единой формуле всю совокупность законов, управляющих пространством, временем и гравитацией. Новая теория, как ему виделось, должна была свести к общей формуле законы, которые обусловливают явления гравитации и электромагнетизма. Он был убежден, что сила, приводящая электрон в движение вокруг ядра атома, сродни той силе, которая заставляет Землю обращаться вокруг Солнца. Он назвал свой вариант единой теорией поля. Именно над ней работал Эйнштейн, когда из-под его пера вышла эта рукопись.

— Полагаете, «Формула Бога» связана с этими поисками?

— Не знаю, — призналась Ариана.

— А если это так, какой смысл во всей этой секретности?

— Послушайте, я не знаю, так ли это. Я прочла документ, и, знаете, он производит странное впечатление. А сохранить его в тайне решил ведь не кто-нибудь, но сам Эйнштейн. По-видимому, у него были на то веские основания.

— Но если «Формула Бога» не имеет отношения к единой теории поля, к чему она имеет отношение? — И словно размышляя вслух, Томаш с выпросительной интонацией продолжил: — К ядерному оружию?

Ариана предварила свой ответ напряженно-внимательным взглядом, устремленным на португальца.

— Я сделаю вид, будто не слышала вашего вопроса, — отчеканила она, медленно произнося каждое слово. — И больше не возвращайтесь к разговору на эту тему, вы поняли? — Ее указательный палец коснулся лба. — Ваша безопасность зависит от вашего благоразумия.

Томаш помолчал, думая о прозвучавшем в ее словах предостережении, в задумчивости повел головой, и глаза его остановились на группе пакистанцев, входивших в гостиничный ресторан. Это зрелище подсказало ему идеальный предлог поставить точку в разговоре.

— Вы не проголодались? — поинтересовался он.

XIII

На обед Томаш пробовал «чело-кебаб», очередную разновидность «кебаба» за время своего пребывания в Иране. Честно говоря, португалец уже досыта насладился «кебабной диетой», и потому известие о том, что ближайшей ночью его тайно вывезут из страны, принял в каком-то смысле с облегчением. Правда, перед этим еще предстояло «посетить» министерство, но от него мало что зависело, свои опасения он постарался запрятать в дальний уголок сознания, теша себя мыслью, что люди из ЦРУ неплохо знают свое дело.

В какой-то момент ему пришло в голову, что это их последний совместный обед, и он с грустью посмотрел на Ариану, эту прекрасную женщину, в гипнотических глазах которой светились душевная теплота и ум. Томаша так и подмывало открыться ей и все рассказать, даже предложить бежать из страны вместе, но он вовремя спохватился, понимая, что все это пустая фантазия, они люди из разных миров, и задачи у них прямо противоположные.

— Вы полагаете, что головоломку удастся прочесть? — осведомилась она, пытаясь избежать его пронзительного взгляда.

— Мне нужен ключ, — резюмировал Томаш. — Если быть откровенным, мне кажется, без этого ключа задача, стоящая перед нами, невыполнима.

— А если бы это был шифр, было бы проще?

— Да, конечно. Но это не шифр.

— Вы уверены?

— Уверен. — Томаш развернул рабочий листок на уголке стола. — Посмотрите, этот стих состоит из слов и фраз. Шифр же оперирует только буквами. Если бы это был шифр, мы бы видели бессмысленную череду букв, типа, «hwxz» и тому подобное, нечто немного похожее на вторую загадку. — Он указал на слова, накарябанные на листке. — Замечаете разницу?

— Да, «!уа» и «ovqo», буквы с восклицательным знаком впереди, — это, очевидно, шифр, — полувопросительно сказала иранка. — А разве нет таких шифров, которые бы внешне выглядели как нормальные слова?

— Разумеется, нет, — ответил он, и его тут же взяли сомнения. — Постойте-ка, если только не… если только речь идет не о перестановочном шифре… Знаете, существует три вида шифровки. Первый — сокрытие послания при помощи приемов, как правило, несложных. Самый древний известный пример — запись сообщения на голове наголо обритого раба. Когда носитель информации вновь обрастал, его отправляли по назначению.

— Очень изобретательно.

— Затем идут шифры подстановки, в которых одни буквы в соответствии с заранее обусловленным ключом заменяют другими. В основе современных шифровальных систем, которые генерируют комбинации символов вроде наших «!уа» и «ovqo», обычно лежит данный вид шифра.

— То есть сегодня они наиболее распространены?

— Можно сказать и так. Но также существуют и шифры перестановки. В них буквы шифруемого текста переставляются в ином порядке.

— Не поняла…

— Взгляните, простой разновидностью перестановочного шифра является, например, анаграмма, слово, составленное из букв другого слова. К примеру, «Elvis» является анаграммой «lives». Оба слова состоят из одних и тех же, но расположенных в разном порядке букв. Или «elegant man» и «a gentleman». Единственный вид шифра, в котором послание может выглядеть как текст, это перестановочный шифр.

Ариана внимательно всмотрелась в написанные на листке слова.

— А как вы считаете, эти строки могут быть написаны при помощи подобного шифра?

Историк, устремив изучающий взгляд на текст, в задумчивости скривил губы.

— Гм-м… Да, это возможно. Мы можем проверить это, попытавшись составить из использованных в четверостишии букв другие слова. Со словами из португальского языка это не привело ни к какому результату. Может, получится с английскими. Давайте-ка попробуем. — Он склонился над листком. — Рассмотрим первую строку.

— Соединим буквы «t» и «а». Поставим рядышком обе «f». Что вышло?

— «Taff».

— Это ничего не означает. А если в конце добавить «i»?

— «Taffi».

— Переставим «i» вперед, перед двумя «f».

— «Taiff». Это название города в Саудовской Аравии. Но, насколько я знаю, он пишется с одним «f».

— Вот видите? Это уже кое-что. А что если между «а» и «i» воткнуть «r», получится… что? «tariff». Хотелось бы понять, что делать с остальными буквами. Что у нас в запасе? По одной «е», «r», «i» и «n».

— «Erin»?

— Гмм… «erin»? Или «nire». Или, может, «rine». Или… а почему бы и не «rien»? Вот, смотрите.

Он написал:

— «Tariff rien». Но что это значит?

Томаш пожал плечами.

— Ничего. Попытка не удалась. Покрутим как-нибудь иначе.

В течение всего следующего часа они перебирали разные варианты. Из букв первой строки удалось составить еще комбинации «finer rift», «retrain fit» и «faint frier», но ни одна не имела какого-то внятного смысла. Из второй строки — «De terrors tight» — складывалась только одна анаграмма: «retorted rights», но и она была лишена разумного содержания.

— С английским мы тоже далеко не уехали, — подвел итог Томаш. — А могло ли сообщение Эйнштейна быть на немецком? Если весь текст на немецком, ничто не мешало ему и это сообщение написать по-немецки. — Он пробежал глазами по бумаге. — «Месседж» на немецком, скрытый в строках стиха на английском. Блестящий ход, как по-вашему? Что ж, игра стоит свеч, попробуем! — Он озабоченно потер лицо. — Постойте-ка… а что если в зашифрованном сообщении фигурирует название рукописи?

— Какое название? «Формула Бога»?

— Да, но по-немецки — «Die Gottesformel». Нет ли в какой-нибудь из строчек букв «g», «о» и двух «t»?

— «Gott»?

— Да, слова «Бог» по-немецки.

Ариана быстро проанализировала строки.

— Во второй! — воскликнула она. — Сейчас подчеркну.

— Значит, есть: «t-o-g-t». Переставляем их и получаем «Gott».

— Но не хватает «formel».

Историк смотрел на оставшиеся буквы.

— Н-да, «Formel» из этого при всем желании не сложить.

Ариана явно колебалась.

— Но… посмотрите, как интересно, — заметила она. — Кроме слова «Gott», здесь есть еще «Herr». Видите? То есть, если их соединить, выйдет «Herrgott», «Господь». Одно из имен Бога.

— Ого! — оживился историк. — «Herrgott»! А из оставшихся букв какие-нибудь немецкие слова не складываются?

Ариана взялась за ручку и старательно вывела на черновике:

— Гмм, — промурлыкала она себе под нос. — «Herrgott dersit».

— А это что-то значит?

— «Dersit»? Если, например, разделить, получится «Der sit»… А ведь это не «sit», а скорее, «ist». Тогда и смысл появляется.

— «Herrgott der ist»?

— Нет. Наоборот. «Ist der Herrgott».

— И что это означает?

— «Господь» и глагол «быть» в третьем лице. — Ариана взяла листок в руки, пытаясь понять, какие еще слова можно составить из имеющихся букв.

— Какие слова наиболее часто используются в немецком языке? — нетерпеливо спросил Томаш.

— Ну… пожалуй, «und» или «ist».

— «Ist» у нас есть. A «und» где-нибудь выходит?

Иранка зрительно перебрала все буквы стиха.

— Нет, «und» здесь быть не может. Нет ни одной буквы «и».

— A «ist»? Может, еще один «ist» найдется?

Ариана с торжествующим видом указала на четвертую, последнюю строку:

— Вот!

И подчеркнула три буквы.

— Отлично, — одобрил Томаш. — Теперь заострим наше внимание на двух первых буквах каждого слова. «Ch-ni». Это может что-то значить?

— Нет, — ответила она, но тут же засомневалась: — Постойте… если переставить местами слоги, выходит «nich». Не хватает только «t». Одно «t» у нас уже было, но мы использовали его в глаголе-связке «ist».

— А если поискать еще одно «t»…

— Да вот оно! Тогда получается «nicht»!

— Ага! — обрадовался историк. — У нас в этой строчке есть «ist» и «nicht». Какие-то буквы остались не при деле?

— Одна «r» и одна «е».

— «Re»?

— Нет, подождите! «Er»! Получается «er»! «Ist er nicht». Видите?

— Вижу. И что это означает?

— Дословно: «он не есть».

Томаш записал на черновике под второй и четвертой строкой получившиеся слова.

— Так, что у нас осталось? Возьмемся теперь за первую и третью.

Эти две строки никак не поддавались расшифровке. После того как был перепробован целый ряд перестановок, Ариане пришлось попросить на ресепшн немецкий словарь, чтобы с его помощью отрабатывать новые версии. Они давно покинули ресторан и вернулись в бар, перетасовывая в разном порядке буквы и слоги, складывая из них слова и пытаясь скомпоновать их в значащие фразы.

Под их напором шифр наконец стал понемногу выдавать свои секреты. В третьей строке Томашу и Ариане удалось обнаружить слово «aber», что и позволило им прийти к финальной формулировке. С победной улыбкой Ариана начертала на черновике расшифрованные строки четверостишия:

— И что же мы имеем в целом? — поинтересовался Томаш, для которого немецкий скрывал еще много тайн.

— «Raffiniert ist der Herrgott, aber boshaft ist er nicht».

— Это я и сам прочитал, — заметил он. — Но что все это означает?

Ариана откинулась на спинку дивана, провела языком по тронутым легкой улыбкой чувственным губам, предвкушая чудесное звучание фразы, сокрытой Эйнштейном в таинственном четверостишии.

— «Изощрен Господь Бог, — перевела она чарующим голосом, — но не злонамерен».

XIV

Черный автомобиль неторопливо двигался по опустевшему городу, окутанному плотным покровом ночи, в которой властвовал спустившийся с гор холодный ветер. Фонари отбрасывали на улицы и проспекты желтоватый призрачный свет. Океан звезд, мерцавших в безоблачном темном небе подобно алмазной пыли, излучал мягкое, нежное сияние на непроницаемую белизну вечных снегов на вершинах далеких гор Эльбурса.

В Тегеране была полночь.

Съежившись на заднем сиденье, в наглухо застегнутой куртке, Томаш наблюдал, как в окне машины с калейдоскопической скоростью меняются виды. Перед его взором мелькали бесконечные лавки и магазины, офисные и жилые здания, мечети. Глаза его смотрели на безлюдные городские артерии и фасады домов, но мысли блуждали далеко отсюда — по закоулкам безумной авантюры, в которую он был вовлечен вопреки собственной воле. Томаш чувствовал бессилие перед неумолимым ходом событий, он ощущал себя потерпевшим кораблекрушение в волнах бурного моря, беспомощной щепкой, влекомой мощным течением в неведомую даль.

«Я, кажется, схожу с ума».

Эта мысль с поразительной настойчивостью все возвращалась и возвращалась к нему по мере того, как машина, кружа по иранской столице, неумолимо приближалась к конечному пункту, к безжалостному мигу, точке невозврата.

«Я, должно быть, совсем сошел с ума».

Бабак молча вел машину. Глаза его, не ведая покоя, зорко смотрели вперед и успевали проверять темные закоулки по сторонам, а еще мгновенно реагировали на малейший отблеск в зеркале заднего вида, любое подозрительное движение. Рядом с Томашем восседал Багери. Уткнувшись в подробную схему здания Министерства науки, он в который раз мысленно проходил разработанный для них маршрут, продумывал малейшие детали. Цэрэушник был во всем черном. Еще в гостинице он дал Томашу черный иранский тюрбан, сказав, что в нем тот будет менее заметен, заставил переодеться в самые темные из имевшихся у того вещей, добавив при этом, что только сумасшедшему могло взбрести в голову перед ночным рейдом напялить на себя светлую одежду. Но Томаш считал себя больным на голову по другой причине: только человек с поехавшей крышей способен, не имея ни опыта, ни подготовки, пойти на то, чтобы в стране с жестоким законодательством под покровом ночи, в обществе двух неизвестных тайком проникнуть в правительственное учреждение и выкрасть секретный документ, содержащий важнейшую военно-техническую информацию.

— Нервничаете? — нарушил молчание Багери.

— Да, — кивнул Томаш.

— Это естественно, — ухмыльнулся иранец. — Но могу вас успокоить: все будет хорошо.

Багери вынул из кармана бумажник, а из него — зеленую бумажку.

— Очень надежное и сильное средство, — прокомментировал он, демонстрируя историку стодолларовую купюру.

Автомобиль свернул налево, затем совершил еще два поворота, заметно снизив ход. Бабак, посмотрев несколько раз в зеркало заднего вида, прижался к тротуару и встал между двумя универсалами. Мотор замолчал, фары погасли.

— Приехали.

Томаш, озираясь, пытался сориентироваться.

— Но министерство не здесь.

— Вон оно, там, — Багери указал вперед и куда-то вправо. — Отсюда мы пойдем пешком.

Они вышли из машины и тотчас почувствовали на себе ледяное дыхание ветра, одежда от которого мало спасала. Томаш поднял воротник куртки и поглубже натянул на голову тюрбан. Втроем они проследовали до угла. Дойдя до перекрестка, историк наконец узнал улицу и здание на другой стороне. Багери жестом дал ему понять, что они пока остаются на месте. Бабак пошел вперед один, спокойно пересек улицу и направился к министерству. Когда он подошел совсем близко к будке охранника, его тощая фигура слилась с ночной тенью и исчезла из поля зрения, но очень скоро Бабак вдруг вынырнул из темноты и махнул им рукой.

— Вперед! — приказал Багери полушепотом. — И больше ни слова, слышите? Они не должны догадаться, что вы иностранец.

Вдвоем они перешли на противоположную сторону и направились к зарешеченной двери проходной. Томаш чувствовал ватную слабость в ногах, сердце отчаянно колотилось, руки дрожали. У него мерзко сосало под ложечкой, а лоб покрылся холодным потом. Пытаясь хоть как-то себя успокоить, он словно заклинание повторял про себя, что его «соратники» — профессионалы и знают свое дело.

Решетка проходной была заперта, но Багери, минуя ее, втиснулся в малоприметную боковую дверку возле будки охранника. Историк последовал за ним, и они оказались на территории министерства. Бабак поджидал их, стоя рядом с часовым в иранской военной форме, который при появлении Багери отдал тому честь. Цэрэушник, ответив ему таким же приветствием, тихо обменялся несколькими словами с Бабаком, после чего водитель вышел обратно на улицу.

Солдат без лишних слов провел Томаша и Багери через двор к еще одной незаметной двери, вероятно — служебному входу в здание, открыл ее и, снова козырнув, впустил их внутрь. Услышав за спиной звук запираемого на ключ замка, Томаш окончательно осознал, что мгновение, которого он так боялся, наступило, он прошел точку невозврата.

— Что теперь? — едва уловимый слухом, прозвучал в кромешной тьме его дрожащий шепот.

— Поднимаемся на четвертый этаж.

Иранец включил фонарик.

С величайшей осторожностью они двинулись к цели. Багери шел впереди, луч фонарика образовывал в кромешной тьме световой туннель, отсвечивая на полированном мраморе стен и пола. Пройдя по коридору, они вышли в центральный холл, откуда начиналась помпезная парадная лестница. Лифтом они, естественно, пользоваться не стали.

На четвертом этаже Багери жестом предложил Томашу занять место ведущего и временно принять командование на себя. Хотя в темноте все выглядело совсем не так, как при свете дня, историк довольно быстро сориентировался. Слева от них был вход в конференц-зал, где ему показывали рукопись. Он открыл дверь и убедился, что не ошибся: внутри стоял большой стол, стулья, вазоны с растениями и стенные шкафы — бессловесные обитатели погруженного в сон помещения. Посмотрел вправо — туда, где располагался кабинет, откуда Ариана вышла с коробкой, в которой лежал документ.

— Это там, — указал Томаш на стальную дверь.

Багери подошел к двери и подергал ручку — дверь не открылась. Как и следовало ожидать, она была заперта на ключ.

— Что теперь? — растерянно прошептал Томаш.

Багери ответил не сразу. Склонившись к замку, он внимательно обследовал его бронированную личинку в свете фонарика. Затем опустился на корточки и порылся в своем небольшом заплечном мешке.

— Не беда, — лаконично прокомментировал он ситуацию.

Из вещмешка Багери извлек замысловатую остроконечную железяку, которую с великой осторожностью ввел в замочную скважину. Затем вставил себе в уши миниатюрные наушники электронного стетоскопа, а его чувствительный сенсор-микрофон приложил к замку. И принялся аккуратно водить инструментом взад-вперед, поворачивать его внутри цилиндра, внимательно вслушиваясь в металлические звуки. От усердия и сосредоточенности он прикусил кончик языка, а глаза его, устремленные вверх, словно остекленели. Процедура длилась уже несколько казавшихся бесконечными минут. Наконец Багери извлек инструмент из замка и принялся что-то искать в мешке. Поиски увенчались успехом: в руках у него появилось нечто вроде тонкой и, по-видимому, очень гибкой и прочной проволоки. При помощи нее он снова начал проделывать в цилиндре замка всякие манипуляции.

— Ну что? — просопел ему в ухо Томаш, которому не терпелось поскорее покончить с этим делом. — Получается?

— Момент.

Иранец снова приложил стетоскоп к замку и, легонько двигая проволокой, услышал «клик-клик-клик» и заключительный «клак».

Бронированная дверь сдалась.

Они вошли в небольшой, но богато отделанный кабинет: его стены и потолок украшали панели из экзотической древесины. В противоположном от входа конце, над горшками с декоративной растительностью отраженным светом блеснула серая дверца вмурованного в стену сейфа с круглой ручкой наборного замка.

— А с таким агрегатом вы справитесь? — с надеждой спросил Томаш.

Багери, приблизившись к сейфу, пристально рассмотрел кодовое устройство.

— Не беда, — повторил он, видимо, любимую присказку.

На сей раз в ход пошла несравнимо более сложная техника. Почти что игрушечной электродрелью Багери просверлил под замком миниатюрное отверстие, вставил в него проводники с микродатчиками, подключил их к прибору с небольшим плазменным экраном, на котором тотчас высветились янтарно-желтые цифры, а этот прибор, в свою очередь, соединил с компактным компьютером и на его клавиатуре стал подбирать буквенно-цифровые комбинации. Через пару минут появлявшиеся на мониторе ответные сообщения изменили цвет индикации с красного на зеленый, и кодовый механизм сейфа пришел в действие, будто ожил. Застрекотали шестеренки, раздался сухой металлический щелчок, и тяжелая дверца приоткрылась.

Не говоря ни слова, Багери распахнул ее и осветил фонариком недра сейфа. Томаш, выглядывавший из-за плеча иранца, узнал потертую старую коробку.

— Вот, — указал он.

Багери осторожно, на вытянутых руках вынул коробку из сейфа, словно в ней находилась реликвия, способная рассыпаться в прах от малейшего неловкого движения, и плавно опустил ее на стол. Сняв аккуратно крышку, он жестом предложил Багери посмотреть на содержимое коробки. Свет фонаря залил картонное чрево: на дне лежали желтоватые от времени страницы. Томаш склонился и, присмотревшись, различил на титульном листе в клеточку заглавие и четыре строки стиха.

И сами слова, и их смысл показались ему неуловимо ускользающими. «Ну да, это та самая рукопись, написанная от руки Эйнштейном, утерянное свидетельство другой эпохи», — думал обуреваемый противоречивыми чувствами историк, вдыхая таинственный аромат далекого прошлого, исходивший от истертых временем ломких листков.

— Это она? — прервал его размышления Багери.

— Да. Именно ее мне… — Томаш осекся.

— З-з-з-з-з-з-з-з…

Оба застыли с широко раскрытыми глазами, не сразу поняв, откуда исходит звук.

— З-з-з-з-з-з-з-з…

А исходил он от Багери, из подвешенного у него на поясе устройства, которое было настроено на прием сигнала от Бабака, подстраховывавшего их на улице.

XV

Темноту разрывали фары машин и лучи прожекторов, мигали оранжевые проблесковые маячки полицейских автомобилей. Слышались отрывистые команды, в разные стороны бежали люди с пистолетами, винтовками, автоматами. Поднятые несколько минут назад по тревоге, они теперь рассредотачивались, занимали позицию. Тем временем с улицы во двор въезжали два грузовика, а из их крытых зеленым брезентом кузовов уже сыпались бойцы в камуфляже.

Томаш и Багери, выбежавшие из кабинета в конференц-зал, замерли у окна. Перед ними разворачивался наихудший из возможных вариант финала операции.

Их присутствие обнаружено.

Не теряя более ни секунды, иранец развернулся и ринулся к двери, увлекая за собой историка. Они бежали в кромешной темноте, то и дело натыкаясь на мебель, спотыкаясь и ударяясь о невидимые препятствия. Томаш прижимал к груди коробку с рукописью, у Багери через плечо висел мешок с инструментами.

— Моса, куда мы? — взмолился португалец.

— На первом этаже есть черный ход.

Они добежали до главной лестницы и почти кубарем понеслись вниз. Начался обратный отсчет времени — до спасительной двери надо было добраться как можно скорее, пока здание не будет полностью оцеплено. Но на площадке второго этажа они встали как вкопанные, услышав звуки, доносившиеся из холла.

Это были голоса.

Прибывшие по тревоге уже проникли в здание и прочесывали помещения. Кольцо вокруг здания замкнулось быстрее, чем ожидали похитители. Превосходящие силы противника стремительно продвигались вперед, и было яснее ясного, что с минуты на минуту двое незванных гостей будут схвачены.

В довершение ко всему в этот момент вспыхнул ослепительный свет. Преследователи стремительно поднимались по лестнице.

Багери и Томаш, отступая, поднялись на третий этаж. Там, в отчаянной попытке найти запасную лестницу — последний шанс на спасение, оба ринулись в коридор, залитый ярким электрическим светом.

— Ist!

Приказ остановиться ударом кнута рассек воздух откуда-то сзади, от лестничной площадки. Голос был гортанным и хриплым.

— Iiiiiiist!

Не дожидаясь нового окрика, они открыли находившуюся в торце металлическую дверь, за которой оказалась пожарная лестница — винтовая конструкция из алюминиевого сплава. Ухватившись за поручень, Багери устремился вниз, а за ним, на ватных от страха ногах, Томаш. Но через пять-шесть ступеней они остановились — снизу, навстречу им, громыхали шаги.

Беглецы развернулись и бросились обратно. Справедливо полагая, что третий этаж перекрыт, они поднялись до четвертого, откуда похитили рукопись, и, выскочив там в коридор, увидели быстро приближавшихся к ним вооруженных людей.

— Ist! — снова прокричали им, приказывая остановиться.

Тогда они рванули к дверям конференц-зала. Историк, задыхаясь, бросил коробку с рукописью на стол, а сам в изнеможении опустился на стул.

— Все, — в отчаянии выдавил он. — Сейчас нас схватят.

— Это мы еще посмотрим, — отозвался Багери, поспешно извлекая из своего мешка пистолет.

— Вы с ума сошли?!

Багери приоткрыл дверь, через образовавшуюся щель прицелился и открыл огонь.

Грянули два пистолетных выстрела.

— Один готов! — со злорадной усмешкой прокомментировал иранец.

— Моса! — завопил Томаш. — Вы рехнулись!

Но Багери, интуитивно ощутив движение слева по коридору, развернулся наизготовку в сторону пожарной лестницы.

— Еще двое, — удовлетворенно пробурчал Багери.

— Что вы делаете?! — взвился Томаш. — Нас теперь обвинят еще и в убийстве! Вы только усугубляете наше положение!

— Вы не знаете этой страны, — жестко парировал Багери, не оборачиваясь в его сторону. — Здесь нет большего преступления, чем то, что мы уже совершили. По сравнению с этим ухлопать пару-тройку служивых — сущая ерунда.

— Но и застрелив еще несколько человек, вы делу не поможете, — настаивал историк.

Иранец окинул быстрым взглядом коридор и увидев, что преследователи, столкнувшись с вооруженным сопротивлением, отступили и спрятались, поднял с пола торбу с инструментом и прижал ее к себе локтем правой руки. Затем, продолжая держать пистолет наготове, левой рукой принялся в ней шарить.

— Они нас не возьмут, — процедил Багери сквозь зубы.

Рука на мгновение замерла в мешке, по-видимому, нащупав то, что искала, и появилась наружу с двумя предметами белого цвета. Томаш подался вперед, стремясь убедиться, что зрение его не обмануло.

Шприцы.

— Это хлорид калия, раствор калиевой соли. Вы должны сделать себе укол.

— Зачем?! — прошептал Томаш, схватившись рукой за сердце.

— Чтобы нас не взяли живыми.

— Вы сумасшедший.

— Они замучают нас до смерти, — объяснил Багери. — Будут пытать, пока мы не признаемся, а потом пустят в расход. Так что уж лучше самим.

— Но, может, нас и не убьют.

— Давайте не будем спорить, — возразил иранец, держа шприцы в руке. — И потом, это приказ: в случае провала операции не сдаваться живыми. Хороший агент должен понимать, что бывают ситуации, когда приходится жертвовать собой во имя всеобщего блага.

— Но я не агент. Я…

— В данный момент вы — агент ЦРУ, — прервал его Багери, стараясь, однако, не повышать голос. — Хотите того или нет, но вы выполняете важнейшее задание и являетесь носителем информации, которая, попади она к иранцам, создаст серьезные осложнения для Соединенных Штатов и приведет к росту нестабильности в мире. Они, — последовал жест в сторону коридора, — не должны захватить нас живыми.

Не сводя глаз со шприцев, историк отрицательно мотнул головой.

— Я себя колоть не буду.

Багери протянул руку со шприцами Томашу и, помахивая пистолетом, словно приглашал его выбрать один из них.

— Давайте-давайте, берите! И поскорее.

— Я не смогу это сделать.

Пистолет нацелился португальцу в лоб.

— Послушайте меня. У нас два варианта. Первый, — Багери опять покачал рукой со шприцами, — мы сами вводим себе раствор. Смерть, уверяю вас, будет легкой и быстрой. Хлорид калия, попав в кровь, мгновенно парализует работу сердечной мышцы. Этот препарат применяется в некоторых американских штатах для приведения в исполнение смертных приговоров. Как видите, все обойдется без мучений. Второй, — теперь он покачал пистолетом, словно взвешивая варианты, — два выстрела, вам и мне. Мучиться тоже особенно не придется, хотя сам способ зверский. И потом, я предпочел бы сэкономить две пули и укокошить, если удастся, лишнюю пару ублюдков, которые нас окружили. — Иранец сделал паузу. — Теперь поняли?

Глаза Томаша метались, перескакивая со шприцев на пистолет и с пистолета на шприцы. Шприцы и пистолет…

— Дайте подумать… — попытался выиграть время Томаш.

Томаш Норонья был профессором истории, а не агентом ЦРУ, и потому оставался при мнении, что со всеми можно договориться.

— Так что же?

— Нет… Я не знаю…

Багери поднял руку с пистолетом чуть выше — черное дуло в упор смотрело на историка.

— Я уже понял, решение придется принимать мне.

— Нет-нет, погодите, не надо, — с мольбой произнес Томаш. — Давайте шприц!

Багери подкинул один из шприцев, так что тот упал на стол перед португальцем, а второй, предназначенный для себя, убрал в карман.

— Это очень просто, — продолжал убеждать он. — Сами увидите, бояться нечего.

Трясущимися руками Томаш вцепился в прозрачный пакетик и потянул за уголок, однако пластик даже не надорвался.

— У меня не получается!

— Дайте сюда! — Багери нетерпеливо махнул ему рукой.

Томаш вернул упаковку. Иранец разодрал ее зубами, вынул шприц, уже заправленный и с иглой, поднял вертикально вверх и выпустил в воздух тоненький фонтанчик.

— Готово, — сообщил он. — Или хотите, чтобы я сам вас уколол?

— Нет-нет. Я… не надо…

Багери протянул ему шприц.

— Давайте, и побыстрее!

Томаш с трудом поймал шприц, засучил рукав куртки, но тут же опустил обратно и повторил то же самое с другим рукавом.

— Я не смогу! — в отчаянии замотал он головой.

Багери подошел к нему.

— Значит, это сделаю я!

— Нет-нет! Не надо, я попробую еще раз!

Багери быстро схватил со стола шприц.

— Мне уже ясно, что сами вы не справитесь! — прорычал он. — Я сейчас…

Неожиданный звук заставил его обернуться к двери. В тот же миг в зал влетели две фигуры, за ними еще и еще, и все эти люди навалились на приготовившегося стрелять Багери.

И из этой кучи-малы раздавались ругань, рев и стоны. Томаш, бросившись на пол, на карачках пытался отползти подальше от этого дикого сплетения человеческих тел. В конференц-зал ворвались новые люди, вооруженные АК-47, и рявкнув что-то на фарси, наставили автоматы на историка.

Испытывая одновременно ужас и облегчение, Томаш медленно поднял руки вверх.

XVI

Повязка на глазах не позволяла видеть ничего, кроме пробивавшейся из-под нее узкой полоски света. В крепких руках волочивших его неведомо куда незнакомцев Томаш ощущал себя тряпичной куклой. Почувствовав, однако, перемену температуры воздуха и услышав голоса, звучавшие словно в замкнутом пространстве, португалец понял, что его куда-то втащили. И хотя руки по-прежнему оставались скованными за спиной железными браслетами, теперь он шел своими ногами. Нужное направление ему задавали болезненными тычками в спину и плечи. После бесчисленных невидимых коридоров и лестниц, спотыканий и падений его наконец впихнули в какую-то дверь и рывком усадили на жесткий деревянный стул. В помещении галдели на фарси несколько мужских голосов, и Томаш не сразу различил обращенный к нему по-английски вопрос.

— Passport?

Лишенный возможности собственноручно предъявить документ, он наклонил голову и коснулся подбородком левой стороны груди.

— Здесь.

Чьи-то пальцы скользнули ему во внутренний карман куртки и достали оттуда бумажник. Стоявший вокруг галдеж прорезало характерное металлическое стрекотание, которого португалец не слышал уже тысячу лет. Кто-то на древней пишущей машинке, очевидно, заполнял формуляр.

— В какой гостинице вы остановились? — прозвучал тот же голос.

В помещении вдруг повисла тишина — все одновременно умолкли, словно из любопытства узнать нечто важное о вновь поступившем задержанном.

Томаша вопрос удивил. Если дознаватель спрашивает, в каком он отеле, значит, личность его еще не установлена, и следовательно, неизвестно, зачем они с Багери проникли в министерство. Стало быть, можно попытаться убедить дознавателя, что все случившееся — нелепая ошибка.

— В «Симорге».

Снова застучала машинка.

— Цель вашего пребывания в Иране?

— Я работаю над проектом.

— Каким?

— Над секретным проектом правительства Ирана.

Возникла пауза — очевидно, дознаватель обдумывал полученный ответ.

— А если более конкретно?

— Министерства науки.

Новая очередь пишущей машинки.

— Что вы делали в кабинете «К»?

— Работал.

— Работали? В час ночи? И проникли в кабинет «К» без разрешения?

— Мне необходимо было кое-что посмотреть.

— Почему вы не открыли дверь ключом? Если у вас имеется разрешение, почему не отключилась сигнализация?

— Так там была сигнализация?

— Конечно, помещение на охране. Входная дверь в кабинет «К» защищена охранной системой, которая выведена на пульт сил безопасности. А как, по-вашему, мы узнали, что там посторонние? Когда используется «родной» ключ, система автоматически отключается.

— Мне срочно требовалось заглянуть в один документ. А ключа под рукой не оказалось.

— Если так, почему вы открыли огонь на поражение, стали стрелять в наших людей?

— Стрелял не я. Стрелял тот, другой. Он решил, что это вооруженное нападение.

— Хорошо, это мы еще проверим.

Послышалась отрывистая команда на фарси, озвученная тем же самым голосом. Томаша сдернули за шиворот со стула и втолкнули в соседнее помещение. Там с него сняли наручники и повязку. Слепо моргая от яркого света, португалец увидел, что находится словно в фотоателье: прямо перед ним на треноге стоял фотоаппарат, сверху светили два рефлектора. Выглянувший из-за камеры мужчина знаком велел ему смотреть в объектив и щелкнул кнопкой затвора. Потом его запечатлели в профиль — с правой стороны и с левой — и подпихнули к стойке, похожей на обычную конторскую, где, измазав пальцы жирной краской, сняли отпечатки.

Затем повели дальше, как оказалось — в блок санобработки.

— Разоблачаемся полностью, — приказал очередной военный чин.

Раздевшись догола, Томаш моментально покрылся гусиной кожей и, зябко ёжась, в попытке сохранить тепло обхватил себя руками. Иранец тем временем неспешно убрал его одежду в ячейку стенного шкафа, а с другого стеллажа достал нечто напоминавшее старую, стираную-перестираную полосатую пижаму, но только из ужасно грубой ткани и отвратительно пошитую.

— Надеваем казенное.

Профессор Норонья, успевший изрядно замерзнуть, не заставил себя долго упрашивать.

В грязной и сырой камере со зловонной парашей кроме него было еще четверо арестантов, все иранцы. Трое говорили только на фарси, однако четвертый, пожилой болезненного вида мужчина в круглых очках, владел английским. В первые часы пребывания в кутузке он дал Томашу выплакаться в уголке наедине с самим собой, а когда новый постоялец немного свыкся с обстановкой и успокоился, подошел к нему.

— Первый раз всегда самый трудный, — положив ему руку на плечо, произнес иранец негромко, располагающим к доверительности тоном. — Ведь у вас это первый раз?

Томаш провел ладонью по лицу и утвердительно кивнул.

— Увы, это ужасно, — вздохнул сокамерник. — Когда такое впервые приключилось со мной, я плакал два дня подряд. Было стыдно и обидно сознавать, что меня, профессора литературы Тегеранского университета, посадили как обыкновенного воришку.

Историк с удивлением посмотрел на него.

— Вы преподаете в университете?

— Да. Мое имя — Парса Кани, я читаю курс английской литературы.

— А здесь-то вы как очутились?

— Меня обвиняют в связях с прореформистскими газетами. Дескать, я плохо отзывался о Хаменеи и поддерживал бывшего президента Хатами.

— Это разве преступление?

Пожилой иранец пожал плечами и поправил очки.

— Фанатики полагают, что да. Знаете, меня в первый раз посадили не сюда. Тюрьма, где мы сейчас находимся, пользуется дурной славой. Ее построили в семидесятые годы, еще при шахе, и заправлял здесь всем САВАК — шахская тайная полиция. Когда в 1979 году произошла Исламская революция, формально Эвин передали в ведение Национального управления тюрем. Но только формально. Сейчас она стала, так сказать, межведомственной тюрьмой. Судебные власти рулят 240-м сектором, Стражи революции командуют в 325-м, Министерство разведки и безопасности распоряжается 209-м. А они все конкурируют между собой, ведут подковерную борьбу, и бывает, одна структура допрашивает заключенных другой, одним словом, тут царит жуткая неразбериха.

— А нас держат в каком… секторе или блоке?

— Мы сидим в смешанном. Меня схватили Стражи революции. А вас?

— Не знаю.

— А за что вас взяли?

— По недоразумению. Я оказался в неурочное время в Министерстве науки. Но я надеюсь, меня скоро отпустят. — Томаш поежился и запахнул поплотнее тюремную робу. — Как вы полагаете, мне позволят связаться с посольством одной из стран Европейского Союза?

Пожилой иранец грустно усмехнулся.

— Это как повезет. Но в любом случае они вас предварительно хорошенько выпотрошат.

— Как это?

Вздохнув, Парса посмотрел на португальца усталым взглядом.

— Послушайте, господин… э-э-э…

— Томаш.

— Послушайте, господин Томаш. Вас поместили в Эвин, одну из самых страшных тюрем Ирана. Вы хоть малейшее представление имеете о том, что здесь происходит?

— Нет.

— Тогда могу рассказать на своем примере. Моя первая посадка в Эвин началась с того, что меня избили. Но это была лишь легкая разминка, так как очень скоро мне довелось отведать здесь фирменное блюдо под названием «чиккен-кебаб». Вы никогда не ели «кебаб» в иранских ресторанах, господин Томаш?

— Как же, «кебаб»… Это типа сандвича. Я ими наелся…

— «Чиккен-кебабом» здесь называют способ ведения допроса. Сначала тебе связывают отдельно руки и ноги, затем запястья и щиколотки соединяют и тоже связывают, а потом подвешивают на здоровенной арматурине, просунув ее меж локтей и коленей. Ну а после того как ты повисишь некоторое время, как курица на вертеле, тебя вдобавок начинают бить.

На лице Томаша застыл ужас.

— И с вами делали такое?

— Да, делали.

— За то, что вы критиковали президента?

— Нет-нет. За то, что я защищал президента.

— За то, что защищали президента?

— Да. Хатами тогда был президентом и намеревался осуществить реформы, которые бы покончили с перегибами религиозных фанатиков, этих преступных безумцев, прославляющих невежество и превративших нашу жизнь в ад.

— И президент не может вас освободить?

Парса покачал головой.

— Теперь президент уже другой, радикал. Но я не об этом хотел сказать. Истина состоит в том, что Хатами, занимая президентский пост, не имел никакой власти над этими сумасшедшими. Я знаю, что говорю вещи, похожие на бред, но у нас тут, знаете, совсем не так, как было в Ираке, где Саддам приказывал, а остальные заглядывали ему в рот. Здесь все иначе. В 2003 году президент Хатами распорядился провести инспекцию в этой тюрьме. Официальная президентская комиссия, люди, которым он доверял, прибыли сюда и попытались осмотреть 209-й сектор. Но типы из Министерства разведки и безопасности их сюда просто не пустили.

— А что же люди президента?

— Убрались несолоно хлебавши. — Иранец сделал неопределенный жест. — Это чтобы вы ясно себе представляли, кто правит в стране… Здесь вообще творятся такие вещи… и никто ничего не может поделать… Однажды меня прокатили на «карусели». Бросили на спину на такую, знаете, вертушку диаметром в человеческий рост, привязали к ней за руки и за ноги и включили мотор. Эта штука вращалась с бешеной скоростью, а они горланили какую-то песню и били. Без разбору — куда попадут. — Он тяжело вздохнул. — Я потом кровью харкал.

— Изверги!

— Фарамарзу, вот этому молодому человеку, — пожилой иранец показал на одного из соседей по камере — костлявого парнишку с синяками под глазами, — они устроили такое, что в страшном сне не приснится. Привязали к гениталиям груз, подвесили за ноги под потолком и оставили висеть так, вниз головой, на целых три часа.

Томаш с неописуемым ужасом посмотрел на Фарамарза.

— Вы думаете… неужели они и со мной могут сделать такое?

Парса сел рядом с ним на пол.

— Все зависит от того, какое решение они примут относительно причин и целей вашего пребывания в неурочное время в Министерстве науки, — он провел кончиком языка по тонким губам. — Если решат, что вы занимались обычным воровством, дело может обойтись перебитыми палкой кистями рук и парой лет заключения. Ну, а если решат, что вы занимались шпионажем… тут я и загадывать боюсь.

Историк почувствовал приступ панического страха и пожалел, что не воспользовался шприцем.

— Но ведь я иностранец, они же не…

— Именно потому, что вы иностранец, — перебил Парса и поднял вверх указательный палец. — В одном я уверен: вам не избежать худшей из пыток, «могилы», или «белого безмолвия». Нет человека, который, подвергнувшись этой пытке, рано или поздно не сломался бы. Некоторые держатся три дня, есть такие, кто выдерживает три месяца, но в конце концов все во всем сознаются. А если не сознаются в Эвине, их отправляют в 59-ю тюрьму, там стократ хуже. Конечный результат один: все без исключения сознаются. Сознаются в том, что совершили, в том, что хотели совершить, а также в том, чего не совершали.

— И… и… что там делают с… арестованными?

— Где?

— В этой «могиле».

— В «могиле»? Ничего.

— Как ничего? Я не понимаю.

— «Могила» — это одиночная камера, похожая на склеп. Представьте себе, каково день за днем находиться в небольшом замкнутом объеме, тесном как склеп, ни с кем не разговаривая, не слыша никаких звуков. Когда я рассказываю о «могиле», вам кажется, что ничего особенного в этом нет, ведь так? Тем более по сравнению с «каруселью» или «чиккен-кебабом». На самом деле выдержать это… — Он махнул рукой. — Кое-кто даже теряет рассудок. В Эвине «могилы» есть во всех секторах, но самые страшные, как я сказал, не здесь, а в центрах содержания.

— Центры содержания?

— В газетах их называют «nahad-eh movazi», то есть параллельные структуры досудебного содержания. По сути это нелегальные тюрьмы, поскольку закон не предусматривает их существования. Принадлежат эти «параллельные структуры» добровольному вооруженному ополчению «Басидж», организациям типа «Ансар-и-Хезболла» и иранским спецслужбам. Они не зарегистрированы как тюрьмы, кто в них содержится — неизвестно, даже правительственные органы не имеют доступа к данным об их финансировании и структуре. Парламентарии и президент Хатами пытались поставить «nahad-eh movazi» под запрет, но не смогли.

— Как такое возможно?

Глаза иранца устремились кверху, словно переадресовывая вопрос небесным инстанциям.

— Такое возможно только в Иране, мой дорогой друг, — с горечью признал Парса. — Только в Иране.

— И вы уже бывали… были в таком центре?

— Конечно. Честно говоря, после первого ареста меня направили не в Эвин, а прямиком, знаете ли, в 59-ю тюрьму.

— Но вы говорите, в тюрьму, а не в эту… как ее… параллельную структуру.

— Обычно ее называют 59-й тюрьмой, или Эсхраат-Абад, но де-юре такого пенитенциарного учреждения нет. Это — наихудшая из печально известных «nahad-eh movazi».

— Она находится тут, в Тегеране?

— Да, 59-я тюрьма расположена в комплексе на проспекте Валиаср и контролирует ее «Сепах», разведорганы Корпуса стражей Исламской революции. Нет «могил» хуже, чем в этом центре содержания. Здешние, эвинские, по сравнению с ними — царские чертоги. Вы даже не представляете, как там ужасно… Можно сойти с ума в один день.

— И… иностранцев тоже туда помещают? — с содроганием спросил португалец.

— Да кого захотят! Кто попадает в 59-ю, как бы перестает существовать. В Эвине хоть список заключенных имеется. Там же ничего подобного нет и в помине… Так что могу вам дать один совет. — Парса помолчал. — Если есть в чем сознаться, лучше сразу сознайтесь, — тихо сказал он. — Вы слышите меня?

В тесной и грязной как хлев камере, где давило все — и мрачные, поросшие плесенью стены, и воздух, пропитанный тошнотворным запахом параши, Томаш не сомкнул глаз всю ночь и утром продолжал мучиться раздумьями, решая, что следует сказать, а о чем — промолчать, когда вызовут на допрос. Одно он знал твердо: ни при каких обстоятельствах он не должен сознаваться в том, что выполнял задание ЦРУ, ибо подобное признание было равнозначно смертному приговору.

Однако как он мог объяснить необъяснимое, а именно — взлом сейфа и знакомство с Багери? Хотя у историка и сложилось впечатление, что в момент, когда его захватили, иранский «подельник» был уже мертв, проверить этого он не мог. Следовательно, имелся риск, что Багери, останься он жив, начнет давать показания. И в любом случае, жив Багери или мертв, португалец не мог придумать объяснения его и своему присутствию в министерстве. И потом, если цэрэушника и не взяли живым, можно не сомневаться, что его личность установят и тут же займутся его связями. Могут допросить с пристрастием родственников и друзей, произвести обыски. И какие вскроются факты — неизвестно. В довершение ко всему не следовало забывать и о Бабаке. Удалось ли водителю скрыться или его тоже арестовали?

— Вас что-то заботит? — поинтересовался Парса. — Мне показалось, вы разговариваете сам с собой…

— Пытаюсь подготовиться, что говорить на допросе.

— Правду, — повторил свой совет иранец, — и избежите жестоких мучений.

Томаш не мог открыть незнакомому человеку, что последовать его совету не может. Парса, похоже, это понял.

— А если не можете сказать правду, — продолжил он, обратив лицо к сочившемуся из зарешеченного окошка дневному свету, — я дам вам совет: не верьте ничему, что бы вам ни говорили. Ни единому слову. — Он в упор посмотрел на португальца, и глаза его сверкнули. — Когда меня схватили в первый раз и бросили в 59-ю, они заявили мне, дескать, президент Хатами бежал из страны, а мои дочери арестованы и дали против меня показания. Сказано все это было с таким видом, что не поверить я не мог. И тогда они предложили мне подписать явку с повинной, заверяя, что так будет лучше для меня, поскольку это мой единственный шанс на прощение. Позже, когда я вышел на свободу, оказалось, что меня обманули. Президент продолжал исполнять свои обязанности, а моих дочерей никто не арестовывал.

Томаш был всецело занят мыслями о предстоящем допросе и в обед, когда рассеянно хлебал из алюминиевой миски жидкий куриный бульон. Наконец, сломленный усталостью, он забылся сном, свернувшись на подстилке, брошенной на сырой и холодный пол камеры общего содержания.

XVII

Из беспокойного сна, продолжавшегося несколько часов, Томаша грубо вырвал какой-то человек, который тормошил его за плечо. Не сразу поняв, где находится, Томаш обнаружил, что камеру освещал все тот же дрожащий мертвенно-желтый свет, что и накануне, а в зарешеченном окошке было уже совсем темно.

— Просыпайтесь! — гаркнул тот человек по-английски, но с сильным иранским акцентом.

— А?

— Вас ждет полковник. Быстро!

Надзиратель рывком поставил его на ноги, выдернув из кармана кусок темной материи, завязал ему глаза, заломил руки за спину, защелкнул наручники и потащил за собой на выход. После долгих переходов по невидимым коридорам, лестничных подъемов и спусков тюремщик впихнул Томаша в обогреваемое помещение и толчком усадил на деревянную скамью. Наручники на руках он оставил.

Вокруг повисла тишина, однако Томаш ощущал, что в помещении он не один. До его слуха доносилось чье-то дыхание, изредка слышалось похрустывание суставов пальцев.

Прошло минут пять. Притулившись правым боком к спинке скамьи, Томаш уперся во что-то жесткое и понял, что в ребра ему давил столик, прикрепленный к боковой ручке скамьи — вроде как у школьной парты. Мгновение спустя он почувствовал, что кто-то грузно уселся на этот столик, и сжался в ожидании пытки.

Безмолвие, однако, продлилось, как показалось историку, еще минут пять.

— Профессор Норонья, — раздался наконец сдержанный голос, эдакое убаюкивающее мурлыканье, маскирующее грозный рык, — добро пожаловать в наши скромные владения. Как вы устроились?

— Я желаю встретиться с представителем Европейского союза.

На несколько секунд снова воцарилось молчание.

— Мое имя Салман Каземи. Я полковник ВЕВАКа, то есть Министерства разведки и безопасности, — демонстративно проигнорировал он заявление арестованного. — У меня к вам ряд вопросов, если не возражаете.

— Я требую встречи с представителем Европейского союза.

— Первый вопрос совершено очевиден: что вы делали в час ночи в здании Министерства науки и технологий? С какой целью вы взломали сейф в кабинете «К» и извлекли из него документ, имеющий огромную важность для обороноспособности и безопасности Ирана?

— Я настаиваю на встрече с представителем Европейского союза.

— Что вы намеревались сделать с изъятым вами из сейфа документом?

— Я имею право на встречу с…

— Молчать! — неожиданно рявкнул над его правым ухом вышедший из себя полковник. — Вас в данный момент не существует! У вас нет никаких прав! Вы грубо злоупотребили нашим гостеприимством и развили деятельность, угрожающую безопасности нашего государства. Вы участвовали в преступной акции, в результате пресечения которой получили ранения четыре сотрудника органов госбезопасности, причем один из них находится в крайне тяжелом состоянии. Если он умрет, на вас ляжет, кроме того, вина в совершении убийства. Вы поняли меня?

Томаш продолжал молчать.

— Вы поняли?! — заорал полковник еще громче, прямо в самое ухо португальцу.

— Да, — промолвил он тихо.

— В таком случае будьте любезны отвечать на мои вопросы. — Полковник Каземи сделал паузу, перенастраиваясь на роль доброго следователя, и возобновил допрос спокойным тоном. — Что вы делали в Министерстве науки и технологий в час ночи?

— Я буду отвечать только после встречи с…

Сильный удар в затылок чуть не сбросил Томаша с лавки на пол.

— Ответ не принят! — прорычал офицер ВЕВАКа. — Повторяю вопрос: что вы делали в Министерстве науки и технологий в час ночи?

Томаш молчал.

— Отвечайте!

Молчание.

Последовал новый удар — на сей раз в правую скулу, столь мощный, что Томаш, издав глухой стон, не удержался на лавке и рухнул на пол.

— Я… вас… вы… — Ошеломленный, он не находил слов; правая сторона лица пылала от боли, левая наливалась холодом от соприкосновения с камнем. — Вы не имеете права так поступать! Я буду протестовать! Вы слышите? Я буду жаловаться!

Полковник расхохотался.

— Жаловаться? — переспросил он, явно найдя это слово забавным. — Кому жаловаться? Мамочке?

— Вы не можете поступать подобным образом! У меня есть право на встречу с консулом.

Сильные руки схватили Томаша за грудки, резким рывком дернули вверх и бросили на лавку.

— Вам уже сказано: никаких прав у вас нет! — Полковник снова перешел на крик. — Ваше единственное право — говорить правду, понятно? Правду! Только правда ведет на свободу! Спасение через правду. Мы руководствуемся этим принципом, это — девиз ВЕВАКа. Спасение через правду. Расскажите нам правду, и это вам зачтется. Помогите нам вывести на чистую воду врагов нашего государства, и вы будете вознаграждены. Более того: вы будете спасены. Спасение через правду. А будете упорствовать, продолжать играть в молчанку — горько раскаетесь. Послушайте, что я вам скажу, — он опять резко сменил тон и заговорил вкрадчивым голосом, — вы совершили ошибку, это факт. Но ее еще не поздно исправить. В конце концов, все мы ошибаемся, не так ли? Но гораздо опаснее упорствовать в совершенной ошибке, вы понимаете, о чем я? Послушайте меня, — речь его зазвучала еще тише, доверительнее, — давайте договоримся между собой, вы и я: вы мне все расскажете, а я вас позитивно охарактеризую в своем отчете. Мы ничего не имеем против вас лично, слышите? Мы всего лишь хотим, чтобы вы помогли нам обнаружить наших врагов. Видите, как все просто? Вы помогаете нам, а мы помогаем вам. А? Что вы на это скажете?

— С огромным удовольствием я помогу вам, — тщательно подбирая слова, Томаш начал излагать свою позицию, готовый в любой момент к новым побоям. — Но поймите, сначала я должен переговорить с представителем Европейского союза. Мне необходимо знать, какое обвинение мне выдвигают, а также я желал бы передать весточку семье. Кроме того, мне нужно договориться об адвокате. Как видите, я не прошу ничего из ряда вон выходящего.

Полковник выдержал паузу, будто взвешивая просьбу.

— Погодите, насколько я вас понял, — попытался резюмировать офицер ВЕВАКа, — если мы обеспечим вам контакт с европейским дипломатом, вы нам все расскажете, так?

Томаш колебался.

— Ну… в общем, конечно… я расскажу вам все, в зависимости от… уф… ну, короче, от того, что порекомендует мой адвокат.

Полковник Каземи хранил молчание. Томаш услышал звук зажигаемой спички, и мгновение спустя до него донесся едкий запах табака.

— Вы, должно быть, думаете, что мы кретины, — между двумя затяжками высказался Каземи. — С какой нам стати сообщать о вас в Евросоюз, будоражить их, не имея гарантий получить хоть что-то взамен? Никто в мире не знает, где вы находитесь, и мы нисколько не заинтересованы в изменении положения. Если только вы сами не дадите нам для того веский повод.

— Какой повод?

— Ну, например, расскажете нам все. Начать можно, пожалуй, с субъекта, который находился с вами. Кем он был? Вы — из ЦРУ.

Томаш понял: иранец изменил тактику и берет его на пушку, а следовательно — никакие колебания в этот по сути решающий момент не допустимы.

— Вы спрашиваете или констатируете?

— Констатирую. Вы — из ЦРУ.

— Глупости.

— У нас есть доказательства.

— Вот как? И как же можно доказать бесплодную фантазию?

— Ваш дружок раскололся.

— Раскололся, говорите? Что он из ЦРУ?

— Да. И рассказал нам все о вас.

Томаш усилием воли изобразил улыбку.

— Если он рассказал все, мне нечего волноваться. Я всего-навсего ученый, с политикой не имею ничего общего, и вам это прекрасно известно.

— Вы — шпион. Шпион, прибывший в Иран, чтобы украсть у нас секрет атомной бомбы.

Каземи попытался поймать португальца в ловушку, и Томаш его раскусил.

— Секрет атомной бомбы? — переспросил он, изображая удивление. — Никто никогда не говорил со мной об атомной бомбе. Меня сюда пригласили для того, чтобы оказать содействие Ирану в расшифровке научного документа. Не более того. При чем тут атомная бомба?

— Не стройте из себя невинного младенца. Вы отлично знаете, о чем я говорю.

— Нет, вы ошибаетесь. Моя задача сводится к расшифровке документа научного характера, и все. И договор со мной заключали только на это. Повторяю: никто никогда не говорил мне об атомной бомбе. А если бы хоть полсловом обмолвился, ноги бы моей здесь не было…

— Вы прибыли к нам для оказания содействия в расшифровке документа научного характера, говорите? Почему же тогда, тайком пробравшись в министерство, вы извлекли из сейфа этот документ? Почему?

— Я уже сказал вам, документ, над которым работаю, имеет научный, а не военный характер. Спросите, если хотите, хоть самого министра науки. У вас богатая фантазия, и вам мерещатся заговоры там, где их нет.

— Министр уже сообщил нам, что с учетом характера указанного документа вы, скорее всего, занимались шпионажем.

— Шпионажем?! Признаюсь, мне было любопытно изучить данный документ, это правда. Но я ученый, и это вполне естественно, что мне захотелось увидеть научную реликвию.

— Министр не называл документ реликвией.

— А как же он его назвал?

— Документом, имеющим огромное значение для безопасности Ирана.

— Речь идет о сугубо научном документе, — запротестовал Томаш. — До сих пор, по крайней мере, меня убеждали именно в этом, и у меня не было причин сомневаться. Послушайте, если бы дело касалось государственных секретов, разве меня пригласили бы расшифровывать документ? Как вы считаете?

— На то были свои причины.

— Извините, но то, что вы говорите, бессмысленно. Каким образом я мог покушаться на кражу у Ирана того, чего у него нет и чего он не собирается иметь?

— Хватит! — остановил его полковник. — Вы вели себя не как гость. Вас среди ночи захватили с поличным в Министерстве науки, где вы взломали сейф, в котором хранился секретный документ. Более того, когда прибыли наши люди, вы открыли по ним огонь и ранили…

— Это не я, стрелял другой человек.

— Кто этот «другой человек»?

Томаша взяли сомнения. Он шел на допрос, преисполненный решимости ничего не говорить, а получалось, что дал себя втянуть в разговор, в котором рассказал чуть не всю свою биографию.

— Я не буду больше говорить, я настаиваю на встрече…

— Чт-о-о?

Томаш взвыл от дикой боли, внезапно пронзившей ему шею. Только спустя какое-то время он осознал, что полковник загасил о нее окурок сигареты.

— Не получилось по-хорошему, попробуем иначе, — бесстрастно произнес Каземи и отдал какие-то распоряжения.

Томаш ощутил подле себя движение. Приготовившись к худшему, он вжался в скамью в ожидании новых побоев. Две пары рук, подхватив португальца подмышки и за ворот тюремной робы, заставили его подняться на ноги.

— Вы будете меня пытать?

— Нет. Вас ждет нечто худшее.

— Что вы собираетесь делать?

— Мы переведем вас в 209-й сектор.

«Могила».

Такова была первая мысль, когда наконец-то свободными от наручников руками Томаш снял с глаз повязку и оглядел помещение.

«Меня бросили в склеп».

Камера примерно метр в ширину — руки в стороны не вытянуть, и два метра в длину — три шага, а реально полтора, поскольку дальше умывальник и параша. Пол, кажется, из известняка. Чтобы прикинуть высоту, голову пришлось задрать вверх. Метра четыре или около того. Под самым потолком — лампочка мощностью не более сорока ватт. Высокие и узкие белые стены зрительно нависали над узником, сжимали его с четырех сторон, давили и подавляли.

Самая настоящая могила.

Томаш почувствовал себя заживо погребенным. Ему стало трудно дышать, и чтобы справиться с удушьем и погасить нараставшую волну животного страха, он зажмурился и поднял лицо кверху. Садиться на каменный пол не хотелось, и, устав стоять на месте, португалец попытался размять ноги, но более одного шага сделать не смог — столь мала была камера, настолько уплотнилось его жизненное пространство.

В голову лезли черные мысли. Замурованный в склепе, погребенный в могильнике с белыми стенами, освещаемый тусклой лампой, узник остро переживал приступ клаустрофобии. Измотанный и уставший, он привалился к стене.

Вокруг царила гнетущая тишина. Удушающая. Гробовая. Невероятно глубокая. И столь гнетущая, что собственное дыхание звучало как штормовые порывы ветра, а беззвучное подрагивание проволочного волоска в лампочке выросло до оглушительного жужжания гигантской назойливой мухи. Ноги ослабли, он опустился на пол.

Часы шли за часами.

Заключенный утратил чувство времени. Секунды, минуты и часы слились в бесконечность. Он словно завис в безвременье, утонул в море забвения. Видел лишь стены, лампочку, умывальник, парашу и дверь. Слышал лишь тишину, гудение лампочки и свое дыхание. Вдруг вспомнил пожилого иранца из общей камеры, который рассказывал, что одиночки бывают стократ хуже и что в печально известной 59-й с ума сходят за одну ночь. Однако места более ужасного, чем то, где находился теперь, он не мог себе представить. Попробовал петь, но не знал ни одной песни до конца, и дальше пары детских считалок дело не пошло. Попытался напевать мелодии без слов, одну за другой. Стал сам с собой разговаривать. Не для того чтобы высказать что-то, а для того чтобы услышать человеческий голос. Но через какое-то время умолк.

«Алла-а-а-а-а-а-а-а-а-а-аху акба-а-а-а-а-а-а-а-а-ар!»

Пронзительный электрический голос заполнил собой весь объем камеры. Томаш вскочил и ошеломленно завертел головой. Наверху рвался от напряжения динамик. Призыв к намазу повторялся — на максимальной громкости — в течение трех или четырех минут, потом прекратился так же неожиданно, как начался.

Восстановилась тишина.

Вновь воцарилось зловещее, бездонное безмолвие, в котором даже колебания воздуха отдавались в ушах тревожным набатом. Запертый в давящем замкнутом пространстве, лишенный возможности расправить в стороны руки или сделать хотя бы два шага вперед, Томаш впал в прострацию. Мысли тупо вращались вокруг того, что положение его безнадежно и сопротивление бесполезно. К чему бодаться с дубом, если конец предрешен? Не лучше ли ускорить развязку? Чего бояться смерти, если здесь он и так уже умер? Да, именно умер, хоть и продолжает дышать. Его заживо похоронили в «могиле», и он превратился в живой труп.

Тем не менее ему давали есть. Передача в камеру каждой пайки еды происходила в полном молчании. Тюремщик приподнимал заслонку на проделанном в двери узком окошке, просовывал в него металлическую миску с баландой, пластиковые ложку и стаканчик с водой, а через полчаса забирал посуду. Эта процедура и призывы к намазу из ревущего динамика были единственными моментами, когда обитатель «могилы» как бы соприкасался со внешним миром. Все остальное время — затяжной прыжок в черную дыру неопределенности и безвременья.

Томаш ел, когда приносили еду. По необходимости отправлял физиологические потребности. А когда наваливался сон — скрючившись ложился на пол и засыпал, стараясь согреться. Лампочка под потолком постоянно горела, и узник не имел ни малейшего представления, ни который теперь час, ни сколько времени он здесь находится. Арестанту не полагалось знать, день на дворе или ночь, скоро его выпустят отсюда или не выпустят вообще никогда.

Он перестал жить и лишь существовал.

XVIII

Из морока оцепенения Томаша вывел громкий скрежет проворачиваемого в замке ключа. Лязгнул отодвинутый засов, и дверь отворилась. Из-за нее на узника изучающе смотрел коренастый тип с козлиной бородкой.

— Одевайтесь! — Он швырнул на пол камеры голубой пластиковый пакет.

Португалец, сев на корточки, заглянул в пакет. В нем была его одежда. Через приоткрытую дверь Томаш впервые за это время увидел отблеск дневного света, пробивавшийся из-за угла коридора. Его обуяло желание бежать с распростертыми руками навстречу солнцу, наполнить легкие воздухом и прожить этот день полной жизнью.

— Быстро! — процедил сквозь зубы субъект, словно поняв по виду Томаша его состояние. — Пошевеливайтесь.

— Да, да, я сейчас.

Историк мигом оделся и обулся, боясь лишиться из-за своей нерасторопности возможности выбраться из «могилы» и вдохнуть свежего воздуха. Даже если его поведут на допрос, даже если подвергнут пытке «чиккен-кебаб», о которой ему рассказывал в первый день заключения пожилой университетский профессор, это все равно лучше, чем лишний час пребывания в «могиле». В тот момент он предпочел бы любую пытку, лишь бы не продолжать оставаться заживо погребенным.

Одевшись, Томаш быстро вскочил на ноги. Тюремщик извлек из кармана повязку и завязал ему глаза, а затем, заломив руки назад, защелкнул на них наручники.

— Пошли! — дернул он Томаша за локоть.

Узник споткнулся и стал падать, но, ударившись о стену, удержал равновесие и двинулся вперед, направляемый конвоиром.

Они прошли по длинному коридору, поднялись на несколько лестничных маршей. Когда Томаша еще только вели в одиночку, у него сложилось впечатление, что 209-й сектор расположен в подземелье, так что подъем по лестнице его не удивил. Проследовав по лабиринту новых коридоров, конвоир ввел его в помещение и заставил сесть. Устраиваясь на сиденье, Томаш наткнулся на прикрепленный сбоку столик. Это была точно такая же «парта», как на первом допросе, а может быть — та же самая «парта» и то же помещение.

— Ну как? — спросил знакомый голос. — Развлеклись немного в «энферади»[14]?

Это был снова полковник Салман Каземи.

— Я требую, чтобы мне предоставили возможность встретиться с представителем Европейского союза.

Полковник разразился смехом.

— Опять? — крикнул он. — Старую песню заводите?

— Я имею право на такую встречу.

— Вы имеете право во всем сознаться. Вы будете говорить, или трех суток в «энферади» вам не хватило?

— Я уже все сказал.

Повисла тишина. Полковник раздраженно фыркнул, демонстрируя, что терпение его достигло предела.

— Я и сам вижу: не хватило, — произнес он вполне миролюбиво. — Знаете, я думаю, мы здесь, в Эвине, слишком добрые. Даже добренькие. Нельзя с сочувствием относиться к таким негодяям, как вы, уважать права подонков, которые заслуживают только осуждения и презрения. — Каземи снова фыркнул. — А посему, — послышался энергичный росчерк ручки, — я подписываю ваш пропуск на выход, — объявил полковник. — Убирайтесь!

Томаш не верил услышанному.

— Вы меня… выпустите отсюда?

Каземи звонко рассмеялся.

— Конечно! Точнее — уже это сделал. Проваливайте.

Историк встал, все еще не веря своему счастью.

— В таком случае, когда с меня снимут повязку и кандалы?

— Ну, этого-то мы не сделаем. Я подписал пропуск на выход, и отныне вы не относитесь к юрисдикции тюремного заведения Эвин. После того как вы переступите этот порог, мы не будем нести ответственности за то, что произойдет с вами в дальнейшем.

— Что вы хотите этим сказать?

Крепкие руки грубо схватили Томаша и поволокли к выходу. В этот момент историк услышал циничный ответ Каземи:

— Что вам предстоит поразвлечься в 59-й тюрьме.

Резко надавив на затылок, охранники заставили подконвойного пригнуть голову к груди и втолкнули в автомобиль — вначале на заднее, как подсказывало устройство дивана, сиденье, но тут же сбросили на пол, а сами вольготно расселись, водрузив на него ноги в армейских ботинках. С завязанными глазами и руками в наручниках, Томаш выступал в оскорбительной для человеческого достоинства роли — попираемой охотниками туши зверя или пинаемого крестьянами мешка с картошкой.

Машина тронулась в путь. Португалец чувствовал на затылке солнечный жар, слышал автомобильные гудки и рев моторов — какофонию хаотичного уличного трафика Тегерана. На поворотах Томаша бросало из стороны в сторону. Он с трудом сдерживал рыдания. Близость живых звуков города усугубляла боль и тоску по утраченной свободе, делала его страдания невыносимыми.

«Какой же я дебил! — корил себя историк, ощущая каждой клеточкой своего обездвиженного тела любое изменение в траектории движения автомобиля. — У меня, наверное, ум за разум зашел, когда, встретившись с тем американцем в посольстве, я согласился впутаться в эту дикую авантюру. Если б все можно было повторить, — зачем-то убеждал он себя, — я ответил бы отказом, а потом послал бы куда подальше и иранцев. Пусть бы американцы искали себе другого идиота, готового спасать человечество, а иранцы договаривались о разгадывании оставленных Эйнштейном головоломок с еще каким-нибудь кретином. Хотя что причитать, теперь уже поздно, — одернул себя Томаш. Когда принимаешь решение, исходишь из данных, которыми в тот момент располагаешь, а не из тех, что появятся позже. С другой стороны, — продолжал он рассуждать, — быть может, самым важным было бы…»

Резкое торможение прервало ход его мыслей. В машине поднялся невообразимый шум и гам. Впереди орал нечто замысловато ругательное водитель, сзади извергали потоки брани конвоиры. Истоптанный каблуками и оглушенный диким гвалтом, Томаш тем не менее различил раздавшийся где-то совсем рядом легкий визг тормозов и приглушенное хлопанье дверей. Внезапно задняя дверца машины распахнулась, и какой-то человек что-то громко сказал на фарси. Судя по робкому ответу, сопровождающие испугались, что удивило Томаша. Но еще больше его поразило, когда невидимая рука сорвала с него повязку и в глаза ему хлынул ослепляющий свет дня.

— Поторопитесь. У нас мало времени, — незнакомец говорил по-английски с иранским акцентом.

За спиной кто-то крутил на его запястьях браслеты наручников в поисках отверстия замка. Мгновение спустя руки его были свободны от оков.

— Двигайтесь! — приказал тот же голос. — Быстрее, быстрее!

Томаш поднял голову и увидел человека, лицо которого скрывала трикотажная маска с прорезями для глаз. Неизвестный вытащил португальца из машины и, сжимая пистолет, потянул за собой к стоявшей рядом белой микролитражке. Движение замерло, истошно гудели клаксоны, а причиной пробки оказалась группа вооруженных людей в масках, оцепивших автомобиль, в котором везли Томаша. Не успел историк опуститься на заднее сиденье, как дверца за ним захлопнулась и микролитражка, рванув с места в карьер, затерялась в боковом переулке.

Вся операция продолжалась не более полутора минут.

Вел машинку, крепко вцепившись волосатыми пальцами в руль, мужчина с резко очерченными скулами и длинными черными висячими усами. Томаш, когда сердце обрело более спокойный ритм, наклонился вперед и тронул его за плечо:

— Куда мы едем?

Иранец замотал головой.

— Ingilisi balad nistam. — Он постучал себе в грудь. — Esman Sabbar е. Sabbar, — повторил он. — Sabbar. Esman Sabbar е.

— А-а-а! Тебя зовут Саббар? Саббар, да?

Водитель расплылся в беззубой улыбке.

— Bale. Sabbar.

Машинка шныряла по запутанным улицам, легко лавируя в плотном потоке. От внимания Саббара не ускользала ни одна мелочь вокруг. Глаза его стремительно двигались, не останавливаясь ни на миг, и складывалось впечатление, что он смотрел сразу и вперед и в зеркало заднего вида, одновременно охватывая взором все примыкающие переулки и перекрестки, дабы быть уверенным, что никто за ними не гонится.

Они подъехали к какой-то, по видимости, автомастерской, площадка перед которой была сплошь забита машинами. Саббар загнал микролитражку в цех и, поскольку никого из персонала поблизости не наблюдалось, выскочил из-за руля и сам закрыл ворота, как бы отгораживаясь от внешнего мира и любопытных глаз. Затем жестом предложил Томашу выйти и повел его к стоявшему в стороне большому «мерседесу». Открыв заднюю дверцу, он вынул из автомобиля огромное черное полотнище и протянул на обеих руках историку, словно преподнося бесценный дар.

— Это мне?

— Bale, — Саббар утвердительно кивнул и показал, что ткань надо надеть на себя.

Томаш расправил материю и ухмыльнулся, поняв, что это чадор. Причем бесформенного покроя, наиболее консервативный из существующих образцов — с небольшой кружевной сеточкой прорези на месте глаз и носа.

— Хитро, — одобрительно отозвался он. — Хотите выдать меня за женщину, да?

— Bale, — водитель как будто понял его слова.

Томаш натянул на себя чадор и повернулся к Саббару, уперев руки в бока.

— Ну как? Могу понравиться?

Иранец внимательно оглядел его и засмеялся.

— Khandedar е.

Португалец, подобрав полы, взгромоздился на заднее сиденье «мерса». Саббар, в форменной шоферской фуражке, отворил ворота, вырулил на улицу, затем закрыл гараж, и они — состоятельная иранская матрона и ее личный водитель — вновь тронулись в путь по улицам Тегерана.

Томаш опустил на своем окне стекло, давая ветру ворваться в салон. Сквозь плотную ткань чадора, который закрывал лицо, позволяя сохранять контакт с миром лишь через узкую щель, он жадно вдыхал отравленный выхлопами воздух.

Как же прекрасна свобода!

В какой-то момент он даже усомнился, не привиделись ли ему все его злоключения. Сейчас реальна была лишь улица, наполнявшая его ноздри вонью сгоревшего дизельного топлива, и этот смрадный чад представлялся Томашу тонким ароматом чудотворного бальзама.

«Мерседес» кружил по Тегерану минут двадцать. Они проехали через торговую зону прилегающих к базару кварталов, потом обогнули утопающий в зелени ухоженного сада дворец Голестан — ансамбль великолепных зданий с пышными фасадами, увенчанных величественными башнями и замысловатыми куполами.

Оставив позади Голестан, автомобиль обогнул громадную площадь Имама Хомейни и вывернул на проспект, параллельно которому тянулся благоустроенный сквер. В самом его конце водитель взял вправо и плавно остановил машину перед новым жилым домом. В соответствии с исполняемой ролью личного шофера иранской матроны Саббар быстро вышел из машины и распахнул, склонившись в почтительном поклоне, заднюю дверцу.

Он проводил закутанную в черное «хозяйку» к подъезду здания и нажал на латунной панели с номерами квартир соответствующую кнопку. Голос из громкоговорителя осведомился, что угодно звонившему. Саббар назвался, дверной замок немедленно зажужжал и с металлическим щелчком открылся. Иранец выразительно посмотрел на Томаша и услужливым жестом пригласил проследовать за ним в вестибюль. Там он вызвал лифт, и вдвоем они поднялись на третий этаж, где в холле их поджидала пышнотелая персиянка в шальвар камизе из легкой золотой парчи.

— Добро пожаловать, профессор, — приветствовала она Томаша. — Рада вашему освобождению.

— Однако, мне кажется, не более, чем я сам.

Женщина улыбнулась.

Они вошли в квартиру, и Саббар немедленно куда-то исчез, а хозяйка проводила Томаша в гостиную и предложила ему сесть.

— Если желаете, можете снять чадор.

Томаш не стал дожидаться повторного приглашения, он быстро стащил через голову длинное черное покрывало.

— Так вы себя лучше чувствуете?

— Значительно лучше. — Историк устроился на диване и попытался расслабиться. — Вы можете мне объяснить, что вообще происходит? Кто вы?

— Меня зовут Хамидэ, но, боюсь, я не вольна давать вам пояснений. Вскоре здесь появится человек, который ответит на все ваши вопросы. Не желаете ли пока подкрепиться?

— Еще как желаю! — воскликнул он.

Хамидэ исчезла в коридоре, оставив Томаша одного. Он почувствовал, что засыпает.

«Дзинь».

Неожиданный звук резко вывел его из дремы.

В коридоре послышались шаги, и Томаш увидел торопившуюся в соседний с гостиной холл Хамидэ. Иранка сняла трубку домофона и обменялась с кем-то парой слов. Повесив трубку, она обернулась к Томашу.

— Сейчас придет тот, кто сможет вам все объяснить.

Хамидэ сняла предохранительную цепочку, открыла входную дверь и удалилась. Томаш в ожидании замер. Он слышал, как лифт спустился, постоял мгновение и стал подниматься. Видел, как ярко освещенная кабина плавно всплывала снизу, как она с легким подскоком остановилась на этаже и как со стуком отворилась ее дверца. Человек, который вышел из лифта, в первый миг показался ему просто темным размытым пятном, тенью, но вскоре обрел четкие очертания.

Их взгляды встретились.

Когда она вышла из лифта, Томаша удивило скорее не то, что это она, а то, что он как будто этого и ожидал.

Его глаза видели в дверном проеме высокую стройную фигуру. Томаш поднялся, но не смог сделать ни шага. Они стояли и безмолвно смотрели друг на друга. Ее пухлые, слегка приоткрытые губы подрагивали, на высокий лоб падали выбившиеся прядки черных волос, в прекрасных янтарных глазах светились беспокойство, нетерпение, облегчение.

И тоска.

— Ариана…

Уписывая сочное «горме-сабзи» — блюдо из мелко нарезанного мяса с фасолью и зеленью, которое ему принесла Хамидэ, Томаш рассказывал Ариане о приключившемся с ним в последние четыре дня. Иранка слушала молча и лишь качала головой.

— Через это проходит так много людей, — вздохнула она. — И Эвин — не самое страшное из мест заключения.

— Да, есть еще и пресловутая 59-я тюрьма, куда меня везли.

— О, на самом деле их множество. Пятьдесят девятая расположена на проспекте Валиаср, и она, возможно, еще и поэтому наиболее известна, но помимо нее существует множество других. Например, тюрьма номер 60, центр содержания «Эдара Амакен»[15], «Таухид». Иногда несколько таких заведений закрывают, но через какое-то время открывают новые. — Она опять покачала головой. — И на словах никто к этому не причастен.

— Как вы узнали, где я был?

— У меня есть свои люди в Национальном управлении тюрем. Эвин находится в ведении этой конторы, правда, на бумаге, а реально там заправляют совсем иные организации. Я знала, что в Эвине вам придется хлебнуть лиха, но хоть как-то утешало, что по крайней мере вы в легальной тюрьме. Если бы вы оказались в нелегальной, не было бы никаких гарантий вновь увидеть вас живым. Я переговорила со своими друзьями, связанными с реформистским движением, и попросила их помочь.

— Похитить меня из Эвина?

— Нет-нет. Пока вы находились в Эвине, мы ничего не могли сделать. Ключевым моментом была организация вашего перевода в один из центров содержания. Во-первых, вне стен тюрьмы похищение осуществить значительно проще. А во-вторых, поскольку центры содержания — учреждения незаконные, и по выходе из Эвина, с юридической точки зрения, вы перестали считаться задержанным. Если бы операция провалилась и нас схватили, какие бы обвинения нам предъявили? В преднамеренном блокировании уличного движения? Или в попытке предотвратить незаконное содержание под стражей? Формально в данный момент вы были бы свободным гражданином, и на этом бы строилась наша защита. Вчера я уже располагала сведениями о том, что сегодня, если вы откажетесь сотрудничать со следствием, вас переведут в 59-ю тюрьму. Таким образом, на подготовку операции у нас были почти сутки.

Томаш отодвинул в сторону пустую тарелку и легонько коснулся руки Арианы.

— Вы восхитительны, — негромко сказал он. — И… и я обязан вам жизнью…

Иранка вскинула на него ставшие еще больше глаза и как бы случайно задела кончиками пальцев его запястье. Но тут из коридора послышался какой-то шум. Ариана бросила косой взгляд на дверь гостиной, и на лице у нее промелькнула досада.

— Что вы… я ничего такого не сделала… это был мой долг. Не могла же я позволить, чтобы они вас убили!

— Вы сделали гораздо больше, чем просто исполнили долг, — Томаш уже гладил ее руку. — Гораздо больше.

Ариана нехотя убрала руку.

— Извините, но я должна… — Она умолкла, не зная, что сказать.

Томаш улыбнулся.

— Да, я понимаю. И не хочу создавать вам трудностей.

Еще более прекрасная в своем замешательстве, Ариана опустила взгляд на расстеленный на полу персидский ковер. Оба смущенно молчали, все еще пребывая под очарованием взаимного прикосновения. Размеренное течение беседы прервалось, разговор угас, но одновременно вышло наружу то, что подспудно теплилось внутри. Как скрытый огонь, который тлеет где-то в глубине, горит медленно и незаметно, но однажды вспыхивает пожаром.

— Томаш, — наконец нарушила она молчание. — Можно я задам вам деликатный вопрос?

— Конечно.

— Скажите, зачем вы были в министерстве в час ночи?

Застигнутый врасплох, Томаш посмотрел на нее долгим взглядом. Он с радостью ответил бы на любой ее вопрос, но только не на этот.

— Я хотел увидеть рукопись.

— Это я понимаю. Но почему глубокой ночью? Почему взломав дверь кабинета «К» и сейф?

Томаш почувствовал огромное желание открыться Ариане, излить душу и рассказать все как есть. Однако истина была слишком опасной и означала, что в определенном смысле он предал ее, злоупотребил ее доверием.

— Я… как бы это выразиться… ощутил… ну… мною овладело типа неудержимое любопытство. Мне обязательно надо было ее видеть, чтобы убедиться… что меня не вовлекли в проект военного назначения.

— Проект военного назначения?

— Отказ позволить мне ознакомиться с текстом лично или хотя бы на словах передать его содержание вызвал у меня подозрения. С учетом международной полемики по поводу иранского ядерного проекта, в том числе в ООН, и непрекращающихся американских угроз, кое-какие вещи меня очень обеспокоили.

— Я вас понимаю.

— Я начал нервничать и хотел разобраться, что происходит на самом деле.

— А человек, который был с вами? Кто он? Томаш и вправду запамятовал, что цэрцушника звали Багери, поэтому ответ его прозвучал совершенно естественно.

— Моса? Тип, с которым я познакомился на базаре.

— Моса, вы говорите?

— Да, — подтвердил Томаш. — Вы знаете, что с ним?

— Знаю. Он был ранен той ночью и спустя несколько часов умер в госпитале.

— Бедняга.

— Он был специалистом по вскрытию замков… Только круглый идиот на моем месте этим не воспользовался бы, вы не находите? Поэтому я и решил нанять его. — Португалец сделал неопределенный жест. — А все остальное вам известно.

— Н-да, мягко говоря, вы проявили неблагоразумие, Томаш.

— Конечно, — согласился он и резко наклонился к ней, будто в голову ему пришла идея. — А можно теперь я задам вам деликатный вопрос? О чем говорится в рукописи Эйнштейна?

— Извините, но этого я вам не могу открыть. Одно дело — спасти вас, и совсем другое — предать родину.

— Вы опять правы. Забудьте. — Томаш быстро махнул рукой, как бы отметая свой вопрос. — Но на это-то вы, должно быть, сможете дать ответ… — произнес он, будто рассуждая вслух.

— На что?

— Что произошло с профессором Сизой?

У иранки бровь поднялась дугой.

— Почему вы думаете, что профессор Сиза имеет к нам какое-то отношение?

— Я могу быть наивным растяпой, но я не глупец.

На лице Арианы вновь появилось выражение озабоченности.

— Сожалею, но данную тему я тоже не могу комментировать.

— Почему? Это же, полагаю, не сопряжено с предательством родины.

— Дело не в этом, — возразила она. — Если моему руководству станет известно, что вы знаете много такого, что вам не положено знать, подозрения падут в первую очередь на меня.

— Вы снова правы, конечно, правы.

— Но я могу намекнуть. Существует некая связь между профессором и отелем «Орчард». Это название нацарапано карандашом почерком профессора Сизы на обороте одной из страниц рукописи Эйнштейна.

— Неужели? — удивился португалец. — Любопытно…

Ариана повернула лицо к окну и вздохнула. Солнце уже начало клониться к прямоугольным силуэтам зданий, расцвечивая голубизну неба пурпурно-алыми узорами и отбрасывая причудливые тени на рваные облака, плывущие над линией городского горизонта.

— Мы должны вывезти вас отсюда, — она продолжала смотреть в окно, и в голосе ее звучала печаль.

— Из этой квартиры?

— Из Ирана. — Теперь она смотрела ему прямо в лицо. — Ваше пребывание здесь представляет серьезную опасность и для вас, и для меня, и для моих друзей. Но проблема в том, что вывезти вас за пределы страны не так просто.

Историк наморщил лоб.

— Я знаю один канал. Моса подготовил отход и основные детали плана сообщил мне. В одном из иранских портовых городов меня ждет рыбацкая шхуна.

— Вот как? Где?

— Название выпало у меня из памяти.

— Это в Персидском заливе?

— Нет-нет. Где-то на севере.

— На Каспийском море?

— Да. Но название места я не могу вспомнить.

— Может быть, Нур?

— Нет, точно нет. Я помню, что название было длинное.

— Махмудабад?

— Уф… не знаю… может быть, но я не уверен… Там вроде бы какие-то развалины есть… связанные с кем-то из Великих: то ли с Карлом, то ли с Александром…

— Стена Александра?

— Да… может быть… А вам это о чем-нибудь говорит?

— Естественно. Стена Александра обороняла рубежи цивилизованного мира. Она проходила невдалеке от границы с нынешним Туркменистаном, протянувшись от горного Голестана до побережья Каспия. По крайней мере так гласит легенда. Стену воздвигли в VI веке.

— И поблизости от нее есть какой-нибудь портовый город?

Ариана подошла к полке с книгами и вернулась на место с географическим атласом. Разложив фолиант на коленях, открыла его на странице с картой Ирана. Глаза ее внимательно двигались по побережью Каспийского моря, отыскивая ближайший к руинам стены Александра порт.

— Бендер-Торкеман?

— …Кажется да. — Томаш сел к ней поближе и наклонился над картой. — Покажите, где это.

Иранка пальцем указала на точку, рядом с которой значилось произнесенное ею название.

— Вот здесь.

— Точно, — уже не сомневаясь, сказал Томаш и повторил название, — Бендер-Торкеман.

— И что там в Бендер-Торкемане?

— Шхуна под названием «Баку».

— В таком случае мы не должны терять время. Надо как можно скорее доставить вас туда.

Перед расставанием они дружески обнялись на глазах у Хамидэ и Саббара. Томаш отдал бы все на свете, чтобы хоть на один-единственный миг остаться с Арианой наедине.

Он нежно поцеловал ее в обе щеки и с внутренним усилием отстранился.

— Вы мне напишете? — еле слышно спросила она и прикусила нижнюю губу.

— Да.

— Обещаете?

— Обещаю.

— Поклянитесь Аллахом.

— Я клянусь вами.

— Мною?

— Да. Вы для меня значите больше, чем Аллах. Гораздо больше.

Он повернулся и, стараясь не оглядываться, быстро пошел прочь. Выйдя вместе с Саббаром из квартиры и направляясь к лифту, Томаш услышал позади себя звук закрывшейся двери.

Погруженный в себя и даже подавленный, Томаш вошел в кабину подъехавшего лифта. В руках он держал сложенный чедор, который мгновением раньше ему успела сунуть Хамидэ.

— Ариана ghashang, — сказал Саббар, когда лифт дернулся и начал спускаться.

— Что? — встрепенулся Томаш.

— Ариана ghashang, — повторил водитель, причмокнув губами. — Ghashang.

— Да, — меланхолично улыбнулся португалец, — она красивая, это так.

Саббар указал на покрывало, напоминая, что пора его надеть. Томаш нырнул головой в черную ткань, и на первом этаже из лифта вышла уже иранская матрона.

XX

«Мерседес» с черепашьей скоростью пробирался через город в плотном транспортном потоке, превратившемся в этот час в одну сплошную пробку, которая медленно ползла по запутанным артериям иранской столицы. Миновав необъятную площадь Имама Хомейни, они углубились в лабиринт улиц, ведущих в восточные районы Тегерана. Томаш напряженно следил из авто за обстановкой. Внимание его обострилось настолько, что глаза, нервно бегавшие туда-сюда, выхватывали из зрительного ряда даже невероятно мелкие детали. В каждой машине и каждом лице он ожидал увидеть угрозу; в любом звуке, будь то гудок клаксона или выкрик уличного торговца, готовился услышать сигнал тревоги; всякое резкое торможение воспринимал как прелюдию нападения.

Он уже несколько раз повторял себе, что все в порядке и воображение оказывает ему дурную услугу. Они с Арианой решили, что ехать в Бендер-Торкеман на автомобиле рискованно, поскольку власти наверняка объявили беглеца в розыск и запросто могли перекрыть шоссейные дороги. А потому выбор пал на общественный транспорт. Облаченному в чадор Томашу отводилась роль благочестивой мусульманки, соблюдающей обет молчания, а Саббар выступал в качестве ее проводника и посредника в общении с окружающими.

В полном соответствии с планом, примерно через полчаса езды в хаосе предвечернего движения они достигли первой промежуточной цели.

— Terminal e-shargh, — объявил Саббар, припарковывая «мерседес» на противоположной стороне.

Восточный автовокзал связывал столицу с густонаселенными провинциями Хорасана и прикаспийской области. Поэтому, посмотрев на него, Томаш не мог не удивиться его малым, если не сказать убогим размерам.

Перейдя улицу, они вошли на станцию, заполненную людьми с поклажей, которые суетились и гомонили вокруг рычащих дизелями и чадящих выхлопами автобусов, и направились к кассам. Саббар купил билеты и знаком попросил Томаша поторопиться, поскольку до отправления их рейса оставались считанные минуты. Автобус оказался грязным и очень старым, он был набит битком крестьянами и рыбаками с темными от загара физиономиями, а также женщинами в чадорах.

Всякий европеец с трудом удержался бы от гримасы отвращения: на полу в проходе валялись объедки и мусор, громоздились клетки с курами, утками, цыплятами. В воздухе стоял крепкий запах птичьего корма и помета, человеческой мочи и пота, а ко всему этому примешивался висевший над автовокзалом тошнотворный смрад солярки.

Ровно в шесть автобус отправился в путь. Дергаясь и подпрыгивая, извергая из выхлопной трубы густые клубы черного дыма, он с яростным ревом влился в транспортный поток Тегерана — адское столпотворение безумно маневрирующих, гудящих и резко тормозящих машин. Потребовалось почти два часа, чтобы, поминутно останавливаясь и снова трогаясь, пробраться сквозь окраинные районы. Выбравшись наконец за городскую черту, автобус покатил по почти пустому шоссе к подножью гор.

Вскоре начались бесконечные зигзаги, подъемы и спуски горного серпантина. На крутых виражах за кромкой дорожного полотна свет фар выхватывал из темноты покрытые снегом обрывы. От беспрестанной болтанки, удушливого запаха горючего и ощущения, что чадор кольцом сдавливает голову, Томаша стало укачивать, и, пытаясь справиться с подступавшей тошнотой, он приоткрыл окно, чтобы подышать холодным разреженным воздухом Эльбурских гор.

К одиннадцати ночи они прибыли в Сари, город на севере Ирана, и сразу же разместились в маленькой гостинице под названием «Постоялый двор». Саббар попросил, чтобы ужин им подали в комнаты, и каждый ушел к себе. Сидя на кровати уже без чадора, Томаш поедал «кебаб» и любовался в окно спящим городом и причудливой белой башней с часами на центральной площади.

На следующее утро они сели на автобус, идущий в Горган, и при свете утреннего солнца Томаш впервые смог оценить красоты местности этого прилегающего к Каспию района. Пейзаж тут разительно отличался от тегеранского. Если из столицы вид открывался на суровые горы с островерхими снежными пиками, перед которыми лежали каменистые бесплодные земли, то здесь росли пышные и густые, почти тропические леса, порождение микроклимата, образовавшегося между мощной горной грядой и спокойной гладью моря.

Через три часа они добрались до Горгана и остались на автостанции ждать пересадки на новый маршрут. Площадь Энкелаб, где находилась конечная станция, плавилась от палящей жары, но сесть на автобус удалось лишь к обеду. Эта старая развалюха, подпрыгивая на колдобинах, тащилась по глубокой колее грунтовых дорог, проложенных прямо через буйную прибрежную растительность. Через два часа тряского пути Томаш увидел вдалеке первые признаки жизни — небольшие строения, четко вырисовывавшиеся на фоне пронзительно синего Каспийского моря.

Это был Бендер-Торкеман.

Городок состоял из почти одинаковых приземистых домишек, зато его жители, в основном туркмены, были необычайно живописны. Сойдя с автобуса, Томаш с интересом смотрел на мужчин и женщин в яркой одежде, праздно разгуливавших по улицам. Рынок был открыт, но ассортимент товаров разнообразием не отличался: немного рыбы, кое-какая одежда и развалы кустарно сработанной обуви.

По заброшенной узкоколейке со сгнившими шпалами они двинулись в направлении нефтехранилища. Впереди шествовал Саббар, за ним — Томаш, задыхаясь в своем чадоре. Миновав вонявшие машинным маслом и бензином резервуары, путники встали как вкопанные — их глазам открылось море и деревянные сваи причалов.

Три рыбацких шхуны плавно покачивались на зеркальной поверхности Горганского залива. Воздух у берега пах солью и йодом, над подернутой легкой зыбью водой разносились крики чаек. И хотя никогда раньше на Каспии Томаш не бывал, знакомые с детства запахи и звуки делали это место близким его сердцу.

Португалец приблизился к кромке прибоя и сквозь сетку чадора попытался разобрать названия суденышек.

«Анахита».

Нет, не то.

Томаш продвинулся на сотню шагов в сторону второго судна — выкрашенного в красный и белый цвета небольшого рыболовецкого траулера, который стоял на якоре невдалеке от берега. Над его развешенными для просушки сетями с клекотом носились чайки. На борту значилось: «Баку».

Томаш содрал с себя чадор и бросил на землю. Легкий бриз приятно овеял распаренное лицо, взлохматил волосы. Испытывая непередаваемое облегчение, португалец зажмурился и поднял к небу лицо. Ноздри его глубоко вдыхали соленый аромат, грудь наполнялась вольным морским воздухом, ноги утопали в белоснежной пене прибоя. Дуновения ветра представились ему в эту минуту дыханием Бога.

Наконец Томаш открыл глаза и посмотрел на кораблик.

— Э-ге-гей! — сложив рупором ладони, крикнул он.

Разнесшийся над умиротворенной водной гладью возглас вспугнул чаек. Птицы облачком взметнулись вверх и, грациозно взмахивая крыльями, описали в небе широкий круг.

— Э-ге-гей! — закричал снова Томаш.

— Chikar mikonin? — донеслось с борта.

Томаш набрал воздуха в легкие и что было силы заорал:

— Мохаммед!

Рыбак немного поколебался.

— Ye lahze shabr konin, — ответил он наконец и жестом велел подождать.

Томаш замер в ожидании, молясь про себя, чтобы все вышло, как задумано. Судно хрупкой скорлупкой покачивалось в такт штилевой зыби, убаюкиваемое криками чаек и шорохом прибойной волны.

Спустя полминуты на палубе появились двое — рыбак и другой мужчина, который по-английски обратился к стоявшим на берегу:

— Меня зовут Мохаммед. Я могу вам помочь?

Томаш чуть не подскочил от радости.

— Да, можете! — воскликнул он с улыбкой облегчения. — Вы собираетесь на хадж в Мекку?

Несмотря на разделявшее их расстояние, историк видел, как Мохаммед улыбнулся.

— Иншаллах!

XXI

Рыболовецкая шхуна, рассекая носом потемневшую каспийскую воду, направлялась в открытое море. Фигура Саббара на берегу быстро уменьшилась до размера точки, а затем и вовсе пропала из виду. Чайки на небольшой высоте летели за кормой, сопровождая судно в напрасной надежде, что кто-нибудь бросит им рыбину. Но часы досуга, когда моряки забавлялись, играя с птицами, кончились, и сейчас все были заняты работой.

Томаш почувствовал, что к нему кто-то подошел. Обернувшись, он увидел Мохаммеда, который молча смотрел на удалявшийся песчаный берег, где уже не было видно Саббара. Капитан корабля, азербайджанец с седеющей бородой, аккуратно подстриженными шелковистыми волосами и ухоженными, безупречно чистыми ногтями, нисколько не походил на рыбака. Внешность выдавала в нем не чуждого сибаритству городского жителя.

— Еще бы немного, — начал разговор Мохаммед, — еще один день, и мы бы ушли без вас. Вам повезло, что вы нас застали. — Мохаммед кивнул подбородком в сторону, где недавно виднелся силуэт Саббара, и спросил: — Он тоже из наших?

Томаш отрицательно покачал головой.

— Кто же он?

— Просто водитель.

— Водитель? — бровь у Мохаммеда поползла вверх. — А его проверяли?

— Это длинная история, — Томаш устало вздохнул. — Одно вам скажу: Саббар — один из тех, кто спасли мне жизнь.

Крепчавший бриз еще негромко шумел в снастях, но уже почти заглушал крик чаек и мерное урчание судового двигателя. К серо-голубому цвету неба примешивались теплые оттенки, но берег, вдоль которого, разрывая горизонт, простиралась цепь Эльбурских гор, озарялся ледяным светом, отраженном снегами вершин. Солнце стремительно катилось вниз, словно желая слиться с морем.

Опускалась ночь.

Капитан, осознав бесполезность усилий согреться энергичным растиранием рук, сдался перед Бореем и, обернувшись, известил:

— Я пошел вниз. Тем более что пора включать телефон и связываться с центром.

Ночь упала на Каспийское море как плотное покрывало, окутав шхуну непроглядной, бездонной тьмой. Лишь изредка у самого горизонта из густой чернильной мглы выныривали пляшущие на водной ряби огоньки, выдавая присутствие рыбацких судов или паромов, перевозивших пассажиров и грузы с одного берега на другой.

Не чувствуя холода, Томаш остался на палубе и перебрался на нос. Три дня он провел заживо погребенным в бетонном склепе, и теперь никакой студеный ветер, бьющий в лицо, и уж тем более просто темная ночь не мешали ему ощущать всеми фибрами души бесконечную огромность неба.

Дверь рубки открылась, и на палубу вышел один из говоривших по-английски морячков.

— Мистер, идите сюда, — сказал он. — Вас зовет капитан.

В рубке работал обогреватель и горел яркий свет, но накурено было так, что хоть топор вешай. Морячок указал на крутые ступеньки. Спустившись по ним, Томаш попал в небольшое помещение. Мохаммед сидел в наушниках с микрофоном. Провод от гарнитуры соединялся с электронным устройством, установленным в стенной переборке.

— Вы звали меня?

Мохаммед жестом пригласил его сесть.

— Лэнгли на связи.

Португалец уселся и стал ждать. Капитан диктовал в микрофон нескончаемые цифры, перемежаемые словами типа «fox trots», «papa», «kilos»[16]. Завершив сеанс радиосвязи, он снял гарнитуру и передал ее Томашу.

— Они хотят переговорить с вами, — сообщил Мохаммед.

— Кто «они»?

— Берти Сисмондини, сотрудник оперативного директората, курирующий деятельность в Иране.

Томаш надел наушники, приладил микрофон.

— Hello!

— Профессор Норона?

Невидимый собеседник говорил с типично американским произношением, слегка гнусавя, и, как большинство англосаксов, произнес его фамилию неправильно.

— Да, это я.

— С вами говорит Берти Сисмондини, я отвечаю за операции агентурной сети в Иране. Прежде чем мы начнем, хочу заверить вас, что для нашего разговора используется защищенный канал связи.

— Очень хорошо, — ответил Томаш, которому, по большому счету, не было до этого никакого дела. — Я готов.

— Профессор, несколько дней назад исчез наш ведущий тегеранский агент, который должен был осуществить совместно с вами операцию и организовать ваш выезд из страны. Наш человек перестал передавать информацию. Кроме того, мы потеряли след еще одного агента, а в довершение ко всему вы тоже все это время находились вне поля нашего зрения. Здесь очень обеспокоены этими обстоятельствами. Не могли бы вы объяснить, что произошло?

— Видите ли, один ваш агент, по-видимому, погиб.

На кругом конце канала связи возникла пауза.

— Вы уверены?

— Собственными глазами я видел только, как иранцы кучей навалились на него, и слышал, как прогремело несколько выстрелов. И все. Потом мне сказали, что он якобы получил ранение и умер в больнице. Что же касается второго, Бабака, то о нем мне ничего не известно.

Томаш подробно рассказал обо всем, что произошло в министерстве, а также о своем заключении в Эвине. Описал, как его освободили во время перевозки в другую тюрьму, пересказал то, о чем ему поведала Ариана, особо отметил ее содействие в обеспечении его выезда из Ирана.

— Эта барышня — прямо находка, — выслушав его до конца, высказал свое мнение Сисмондини. — Как вы полагаете, не согласится ли она поработать на нас?

— Даже и не думайте об этом! — возвысил голос Томаш.

— Окей, — уступил американец, удивленный решительным отпором. — Это была только идея, успокойтесь.

Удивительно, с какой легкостью и бесцеремонностью ответственные лица американского разведывательного ведомства распоряжаются чужими жизнями, не утруждая себя выбором средств. Войдя в раж, Томаш решил разом разобраться с тем, что гвоздем сидело у него в голове все последние дни.

— Послушайте, — сказал он. — У меня есть к вам вопрос. Вы давали распоряжение вашему агенту… с которым мы были в министерстве, вы приказывали ему… убить меня, если нам будет грозить задержание?

— Как вы сказали?

— Когда в министерстве нас обложили со всех сторон, Моса настаивал, чтобы я сделал себе укол какого-то яда. Вы давали ему такой приказ?

— Видите ли, подобная норма распространяется на все операции, имеющие особое значение, так что…

— Я понял, — подвел черту Томаш. — И хотел бы еще поинтересоваться, почему меня не сочли нужным предупредить о подобной возможности?

— По одной простой причине: если бы вам была известна данная норма безопасности, вы никогда не согласились бы участвовать в операции. Сожалею, но в крайних случаях подобная мера предусмотрена. Хотите вы того или нет, но жизнь одного человека — ничто по сравнению с национальной безопасностью Соединенных Штатов.

— Знаете, лично для меня это не так.

— Все зависит от точки зрения, — продолжил Сисмондини. — И, как видите, наш человек в Тегеране поступил строго в соответствии с нормами безопасности — не дал захватить себя живым.

— Вообще-то, как я сказал, он, кажется, был жив, когда его взяли. А умер позже, в больнице.

— В сухом остатке это одно и то же. Вот если бы он выжил и его стали допрашивать… Иранцы нашли бы способ развязать ему язык, выудить всю информацию, и тегеранская операция серьезно скомпрометировала бы имидж США. Поэтому для нас столь важны все детали произошедшего. Да, кстати, и с вами иранцы сделали бы то же самое.

— Но не сделали.

— Не успели, слава богу. — Американец, очевидно, уже намеревался завершить разговор, но вместо этого вдруг произнес несколько изменившимся тоном: — Извините, подождите минутку… Я прощаюсь, и… тут есть еще одно лицо, желающее с вами переговорить, окей?

— Хорошо.

— Минутку.

На линии послышались шорохи и щелчки, затем заиграла музыка: очевидно, связь переключили на нового абонента. Спустя пару секунд он вступил в разговор.

— Хэллоу, Томаш.

Португалец мгновенно узнал этот хрипловатый немного тягучий голос, этот обманчиво спокойный тон, таящий угрозу и плохо скрытую агрессию.

— Мистер Беллами?

— You’re a fucking genius.

Не оставалось никаких сомнений — с ним говорил Фрэнк Беллами, шеф научно-технического директората.

— Как поживаете, мистер Беллами?

— Даже не знаю, что сказать. Вы провалили дело.

— Ха, вот оно что! Но это не совсем так…

— Рукопись у вас с собой?

— Нет.

— Вы ее читали?

— Н-нет, но…

— Значит, вы провалили дело, — перебил его Беллами голосом твердым и холодным, как лед. — По основным параметрам задача не выполнена.

— Во-первых, я не могу нести ответственность за операцию по похищению рукописи. Не знаю, помните ли вы, что я не являюсь сотрудником вашей гребаной конторы и не готовился для участия в вооруженных налетах. Если операция и провалена, то только потому, что ваш человек был недостаточно профессионален, чтобы осуществить ее успешно.

— Ладно вам, — ослабил нажим цэрэушный босс. — Моему коллеге из оперативного директората, думаю, это небезынтересно услышать.

— Во-вторых, у меня есть предположения о местонахождении профессора Сизы. Отель «Орчард».

Беллами сделал паузу.

— А где это? — спросил он.

— Не знаю. Кроме названия других данных у меня нет.

— Хорошо, я дам указания навести справки.

— В-третьих, хотя иранцы так и не позволили мне ознакомиться с рукописью, я знаю, что сами они пребывают в растерянности по поводу ее содержания и не имеют представления, как толковать текст.

— Кто вам это сказал?

— Что?

— Кто из иранцев сообщил вам, что они растеряны и не могут понять рукопись?

— Ариана Пакраван.

— А, исфаханская красавица. — Фрэнк Беллами снова сделал паузу. — Она действительно божественна в постели?

— Что, извините?

— Вы меня прекрасно слышали.

— Отвечать на подобного рода дурацкие вопросы считаю ниже своего достоинства.

Беллами разразился хохотом.

— Какие мы чувствительные! Я вижу, вы в плену страсти…

— Хватит! — запротестовал Томаш. — Вы будете слушать то, что я хочу сказать?

Американец тотчас сменил тон.

— Вы утверждаете, что иранцы испытывают растерянность по поводу документа.

— Судя по всему, они не представляют, что с ним делать. Насколько я понял, по их мнению, ключ к пониманию рукописи кроется в оставленных Эйнштейном двух зашифрованных сообщениях. К этим двум сообщениям я имел доступ. И они у меня с собой. А одно я расшифровал.

Возникло недолгое молчание.

— Ну что я говорил? — воскликнул Беллами. — You’re a fucking genius!

Томаш рассмеялся.

— Вы не ошиблись.

— И что открылось в расшифрованном сообщении?

— Вообще… если быть полностью откровенным, я и сам толком не понял.

— Что вы хотите этим сказать? Так вы его расшифровали или не расшифровали?

— Да, расшифровал, — подтвердил португалец, — но у меня такое впечатление, что расшифрованное сообщение тоже является шифром, — объяснил он. — Это как многослойный пирог из шифров, понимаете? Расшифровав каждое последующее сообщение, каждый раз опять сталкиваешься с новым шифром.

— А вы чего хотели? Не забывайте, автор этого документа — самый умный человек из всех когда-либо живших на земле. Поэтому загадки, придуманные им, не могут не быть чрезвычайно сложными.

— Возможно, вы и правы.

— Ясно, что прав. Но мы опять отвлеклись. Скажите, что же говорится в сообщении, которое вы расшифровали?

— Минутку.

Томаш принялся лихорадочно хлопать себя по карманам, однако, как ни удивительно, сложенный вчетверо листок оказался там, куда он его и положил. Тюремщики Эвина были изощренными садистами, но его одежду они почему-то не обыскали. Или, может, просто не ожидали, что арестант так внезапно их покинет.

— Сколько можно ждать? — раздраженно спросил Беллами.

— Да-да, сейчас, — Томаш развернул листок.

— Так читайте!

Историк пробежал глазами нацарапанные на бумаге строки.

— Итак, расшифрованная мной загадка — это четверостишие, написанное на титульном листе рукописи сразу под заглавием.

— Что-то вроде эпиграфа?

— Да, точно. Эпиграф. Вещь довольно мрачная, — заметил Томаш. — Слушайте, — он прокашлялся и зачитал: — «Terra if fin, de terrors tight, Sabbath fore, Christ nite».

— Я уже читал это! — возмутился Беллами. — Наш человек прислал мне этот стих неделю или две назад.

— Ну да, это я передал ему текст. И я расшифровал сообщение, скрытое в этих стихах.

— Говорите.

Томаш перевел глаза на текст на немецком языке.

— Я обнаружил, что это анаграмма. В стихах на английском языке скрывалось сообщение на немецком. И гласит оно следующее. — Томаш попытался подражать немецкому произношению: — «Raffiniert ist der Herrgott, aber boshaft ist er nicht».

На другом гонце линии возникла пауза.

— Вы можете повторить? — попросил Беллами изменившимся голосом.

— «Raffiniert ist der Herrgott, aber boshaft ist er nicht», — прочел Томаш. — Это означает: «Изощрен Господь Бог, но не злонамерен».

— Это невероятно! — воскликнул Беллами.

Томашу показалась странной столь эмоциональная реакция собеседника.

— Это в самом деле удивительно…

— Удивительно? Нет… более чем удивительно! Настолько, что мне даже трудно поверить!

— Ну да, фраза действительно…

— Вы не понимаете, — перебил Томаша собеседник. — Я уже слышал эту фразу из уст самого Эйнштейна. В 1951 году, во время встречи в Принстоне с тогдашним премьер-министром Израиля, Эйнштейн произнес именно эти слова. Я был там и все слышал. — Пауза. — Вот. Передо мной запись разговора Эйнштейна и Бен-Гуриона. В какой-то момент они перешли на немецкий. Эйнштейн сказал: «Изощрен Господь Бог, но не злонамерен».

— В ответ Бен-Гурион спросил: «Что вы хотите этим сказать?» Эйнштейн: «Природа скрывает свою тайну в силу собственного величия, а не из коварства».

XXII

Томаш Норонья, увидев вдруг выросшую слева от шоссе Коимбру, образ которой ассоциировался у него с замком на вершине меловой горы, чуть не закричал от радости. Город на берегу Мондегу словно светился внутренним светом, наслаждаясь лучами веселого солнца и веявшим с реки приятным ветерком. Белые фасады и кирпично-красные крыши придавали древнему бургу какой-то уютный, почти домашний вид. И действительно, ни в каком другом месте Томаш не чувствовал себя так хорошо и удобно, как здесь, где был его родной очаг. Сама эта земля и стоящие на ней дома, казалось, принимают его в распростертые объятия, как встречающая сына мать.

Последние трое суток прошли в сплошных переездах. Сначала историк пересек в северном направлении Каспийское море, завершив плавание в Баку. В столице Азербайджана Мохаммед постарался достать ему билет на ближайший рейс до Москвы, и Томаш вылетел туда без задержки на первом же Ту-154. Переночевав в красивом отеле в самом центре города, рядом с Кремлем, на следующее утро он покинул российскую столицу и, пролетев надо всей Европой с востока на запад, в середине того же дня приземлился в Лиссабоне. В обычных обстоятельствах он бы из аэропорта поехал прямо к себе, но сейчас, несмотря на усталость и нервное переутомление, такую возможность даже не рассматривал. Учитывая состояние здоровья отца, своим первейшим долгом Томаш считал повидаться с ним.

Еще в лиссабонском аэропорту он купил открытку и, черкнув на ней пару слов, отправил Ариане. Сообщил, что добрался без приключений, передал приветы и поставил подпись: Шамот. Криптоаналитик прибег к небольшой хитрости — свое имя написал наоборот — на тот случай, если весточку вдруг перехватит ВЕВАК или любая другая могущественная иранская служба.

Томаш уже точно знал, что в скором времени ему так или иначе предстоит заняться проблемой взаимоотношений с иранкой. Ариана, особенно после всего, что она для него сделала, постоянно присутствовала в сознании Томаша, а это, по его мнению, могло свидетельствовать только об одном, а именно — о любви. С того момента как он расстался с ней, ее прекрасный образ каждую ночь виделся ему во снах. Память о завораживающим взгляде янтарных глаз будоражила душу. Чувствами владело воспоминание о кротком выражении лица и полных губах, приоткрытых в меланхоличной улыбке, словно освещенные солнцем лепестки алой розы. Высокая, стройная фигура, совершенные формы тела наполняли его сладострастным желанием. Однако более всего ему недоставало размеренно-напевных звуков ее тихого голоса. Томаша уже нисколько не удивляло, что он тоскует по Ариане, что ему хочется общаться с ней, вдыхать запах ее духов, просто быть с ней рядом. С этой женщиной он мог бы говорить, забывая о времени и обо всем на свете, пока минуты не превратятся в часы, а слова — в поцелуи.

Но пока еще было рано принимать решение о том, как быть с чувствами к Ариане. В первую очередь следовало повидаться с отцом. Затем предстояло решить проблему с ЦРУ — найти возможность прекратить нежелательную связь с американским ведомством. Томаш уже досыта наелся цэрэушными играми с подставами и не желал более оставаться слепым инструментом в руках бессовестных и циничных людей.

Настал час вернуть себе суверенное право быть хозяином своей судьбы.

Открыв дверь и увидев на пороге улыбающегося ей сына, Граса Норонья не сдержала радостного возгласа.

— Томаш! — она устремилась к нему с распростертыми объятиями. — Наконец-то ты вернулся!

Они обнялись.

— Все в порядке, мам?

— Более или менее, — ответила она. — Входи, сын, входи.

Томаш прошел в гостиную.

— Отец?

— Он в клинике на процедуре. Скоро его должны привезти.

Оба сели на диван.

— Как он вообще?

— Уже поспокойнее, бедняга. Какое-то время назад с ним не было никакого сладу. Чуть что — сразу уходил в себя, а уж если открывал рот, то доставалось сразу всем и вся. Послушать его, так доктор Гоувейа ни на что не годится, весь медперсонал — сплошные тупые животные, а заболеть вместо него должен бы был Шику-Выпивоха… короче, одно мучение!

— Но это у него уже прошло?

— Да, к счастью, да. Ведет себя более покладисто и, у меня такое впечатление, начал спокойнее все воспринимать.

— А что лечение? Процедуры эти дают результат?

Граса пожала плечами.

— Ой, не знаю я! — воскликнула она. — Я уже просто молчу.

— Почему?

— А что ты хочешь, чтобы я тебе сказала? Рентгенотерапия — очень сильное средство, понимаешь? И хуже всего то, что она его не вылечит.

— Он об этом знает?

— Знает.

— И как реагирует на это?

— Он надеется. У него, как у любого больного в подобных обстоятельствах и как у родственников таких больных, остается надежда.

— Надежда на что? На исцеление?

— Да, надежда, что вдруг появится или произойдет что-то новое, все сразу образуется и проблема решится сама собой. История медицины полна похожими случаями.

— Да, — согласился Томаш, почувствовав собственное бессилие чем-либо помочь отцу. — Будем надеяться на чудо.

Мать взяла сына за руки.

— Ну а ты как? У тебя все в порядке?

— Да, все в норме.

— От тебя не было никаких известий! Мы здесь все изнервничались, а мальчик молчит, будто воды в рот набрал и ничего не происходит.

— Ну, ты же знаешь, как это все, работа…

Дона[17] Граса отстранилась немного и оглядела Томаша с головы до ног.

— К тому же, как мне видится, ты очень похудел, сын. Какой же дрянью ты питался в пустыне?

— Я в Иране был, мам.

— О Боже, да не все ли равно! Разве этот твой Иран не в пустыне, по которой верблюды бродят?

— Ну что ты, нет, конечно, — ответил он, набираясь терпения для разбора географических заблуждений матери. — Иран, действительно, в тех краях, но никак не в пустыне.

— Не важно, — не стала спорить она. — Главное, что ты приехал оттуда тощий как вобла, да простит меня Господь! Бедуины тебя плохо кормили, да?

— Ну… вообще-то, я ел хорошо.

Мать с недоверчивым выражением лица посмотрела на него.

— Отчего же ты тогда такой худющий, а? Боже праведный, как будто из Биафры[18] вернулся!

— Ну, если честно, то несколько дней кормежка действительно была отвратительной…

Граса подняла правую руку ладонью вперед.

— Ага! Значит, мне не показалось! Я оказалась права! У тебя просто бзик — просиживаешь целыми днями напролет в библиотеках да музеях и забываешь пообедать… а потом… потом… — рука ее опустилась в сторону Томаша, как в суде прокурор указывает на обвиняемого, — посмотрите, вот он результат!

— Ну, может, и поэтому, — Томаша разбирал смех. — Забыл об обеде.

Мать поднялась с дивана, исполненная решимости.

— Ну теперь держись! Пока ты здесь, буду кормить тебя, как в Байрраде[19] поросят на убой откармливают, или я не Мария Граса Розенду Норонья! — произнеся страшную клятву, мать повернулась к выходу из гостиной. — Я тут приготовила жаркое из ягнятины, просто пальчики оближешь, ты слышишь меня? Вкуснятина получилась невероятная! Еще и добавку будешь у меня выпрашивать, вот увидишь. — Она поманила сына за собой: — Нечего на диване рассиживать, пошли быстро на кухню, давай-ка, вставай.

Томаш уже успешно расправился с порцией ягненка, запивая его ароматным красным вином с берегов Дору, когда зазвонил мобильник.

— Мистер Норона?

У Томаша глаза полезли из орбит. Голос, в очередной раз неправильно произнесший его фамилию, звучал с акцентом, который ни с каким другим спутать невозможно, а именно — с американским. Это могло означать только одно: что ЦРУ не собиралось оставлять его в покое.

— Да, это я.

— С вами говорят из офиса руководителя Научно-технического директората Центрального разведывательного управления, Лэнгли, Соединенные Штаты Америки. Связь осуществляется по защищенному каналу. Один момент, пожалуйста. С вам желает говорить господин директор.

— Хорошо.

На время переключения соединения в мобильнике заиграла музыка.

— Хэллоу, Томаш. Говорит Фрэнк Беллами.

Он мог бы и не представляться. Хрипловатый тягучий голос Беллами звучал настолько характерно, что Томаш сразу узнал американца.

— Здравствуйте, мистер Беллами.

— Наши парни обращались с вами хорошо?

— Только начиная с Каспийского моря, мистер Беллами. Только начиная с Каспийского моря.

— Вот так, да? А у вас имеются жалобы?

— Да так, ничего особенного, — ёрничал португалец. — Не считая того, что в Тегеране ваша горилла пыталась напичкать меня ядом из шприца.

Беллами засмеялся.

— С учетом последующих событий, вы поступили правильно, не дав ему этого сделать, — он тоже принял ёрнический тон. — А иначе, что вышло бы? Нейтрализуй он вас, мы бы никогда не узнали того, о чем вы нам поведали. Все наши усилия пропали бы даром.

— Благодарю вас за проявленную обо мне заботу, — все в том же едком духе заметил Томаш. — Я глубоко тронут.

— Да, я и в самом деле очень отзывчивый человек. Только и делаю, что пекусь о вашем здоровье и благополучии.

— Я это уже заметил.

Американец откашлялся.

— Послушайте, Томаш, я звоню вам по другой причине — в связи с той ниточкой, которую вы мне дали.

— Какой ниточкой?

— Отель «Орчард», помните?

— А, да.

— Так вот, мы тут предприняли кое-какие шаги, и оказалось, что гостиниц с таким названием — немерено по всему свету. «Орчард» есть и в Сингапуре, и в Сан-Франциско, и в Лондоне… уф, где их только нет. И задача наша при таком раскладе стала напоминать поиски иголки в стоге сена.

— Прекрасно понимаю.

— Нет ли у вас каких-либо дополнительных сведений, которые могли бы нам помочь?

— Нет, — ответил Томаш. — Я знаю лишь то, что существует некая связь между отелем «Орчард» и профессором Сизой. Более мне ничего не известно.

— Н-да… все это слишком неопределенно, зыбко, — посетовал американец. — Нет, мы, разумеется, будем продолжать искать. А кто сообщил эту информацию?

— Ариана Пакраван.

— Гм-м, — пробормотал Беллами. — Как вы думаете, мы можем установить с ней контакт? Раз она помогла вам…

— Мне она помогла, потому что… просто хотела помочь. Это не связано с политикой. Это нечто чисто личное.

Американец рассмеялся.

— Ну, теперь точно вижу: вы с ней переспали.

— Все! Хватит! Говорю же, у вас ничего не получится. Она отказалась даже говорить со мной об иранской ядерной программе. И ни словом не обмолвилась о содержании рукописи Эйнштейна…

— Ну что же, — задумчиво сказал Беллами, — насколько я понял, нам остается только шерстить гостиницы по всему миру. А как ваши успехи? Продвинулись в работе над вторым шифром?

— Я… знаете… в общем… я больше не принимаю участия в этом деле. С меня хватит…

— Хорошенькие вы коленца выкидываете! Из этого дела, пока оно не будет завершено окончательно, никому просто так выйти не удастся! — Голос Беллами дрожал от гнева. — Вы будете делать, что положено.

— Но…

— Никаких «но»! Я ясно выражаюсь? — Американец уже чуть ли не рычал. — Не считаю необходимым объяснять, что с вами будет, если вы снова заведете эту песню! Для обеспечения национальной безопасности США, а данный вопрос непосредственно затрагивает нашу национальную безопасность, я не остановлюсь ни перед чем. И когда я так говорю, то имею в виду в том числе и средства, о которых вы сейчас думаете. — Давая понять, что ему более, нечего добавить, американец завершил разговор: — Я бы советовал вам пошевеливаться.

На этом связь оборвалась.

Мануэла Норонью доставил домой санитар. После очередного сеанса радиотерапии отец выглядел страшно уставшим и сразу ушел к себе. Мать отнесла ему тарелку супа, и едва он начал есть, как у кровати появился Томаш.

Вначале он рассказывал отцу об увиденном в Тегеране, а когда тема поездки себя исчерпала, неуклюже попытался подбодрить отца, но тот досадливо махнул рукой. Суп был уже съеден, и в тот момент, когда жена вышла из комнаты с пустой тарелкой, старый математик жестом показал сыну, что хочет сообщить ему нечто по секрету.

— Я заключил соглашение, — прошептал он на ухо Томашу заговорщицким тоном.

— Какое соглашение?

Мануэл поднес к губам указательный палец.

— Тсс, твоя мать ничего об этом не знает. Ни она, и никто другой.

— Можешь быть уверен: я никому ничего не скажу.

Отец кивнул.

— Я заключил соглашение с Богом.

— Но ты ведь никогда не верил в Бога…

— И сейчас не верю. То, что я заключил с ним договор, вовсе не подтверждает, что он существует…

Томаш улыбнулся:

— Ну-ну.

— Я дал обещание выполнять все, что велят врачи. Абсолютно все. А взамен попросил лишь, чтобы он дал мне дожить до появления на свет внука или внучки.

— О, отец…

— А следовательно, твоя задача — не откладывая в долгий ящик, найти себе славную жену и произвести на свет малыша. Я боюсь умереть, не увидев внука.

Томаш сумел удержаться от кислой мины, которую ему хотелось состроить. Отец болен, и перечить ему нельзя.

— Ладно, я попробую разобраться с этим вопросом.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Мануэл глубоко вздохнул, будто его освободили от тяжкого бремени.

— Ну и хорошо. — Они помолчали. — Болезнь поедает мое нутро, и я не знаю, сколько еще продержусь — неделю, месяц, год или, может, десять лет… Иногда я просыпаюсь с надеждой, что мне снится кошмарный сон и после пробуждения все на самом деле будет хорошо. Но уже через пару секунд понимаю: нет, это не сон, а реальность. — Он покачал головой. — Ты не представляешь, как трудно просыпаться с надеждой и тут же терять ее, будто кто-то коварно играет с тобой, то даря тебе будущее, то отнимая, словно жизнь — это игрушка, которую можно отобрать. Иногда по утрам мне бывает жалко себя до слез… Мне приходит, конечно, в голову мысль о смерти, но такие моменты скорее исключение. В действительности я большую часть времени стараюсь сосредоточиться на жизни. Пока я жив, у меня всегда будет надежда на будущее, понимаешь? — Отец посмотрел на него с особым блеском в глазах. — А вдруг что-нибудь произойдет?! — воскликнул он. — В мгновения глубочайшего отчаяния я всегда цепляюсь за эту мысль, — и после недолгой паузы продолжил: — Знаешь, какой сон я часто вижу? Я лежу в факультетской клинике Коимбрского университета. Ко мне подходит доктор Гоувейа и, присев рядом, говорит: «Профессор Норонья, я получил из Америки новый препарат, который по результативности станет, похоже, сенсацией. Не желаете испытать на себе?» Я соглашаюсь, — отец замолчал, устремив неподвижный взгляд в бесконечность. — Спустя несколько дней мне делают компьютерную томографию, и доктор, чуть не крича, сообщает: «Она исчезла! Болезни больше нет! Метастазы рассосались!» — Он улыбнулся. — Вот такой сон…

— Может, так и будет.

— Да, может, так оно и будет. Знаешь, доктор Гоувейа рассказал, что известно много всяких историй о неизлечимых болезнях. Люди, находившиеся на грани смерти, испытывали на себе новое лекарство и, бац, моментально выздоравливали, пока дьявол протирал от удивления глаза.

Оба снова замолчали.

— Но ведь ты, отец, человек науки, ты никогда не верил в существование Бога. А теперь, однако, заключаешь с Ним сделку…

— Знаешь… если быть откровенным, я ничего не могу с уверенностью утверждать. То есть я — агностик, у меня нет уверенности ни в том, что Он есть, ни в том, что Его нет. Я не располагаю доказательствами бытия Бога, но объем моих знаний о Вселенной не позволяет мне так же уверенно заявлять, что Он не существует. — Отец кашлянул. — Видишь ли, с одной стороны, я — атеист. Мне всегда представлялось, что Бога создали люди, что это — чудесное изобретение, которое не только утешает нас и укрепляет, но и закрывает собой, когда требуется, белые пятна в нашем познании мира. Например, человек идет по мосту, и сооружение это вдруг рушится под ним. Поскольку истинные причины разрушения никому не известны, данный факт приписывают божественной воле. — Математик втянул голову в плечи, принимая смиренный вид. — Говорят, дескать, на то воля Божия. — Он снова кашлянул. — Это называется «Богом пробелов». Но сегодня, вооруженные современными научными знаниями, мы знаем, что мост обрушился не в результате воздействия на него Бога, а из-за усталости и износа материалов или избыточной нагрузки на конструкцию. Короче говоря, истинное объяснение произошедшего не имеет ничего общего с божественным. Понимаешь? В стародавние времена, когда человек заболевал, говорили, что им овладели злые духи. Сегодня о заболевшем мы говорим, что он подцепил вирус. Сверхъестественное — это не более, чем фантазия, вырастающая на питательном бульоне человеческого незнания о естественном.

— В таком случае сверхъестественного не существует.

— Да, существует всего лишь непознанное естественное. Атеист, составляющий часть моего «я», утверждает, что не Бог создал человека, а человек Бога. — Мануэл Норонья обвел рукой комнату: — Все вокруг нас имеет свое объяснение. Я убежден, что все сущее подчиняется всеобщим законам, которые абсолютны и вечны, всемогущи, вездесущи и всеведущи.

— Несколько похоже на Бога…

Отец тихонько засмеялся.

— Законы Вселенной абсолютны, они ни от чего не зависят; это они определяют физические состояния, а не наоборот. Они вечны, поскольку не изменяются во времени и в прошлом такие же, как в будущем. Они всемогущи, ибо ничто не избегает их воздействия, сила которого распространяется на все существующее. Они вездесущи, потому что действуют повсеместно во Вселенной; нет таких законов, которые бы работали только в одной ее части. И они всеведущи, ибо осуществляют свое действие автоматически, не нуждаясь в том, чтобы системы оповещали их о своем существовании.

— А откуда они происходят, эти законы?

Математик лукаво улыбнулся.

— Тут-то ты меня и поймал. Происхождение законов Вселенной — великое таинство. Эти законы действительно обладают свойствами, какими мы обычно наделяем Бога. — Он кашлянул. — Но тот факт, что нам неизвестно их происхождение, не обязательно означает, что эти законы сверхъестественного происхождения. — Он поднял кверху указательный палец: — Помни! Упоминая о сверхъестественном каждый раз, когда мы не знаем чего-то, мы прибегаем к «Богу пробелов». Церковь, например, в прошлые эпохи объясняла все необъяснимые явления божественным промыслом, а потом испытывала огромные трудности, открещиваясь от этой трактовки. Коперник, Галилей, Ньютон и Дарвин — наиболее известные случаи… Кстати, имеется определенный набор факторов, которые не позволяют мне безапелляционно заявлять, что Бога не существует. Вселенная таит в себе великую тайну.

Томаш в задумчивости потер пальцами подбородок, и рука его устремилась к карману куртки.

— Послушай-ка, отец, — он похлопал по карману, — у меня тут есть два загадочных изречения. Если можешь, растолкуй их, пожалуйста.

— Давай, попробую.

Томаш вынул сложенный листок, развернул его, пробежал глазами текст и прочел:

— «Изощрен Господь Бог, но не злонамерен. Природа скрывает свою тайну в силу собственного величия, а не из коварства».

Мануэл Норонья улыбнулся.

— Кто это сказал?

— Эйнштейн.

Математик одобрительно кивнул головой, утопавшей в подушке.

— Можно было предположить.

— Но что это означает?

Отец зевнул.

— Я устал, — сказал он. — Давай отложим на завтра.

Проснувшись и услышав позвякивание столовых приборов, тарелок и чашек, вынимаемых из сушилки, Томаш быстро встал и пошел умываться. Утренний туалет занял не более пяти минут, и прямо из ванной он в халате отправился на кухню. За столом сидела мать, перед ней стояло блюдце с двумя тостами.

— Доброе утро, Томаш, — обрадовалась она. — Что будешь кушать?

— Пожалуй… У тебя есть апельсиновый сок?

Мать поднялась, открыла холодильник и внимательно изучила дату на упаковке сока.

— Похоже, уже просрочен. Надо будет купить новый.

— А какие-нибудь фрукты?

Граса указала на стоявшую на столешнице плетенку.

— Бананы, яблоки и мандарины. — Она вновь заглянула в холодильник. — А еще есть личи в сиропе. Что тебе больше по вкусу?

Томаш, «зарядив» в тостер два ломтика хлеба, взял мандарин и очистил его.

— Я выбираю мандарин.

— И поступаешь очень правильно. Это сладкие, из Алгарве.

Томаш сел за стол и, отщипнув дольку, отправил ее в рот.

— А что отец?

— Спит. Вечером выпил таблетки от кашля, а после этого лекарства он всегда спит дольше, чем обычно.

— Он вчера заснул довольно рано. К этому часу должен бы уже проснуться…

— Да нет, ты не волнуйся, скоро встанет. — Мать сняла фартук и посмотрела по сторонам, будто собираясь с мыслями. — Знаешь, давай сделаем так. Я оставлю ему все для завтрака, а сама сбегаю в супермаркет. Ты ведь никуда не собираешься?

— Да, конечно.

— Он встанет голодный как волк. На ужин-то вчера он похлебал только супа. Когда проснется, поставь ему молоко подогревать.

— С чем он его пьет?

Граса достала с полки коробку с нарисованной на этикетке огромной золотой птицей.

— Вот, овсяные хлопья. Их нужно насыпать в подогретое молоко.

Томаш взял у матери коробку и поставил ее на стол.

— Иди, не волнуйся, я сделаю все, как ты сказала.

Отец появился на кухне еще через полчаса. Томаш быстро приготовил ему завтрак, и они сели за стол.

— Напомни-ка мне афоризм Эйнштейна, — попросил Мануэл, поднося ко рту ложку.

— «Изощрен Господь Бог, но не злонамерен. Природа скрывает свою тайну в силу собственного величия, а не из коварства». Что, по-твоему, он хотел сказать?

— В усилиях добраться до сути мироздания мы обнаруживаем каждый раз неодолимое препятствие, не позволяющее нам постигнуть тайну в полном объеме. Вот что ты думаешь о детерминизме и свободе воли?

— Ну, я бы сказал, что мы свободны в своих решениях. Разве не так? — Томаш кивнул подбородком в сторону окна. — К примеру, я приехал сюда, в Коимбру, потому что так решил. А ты ешь эту кашу, — он указал на тарелку перед отцом, — потому что тебе ее захотелось.

— Ты полагаешь, эти решения действительно приняты свободно?

— То есть… ну, в общем… думаю, да.

— А не приехал ли ты в Коимбру, будучи психологически мотивирован тем фактом, что болен твой отец? Не ем ли я эту кашу, потому что физиологически мне ее легче глотать? Или может, я ем ее под влиянием телерекламы, хотя и сам этого не сознаю? — Отец многозначительно поднял брови. — До какой степени мы на самом деле свободны в принятии решений? Не окажется ли на поверку, что решения, которые, как мы думаем, приняты свободно, обусловлены бесконечным числом факторов, о существовании которых мы часто и не подозреваем? Не иллюзорна ли свобода воли? Не детерминировано ли, не обусловлено ли все на свете, хотя мы этого не сознаем?

Томаш улыбнулся. Ему было приятно, что отец так увлекся, и нравилось ему подыгрывать.

— А что говорит наука? Мы свободны или нет?

— Насчет этого большие сомнения, — отец лукаво улыбнулся. — Если не ошибаюсь, первым из великих поборников детерминизма был грек по имени Левкипп, утверждавший, что ничто не происходит случайно и у всего есть своя причина. Платон и Аристотель приписывали человеку свободу воли. Такого же взгляда придерживалась Церковь. Это было ей на руку. Если человек обладает свободой воли, с Бога как бы снимается ответственность за творимое в мире зло. Однако благодаря Ньютону и последующим достижениям науки детерминизм стал восстанавливать свои позиции. Маркиз Пьер де Лаплас, один из наиболее значительных физиков XVIII века, пришел к заключению: вселенная подчиняется фундаментальным законам. Он предложил мысленный эксперимент, которым предсказал, что, постигнув эти законы и зная положение, скорость и направление движения каждого объекта, каждой существующей в мире частицы, мы сможем узнать и прошлое и будущее. Персонаж этого умозрительного построения получил имя Демона Лапласа. Нет ничего неопределенного — все предопределено.

— А что говорит современная наука?

— Эйнштейн разделял эту точку зрения, и теории относительности построены на принципе вселенского детерминизма. Но дело усложнилось с появлением квантовой теории. В 1927 году Гейзенберг констатировал, что точную скорость и точное местоположение микрочастицы одновременно определить невозможно. Так родился принцип неопределенности, ставший…

— Я об этом уже слышал, — перебил Томаш, вспомнив Ариану. — Поведение крупных объектов детерминировано, а малых — индетерминировано. Не эта ли проблема явилась отправным моментом для поиска так называемой «теории всего», способной примирить указанные противоречия?

— Точно, — подтвердил математик. — Сегодня это — великая мечта физики. Ученые находятся в поиске всеобъемлющей теории, которая бы объединила теории относительности и квантовую теорию, а также наряду с другими вопросами решила проблему детерминизма и индетерминизма. Однако важно отметить одну вещь. Принцип неопределенности гласит, что с точностью определить поведение частицы невозможно по причине присутствия наблюдателя. В течение многих лет данная проблема постоянно питала наши разговоры с профессором Сизой… который исчез… Дело в том, что принцип неопределенности, будучи истинным, спровоцировал то, что мы с ним называли водопадом глупостей. Некоторые физики договорились до того, что частица сама решает, где ей находиться, только при появлении наблюдателя.

— Ну да. Это та самая теория, согласно которой электрон, помещенный в коробку, поделенную на две части, одновременно находится в обеих ее частях, и только когда наблюдатель в нее заглянет, электрон примет решение, в какой части ему быть…

— И это стало предметом насмешек со стороны Эйнштейна и других физиков. Для обличения нелепости подобной идеи они придумывали различные наглядные примеры, самый известный из которых — кот Шрёдингера. — Он откашлялся. — Шрёдингер предположил, что если идея о нахождении частицы одновременно в двух местах верна, то и кот, помещенный в ящик вместе со склянкой яда, тоже должен быть одновременно живым и мертвым, что абсурдно.

— Да, — согласился Томаш. — Но разве та же квантовая механика не вписывается в математическую науку и реальную действительность?

— Вписывается, — кивнул Мануэл. — Но вопрос состоит не в этом, а в том, правильна ли интерпретация. Здесь как раз и вступает в действие присущая Вселенной изощренность. Гейзенберг установил невозможность точного определения одновременно местоположения и скорости частицы ввиду присутствия наблюдателя. И данный постулат привел к утверждению, что миру микрочастиц свойствен индетерминизм. Но дело в том, что мы это определить не можем. Присутствие наблюдателя — это ключевой момент. Принцип неопределенности никогда не провозглашал, что поведение микрочастиц индетерминировано. Вопрос в том, что оно не может быть определено из-за присутствия наблюдателя и оказываемого им воздействия на наблюдаемые частицы. Иначе говоря, поведение микрочастиц детерминистическое, но недетерминистское. — Отец поднял руку. — Вот она, изощренность, сокрытая с особой изощренностью. Ведь, согласно принципу неопределенности, мы никогда не сможем доказать, что поведение материи детерминистическое, поскольку каждый раз, когда будем пытаться это сделать, наше влияние будет препятствовать получению подобного доказательства. — Отец усмехнулся. — И меня, и Сизу всегда оторопь брала, почему никто не понимает, что это проблема семантическая, порожденная смешением понятий «индетер-министский» и «недетерминируемый». — Он опять поднял руку. — Но главное в другом. Отрицая возможность того, что мы однажды сможем узнать и прошлое и будущее, принцип неопределенности излагает фундаментальную изощренность Вселенной. Это все равно как если бы Вселенная утверждала следующее: «История определена с самого начала времен, но вам не дано ни доказать этого никогда, ни узнать ее досконально точно». Такова эта изощренность. Из принципа неопределенности мы знаем, что хотя все определено, последняя реалия всегда неопределима. Посредством этой изощренности Вселенная скрывает свою тайну.

Томаш перечитал изречение Эйнштейна.

— «Изощрен Господь Бог, но не злонамерен. Природа скрывает свою тайну в силу собственного величия, а не из коварства». А сентенция о том, что Бог не злонамерен?

— Это то, что я тебе втолковываю, — ответил отец. — Вселенная скрывает свою тайну, но делает это в силу своей немыслимой сложности.

— Понял, — заверил Томаш. — Но недетерминируемость поведения материи относится только к миру атомов, не так ли?

Математик поморщился.

— Видишь ли, на самом деле подобная изощренность существует на всех уровнях.

— Я-то думал, что ты говорил только о квантовой недетерминируемости… — удивился Томаш.

— Так считали прежде. Однако потом были сделаны кое-какие открытия. — Взгляд Мануэла Нороньи застыл на окне. В этот миг он чем-то напоминал птицу, которая смотрит в небо из-за прутьев клетки. — Послушай, а не пойти ли нам выпить кофе там, на площади? — наконец сказал он.

XXIV

Утренняя Праса-ду-Комерсиу словно лениво потягивалась в дремотной неге. Белые стены выходящих на нее старых домов, желто-коричневый строгий фасад древней романской церкви Святого Иакова. Пространство оживляли маленькие лавочки, в которых торговали летней одеждой яркой расцветки, изделиями из местного фаянса и незатейливой бижутерией. Они устроились на террасе кафе за небольшим столиком, удобно вытянув ноги и повернув лица к еще не жаркому солнцу.

Отец и сын заказали два эспрессо. Когда официант исчез, Томаш, внимательно глядя на отца, возобновил беседу.

— Ты сказал, что недетерминируемость относится не только к квантовому миру… Но либо я очень ошибаюсь, либо это противоречит сказанному ранее. Разве теория относительности и классическая физика Ньютона не были детерминистскими?

— Были и продолжают оставаться.

— И обе они постулируют, что поведение материи прогнозируемо… То есть если буду знать положение, скорость и направление движения, например Луны, я смогу точно вычислить все ее перемещения в прошлом и будущем…

— На деле все выглядит не совсем так.

Подлетевший официант поставил перед ними на столик две чашечки эспрессо.

Мануэл Норонья выпрямился на стуле, осторожно отпил маленький глоток и вознес глаза к небу, словно созерцая плавно скользившие в его пронзительно голубой высоте белоснежные ватные облачка.

— Скажи-ка, Томаш, как ты думаешь, почему мы не можем точно прогнозировать погоду? — Математик указал на небо. — Почему во вчерашнем телевизионном прогнозе погоды синоптики пообещали, что сегодня в Коимбре будет ясно, а мы наблюдаем облачность?

— Откуда мне знать, — рассмеялся Томаш. — Наверное потому, что наши метеорологи балбесы.

Отец снова повернулся лицом к солнцу.

— Ответ неверный, — констатировал он. — Проблема в уравнении. В 1961 году один метеоролог по имени Эдвард Лоренц, дорвавшись до электронно-вычислительной машины, осуществил при помощи нее опыт с долгосрочным прогнозированием климата, основанный всего на трех переменных: температуре, атмосферном давлении и скорости ветра. Эксперимент не выявил бы ничего интересного, если бы экспериментатору не захотелось более детально исследовать некую последовательность. Почти что незначительная случайность. Вместо того чтобы в исходные данные задачи ввести прежнюю определенную величину, он посмотрел распечатку первоначального опыта и ввел число, которое в ней увидел. — Мануэл Норонья достал из внутреннего кармана пиджака ручку и разгладил на столе бумажную салфетку. — Это было, если поднапрячь мозги, н-да… пожалуй так… — Он написал четыре цифры: 0,506 — Да, это было число 0,506.

— Ого, ну и память у тебя! — восхитился сын.

— Мы, математики, такие. — Отец улыбнулся и указал на стоявшие на столе чашечки с дымящимся кофе. — Так вот, как и мы с тобой сейчас, Лоренц отправился попить кофейку, оставив ЭВМ обрабатывать данные. А когда вернулся, даже поверить не смог тому, что его ожидало: настолько сделанный машиной прогноз отличался от предыдущего. Разительно. Заинтригованный, Лоренц стал искать, что послужило причиной такого изменения. — Математик постучал концом ручки по салфетке с четырьмя цифрами. — Проанализировав, он понял, что воспроизвел только четыре первых знака более длинной последовательности.

Мануэл Норонья начертал на салфетке другое число: 0,506127.

— Именно такова была начальная цифра. Лоренц осознал, что изменение данных даже на одну совершенно незначительную долю полностью меняет прогноз. Будто один неожиданный порыв ветра властен изменить погоду на всей планете. — Мануэл сделал драматическую паузу. — Лоренц открыл хаос. Теория хаоса — один из удивительных примеров существующих математических моделей. Она позволяет многое объяснить. Фундаментальная идея хаотических систем формулируется очень просто. Минимальные вариации в начале влекут за собой в конечном счете глубочайшие изменения. Короче говоря, малые причины — огромные последствия.

— Приведи пример.

Отец вновь обратил внимание сына на сменявшие друг друга облака, которые отбрасывали порой тревожные тени на Праса-ду-Комерсиу.

— Погода, — сказал он. — Наиболее яркий пример — так называемый эффект бабочки. Взмах крыльев бабочки здесь, в Коимбре, на миллионную долю изменяет величину атмосферного давления в непосредственной близости от нее. Эта неуловимая перемена вызывает эффект домино в молекулах воздуха и через какое-то время приводит к зарождению где-нибудь над Америкой колоссальной бури. Это — эффект бабочки. А теперь попробуй суммировать эффект взмаха крыльев всех бабочек мира, малейших телодвижений всех представителей животного мира, всего, что движется и дышит. Что из этого получится? — Разведенные в стороны руки как бы подтверждали очевидность слов. — Непредсказуемость.

— Которая ведет к индетерминизму.

— Нет, — запротестовал математик, — непредсказуемость ведет не к индетерминизму, а к недетерминируемости. Поведение материи продолжает быть детерминистским. Но материя организуется таким образом, что невозможно предвидеть ее долгосрочное поведение, хотя оно уже и детерминировано. Если хочешь, можно сказать, что поведение хаотичных систем каузально, то есть причинно обусловлено, хотя и кажется случайным.

— И ты считаешь, что если этот закон действует в метеорологии, он применим также и к другим областям?

— Теория хаоса действует повсеместно. Везде. Может быть, в квантовом мире мы не в состоянии предвидеть со всей точностью поведение микрочастиц по той лишь простой причине, что оно хаотично. Это поведение уже детерминировано, определено, но влияние начальных условий столь мало, что предсказать дальнейшую эволюцию не представляется возможным. Именно поэтому на практике квантовый мир кажется нам индетерминистическим. На самом деле поведение микрочастиц детерминистическое, но мы его — это факт — не в состоянии определить. Я полагаю, что обусловлено это, в соответствии с принципом неопределенности, влиянием наблюдения, но также и свойственна хаотическим системам недетерминируемостью.

— Хорошо, но это происходит лишь с такими малыми объектами, как атомы или молекулы…

— Ты заблуждаешься, — не дал Томашу договорить отец. — Хаос присутствует везде, в том числе и в мире макрообъектов. Даже Солнечная система, которая, как нам кажется, обладает предсказуемым поведением, является на самом деле хаотической. Мы этого не замечаем, поскольку наблюдаем относительно медленные перемещения. Однако Солнечная система хаотична. Согласно компьютерной модели, если бы в момент возникновения Земля находилась, например, на сто метров дальше от Солнца, по прошествии ста миллионов лет наша планета вращалась бы по орбите, на сорок миллионов километров отстоящей от нынешней. Хаос правит нашими жизнями. Представь, к примеру, некто «икс» садится в машину и собирается тронуть с места, но замечает, что прищемил дверцей полу своего пиджака. Что этот человек делает дальше? Открывает дверцу, поправляет пиджак, снова закрывает дверцу и только тогда трогает. Затрачивает на все от силы секунд пять. Когда он выезжает на первый перекресток, из-за угла вдруг выскакивает грузовик. Происходит столкновение, в результате которого «икс» на всю оставшуюся жизнь оказывается прикован к инвалидной коляске. А теперь представь, что «икс» не прищемил пиджак, без промедления тронулся в путь, миновал перекресток на пять секунд раньше и целым и невредимым продолжил поездку. Это тоже теория хаоса. Из-за прищемленной автомобильной дверцей полы пиджака человек потерял пять секунд, в результате чего поломалась вся его жизнь. — Отец сделал жест, видимо, выражавший покорность судьбе. — Но обрати внимание: то, что «икс», садясь в машину, прищемит полу пиджака, было определено заранее. Дело в том, что, одеваясь утром, он этот пиджак надел кое-как. И все потому, что с утра он пребывал в дурном настроении. А проснулся не в духе потому, что не выспался. А спал мало, потому что поздно лег. А поздно лег потому, что выполнял срочную работу. И работу эту ему нужно было во что бы то ни стало завершить. У всего есть свои причины, и все влечет за собой следствия, которые становятся причинами других следствий, и так далее и тому подобное. Нескончаемый эффект домино, в котором все детерминировано, но остается недетерминируемым. Водитель грузовика ведь тоже мог вовремя затормозить, но он этого не сделал, поскольку увидел на тротуаре красивую девушку и засмотрелся на нее. А девушка эта должна была пройти по этому самому месту чуть раньше, но ее задержал дома телефонный звонок молодого человека, который звонил, чтобы просто поболтать. Все суть причина и следствие.

— Погоди-ка, — Томаш провел рукой по волосам. — А если представить, что все данные Вселенной можно ввести в суперкомпьютер. В этом случае мы будем в состоянии увидеть прошлое и будущее?

— Да, в действие вступил бы Демон Лапласа. Прошлое и будущее уже существуют, и если б мы знали все законы и были в состоянии с точностью определить одновременно скорость, направление движения и местоположение всех материальных объектов, мы смогли бы увидеть все прошлое и все будущее.

— Иными словами, теоретически это возможно…

— Нет, теоретически это невозможно.

— Извини, — настаивал Томаш. — Теоретически это возможно, а вот на практике — нет.

— Это — еще одно из изощрений Вселенной, — отец покачал головой. — Даже с теоретической точки зрения знать все о текущем состоянии Вселенной невозможно. Ты никогда не слышал о парадоксе Зенона?

Томаш прищурился.

— Если не путаю, это история, в которой соревновались в беге черепаха и заяц, черепаха стартовала первой, а заяц, который во много раз быстрее, стартовал через какое-то время после нее. По Зенону, заяц никогда не догонит черепаху, потому что расстояние между ними до бесконечности делимо.

— Да, — подтвердил отец. — Парадокс Зенона иллюстрирует математическую проблему бесконечного. Прежде чем пробежать, скажем, один метр, зайцу, по замыслу Зенона, сначала надо пробежать половину этого расстояния. А половина этого расстояния тоже делима, и следовательно, заяц прежде должен пробежать ее половину, которая, в свою очередь, также делима, и сначала надо пробежать ее половину, и так до бесконечности.

— Но что ты этим хочешь доказать?

— Что бесконечное — это непреодолимая проблема в вопросе предсказуемости. — Мануэл Норонья вновь указал рукой на небо. — Вернемся к примеру с погодой. Долгосрочному прогнозированию препятствуют факторы двух порядков. Прежде всего практического плана. Если бы мне были известны все факторы, оказывающие влияние на формирование погоды, я должен был бы их учитывать. Дыхание каждого животного, шевеление всех живых существ, солнечную активность вулканическую деятельность, выхлопные газы каждого автомобиля, дым из каждой отдельной печки и заводской трубы, одним словом — все. На практике учесть все указанные факторы я не имею возможности. Факторы другого порядка связаны с проблемой бесконечного. Если, например, представить, что мне для экстраполяций нужно определить глобальную температуру на данный момент. Предположим, здесь, в Коимбре, я сниму показания в полдень, и термометр покажет… ну… назови мне какое-нибудь температурное значение.

— Двадцать градусов.

Отец снова достал из пиджака ручку и на той же салфетке, на которой уже были написаны цифры, связанные с открытием Лоренцем хоатических систем, записал предложенную Томашем температуру.

— Очень хорошо, 20 градусов, — прокомментировал математик. — Но в действительности данный показатель не является полным, не так ли? Я произвел замер с точностью лишь до единиц. А нам известно, что малые изменения на начальной стадии приводят к большим изменениям в конечном результате. Раз это так, фундаментальное значение приобретает знание, в нашем случае — температурного показателя, с точностью до десятых, сотых и тысячных долей градуса, ты не находишь?

— Хорошо, добавь до тысячных.

Мануэл приписал после запятой еще три цифры: 20,793°.

— Хорошо… а десятитысячные, стотысячные, миллионные и так далее доли градуса? Ведь, согласно теории хаоса, они тоже важны. И мы должны учитывать эти доли градуса, сколь бы ни были малы их значения.

Математик продолжил дробную часть числа: 20, 793679274027934288722°.

— Но даже и этого будет недостаточно, — заявил он, — поскольку каждая последующая цифра тоже может сыграть ключевую роль. Этим я хочу сказать, что при замере надо будет учитывать число с бесконечно длинной дробной частью. А такое разве возможно? Следовательно, сколько ни продолжай дробь, мы никогда не сможем исчерпывающе точно зафиксировать температуру в определенном месте в определенный час. Нам придется до бесконечности уточнять температурное значение. Однако проблема этим не ограничивается. — Математик ткнул указательным пальцем в поверхность столика. — Температура вот здесь, в этом месте, может несколько отличаться от температуры в точке, расположенной всего в одном метре отсюда. То есть мы должны будем измерить температуру во всей Коимбре. А это тоже невозможно. Легко заметить, что, как и в парадоксе Зенона, мы делим каждый миг на бесконечное множество половин. Для получения данных мне придется измерить температуру в каждой точке. Но поскольку расстояние между точками, сколь бы мало оно ни было, всегда делимо пополам, я не смогу охватить целиком все пространство. То же касается и времени. Между двумя мгновениями могут происходить почти неуловимые колебания температуры, которые также подлежат учету. В соответствии с заложенным в парадоксе Зенона принципом, ввиду бесконечной дробности минимальной единицы времени я не смогу осуществить подобные измерения. Идея Зенона заключается в том, что в одном метре столько же пространства, сколько во всей Вселенной, а в одной секунде столько же времени, сколько в вечности, и это — непостижимое свойство Вселенной.

Мануэл взял чашку, одним глотком допил кофе, глубоко вздохнул, потянулся и закрыл глаза, наслаждаясь солнечным теплом.

— Помнишь, в прошлый раз я рассказывал тебе о теоремах Гёделя о неполноте? Они показывают невозможность доказательства всех утверждений, присущих данной математической системе в рамках ее самой. Так вот, теоремы о неполноте выявляют новую таинственную характеристику Вселенной. Она словно говорит нам: «Есть вещи, о которых вы, люди, знаете, что они истинные, но никогда не сможете этого доказать, поскольку я, Вселенная, в силу своего величия надежно спрятала последнюю крупицу этой истины. Мир устроен так, что вы никогда не познаете эту истину целиком». — Мануэл немного помолчал, словно собираясь с мыслями, и продолжил: — Принцип неопределенности, хаотические системы и теоремы о неполноте раскрывают нам невероятную сложность Вселенной. — Мануэл обвел рукой небосвод. — Все тайны мироздания выразимы на языке математики. Все связано со всем, даже то, что кажется ни с чем не связанным. Однако даже при помощи математики не удается эти тайны расшифровать. Самое загадочное свойство Вселенной состоит в том, каким образом она скрывает истину. Все детерминировано, но все недетерминируемо. Стремясь проникнуть в глубинную суть вещей, мы всегда наталкиваемся на странную завесу, за которой Творец словно скрывает свою подпись.

XXV

Обширный холл здания, где располагался физический факультет, напоминал растревоженный муравейник. Ввиду недавнего чрезвычайного происшествия предстоящая лекция приобретала особое значение, и весть о ней облетела Коимбрский университет, вызвав интерес учащихся всех специальностей. Аудитория быстро наполнялась. Молодые люди искали, где сесть, размещались на свободных местах, раскладывали книги и тетради, обменивались взглядами. В большом зале стоял, нарастая с каждой минутой, гул голосов. Этот монотонный гул походил на рокот набегающих на пустынный берег морских волн, а прорезавшие его покашливания, то и дело доносившиеся с разных сторон, могли сойти за тоскливый клекот чаек.

Смешавшись со студенческой братией, Томаш Норонья отыскал себе укромное местечко в самой отдаленной части амфитеатра. Профессор истории уже и не помнил, когда в последний раз обозревал аудиторию в таком ракурсе и видел не лица, а затылки присутствующих. Сорокадвухлетний Томаш поначалу ощутил себя не в своей тарелке и даже усомнился, правильно ли поступил, придя сюда.

После исчезновения профессора Сизы занятия по астрофизике в университете прервались, но с учетом важности данной дисциплины такое положение не могло продолжаться вечно, и руководство университета решило поручить читать курс заместителю Сизы профессору Роше.

Томашу хотелось познакомиться с коллегой и учеником профессора Сизы. По словам отца, Луиш Роша сильно переживал из-за бесследного исчезновения своего учителя. Правда, ученые-физики, как и математики, нередко отличаются экстравагантным поведением, и Луиш Роша, как было известно Томашу, не составлял исключения. Как рассказывал отец, после исчезновения Сизы его ученик вел себя как параноик: заперся дома и никуда не выходил даже за продуктами.

Однако все эти странности, видимо, остались в прошлом, и Луиш Роша принял предложение вести предмет своего наставника как его ученик и последователь его идей.

Томашу было интересно взглянуть на человека, разговору с которым он придавал большое значение. Луиш Роша несомненно хорошо знал сферу научных интересов своего учителя, его идеи, направления исследований, проекты, и эти подробности могли стать ценной подсказкой в поисках ученого.

Стрелки часов показывали уже четверть двенадцатого, а лекция должна была начаться ровно в одиннадцать утра. Кажется, это была дань традиции — среди профессоров университета было принято опаздывать на лекции на пятнадцать минут. Томаш бросил нетерпеливый взгляд на пустующий подиум, чистую белую доску и преподавательский стол, когда в аудитории вдруг воцарилась тишина и послышался звук шагов, гулким эхом отражавшийся от стен. Безмолвие длилось лишь несколько коротких мгновений, после чего над рядами вновь загудели голоса.

Луиш Роша был рослым и, видимо, некогда худощавым мужчиной, но то ли увлечение пивом, то ли привычка вкусно и обильно питаться в хороших ресторанах привели к появлению небольшого животика. На макушке отчетливо проглядывала лысина, а сохранившиеся волосы были совсем седыми. Он производил впечатление человека медлительного и даже заторможенного, однако, на основании собственных наблюдений, Томаш предположил, что под оболочкой спокойствия и уравновешенности скрывается весьма изменчивый, взрывной характер.

Лектор сел за преподавательский стол и в течение нескольких секунд сверялся со своими записями, затем поднялся на ноги и окинул взглядом аудиторию. Лицо его при этом подергивалось нервным тиком.

— Здравствуйте, — поприветствовал он слушателей.

В ответ прозвучало нестройное разноголосое «здрасте».

— Как вам известно… н-да… я буду замещать профессора Сизу, который… э-э-э… который, так сказать, в настоящее время не может присутствовать, — начал, запинаясь почти на каждом слове, Луиш Роша. — Поскольку данная лекция по астрофизике — первая в текущем семестре, я подумал, что будет, пожалуй, уместно рассказать сегодня в общих чертах о двух ключевых моментах бытия материи… э-э-э… н-да… альфы и омеги. А уравнения и расчеты пока отложим на потом. Как вы, согласны с таким предложением?

Студенты выжидательно молчали. Только две девушки из первого ряда утвердительно кивнули, словно опасаясь, что, не получив поддержки, профессор не захочет продолжить лекцию.

— Итак… кто может сказать мне, что такое альфа и омега?

Студенты явно испытывали нового лектора на прочность, а тот, словно не замечая, упорно вызывал их на разговор.

— Так что же? Я жду…

В ответ снова тишина.

Луиша Рошу неудачное начало лекции нисколько не обескуражило.

— Что такое альфа? — спросил он, указывая на студента с бородой.

Бородач, не ожидавший, что вопрос зададут именно ему, подскочил на месте.

— Э-э-э… м-м-м… вообще-то… мне кажется, это — первая буква греческого алфавита, — наконец выпалил он, выкатывая грудь колесом и улыбаясь, довольный своей находчивостью.

— Как ваша фамилия?

— Нелсон Карнейру.

— Нелсон, вы ведь не на занятии по филологии или истории. Судя по всему, вы рискуете не сдать экзамен по астрофизике.

Нелсон залился краской, а профессор, больше не обращая на него внимания, обратился к остальным:

— Прошу выслушать меня внимательно и запомнить, — чеканно произнес он. — Я ценю студентов, которые не отсиживаются на занятиях, а ведут себя активно и заинтересованно. Мне нужны думающие, пытливые, ищущие умы, а не пассивные потребители информации. Вы поняли? — И тут же, безо всякого перехода, указал на сидевшего в противоположном конце аудитории упитанного студента. — Что есть альфа в астрофизике?

— Это — начало Вселенной, профессор, — моментально ответил толстяк.

— А что такое омега?

— Конец Вселенной, профессор.

Луиш Роша потер руки, и Томаш, наблюдая за ним со своего места, подумал, что ошибся: профессор никакой не новичок.

— Альфа и омега, начало и конец, рождение и смерть Вселенной, — объявил он, — такова тема нашей сегодняшней беседы. — И, отступив на два шага в сторону, продолжил: — Для затравки задам вам несколько вопросов. Должны ли у Вселенной быть начало и конец? В чем проблема, если Вселенная вечна? И может ли она быть вечной?

Студенты все еще хранили молчание.

— Вот вы, да-да, я вас, девушка, имею в виду, какой бы вы дали ответ?

Лектор указывал на студентку в очках, которая, поняв, что вопрос адресован ей, тут же зарделась.

— Вообще, профессор… я лично… я не знаю.

— Этого не знаете не только вы, этого не знает никто, — констатировал Луиш Роша. — Но гипотеза интересная, не правда ли? Вселенная, которая длится бесконечную вечность, не имея ни начала, ни конца. Вселенная, которая всегда существовала и всегда будет существовать. А теперь вот вам еще один вопрос: как, с вашей точки зрения, к подобной концепции относится церковь?

— Церковь? — выразил всеобщее удивление один из студентов. — А какое отношение к этому имеет Церковь, профессор?

— Самое прямое и никакого, — пояснил Луиш Роша. — Проблема начала и конца Вселенной не является исключительно научной, она также и богословская. Будучи сущностной, данная тема выходит за пределы физики и становится также предметом обсуждения метафизики. Было ли Сотворение мира или его не было? — Он на миг замолчал, как бы давая аудитории возможность подумать. — Основываясь на Библии, церковь всегда настаивала на существовании начала и конца, Генезиса[20] и Апокалипсиса, альфы и омеги. Однако наука стала предлагать иной ответ. После открытий Коперника, Галилея и Ньютона ученые начали склоняться к мнению, что гипотеза о вечной Вселенной более вероятна. Дело в том, что, с одной стороны, проблема Сотворения мира соотносится с проблемой Творца, а в связи с отсутствием Сотворения отпадала необходимость в Творце. С другой — наблюдения за Вселенной подсказывали наличие в ней некоего неизменного механизма, и это в большей мере соответствовало идее о том, что данный механизм всегда существовал и всегда будет существовать. Таким образом, проблема была решена, не так ли? — Профессор на мгновение умолк в ожидании ответа, но в зале по-прежнему царила тишина, и тогда он подошел к столу, собрал свои бумаги и направился к выходу. — Раз вы считаете, что вопрос и впрямь закрыт, у нас с вами нет более причин продолжать. Если Вселенная вечна, проблемы альфы и омеги не существует. В таком случае — до следующей недели.

В зале сделалось шумно, студенты растерянно переглядывались.

— Как, вы уже уходите? — спросила девушка из первого ряда.

— Да, — ответил он, оборачиваясь от двери. — Вы, кажется, удовлетворены гипотезой о вечной Вселенной…

— А противное доказать можно? — спросил еще кто-то.

— Ага! — воскликнул профессор Роша, будто наконец услышал достойный аргумент, побуждающий продолжить лекцию. — Одна интересная возможность имеется. — Он вернулся к столу и снова разложил на нем свои листочки. — Тогда нам предстоит решить одну небольшую задачку. Можно ли доказать, что Вселенная не вечна? Этот вопрос обращает нас к кардинальной проблеме о противоречии между данными наблюдений и теорией. — И, потирая руки, поинтересовался: — Кому-нибудь из присутствующих известно, что это за противоречия?

Заинтригованные студенты помотали головами.

— Отлично! — обрадовался профессор. — Итак, в Библии сказано, что Вселенную создал Бог, отделив тьму от света. И хотя Библия является священной книгой для трех мировых религий: иудаизма, христианства и мусульманства, невозможно отрицать, что это отнюдь не научный текст. Так что нечего удивляться, что тезис о вечной Вселенной стал на какое-то время наиболее приемлемым объяснением. — Последовал драматический взмах рукой. — Однако в XIX веке было сделано одно из величайших открытий, когда-либо совершенных наукой, настоящий прорыв, вследствие которого идея о бесконечно долго существующей Вселенной оказалась под вопросом. — Взгляд профессора пробежал по рядам амфитеатра. — Кто-нибудь догадался, о каком открытии я веду речь?

Аудитория хранила заинтересованное молчание.

Профессор взял черный маркер и написал на доске неравенство:

— Кто знает, что это такое?

— Это случайно не второй закон термодинамики? — спросил худощавый молодой человек в очках.

— Так оно и есть! — воскликнул Луиш Роша. — Второй закон термодинамики! — Указывая на левую и правую части написанного на доске, он пояснил: — Дельта здесь — это изменение параметра, a S — энтропия. Данное неравенство говорит нам, что изменение энтропии Вселенной всегда больше нуля. — Он постучал маркером по доске ниже неравенства. — Второй закон термодинамики. — И, указывая на студента, давшего правильный ответ, спросил: — Кто его сформулировал?

— Клаузиус, профессор. Кажется, в 1861 году.

— Рудольф Юлиус Эммануэль Клаузиус, — профессор нараспев произнес имя ученого, явно увлеченный излагаемым материалом. — Ранее Клаузиус уже сформулировал закон сохранения энергии, согласно которому энергия Вселенной является константой и никогда не может быть ни создана, ни уничтожена, а может лишь трансформироваться. Затем он решил предложить понятие энтропии, обобщавшее все формы энергии и температуры, которая, по его мнению, также должна быть вечной константой. Если Вселенная вечна, энергия тоже должна быть вечной, как и энтропия. Но когда Клаузиус занялся измерениями, он обнаружил, что количество теплоты, потерянной машиной, всегда превосходило количество теплоты, преобразованной в работу, что свидетельствовало о низкой производительности машины. Он распространил опыт на естественные объекты, в том числе и человека, и пришел к заключению, что данное явление присутствует повсеместно. После многочисленных экспериментов ученый сдался перед лицом очевидного. Энтропия не является константой и даже всегда увеличивается. Всегда. Так появился второй закон термодинамики. Клаузиус открыл этот закон на примере тепловых явлений, но понятие энтропии быстро распространилось на все естественные явления. Стало ясно, что энтропия существует во всей Вселенной. — Луиш Роша опять окинул взглядом лица слушателей. — Какой вывод следует из данного открытия?

— Старение объектов, — продолжил диалог студент в очках.

— Старение, — подтвердил профессор. — Второй закон термодинамики доказал три вещи. — Он поднял три пальца. — Во-первых, если объекты стареют, значит существует точка во времени, когда они умрут. Произойдет это, когда энтропия достигнет своего максимума, в момент, когда во Вселенной установится равномерная температура. Во-вторых, существует стрела, или ось времени. То есть Вселенная может быть детерминирована, и вся ее будущая история уже существует, но направление ее эволюции всегда от прошлого к будущему. Данный закон подразумевает, что все эволюционирует во времени. И наконец, в-третьих, второй закон термодинамики доказал, что, раз все стареет, значит, был момент, когда все было новым. Более того, был момент, когда энтропия была минимальна. — Снова драматическая пауза. — Клаузиус показал, что рождение Вселенной — это не фантазия.

— Профессор, вы хотите сказать, что уже в XIX веке знали, что Вселенная не вечна? — спросил кто-то из задних рядов.

— Да. Когда был сформулирован и доказан второй закон термодинамики, ученые осознали, что идея вечной Вселенной несовместима с наличием необратимых физических процессов. Вселенная эволюционирует к состоянию термодинамического равновесия, при котором перестают существовать холодные и горячие области и повсеместно устанавливается постоянная температура, что означает тотальную энтропию, или максимальный беспорядок. То есть Вселенная возникает из тотального порядка и от него развивается к тотальному беспорядку, в котором заканчивается. Указанное открытие сопровождалось выявлением и других признаков. Кто-нибудь слышал о парадоксе Ольберса?.. Парадокс Ольберса связан с темнотой ночного неба. Если Вселенная бесконечна и вечна, значит, ночью не может быть темноты, поскольку небо будет обязательно залито светом, проистекающим от бесконечного множества звезд, не так ли? Но темнота существует, что является парадоксом. И решается данный парадокс только через придание Вселенной возраста, поскольку таким образом можно постулировать, что Земля получает только тот свет, который с момента рождения Вселенной успел до нее дойти. Таково единственное объяснение факта существования темноты космоса.

— Следовательно, точка «альфа» действительно существовала? — спросил еще кто-то.

— Точно. Но требовалось решить еще одну задачу, связанную с гравитацией. Ученые исходили из тезиса, что Вселенная, будучи вечной, является также статичной, и на данной предпосылке зиждилась вся Ньютонова физика. Сам Ньютон, однако, сознавал, что его закон притяжения, согласно которому всякая материя притягивает материю, предполагает в качестве конечного следствия превращение всей Вселенной в гигантский сгусток амальгамированной массы. Материя влечет к себе материю. Тем не менее этого не происходит, и материя остается разбросанной по небу, не так ли? Как же объяснить подобный феномен?

— Не к помощи ли бесконечного прибег Ньютон?

— Да, Ньютон сказал, что стеканию всей материи в единую массу препятствует бесконечность Вселенной. Однако истинный ответ дал Хаббл.

— Телескоп или астроном? — сострил студент, в самом начале лекции со скучающим видом глядевший в окно.

— Астроном, разумеется. В двадцатые годы XX столетия Эдвин Хаббл подтвердил существование галактик за пределами Млечного пути и, измерив спектральные параметры излучаемого ими света, пришел к выводу, что все они удаляются. Более того, Хаббл обнаружил, что чем дальше расположена галактика, тем быстрее она удаляется. Благодаря данному открытию получила истинное объяснение причина, в силу которой, а также в соответствии с законом всемирного тяготения материя Вселенной не спрессовывается в единый громадный сгусток. Оказалось, что Вселенная расширяется. — Профессор, стоя в центре подиума, обозрел студентов. — Мой вопрос вам: каково значение указанного открытия для проблемы точки «альфа»?

— Вопрос несложный, — ерзая от нетерпения, поспешил ответить студент в очках. — Если все галактики удаляются друг от друга, значит, когда-то в прошлом они были вместе, составляли единое целое.

— Правильно. Расширяющаяся Вселенная предполагает, что был начальный момент, когда всё находившееся вместе устремилось в разные стороны, во всех направлениях. Кстати, это полностью согласовывается с общей теорией относительности, допускающей идею динамической Вселенной. Таким образом, на основе всех упомянутых открытий один бельгийский священник по имени Жорж Леметр выдвинул в двадцатых годах прошлого века новую идею.

Луиш Роша повернулся к доске и написал на ней два слова.

— Big Bang, — прочел он. — Большой взрыв. — Профессор вновь обратился лицом к студентам. — Леметр предложил чрезвычайно оригинальную идею — рождения Вселенной из колоссального начального взрыва. Это одним махом решало все имевшиеся проблемы с концепцией вечной и статичной Вселенной. Большой взрыв удовлетворял второму закону термодинамики, решал парадокс Ольберса, увязывал нынешнюю конфигурацию Вселенной с законом всемирного тяготения и согласовывался с теориями относительности. Вселенная брала свое начало во внезапном гигантском взрыве… хотя, возможно, более уместно использовать слово «выброс», а не «взрыв».

— А до этого… э-э-э… выброса, что было до этого, профессор? — спросила студентка, видимо, наделенная весьма пытливым умом. — Только пустота?

— Ничего. Вселенная началась с Большого взрыва.

Задавшая вопрос девушка растерялась.

— Да, но… все-таки… что было до выброса? Ведь должно же было что-то быть раньше, или нет?

— Я об этом и толкую: никакого «раньше» не было, — настойчиво повторил Луиш Роша. — Не было вообще ничего, даже вакуума. Большой взрыв подразумевает, что пространства не существовало. Оно возникло с внезапным бурным выбросом, понимаете? Согласно теориям относительности, пространство и время — две стороны одной медали, так ведь? А отсюда следует логическое заключение: если пространство родилось с Большим взрывом, время появилось тогда же. Спрашивать о том, что было до того, как появилось время, все равно, что спрашивать о том, что находится севернее Северного полюса. Это бессмысленно, вы поняли?

Студентка неуверенно кивнула.

— Проблема начального момента, пожалуй, наиболее сложная во всей теории, — отметил профессор. — Как полагают, Вселенная пребывала в состоянии так называемой сингулярности, то есть была сжата вся в бесконечно малую точку, и вдруг произошло извержение. Образовалась материя, возникли пространство и время, а вместе с ними родились и законы Вселенной.

— А что явилось причиной этого, как вы сказали, извержения? — задал вопрос молодой человек в очках.

Студент, скорее всего, даже не догадывался о том, что затронул наиболее деликатный момент в теории Большого взрыва. Перед этой проблемой пасовали сами ученые.

— Видите ли, к данному моменту парадигма причинности неприложима, — веско произнес профессор.

— Вы хотите сказать, что причина отсутствовала?

— То, о чем я говорю, вызывает недоумение. Однако важно, чтобы вы не упустили нить моих рассуждений. У всех событий есть причины и следствия, которые, в свою очередь, становятся причинами других следствий. Так? — Несколько голов кивнули в знак согласия. — Хорошо. Процесс «причина — следствие — причина» подразумевает некую хронологию, не так ли? Сначала возникает причина, затем появляется следствие. — Преподаватель поднял руку, обращая внимание на то, что будет сказано дальше. — А теперь заметьте: если в той бесконечно малой точке время еще не существовало, как одно событие могло породить другое? Не было ни «до», ни «после», а значит, не было ни причин, ни следствий, потому что никакое событие не могло предшествовать никакому другому событию.

— Профессор, вы не находите это объяснение несколько неудовлетворительным? — поинтересовался студент в очках.

— И нахожу, и не нахожу. Я лишь пытаюсь объяснить вам, что такое Большой взрыв, исходя из данных, которыми мы располагаем на сегодня. Дело в том, что данная теория, если оставить в стороне проблему начальной сингулярности, решает де-факто парадоксы, порожденные гипотезой вечной Вселенной. Тем не менее не все ученые, как и некоторые из вас, удовлетворились теорией Большого взрыва. Наибольший интерес среди появившихся следом гипотез представляет теория неизменного состояния Вселенной, основанная на идее беспрерывного возникновения низкоэнтропийной материи. Материя, согласно указанной теории, рождается не в бурном начальном выбросе, а в перманентном, растянутом во времени процессе относительно небольших вспышек, в результате которых происходит замещение материи, умершей вследствие достижения максимальной энтропии. Если это так, Вселенная может быть вечной. И наука серьезно рассматривала подобную возможность, причем столь серьезно, что в течение длительного времени теория неизменного состояния Все ленной выступала на равных правах с теорией Большого взрыва.

— А разве сейчас эти две теории не выступают на равных правах?

— Нет. Сейчас объясню, почему. Ученые предположили, что масштабный начальный выброс не мог не оставить после себя фоновой космической радиации. Существование подобного отголоска первоисходного извержения Вселенной было предсказано в 1948 году. Указывалось даже, что это остаточное излучение должно иметь температуру около пяти градусов по шкале Кельвина, то есть быть примерно на пять градусов выше абсолютного нуля. Но где же, черт побери, было это «эхо»? — Луиш Роша пожал плечами и развел руки в стороны, выражая недоумение. — Поиски ни к чему не приводили, пока в 1965 году два американских физика, экспериментируя в Нью-Джерси с большой телекоммуникационной антенной нового типа, не столкнулись с раздражающим фоновым шумом, напоминавшим свист закипевшего чайника. Экспериментаторы принялись вертеть антенну, ориентируя ее в разных направлениях. Но нервирующий звук не прекращался; казалось, он исходил из всех частей небесной сферы — от отдельных звезд и галактик, космических пустот и удаленных звездных туманностей. Попытки избавиться от него продолжались в течение года. Прозванивание контуров электропроводки, проверка надежности контактов, попытки найти другие возможные неполадки, — все усилия обнаружить источник помех оказались безрезультатными. Отчаявшись справиться с проблемой собственными силами, экспериментаторы решили связаться с учеными Принстонского университета, рассказали им обо всем происходившем и попросили помочь с объяснением. И объяснение вскоре нашли: это было «эхо» «большого взрыва».

— Как это эхо? — удивился студент в очках. — Насколько мне известно, в безвоздушном пространстве звук не распространяется…

— «Эхо» — это, разумеется, образно выражаясь. На самом деле американские физики обнаружили реликтовое излучение, который за время, пока шло до нас, трансформировалось в микроволны. Данное явление получило название «космический шум», а проведенные термоизмерения показали, что ее температура составляет около трех градусов по Кельвину, то есть очень близка к предсказанной в 1948 году. — Лектор сделал быстрый круговой жест рукой. — Вам никогда не приходилось при переключении каналов на телевизоре попадать на частоты, где нет трансляции? Что вы видели? А?

— Электрические помехи, профессор.

— Прыгающие по всему экрану точечки и раздражающий треск и шипение, так? Знайте: примерно один процент наблюдаемой картинки обусловлен «эхом» Большого взрыва. — Он улыбнулся. — Если однажды, включив телевизор, не найдете ни на одной программе ничего интересного, советую вам настроиться на канал без вещания и посмотреть рождение Вселенной. Нет более захватывающего реалити-шоу, чем это.

— Эту начальную вспышку, профессор, ее можно доказать математически?

— Да. Кстати, Пенроуз и Хокинг доказали ряд теорем, демонстрирующих неизбежность Большого взрыва при условии достижения гравитацией экстремальных параметров, подобных тем, при которых образовалась Вселенная. — Он указал на доску. — На одном из ближайших занятий мы рассмотрим эти теоремы.

— Но, профессор, объясните, что произошло следом за Большим взрывом. Образовались звезды, да?

— Все, о чем мы говорим, произошло, вероятнее всего, пятнадцать миллиардов лет назад. Энергия, сконцентрированная в точке с нулевым объемом, выплеснулась из нее словно в грандиозном извержении.

Луиш Роша написал на доске знаменитое уравнение Эйнштейна: Е=МС^2.

— Поскольку, согласно данной формуле, энергия соотносима с массой, материя возникла из преобразования энергии. В первый миг появилось пространство, которое немедленно начало расширяться. Но пространство неотделимо от времени, так что появление пространства автоматически повлекло за собой появление времени, которое тоже мгновенно начало свой ход. В тот первый миг родилась суперсила, возникли все законы. Температура достигала десятков миллиардов градусов. Суперсила начала разделяться на различные взаимодействия. Запустились первые ядерные реакции, в результате которых образовались ядра таких наиболее легких элементов, как водород и гелий, а также изотопы лития. В течение трех минут после Большого взрыва синтезировалось девяносто восемь процентов всей материи, которая существует ныне и будет существовать когда-либо в будущем.

— Атомы, из которых состоит тело современного человека, восходят к тому моменту?

— Да. Девяносто восемь процентов существующей материи возникло из выброса энергии в результате Большого взрыва. Это означает, что почти все атомы, имеющиеся в нашем теле, до того, как попали в него, уже прошли через различные звезды и побывали в составе тысяч организмов. А каждый из нас состоит из огромнейшего числа атомов, из которых по самым скромным подсчетам примерно миллион уже принадлежал другим людям, жившим задолго до нас. — Он поднял бровь. — А это, в свою очередь, означает, что в каждом из нас имеются атомы, некогда пребывавшие в телах Авраама, Моисея, Иисуса Христа, Будды или Мухаммеда.

По рядам прошелестел легкий шум. Было видно, что вся аудитория теперь внимает каждому слову профессора.

— Однако вернемся к Большому взрыву. Вслед за начальным выбросом энергии Вселенная начала автоматически организовываться и структурироваться, подчиняясь законам, возникшим в первые мгновения. Через определенное время температурные параметры понизились до критической отметки, и произошло разложение суперсилы на четыре фундаментальных взаимодействия: сначала выделилось гравитационное взаимодействие, затем сильное и под конец — электромагнитное и слабое взаимодействия. Под воздействием гравитации материя организовалась в локальные группы. По прошествии двухсот миллионов лет зажглись первые звезды. Родились планетарные системы, галактики и галактические группы. Первоначально планеты были небольшими раскаленными телами, которые вращались вокруг звезд, сами подобные малым звездам. Остывая, они затвердевали. Так произошло и с Землей, — лектор развел руками и улыбнулся, — на которой теперь живем мы с вами.

— Профессор, вы только что сказали, что планеты, казавшиеся малыми звездами, охлаждались и затвердевали. Из этого можно сделать вывод, что и с Солнцем произойдет то же самое?

Луиш Роша скорчил гримасу.

— Эка вы, однако! Думать о таком с утра — весь день испортить!

Аудитория засмеялась.

— Но это случится или нет? — настаивала студентка.

— Всегда приятно говорить о рождении, вы уже обратили внимание? Все любят новорожденных. А вот что касается смерти… Гм-м, тут совсем другой разговор. Однако, ничего не попишешь, ответ на ваш вопрос — утвердительный. Да, Солнце умрет. Точнее, первой умрет Земля, а уж потом Солнце, после умрет галактика и в самом конце — Вселенная. Таково неизбежное следствие второго закона термодинамики. Вселенная движется к тотальной энтропии. — Драматизм вывода подчеркнул театральный жест. — Все рожденное умирает. Таким образом, от точки «альфа» мы переходим непосредственно к точке «омега».

— То есть к концу Вселенной?

— Да, к концу Вселенной. — Профессор выбросил на правой руке два пальца, демонстрируя их аудитории. — Все указывает, что впереди у нас две возможности.

Повернувшись к доске, он написал на ней по-английски:

— Первая — это так называемый Big Freeze, или Великое оледенение. Речь идет о заключительном следствии второго закона термодинамики и вечного расширения Вселенной. С возрастанием энтропии свет постепенно гаснет до установления повсеместно однородного температурного режима, при котором Вселенная превращается в громадное ледяное кладбище галактик.

— Но это еще не завтра произойдет, можно надеяться? — пошутил кто-то из студентов.

По рядам пробежали смешки.

— По расчетам — минимум через сто миллиардов лет. — Лицо профессора Роши снова передернуло нервным тиком. — Я знаю, это настолько громадный срок, что по сути ни о чем не говорит вам, поэтому лучше представим его более понятным образом. Сравним Вселенную с человеком, которому на роду написано умереть в сто двадцать лет. Тогда, могу сказать вам, Солнце возникло, когда этому человеку исполнилось десять лет, а сейчас, когда живем мы, ему пятнадцать лет. То есть впереди у него еще сто пять лет жизни. Совсем не плохо, вам не кажется?

Аудитория согласилась, и Луиш Роша вновь повернулся к доске.

— А теперь рассмотрим второй вариант реализации точки «омега».

На белой поверхности доски появилась следующая надпись черным маркером:

— Второй вероятный сценарий — это Big Crunch, или Большое сжатие, — объявил профессор, стоя опять лицом к залу. — Расширение Вселенной замедляется, в какой-то момент вовсе прекращается и переходит в сжатие. — Он плавно развел ладони в стороны, зафиксировал на мгновение на определенной ширине и двинул навстречу друг другу, будто держал между ними большой воздушный шарик, который надувался, достигнул максимального размера и стал сдуваться. — Под воздействием силы гравитации пространство, время и материя начинают конвергировать, сходятся в единую точку, которая, ужавшись до нулевого объема, содержит в себе бесконечную энергию. — Ладони соединились. — Большое сжатие, если хотите, это — Большой взрыв на оборот.

— Как надуваемый и сдуваемый шарик?

— Точно. С той лишь разницей, что сжатие происходит не из-за сдувания, а под воздействием гравитации. — Луиш Роша вынул из кармана пятьдесят евроцентов. — Видите эту монетку? — Он подбросил ее, денежка подскочила примерно на метр вверх и упала ему опять в руку. — Видели? Монета поднялась, на миг замерла в воздухе и вернулась в исходное положение. Сначала она побеждала силу притяжения, но затем была ею побеждена.

Один из доселе молчавших студентов поднял руку, и лектор кивком предоставил ему слово.

— Профессор, какой из вариантов гибели Вселенной представляется вам более реальным?

Луиш Роша постучал маркером рядом с цифрой один.

— Астрофизики склонны считать таковым Великое оледенение.

— Почему?

— На то имеется две причины, и обе вытекают из астрономических наблюдений. Во-первых, потому что для Большого сжатия требуется наличие во Вселенной гораздо большей массы материи, нежели наблюдаемая нами. Видимой материи недостаточно, чтобы силой гравитации спровоцировать сокращение Вселенной. В связи с этим появилась гипотеза о существовании так называемой темной материи, то есть материи, которая вследствие своей слабой интерактивности остается невидимой. Для реализации Большого сжатия темная материя должна составлять около девяноста процентов от общего количества существующей во Вселенной материи. Однако такую материю трудно обнаружить. Кроме того, если она и существует, неизвестно, сколько ее на самом деле. — Лектор пожал плечами. — Во-вторых, Великое оледенение представляется более вероятным в силу новых данных, полученных в результате современных наблюдений именно за расширением Вселенной. В 1998 году открыли, что скорость, с которой удаляются галактики, продолжает увеличиваться. Происходит это, вероятно, под воздействием некой неизвестной силы, которую стали именовать темной энергией. Предсказанная еще Эйнштейном, она берет верх над гравитационным взаимодействием. Большое сжатие предполагает замедление скорости расширения до полной остановки и переход к сокращению Вселенной. А поскольку скорость расширения возрастает, вывод может быть только один. — Он обвел взглядом лица студентов. — Кто-нибудь может сказать, какой?

Студент в очках поднял руку.

— Вселенная движется к Великому оледенению.

Профессор победно взмахнул руками и улыбнулся:

— Совершенно верно!

XXVI

У выхода из аудитории образовалась бурливая запруда из спешивших на перемену студентов. Томаш Норонья спустился с амфитеатра и неподвижно, подобно охраняющему плотину часовому, стоял неподалеку от двери, наблюдая, как этот шумный поток выплескивается наружу. Луиш Роша между тем отвечал на вопросы подошедших к нему молодых людей. Это продолжалось несколько минут. Затем, собрав со стола бумаги, профессор астрофизики вышел в холл, сопровождаемый самым любознательным из слушателей. Историк двинулся за ними, и когда студент наконец попрощался с преподавателем, ускорил шаг и, догнав, обратился к профессору:

— Профессор Роша!

Астрофизик повернул голову, видимо, приняв незнакомца за еще одного заинтересовавшегося лекцией студента.

— Да!

Томаш протянул ему руку.

— Добрый день. Мое имя — Томаш Норонья, я профессор истории Нового Лиссабонского университета и сын профессора Мануэла Нороньи, который читает математику здесь, в Коимбре.

Луиш Роша взметнул брови:

— А! Как же, как же! Профессора Мануэла Норонью я очень хорошо знаю! — И пожал протянутую руку. — Как ваш батюшка?

— Проблемы со здоровьем. И как дальше пойдет — неизвестно.

Профессор астрофизики сокрушенно покачал головой.

— Что же это такое? Университет почти враз лишился двух своих лучших умов! Это… у меня слов нет, чтобы выразить, это… настоящая беда.

— Да, действительно… проблема.

— Беда, — повторил Луиш Роша.

Беседуя, они вышли на улицу, и физик, встрепенувшись, растерянно оглянулся по сторонам и даже, задрав голову, посмотрел на здание, откуда они только что вышли. Оно походило на больничное, если бы не огромные каменные статуи по углам, а также гиганская фотография оседлавшего велосипед Эйнштейна на фасадной стене.

— Извините, — пробормотал профессор Роша. — Какая оплошность! Я такой рассеянный.

Они вернулись обратно и поднялись на этаж, где располагались кабинеты профессорско-преподавательского состава. Войдя следом в небольшую рабочую комнату, где царил творческий беспорядок, Томаш сразу перешел к делу.

— Послушайте, профессор, я пришел к вам в связи с одной деликатной темой.

— Это имеет отношение к вашему отцу?

— Нет-нет, — поспешил заверить собеседника Томаш. — Это имеет отношение к вашему учителю.

— К моему учителю? — удивился Роша.

— Да, я имею в виду профессора Сизу.

— Он был для меня больше, чем учитель… Он был мне как второй отец, — опустив глаза, произнес физик. — До сих пор не могу поверить, что он вот так взял и исчез, не оставив следов.

— Именно о его исчезновении я и хотел поговорить.

Луиш Роша посмотрел на Томаша странным взглядом.

— Вы пытаетесь найти его?

— Да, следственные органы попросили меня оказать им содействие.

— К вам обратились из «Жудисиарии» или из «Пэ-Эсэ-Пэ»[21]?

— Не угадали.

На лице Луиша Роши отразилось недоумение.

— Откуда же?

— Видите ли… э-э-э… это… так сказать, из мировой полиции.

— Из Интерпола?

— Да, — слукавил Томаш. — Они обратились ко мне с просьбой помочь в расследовании этого дела.

— А почему им занимается Интерпол?

— Видимо, исчезновение профессора Сизы затрагивает международные интересы.

— Вот как? И о каких конкретно интересах идет речь?

— Боюсь, я не волен разглашать то, что мне известно.

Луиш Роша в задумчивости почесал подбородок.

— Но вы, кажется, представились профессором истории…

— Да, я историк.

— Почему же Интерпол счел целесообразным прибегнуть к вашим услугам?

— Я являюсь экспертом по криптоанализу, а они обнаружили зашифрованный текст, способный подсказать путь к местонахождению профессора Сизы.

— Что вы говорите?! — Сообщение глубоко взволновало Рошу. — Что же это за зашифрованный текст?

— Извините, сказать это я тоже не имею права. — Томаш чувствовал себя крайне некомфортно из-за того, что ему приходилось столь нагло врать, и потому решил разом покончить с неудобными вопросами. — Так я могу рассчитывать на вашу помощь или нет?

— Разумеется, да! — воскликнул физик. — Что вы хотите узнать?

— Какими исследованиями занимался профессор Сиза.

Луиш Роша выпрямился, вытянув шею, посмотрел в окно и глубоко вздохнул. Затем сел за рабочий стол, положил свои листки в папку, спрятал ее в выдвижной ящик, откинулся на спинку стула и пристально взглянул на Томаша.

— Вы не проголодались?

Поскольку основное обеденное время еще не наступило, ресторан гостиницы «Астория» был почти пуст. Через большие витражи салона, привнося радостные нотки в его роскошное великолепие, лился яркий, насыщенный теплом дневной свет. Особый шарм залу придавал деревянный пол, хранивший память о столь любимых в тридцатые годы минувшего века гала-ужинах с танцами. Коимбра жила деловито-размеренной жизнью города, расположенного всего в двух шагах от провинции.

Внутри гостиницы все дышало прошлым, и это было не удивительно. Построенная в нежно-розовом стиле «бель эпок», она сохраняла в своих стенах неповторимую атмосферу, переносившую в первую треть XX столетия. Томаш чувствовал себя здесь особенно уютно, испытывая профессиональную потребность погружаться в былое, вдыхать его ароматы.

В качестве основного блюда оба профессора заказали «магрэ» — утиное филе в медово-апельсиновой подливе. Томаш сначала хотел взять «шанфану», но потом передумал, поскольку это типично местное яство из козлятины оставляет ощущение тяжести в желудке.

— Ну, а теперь расскажите, профессор, — попросил он наконец, — какие исследования проводил профессор Сиза?

Луиш Роша взял ломтик хлеба и намазал на него весьма аппетитный на вид гусиный паштет.

— Мой дорогой профессор Норонья, — сказал он. — Уверен, вы помните, что написал Кант в предисловии ко второму изданию «Критики чистого разума». — Физик намазал толстым слоем паштета второй ломтик хлеба. — Он пришел к выводу о существовании трех фундаментельных метафизических проблем, решить которые наука не в состоянии: Бога, свободы и бессмертия. По мнению Канта, ученые никогда не смогут доказать бытие Бога, определить, обладает ли человек свободной волей, а также со всей достоверностью узнать о том, что происходит после смерти. Данные вопросы, как полагал Кант, относятся к области не физики, а метафизики.

Томаш в задумчивости покачал головой.

— И это представляется разумным.

— Разумным это может представляться обычному смертному, — возразил Луиш Роша, — но никак не профессору Сизе. Профессор полагал, что можно научно доказать существование Бога и решить проблемы, связанные со свободой воли и бессмертием. При этом он был убежден, что эти вопросы взаимосвязаны.

— Прошу простить мое невежество, — промолвил историк. — Но разве возможно доказать существование Бога?

— Согласно Канту, нельзя.

— А согласно профессору Сизе можно? Но почему?

— Все зависит от того, что определяется словом Бог. Скажите, что есть Бог в вашем понимании?

— Не знаю… некое высшее существо… Творец.

— Но это явно не тянет на серьезное определение, вам так не кажется?

— Кажется, — согласился Томаш с усмешкой. — В таком случае, что же, по-вашему, есть Бог?

— Хорошо. Если не ошибаюсь, это ваш первый вопрос: что есть Бог? — Луиш Роша развел в стороны ладони. — Если мы ожидаем увидеть древнего патриарха с бородой и глубоким низким голосом, озабоченно взирающего на Землю и отслеживающего поступки, помыслы и устремления каждого из нас, то ждать доказательств существования подобной личности нам придется, полагаю, вечно. Такого Бога не существует, это всею лишь вымышленная фигура, позволяющая нам наглядно представлять себе нечто, находящееся выше нас. По сути дела мы сами создали Бога в образе отца-заступника, ибо человек нуждается в ком-то, кто бы его охранял, ограждал от напастей, давал утешение в часы невзгод, помогал принимать неприемлемое, объяснять необъяснимое, противостоять злосчастиям. И этот кто-то есть Бог. Мы представляем себе, что где-то там, высоко, — физик указал вверх, — существует всемерно заботящийся о нас Некто, к Кому можно обратиться за поддержкой в минуты печали, Некто, под Чьим оком и покровительством мы пребываем…

— Но в таком случае, если Бога не существует…

— Я не говорил, что Бога не существует, — поправил его физик.

— Разве?

— Я сказал, что не существует антропоморфного Бога — такого, каким мы его себе представляем в духе иудейско-христианской традиции. И вообще кто он, библейский Бог? Тот, кто велел Абрааму убить сына только для того, чтобы удостовериться, что патриарх хранит Ему верность? Тот, кто обрек человечество на страдания лишь за то, что Адам вкусил яблока? Но разве по здравом размышлении можно верить в столь мелочно-ревнивого и своенравного Бога? Разумеется, такого Бога нет!

— А какой же есть?

— Профессор Сиза верил, что Бог — во всем, что окружает человека. Что это не стоящая над нами сущность, которая блюдет нас и оберегает, а созидательный разум, неуловимый и вездесущий, внеморальный, с которым встречаешься повсеместно, делая каждый вздох, куда бы ты ни ступил и ни посмотрел, который присутствует в макрокосмосе и микромире атомов, который все наполняет собой и всему придает смысл.

— Я начинаю понимать, — заверил Томаш, — профессор Сиза полагал возможным доказать существование этого Бога.

— Да.

— И как давно он пришел к такому выводу?

— Сколько я его знаю, он всегда так считал. Думаю, эта убежденность у него еще со времен стажировки в Принстоне.

— И как можно доказать, что Бог существует?

Луиш Роша улыбнулся.

— Этот вопрос следовало бы адресовать профессору Сизе.

— Тем не менее скажите хотя бы вот что: сами-то вы верите в возможность доказать существование Бога?

— Зависит от того, что вы подразумеваете под доказательством… Как по-вашему, что такое научный метод?

— Процесс сбора информации о природе.

— Вы это определяете так, — принял ответ Луиш Роша, — а я иначе. По-моему, научный метод — это диалог человека с природой. Используя научный метод, человек задает природе вопросы и получает от нее ответы. Главное в том, как он формулирует вопросы и как истолковывает ответы. Не каждый способен вести беседу с природой и понимать то, что она говорит в ответ. Для этого необходимо иметь специальную подготовку, проницательность и прозорливость, а также острый ум, улавливающий тончайшие оттенки. Вы согласны?

— Да.

— Я веду к тому, что бытие или небытие Бога может зависеть от способа постановки вопроса и способности понять ответ. Например, второй закон термодинамики появился как результат вопросов, заданных природе посредством проведения экспериментов с теплотой. На них природа дала ответ, продемонстрировав, что передача энергии осуществляется от горячего тела к холодному, а не наоборот, и что переход всей энергии в полезную невозможен. — Луиш Роша сделал жест рукой, как бы охватывая все помещение ресторана. — Так же обстоит дело и в вопросе о Боге. Надо знать, какие вопросы необходимо задать и как их сформулировать, а после суметь истолковать полученные ответы. Именно поэтому, когда речь идет о доказательстве бытия Бога, мы должны быть крайне осмотрительны. Если кто-то надеется, что мы представим ему ди-ви-ди с записью Бога, который созерцает Вселенную, держа в одной руке Скрижали Завета, а другой поглаживая свою густую белую бороду, тот будет разочарован. Подобные кадры никогда не появятся. Однако если мы поведем разговор об определенных ответах природы на специфические вопросы… все может обернуться иначе.

— Какие вопросы вы имеете в виду?

— Ну… связанные с логическим мышлением например. Возьмем проблему Большого взрыва, о котором я рассказывал сегодня на лекции.

— Да, и что?

— Вы спрашиваете что? Разве не очевидно? Ведь если имел место Большой взрыв, это означает, что Вселенная была создана. Но кто же совершил акт Творения? — Физик подмигнул. — А?

— Э-э-э… ну… разве не могло быть естественных причин?

— Разумеется. Мы и говорим с вами о естественной причине. — Луиш Роша постучал указательным пальцем по лбу. — Запомните, профессор Норонья: Бог — это как раз естественное. Разговоры о сверхъестественном, о чудесах и волшебстве… все это глупости. Если Бог существует, то не где-нибудь, а во Вселенной. Бог есть Вселенная. Понимаете? Создание Вселенной явилось результатом не искусственного, а естественного акта, совершившегося в соответствии со специфическими законами и определенными универсальными константами. Однако вопрос всегда возвращается в исходную точку. Кто создал законы Вселенной? Кто определил универсальные константы? Кто вдохнул жизнь в мироздание? — Он ударил ладонью по поверхности стола. — Таковы, любезный профессор, центральные вопросы, диктуемые логикой. Творение связано с Творцом.

— Вы хотите сказать, что посредством логики мы можем доказать существование Бога?

Луиш Роша поморщился.

— Нет, никоим образом. Но логика подсказывает нам путь. — Физик склонился к Томашу над столом. — Послушайте, вы должны понять следующее: Бог, если существует, открывает нам лишь толику Своего бытия, скрывая доказательство этого бытия за завесой элегантных ухищрений. Вам знакомы теоремы о неполноте? Они показывают, что в пределах одной логической системы невозможно доказать все имеющиеся в ее рамках утверждения, в том числе даже если недоказуемые утверждения истинны, теоремы о неполноте тем самым несут в себе глубоко мистический по значению подтекст. Это как если бы Бог мог сказать: «Я самовыражаюсь через математику, математика — Мой язык, но доказательств, что это так на самом деле, Я вам не дам». — Луиш Роша взял хлебец. — А есть еще и принцип неопределенности, который сводится к тому, что мы никогда не сможем с точностью определить одновременно координаты и скорость частицы. Это как если бы Бог предупредил: «Я уже определил и прошлое и будущее, но окончательного доказательства, что это на самом деле так, Я вам не дам». Мы никогда не сможем получить окончательного доказательства бытия Бога.

— Но каковы же признаки Его бытия?

— Логически его обосновали Платон и Аристотель, а затем Фома Аквинский и Лейбниц. Я имею в виду каузальный аргумент. Основная его идея формулируется просто. Из физики и собственного повседневного опыта мы знаем, что у всех событий есть причина, а последствия их становятся причиной других событий, и так далее, как в эффекте домино. Если у Вселенной было начало, из этого следует, что каждая событийная цепочка тоже имела свой исток. Двигаясь от причины к причине, мы доберемся до момента возникновения Вселенной — того, что сегодня называют Большим взрывом. А какова первопричина всех других причин? Что запустило машину, что привело ее в действие?

— Бог?

Луиш Роша улыбнулся.

— Вполне вероятно, — почти шепотом произнес он. — Если разобраться, гипотеза о вечной Вселенной исключает бытие Бога. Вселенная всегда существовала и существует сама по себе. В вечной Вселенной, без начала и конца, цепь домино-причин бесконечна. — Он поднял кверху палец. — Идея же Сотворения мира, в свою очередь, с неотвратимой неизбежностью предполагает наличие первопричины. Однако следует соблюдать предельную осторожность и не впадать в ошибку, объясняя все «Богом пробелов» каждый раз, когда мы не располагаем ответом на какой-то вопрос, в то время как в действительности есть и другое объяснение. Резюмируя вышесказанное, считаю важным выделить следующее: Творение соотносится с проблемой Творца, и сколько ни углубляйся в суть, мы обречены возвращаться к этому кардинальному вопросу. — Луиш Роша покачал головой. — С другой стороны, если мы вводим в уравнение величину «Бог», определяя в условиях, что это Он совершил акт Творения, то в дальнейшем сталкиваемся со множеством новых проблем. Первая: где пребывал Бог, если до Большого взрыва не существовало ни времени, ни пространства? Следующая: что явилось причиной Бога? Ведь если все имеет причину, значит, ее имеет и Бог.

— Следовательно, первопричины не существует…

— Или она есть, кто знает? Мы, физики, состояние в начальный момент Большого взрыва именуем сингулярностью. В этом смысле, по аналогии с Большим взрывом, который возник из сингулярности, можно было бы сказать, что сингулярность — это Бог.

Томаш пригладил рукой волосы.

— Данный аргумент представляется интересным, но он не является окончательным, разве не так?

— Да, — согласился физик. — Он не окончательный. Имеется и второй довод, который кажется значительно более сильным. Философы называют его по-разному, что же касается профессора Сизы, то он называл его… аргументом намеренности. Вопрос намеренности, как вам известно, с точки зрения толкования, имеет чисто субъективный характер. То есть имярек может намеренно совершить нечто, но другие никогда не могут быть абсолютно уверены, что это нечто результат намеренного действия. Можно лишь предполагать, строить догадки, и только сам совершивший деяние достоверно знает, намеренное оно или нет. — Луиш Роша, повернув руку ладонью вверх, повел ею в направлении Томаша. — Если, допустим, вы опрокинете этот стол, я могу интерпретировать подобное деяние, пытаясь оценить, сделали вы это намеренно или нет. Вы могли сделать это намеренно, но притворились, что произошла досадная случайность. Иначе говоря, только у вас будет абсолютная уверенность относительно предумышленности вашего действия, моя же уверенность всегда будет субъективной, понимаете?

— Да, — заверил Томаш. — Но к чему вы это говорите?

— А к тому, что хочу подобраться вот к какому вопросу: с каким намерением создана Вселенная?

Физик испытующе смотрел на историка.

— На кону вопрос, который стоит больших денег, — прокомментировал Томаш, подражая ведущему телеигры «Кто хочет стать миллионером?» — Итак, каков ваш ответ?

— Если б я его знал, то рискнул бы получить эти деньги, — разразившись хохотом, подыграл ему Луиш. — Однако за более полным ответом нам придется обратиться к профессору Сизе.

— Но он, боюсь, далеко отсюда. Как по-вашему, может ли кто-то еще дать ответ?

Физик глубоко вздохнул, тщательно взвешивая слова, прежде чем произнести их.

— Я полагаю, ответить на него положительно непросто, тем не менее имеются интересные наметки.

— Я весь внимание.

— Весьма яркий довод изобрел в XIX столетии Уильям Пейли. — Физик указал на деревянный пол ресторана. — Представьте, что, войдя сюда, вы обнаружили лежащий на паркете камень. При его виде у вас, наверное, промелькнула бы мысль: какого черта здесь делает этот камень и кто его приволок? Однако если б вы нашли камень на прогулке в поле, никаких вопросов, вероятнее всего, у вас бы не возникло, вы просто подумали бы: он всегда существовал и лежал тут, это совершенно естественная вещь. И тут же забыли об этом. А теперь представьте, что я нахожу в поле не камень, а нечто необычное. Будет ли ход моих мыслей точно таким? Разумеется нет. Рассмотрев находку, я пойму, что это часы, то есть сложный механизм, изготовленный искусным мастером для вполне определенных целей. И вот я спрашиваю: по какой такой причине в случае с камнем у вас не возникли такие же рассуждения, как у меня в случае с часами?

Вопрос на мгновение повис в воздухе.

— Мне понятно, куда вы клоните, — заметил Томаш.

— Как член сообщества разумных существ, представителями которого изобретены часы, я знаю о намерениях, предшествовавших их созданию. Однако не принадлежу к числу тех, кто, так сказать, изобрел камень, и поэтому не могу быть объективно уверен в намеренности его создания. Я лишь могу предположить, что какое-то намерение было. С другой стороны, даже человек, никогда раньше не видевший часов, без труда способен прийти к заключению, что перед ним произведение мыслящего ума и умелых рук, не так ли?

— Послушайте, — взмолился Томаш. — Мы говорим о совершенно разных вещах, разве нет?

— А разве да?

— Конечно же да. Вы пытаетесь сравнить сложное механическое приспособление с простым камнем.

Луиш покачал головой.

— Вы не поняли, что я хотел сказать.

— Так объясните!

Физик обвел взглядом ресторан и остановил взгляд на видневшихся за окном зеленых кронах лип и небе над ними.

— Вы обращали внимание, сколь сложно организовано мироздание? Задумывались, до каких мелочей должно быть совершенным устройство Вселенной, чтобы исправно действовала Солнечная система? Или чтобы осуществлялось взаимодействие атомов? Или зарождалась новая жизнь? — Рука Луиша Роши указала на реку, гладкой лентой вытянувшуюся вдоль набережной. — Или чтобы Мондегу текла таким вот именно манером? Вы не находите, что все это устроено бесконечно более сложно и умно, нежели механизм обычных часов?

Томаш остолбенело смотрел на своего собеседника.

— Н-да… действительно…

— Если такая простая вещь, как небольшие часы, придумана и сделана думающим существом и за этим стоит определенное намерение, что в таком случае мы можем сказать о Вселенной в целом? Если человек, который никогда прежде не видел часов, увидев их в первый раз, способен понять, что это — умная вещь, созданная мастером, почему, отмечая грандиозную сложность Вселенной, мы не можем прийти точно к такому выводу? Если все вокруг создано с умом и для определенной цели, почему не допустить, что в возникновении мира есть намерение? Если вещи устроены умно и мы видим это, почему не допускаем, что за этими умными вещами стоит некий разум?

— Но где он, этот разум?

— А где пресловутый часовщик? Как правило, никто не знает имени создателя часов, не правда ли? И тем не менее мы ни минуты не сомневаемся, что изобрел их и сделал обладатель развитого интеллекта. То же самое и со Вселенной. Возможно, я так никогда и не узнаю, кому принадлежит разум, создавший мироздание, но достаточно посмотреть вокруг, и становится ясно, что это творение совершено с большим умом.

— Теперь понял.

— Но если творение совершено с большим умом, а все указывает, что так оно и есть, встает вопрос: адекватно ли, правильно ли изучаем данное творение? — Луиш Роша положил руки на предплечья, как бы обнимая себя. — Посмотрите на мир живых существ. Что есть живое существо? Из чего оно состоит?

— Это — информационная структура, — вспомнил слова отца Томаш.

— Точно, информационная структура. Но складывается эта информационная структура из атомов, не так ли? Атомы соединяются в молекулы. Молекулы образуют клетки. Из клеток формируются органы. А совокупность всех органов и есть живой организм. Констатируя это, будет, однако, ошибкой заявить, что живое существо — не более чем просто собрание атомов, или молекул, или клеток, согласны? Живое существо состоит из квинтиллионов атомов, триллионов молекул, миллионов клеток, но любое его описание, ограничивающееся одними этими данными, пусть и верными, будет грешить колоссальной ущербностью, вам не кажется?

— Разумеется.

— Более полное описание жизни — двупланово: первый план — редукционный, в котором рассматриваются упомянутые атомы, молекулы, клетки и вся механика жизни. Второй — семантический. В нем жизнь предстает как целесообразно функционирующая информационная структура, в которой совокупность больше суммы частей, где целое даже не догадывается о существовании и функционировании каждой из его составляющих. Как мыслящее живое существо, в семантическом плане я сейчас обсуждаю с вами проблему бытия Бога, а в редукционном клетка моей руки в данный момент получает кислород из артериальной крови. Семантическое «я» не подозревает о том, чем занято «я» редукционное, поскольку эти «я» расположены в разных плоскостях. — Физик посмотрел в глаза Томашу. — Вы следите за ходом моих рассуждений?

— Да.

— Прекрасно. Я хочу сказать, что подобная двуплановость обнаруживается во всем. Я могу рассмотреть в редукционном плане, например, роман «Война и мир», понимаете? Для этого достаточно определить состав типографской краски и тип бумаги, которые использовались для печати исследуемого экземпляра книги, сделать их углеродный анализ и уточнить технологические особенности производства конкретных краски и бумаги… Короче говоря, имеется множество аспектов, которые можно проанализировать с точки зрения редукционизма. И тем не менее ни один из этих аспектов в отдельности, — ни все они вместе взятые — не откроют мне, что такое на самом деле «Война и мир», вы согласны? Чтобы узнать это, мой анализ должен быть не редукционным, но семантическим. То же с музыкой. Я могу разобрать с редукционных позиций битловскую «All you need is love». Будет изучено звучание ударной установки Ринго Старра, определены параметры вибрации голосовых связок Джона Леннона и Пола Маккартни, установлена зависимость амплитуды колебаний молекул воздуха от силы звуков, извлекаемых Джорджем Харрисоном из струн соло-гитары, но ничто из всего перечисленного не даст мне истинного понимания того, что реально представляет собой композиция ливерпульской четверки, ведь так? Чтобы почувствовать эту песню, мне надо ее понять в семантическом плане. По сути, это сравнимо с компьютером. Есть аппаратное обеспечение, так называемое «железо», и есть программное обеспечение, так называемый «софт». Редукционные аспекты содержит в себе «железо», в то время как семантика сосредоточена в «софте».

— Все это представляется мне вполне очевидным.

— Коли дело обстоит так, позвольте озадачить вас вопросом.

— Пожалуйста.

— При изучении Вселенной с целью познания ее базовой материи, состава, действующих сил и законов, какого типа осуществляется анализ, редукционный или семантический?

— Э-э-э… по-видимому… редукционный.

На лице Луиша Роши заиграла улыбка.

— А это подводит к следующему вопросу: можно ли сделать семантический анализ Вселенной? Если я способен семантически проанализировать сравнительно простые произведения, скажем, «Войну и мир» или «All you need is love», в состоянии ли я осуществить семантический разбор столь сложного, богатого в проявлениях и умно устроенного произведения, как Вселенная?

— Ну…

— Если анализ краски и типа бумаги отдельного экземпляра «Войны и мира» является очень неполной и крайне ограниченной формой изучения указанного произведения, какого же дьявола исследования атомов и существующих в космическом пространстве сил должны считаться удовлетворительной формой для познания Вселенной? Или во Вселенной нет семантики? Не скрыто ли за атомами некое смысловое послание? Каково назначение Вселенной? Почему и для чего она существует? — Физик вздохнул. — Это проблема, стоящая сегодня перед математикой и физикой. Мы, ученые, слишком зациклились на изучении «краски» и «бумаги», из которых сделана Вселенная. Но дает ли нам это изучение ответ на вопрос: что есть в действительности Вселенная? Не следует ли нам заняться изучением также и семантического плана? Не надо ли нам услышать также и ее «музыку», «понять слова»? Не замыкаемся ли мы в размышлениях о Вселенной только на «железе», забывая о столь важном измерении, как «софт»? Вот этими-то вопросами и руководствовался в своей научной работе профессор Сиза.

— Понятно, — в очередной раз констатировал Томаш. — Но как можно изучать «софт» Вселенной?

— Данный вопрос, конечно, следовало бы адресовать профессору Сизе, — задумчиво произнес Луиш. — Но я полагаю, что ответ на него зависит от ответа на другой вопрос, который формулируется предельно просто: то, что мы видим вокруг нас, как в микрокосмосе, так и в макрокосмосе, это творение или сам автор? — Физик показал Томашу открытую ладонь левой руки. — Когда мы смотрим на мою руку, мы видим мое творение или часть меня? А когда смотрим на Вселенную, мы видим творение Бога или часть Бога?

— А вы как считаете?

— Я никак не считаю. А вот профессор Сиза находил, что все является частью Бога. И если он прав, в случае создания единой теории поля, вероятно, в ней будет содержаться описание Бога.

— Современные физики именно этого добиваются, хотят создать единую теорию поля. Хотя, думаю, это им не удастся. Теоремы о неполноте и принцип неопределенности показывают, что замкнуть круг не получится никогда. Всегда в самом, казалось бы, конце мы будем наталкиваться на завесу, скрывающую тайну Вселенной.

— Тогда почему продолжают пытаться сформулировать эту теорию?

— Потому что не все придерживаются такого же мнения, что и я. Есть те, кто считает возможным создать единую теорию поля. Есть даже те, кто полагает возможным составить фундаментальное уравнение, Святой Грааль математики и физики. Уравнение, которое описывает все строение мироздания в целом.

— А такое возможно?

— Быть может… Впрочем, я не знаю, — Луиш пожал плечами. — Знаете, сейчас ширится и крепнет убеждение, что обилие законов и типов силового взаимодействия, существующих ныне во Вселенной, было обусловлено ее пребыванием в состоянии низкой температуры. Однако имеется целый ряд признаков, свидетельствующих о том, что с определенного уровня температура начала повышаться, а силы сплавляться. К примеру, в течение довольно длительного периода бытовало убеждение, что во Вселенной имеется четыре фундаментальных взаимодействия: гравитационное, электромагнитное, слабое и сильное. Однако относительно недавно обнаружили, что типов взаимодействия в действительности уже только три, поскольку электромагнитное и слабое взаимодействия на самом деле являются одним общим взаимодействием, которое получило название электрослабого. По мнению некоторых ученых, сильное взаимодействие — тоже еще одна, третья грань электрослабого взаимодействия. А если это так, то остается ждать присоединения к ним гравитационного взаимодействия и возникновения единой силы. Многие физики полагают, что когда произошел Большой взрыв, в условиях порожденных им высочайших температур все силовые взаимодействия образовывали одну-единственную суперсилу, которую можно описать математическим уравнением. — Луиш опять наклонился над столом и, понизив голос, произнес: — Скажите, о ком приходит в голову мысль, как только речь заходит о суперсиле, а?

— О Боге?

Физик улыбнулся.

— Ученые наблюдают в настоящее время, что по мере повышения температуры происходит соединение энергии и распад сложных субатомных структур на более простые. Весьма интенсивное тепловое воздействие приводит к упрощению и слиянию сил, образованию, таким образом, суперсилы. В подобных обстоятельствах создание фундаментального математического уравнения становится возможным. Я имею в виду уравнение, способное объяснить поведение и структуру всей материи, а также описать все происходящие процессы. — Как фокусник, совершающий магический пасс, он развел руки в стороны. — Подобного рода уравнение будет, очевидно, всеобъемлющей формулой Вселенной. Некоторые ее называют формулой Бога.

XXVII

Утро близилось к концу. Томаш в который раз гипнотизировал взглядом листок бумаги с непонятными письменами, продумывая новую концепцию разгадывания головоломки. Однако загадка продолжала сопротивляться.

Ему представлялось вполне вероятным, что каждая строка может быть зашифрована собственным шифром. Хотя относительно первой имелись сомнения, что это вообще шифр. «See sign» в переводе с английского означало «смотри знак». По-видимому, Эйнштейн указывал на какой-то оставленный им в рукописи знак. Однако поскольку ознакомиться с документом не удалось, уверенности в том, что где-то в тексте скрыт таинственный знак, у Томаша тоже не было.

Он резко дернул головой.

Скорее всего, решение без доступа к оригиналу невозможно. «See sign». «Смотри знак». Но какой?

Томаш со вздохом откинулся на спинку стула и бросил карандаш на кухонный стол, признавая свое поражение. Не находя себе места, он подошел к холодильнику, выпил апельсинового сока и снова сел за стол. Его терзало какое-то смутное беспокойство.

Придвинув листок ближе и вглядываясь во вторую строку, Томаш полностью сосредоточился на ней. Внешне шифр походил на подстановочный, то есть такой, в котором одни буквы заменялись другими в соответствии с определенным порядком, обусловленным участниками шифрованной переписки. Обычно подобные шифры вскрываются путем подбора ключа. Но какой ключ использовал Эйнштейн?

Томаш несколько раз перечитал буквы второй строки и, утвердившись в мысли, что речь идет о подстановочной криптограмме, приступил к рассмотрению различных гипотез. Если подстановка была моноалфавитной, шифр взламывался относительно просто. В случае если подстановочная система основана на двух и более алфавитах, задача серьезно усложнялась. Кроме того, существовала еще и полиграммная подстановка, при которой заменялись не отдельные цифро-буквенные символы, а целые группы. И кошмаром из кошмаров являлась схема дробной подстановки, в которой зашифровывался даже сам алфавит шифрования.

Работа, как подсказывала интуиция, предстояла не из легких. Наиболее реальным, однако, вырисовался вариант моноалфавитной подстановки, и Томаш решил взять его в качестве исходной рабочей версии. В подобных криптосистемах в основу подстановки закладывается определенный алгоритм. Как, например, в шифре Цезаря — одном из древнейших способов буквенного шифрования, который тот применял при ведении военных действий. Достаточно сдвинуть начало обычного алфавита на энное число знаков, и решение найдено.

Погруженный в размышления, Томаш не услышал звонка. Дона Граса вышла из гостиной, где занималась уборкой, и поспешила в прихожую.

— Сумасшедший дом, — пробурчала она и сняла трубку домофона. — Слушаю вас. — Пауза. — Кто? — Пауза. — Ах, да-да, сейчас, один момент. — И обернувшись в сторону кухни, громко сообщила сыну: — Это профессор Роша, тебя. Он ждет у подъезда.

— Ага! — крикнул Томаш. — Скажи, я спускаюсь.

Они запарковались в тени кряжистого дуба. Выйдя из машины, Томаш остановился, созерцая небольшой особняк, прятавшийся за палисадом и живой изгородью в самой середине спокойной авениды Диаша да Силвы, где жили преподаватели университета. И дом, и участок вокруг выглядели запущенными. Ветки кустов и деревьев, которых давно не касалась рука садовника, торчали в разные стороны, вылезая туда, где им быть не полагалось, — на дорожки и площадку перед крыльцом.

— Значит, это и есть пенаты профессора Сизы? — спросил Томаш, обводя взглядом фасад.

— Да, он здесь жил.

Луиш Роша печально взглянул на жилище.

— Извините, что я попросил вас об этой любезности, — оправдываясь, сказал Томаш. — Но мне представляется важным увидеть своими глазами место, где все произошло.

Они прошли через калитку и направились ко входу в дом. Физик достал из кармана ключ, повернул его несколько раз в замке и, когда дверь с щелчком отворилась, жестом пригласил Томаша войти.

С двух сторон выложенного напольной керамической плиткой небольшого холла было по открытой двери. Дверь слева вела в гостиную, справа — на кухню, откуда доносилось едва слышное урчание работающего холодильника.

— Здесь все вроде в порядке.

— Вы кабинета еще не видели, — возразил Луиш Роша. — Желаете взглянуть?

В конце короткого коридора было три двери. Физик открыл ту, что находилась слева, и, указав на прикрепленную поперек проема полицейскую заградительную ленту, знаком попросил Томаша остановиться.

По всему полу валялись разбросанные в неописуемом хаосе книги, папки и бумаги, между тем на опустевших настенных полках хорошего дерева оставались от силы пара-тройка фолиантов, неведомо как устоявших перед пронесшимся по кабинету смерчем.

— Теперь видите? — спросил Луиш Роша.

Томаш не мог отвести взгляда от книжно-бумажного завала.

— Погром обнаружили вы?

— Да, — подтвердил физик. — Мы договорились с профессором Сизой, что я помогу проверить сделанные им расчеты относительно возможных последствий гипотетического изменения массы электронов. Несколькими днями раньше профессор не явился на занятие, но я не придал этому особого значения, зная его рассеянность. Однако, уже приближаясь к крыльцу, я увидел, что входная дверь не заперта. Мне это показалось странным. Я вошел и позвал профессора. Никто не откликнулся. Тогда я направился прямо в кабинет и натолкнулся вот на это… — он обвел рукой разгромленную комнату. — Поняв, что произошло что-то экстраординарное, я тут же позвонил в полицию.

— Гм-м, — пробормотал Томаш. — И что же они предприняли?

— Да ничего особенного. Оцепили дом и повсюду искали следы, вещественные доказательства. Потом несколько раз приезжали, задавали вопросы, интересовались, что мог хранить здесь профессор. Спрашивали, не пропали ли ценные вещи. Потом, однако, характер вопросов изменился, и некоторые из них, признаюсь, показались мне странными: они хотели знать, много ли путешествует профессор и есть ли у него среди знакомых уроженцы Ближнего Востока.

— И что вы ответили?

— Видите ли… вообще-то… это само собой разумеется. Профессор много ездил, участвовал в конференциях и симпозиумах, встречался с другими учеными… Короче говоря, это нормально для человека, посвятившего жизнь науке.

— А что, у него были знакомые с Ближнего Востока?

Луиш Роша поморщился.

— Не знаю, он общался со множеством людей.

Томаш обернулся и вновь обозрел груды книг, сброшенных варварской рукой на пол словно никому не нужный хлам. Что здесь искали, Томаш Норонья знал. Кроме него это знал также Фрэнк Беллами и еще несколько человек.

Луиш Роша взялся за ручку средней двери и открыл ее.

— Извините, я ненадолго вас оставлю, — сообщил он, удаляясь в туалет.

Томаш быстро пробежал глазами по разгромленному кабинету, а потом повернул направо и устремился к третьей двери, распахнув которую, увидел большую кровать.

Движимый страстью исследователя, историк нырнул в полумрак спальни. Уже несколько недель комната не проветривалась, и воздух стоял спертый, но время здесь, казалось, не остановилось, а только замерло. Задвинутые шторы, через которые просачивался приглушенный свет, создавали обстановку тишины, спокойствия и уюта. В кричащем контрасте с тем, что творилось в паре шагов за дверью напротив, тут властвовал полный порядок. Каждый предмет находился на своем месте, и все имело свое назначение.

Историк выдвинул ящик припорошенного тонким слоем пыли комода. В нем лежали перевязанные бечевкой стопки писем и открыток. Взяв ближайшую связку, он проверил штемпель на конверте: дата на нем стояла относительно недавняя. Предположив, что корреспонденция разложена в обратной хронологической последовательности, Томаш развязал пачку и бегло просмотрел содержимое. Основную массу почтовых отправлений составляли приглашения на научные мероприятия, издательские планы, запросы библиографических данных и иных сведений чисто академического характера. Среди всех этих писем затесались три открытки. Две из них написаны женским почерком, по-видимому, от дочери. А третья вызывала несомненный интерес. Всмотревшись в ее лицевую и оборотную стороны, Томаш ощутил любопытство.

Однако удовлетворить его не успел, поскольку услышал звук отпираемой двери туалета.

Стремительным движением он спрятал открытку в карман и как ни в чем не бывало вышел обратно в коридор.

Вернувшись домой, Томаш первым делом отыскал в памяти мобильника номер и позвонил.

— Greg Sullivan here, — немного гундося, ответил абонент.

— Приветствую, Грег. Говорит Томаш Норонья. У вас все в порядке?

— О! Приветствую, Томаш. А как у вас?

— Все отлично.

— Я слышал, в Тегеране пришлось нелегко?

— Да, были сложности.

— Я, знаете, горжусь вами.

— Хватит уже. — Томаш откашлялся, собираясь перейти к вопросу, побудившему его сделать этот звонок. — Грег, мне необходима ваша помощь. Нужно, чтобы вы связались с Лэнгли и попросили Фрэнка Беллами срочно позвонить мне.

На другом конце линии повисло короткое молчание.

— Послушайте, Томаш, мистер Беллами — директор одного из четырех департаментов, он обладает правом прямого доступа в Овальный кабинет. Это не кто-то может хотеть говорить с ним, а он может говорить с кем захочет. Понимаете?

— Давно понял, — согласился Томаш. — Но также я понял вот что. Если, будучи столь важной персоной, мистер Беллами прилетал в Лиссабон, чтобы переговорить со мной, а потом мы еще дважды беседовали по телефону, значит, он считает, что я участвую в проекте, имеющем для его ведомства некоторое значение. А коли это так, он наверняка проявит интерес и свяжется со мной, как только узнает, что у меня есть что ему сообщить.

— Окей, Томаш, но имейте в виду: вся ответственность за то, о чем вы меня просите, ляжет на вас. Мистер Беллами не тот человек, с которым можно шутить. — Он замолчал, как бы предоставляя осужденному последнюю возможность раскаяться. — Так вы настаиваете, чтобы я связался с Лэнгли?

Томаш вынул из кармана куртки почтовую открытку, которую умыкнул из спальни профессора Сизы, и внимательно изучил ее. Место для адреса отправителя было оставлено незаполненным, будто получатель и не нуждался в этой информации. Короткий текст, старательно выведенные буквы и разбитые по смысловым группам строки, выровненные симметрично воображаемой вертикальной оси, свидетельствовали о том, что эстетике формы автор придавал, по-видимому, не меньше значения, чем содержанию.

Томаш несколько раз перечитал послание: «Мой дорогой друг, / Рад был получить от Вас известия. / Меня переполняет желание познакомиться / с совершенным Вами открытием. / Неужели настал наконец великий день? / Вы найдете меня в монастыре. / Искренне Ваш, / Тензин Тхубтен». Обращаясь к профессору Сизе, этот Тензин Тхубтен называет его «дорогим другом», значит, он хорошо знает ученого. Но откуда он может его знать? Неведомый Тхубтен пишет: «рад получить от Вас известия», из этого следует, что инициатор переписки — профессор Сиза. Отправитель пишет, что его «переполняет желание познакомиться с совершенным Вами открытием», следовательно, профессор Сиза сам сообщил ему об упомянутом факте. И вопрос Тхубтена «неужели настал наконец великий день?» обусловлен, вероятно, тем, что открытие, о котором идет речь, станет выдающимся событием, давно ожидаемым обоими.

«Однако, разрази меня гром, что означает эта головоломка?» — мысленно вопрошал Томаш, впившись глазами в начертанный на открытке текст.

Неожиданно зазвонил лежавший рядом мобильник.

— Хэллоу, Томаш, — надтреснутый голос, звучавший из трубки, нельзя было спутать ни с каким другим. — Я слышал, вы хотели переговорить со мной.

— Приветствую, мистер Беллами. Как погода в Лэнгли?

— Я не в Лэнгли, — последовал сухой ответ. — Я в данный момент на борту самолета, и говорим мы по незащищенной линии. Стало быть, вы должны тщательно фильтровать то, что собираетесь поведать. Вы поняли?

— Да.

— Так в чем дело? Говорите.

Томаш неосознанно выпрямился, как по стойке «смирно» вытягивается перед офицером рядовой.

— Мистер Беллами, я, похоже, догадался, о чем идет речь в интересующем нас документе, из-за которого я предпринял известную вам поездку. Основываясь на уже установленном мною, я полагаю возможным утверждать, что тема документа не должна вызывать озабоченностей. Это совершенно иной вопрос, нежели мы думали.

— Вы уверены?

— Ну… вообще-то я уверен, но не вполне. Моя уверенность опирается на то, что мне удалось обнаружить, и только. Абсолютная уверенность может появиться лишь после прочтения оригинала…

— А как вы объясните то, что наш дорогой fucking гений в частной беседе оценил сделанное им открытие как способное произвести взрыв невиданной доселе силы?

Историк вздохнул.

— Распутать все это можно только одним способом, — наконец решился он. — Мне нужно предпринять еще одну поездку.

— Куда?

— Мы говорим по незащищенной линии, ведь так?

Фрэнк Беллами помолчал.

— Вы правы, — согласился он. — Я дам указания нашему посольству, чтобы они обеспечили вам необходимую поддержку, хорошо?

— Очень хорошо.

— So long, Томаш, — и Фрэнк Беллами разъединился.

Томаш еще пару секунд смотрел на умолкнувшую трубку. «Этот человек, — промелькнуло у него в голове, — обладает дьявольским даром обезоруживать меня и подчинять своей воле». Хотя, если разобраться, эта его способность распространяется не только на Томаша. Ему вспомнилось, как во время их рандеву в Лиссабоне перед Беллами раболепствовали Грег Салливан и Дон Снайдер.

Томаш вдруг ощутил щемящую тоску по Ариане. С момента расставания прошло не так много времени, а он уже скучал по ней. Ариана снилась ему каждую ночь: он видел ее словно издалека, кричал ей, звал, но она удалялась, влекомая какой-то неизвестной силой. Именно в этот миг наступало пробуждение — сердце сжимала тревога, ком в горле стеснял дыхание.

Томаш печально вздохнул.

Стараясь отвлечься от этих мыслей, он поискал глазами открытку и вновь принялся ее старательно изучать. Отсутствие обратного адреса его не смущало: у него было имя отправителя, а ключом к поискам должна стать картинка на лицевой стороне.

Историк всмотрелся в изображение окутанного облаками бело-коричневого архитектурного комплекса, венчающего вершину горного утеса, на склонах которого раскинулся словно игрушечный город. Томаш улыбнулся. «Да, — подумал он. — Ошибка исключена».

Это был известный во всем мире тибетский храм-дворец, Потала.

XXVIII

Томаша разбудил струившийся в комнату поток хрустального горного света. Лениво потягиваясь, он еще пару минут нежился под теплым одеялом. Однако надо было подниматься. Собрав волю в кулак, историк встал и подошел к окну. Утро рождалось прохладным и прозрачно-звонким. Лучи солнца яркими блестками, как переливы драгоценных камней, искрились на непорочно-белом покрове окружающих город бурых отрогов, снежные пики которых упирались в глубокое голубое небо.

Это было уже третье утро Томаша в столице Тибета. Расправив грудь и наполнив легкие воздухом, он с облегчением заметил, что болезненные симптомы двух предыдущих дней исчезли, самочувствие улучшилось, силы окрепли.

Почти сразу после приземления в аэропорту Гонггар португалец почувствовал себя муторно. Сначала жутко разболелась голова, потом появилась тошнота, к которой добавились мучительная одышка и ощущение чудовищной усталости. В первую ночь он никак не мог уснуть и, когда его вывернуло наизнанку, позвонил на ресепшн с просьбой прислать врача. Такового в гостинице не оказалось, но функции медика успешно выполнил дежурный администратор, как выяснилось, привыкший наблюдать у вновь прибывших аналогичные симптомы.

— Высотная гипоксия, — сказал, входя, тибетец и, кинув взгляд на еще не распакованный чемодан, спросил: — Вы недавно прилетели?

— Да.

— Этим страдают почти все иностранцы, прибывающие к нам самолетом. Причина — значительный перепад высот. Болезнь эту вызывает слишком быстрый подъем от уровня моря на высокогорье. Здесь атмосферное давление значительно ниже, чем на уровне моря. Кровь перестает получать необходимое количество кислорода, отсюда и болезнь.

— И что мне теперь делать?

— Ничего.

— Как это «ничего»? Это не решение…

— Как раз наоборот, это лучшее решение. Оставайтесь здесь, в номере, отдыхайте и адаптируйтесь к высокогорью. Избегайте нагрузок. Чтобы компенсировать недостаток кислорода в крови, старайтесь дышать учащенно. Ваше сердце сейчас работает быстрее, чем обычно, поэтому вам нужен покой. Через несколько дней вы почувствуете себя лучше, вот увидите. Тогда сможете выходить на улицу. Но имейте в виду, — тибетец предостерегающе поднял палец, — если самочувствие ухудшится, это очень плохой признак, поскольку может означать начало развития легочных или церебральных осложнений, чреватых перерастанием горной болезни в острую форму. В этом случае вас надо будет в срочном порядке эвакуировать из Тибета.

— А если меня не эвакуируют?

Узкие глаза на смуглом лице округлились, словно собираясь выскочить из орбит.

— В таком случае вы умрете.

На третий день Томаш действительно почувствовал себя значительно лучше и, ощутив прилив сил, решил выбраться в город. Расспросив на ресепшне, как добраться до главной достопримечательности, он вышел на Бей-Джин Гуилам и неспешной походкой двинулся в направлении величественного комплекса Поталы. Проходя через Шол — район, расположенный у подножия великолепного дворца далай-ламы, историк был неприятно поражен. Центральные кварталы тибетской столицы, рассекаемые забитой транспортом городской магистралью, превратились в неорганично смотревшийся здесь слепок с современного китайского мегаполиса.

Прямо под Поталой простилалась огромная площадь. Перед воздвигнутым на ней уродливым монументом толпились китайские туристы, фотографировавшие друг друга на фоне дворца. Из площади вытекала широкая авеню со множеством магазинов и бутиков, торговавших спортивным инвентарем, детскими товарами, одеждой известных марок и обувью. Здесь были рестораны, кафе-мороженые, кондитерские, табачные и цветочные лавки. Везде толпился народ, всюду сверкала разноцветными огнями неоновая реклама. В этом суетливом чайна-тауне Потала выглядела инородным телом, казалась одиноким чужаком-исполином, противостоящим мощному напору китайской стихии.

Несколькими кварталами ниже португалец повернул направо и очутился сразу в лабиринте старого тибетского города. Зажатые домами из необожженного кирпича, на беленых стенах которых выделялись черные прямоугольники окон, узкие улочки петляли и извивались во всех направлениях, иногда чуть расширялись, но потом всегда снова сужались. Местами их преграждали непролазные лужи грязи с отвратительным запахом выгребной ямы.

— Hello! Tashi deleh! Hello!

Задрав голову вверх, Томаш увидел дружелюбно махавшую ему из окна юную тибетку.

— Tashi deleh, — улыбаясь, ответил он.

Казалось, все радовались чужеземному гостю. Каждый встречный считал своим долгом приветствовать его — кто радушной улыбкой, кто энергичным движением руки, кто сдержанным кивком. Английское «хэлло» звучало не реже, чем тибетское «таши делех», а некоторые прохожие здоровались с ним, согласно традиции, высунув язык, что в Европе сочли бы неприличным. Здесь, в этом оазисе тиши и покоя, в хитросплетении тесных проулков, прятался от китайского натиска тот Тибет, каким его представлял себе Томаш.

Поплутав по тихим улочкам, историк вдруг вынырнул на большую, бурлившую народом площадь. В многолюдной толпе мелькали лица паломников из Амдо и странников из Кхама. Монахи пели мантры или недвижно лежали ниц. Чуть в стороне выделывали акробатическое трюки бродячие циркачи. Тут и там слышалось блеяние приведенных кочевниками коз. Здесь торговали циновками и «танка»[22], головными уборами и одеждой, бидонами с керосином и соляркой, фотографиями далай-ламы и безделушками из Катманду, чаем из Дарджилинга и вышитыми шарфами «кадах» из Сычуаня, амулетами «понду» из Дрепунга и занавесами из Шигадзе, шалями из Кашмира и лекарственными растениями с Гималаев, монистами из старинных индийских монет и серебряными перстнями с бирюзой. Тут можно было найти и купить все, чего ни пожелает душа, — любого цвета, фасона, размера и качества.

— Hello! — зазывая к себе в лавку, приветствовала Томаша торговка.

— Look’ee! Look’ee! — вторила ей другая, в то время как третья, демонстрируя разные фигурки из кости яка, убеждала: — Cheap’ee, cheap’ee![23]

Через толчею площади двигалась густая человеческая масса. Люди шли плотным потоком, бормоча мантры и вращая в правой руке «мани корло» — буддийские молитвенные барабаны из меди, нефрита, сандалового дерева. Это был кора — большое буддистское шествие по площади Баркхор. Его участники обходили по часовой стрелке священный храм. Кто-то, вознося молитвы, одновременно глазел на акробатов, кто-то восхищался благочестивыми монахами, кто-то не упускал возможности высмотреть в лавках нужный товар, а кто-то брел, глядя под ноги, сосредоточенный на созерцании круговоротного пути.

Томашу не пришлось сверяться с планом города, чтобы понять, что он оказался на базаре Тумскхан. Среди традиционно белых тибетских домов с красивыми деревянными верандами по углам на площадь выходил фасад храма. Вход в него обрамляли красного цвета пилястры, на которые опиралась конструкция, украшенная полотнищами из шерсти яка. Сверху ее венчал блестевший в лучах солнца священный символ — две золотых лани, обращенных к дхармачакре — символ закона и гармонии.

Это был храм Джоканг.

Многие паломники, распростершись пред храмом и приникнув челом к каменной мостовой Баркхора, в один голос издавали сакральный звук «ом» — начало шестислоговой животворной мантры «Ом мани падме хум», что на санскрите означает «О, жемчужина в цветке лотоса». Это гортанно-глубокое «о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-ом», почитаемое в буддизме как основополагающее созвучие, от которого произошла Вселенная, протяжно разносилось над площадью, ритмично прерываясь лишь шумным, как хлопок, одновременным вдохом молящихся. Участники шествия шагали в ногу, а такт им отбивали молитвенные барабаны с начертанными на них золотом молитвами, расположенные батареей при входе в храм.

Протиснувшись сквозь море людей, Томаш переступил порог святилища. В обширном внутреннем дворе под открытым небом даже воздух, казалось, насквозь пропах прогорклым жиром. Верующие приносили в Джоканг куски желтого ячьего сала и ложками размазывали жирный продукт в преддверии храма. Спасаясь от неприятного запаха, португалец на пару секунд задержался у курившихся благовонных палочек и осмотрелся вокруг. Пространство двора заполняли паломники, преодолевшие, дабы приобщиться к святыне, сотни километров пешком. Одни молились лежа, прильнув лицом к полу; другие предпочитали вращать молитвенные колеса; третьи вдохновенно умащивали вонючим жиром алтари с небольшими изваяниями Будды.

К Томашу приблизился добродушного вида турист с болтающейся на животе фотокамерой.

— Прелюбопытнейшее зрелище, как вам?

Подошедший представился. Его звали Карлос Рамос, и он был мексиканцем, перебравшимся жить в Испанию. После обмена дежурными любезностями Карлос, взирая на верующих, покачал головой.

— Прочитав множество книг, я только сейчас окончательно понял, что такое буддизм, — поделился он. — Это типа игры, в которой набирают очки. Чем больше очков человек наберет своим благочестием при жизни, тем выше у него шансы на получение хорошей следующей реинкарнации. Те, у кого окажется меньше всего очков, обречены на возрождение в облике насекомых или, скажем, ползучих гадов. Другие, более набожные и сострадательные, получат больше очков и смогут возродиться людьми. А образцово-показательные… они перевоплотятся в богатых людей, а возможно, станут ламами. Понимаете? Это напоминает компьютерную игру.

— И как же, по-вашему, зарабатывают эти очки? — улыбнулся Томаш.

Мексиканец выбросил руку перед собой, указывая на переполнявших Джоканг паломников.

— Прилежанием! Видите? Чем ретивее и чаще они прикладываются к земле, тем больше очков получают. Есть умельцы, которые ухитряются проделать это более десяти тысяч раз за день. — Он поморщился. — А мне кажется, что и тысячи-то многовато, а? Ведь от этого же поясница должна разболеться… Большинство, однако, ограничиваются ста восемью припаданиями, ссылаясь на то, что это священное число, и тем самым сберегают силы, улавливаете? — Взгляд его упал на козу, кем-то приведенную в храм. — Но есть и другие способы. Например, можно пощадить жизнь животного. Это заслуживает дополнительных очков, как вы думаете? Или подать милостыню просящему, что тоже зачтется при подсчете результатов на соискание хорошей реинкарнации.

— А если кто проживет жизнь во всех смыслах совершенную?

— О, это — все равно что выиграть в лотерею буддизма! Максимальная сумма очков ведет к нирване, а нирвана означает, что счастливчик ломает порочный круг земного существования. И все, можно забыть о проблемах с реинкарнацией!

— Да и в христианстве нечто подобное, вы не находите? — заметил Томаш. — Чем добродетельнее мы, тем больше очков нам засчитывают на небе, и тем явственнее возможность получить местечко в раю.

— Пожалуй! — согласился мексиканец, пожав плечами. — Главное во всех религиях сводится в конечном итоге к количеству очков.

Обменявшись улыбками, они простились, и Томаш вошел в храм.

Внутри древнего здания в полумраке горели свечи из ячьего жира. Подойдя ближе к этому тусклому свету, португалец извлек из кармана листок и сосредоточенно всмотрелся в него. Затем, сориентировавшись, пересек помещение и оказался в еще одном вымощенном камнем дворе. Там на пути у него, материализовавшись из тени, окутывавшей проход к часовням, возник монах с наголо выбритым черепом, закутанный в пурпурно-красное одеяние.

— Джинпа Кадрома! — обратился к нему Томаш.

Монах внимательно посмотрел на чужеземца и после мимолетного раздумья поклонился, жестом призвав следовать за собой.

Они поднялись на открытую террасу второго этажа Джоканга и повернули в довольно узкий коридор, ведущий в глубь здания. Здесь было безлюдно и тихо. Еще раз повернув за угол, монах остановился перед занавесом. Слегка отодвинув край, он осторожно заглянул внутрь и что-то едва слышно произнес. Дождавшись ответа, монах распахнул полог, почтительно склонился и подал Томашу знак войти, после чего, снова отвесив глубокий поклон, исчез.

Комнатка была маленькой и темной. Свет скупо проникал в нее через узкое оконце, возле которого восседал на циновке необъятных размеров монах. С фотографий на полке посетителю улыбались находящийся в изгнании далай-лама и почивший панчен-лама. На столике рядом в неустойчивом равновесии высились стопки книг. В руке священнослужитель тоже держал небольшую книжицу, которую при появлении гостя неторопливо закрыл.

— Tashi deleh, — подняв голову, одарил он улыбкой пришельца.

— Tashi deleh.

— Меня зовут Джинпа Кадрома, — объявил лама. — Вы желали беседовать со мной?

Томаш назвал свое имя и показал, словно рекомендательное письмо, листок бумаги, на котором было нацарапано несколько строк рукой сотрудника американского посольства в Лиссабоне Грега Салливана.

— Мне дали ваши координаты… ну, в общем… друзья. Они сказали, что вы сможете мне помочь.

— Какие друзья?

— Э-э-э… боюсь, что вы их не знаете лично. Но они друзья.

Монах скривил свои полные губы.

— Н-да, — в задумчивости пробормотал он. — И в чем же должна заключаться моя помощь?

— Я ищу в Тибете одного человека.

Томаш вынул из куртки и протянул Джинпе почтовую открытку. Тот взял ее, посмотрел на фотографию Поталы, скользнул взглядом по тексту на обороте.

— Что это?

— Это — открытка, присланная из Тибета одному моему другу, который вскоре после ее получения бесследно исчез. У меня есть основания предполагать, что написавший открытку тибетец сможет помочь мне понять, что произошло с моим другом. Тибетца этого зовут… — Томаш вывернул шею, пытаясь разобрать подпись под текстом открытки в руке собеседника, — его имя Тензин Тхубтен.

Джинпа пристально посмотрел в глаза португальцу и с безучастным видом поставил открытку на полку рядом с фотографией далай-ламы.

— С Тензином Тхубтеном никто не может встретиться просто так, ни с того, ни с сего, — промолвил монах. — Сначала мы должны будем навести кое-какие справки и переговорить с некоторыми людьми.

— Разумеется.

— Ответ вы получите завтра. Если мы обнаружим за вами что-либо внушающее хоть малейшее подозрение, вы никогда не встретитесь с лицом, которое разыскиваете. А если все будет нормально, вы достигнете своей цели. — Джинпа сделал быстрый жест рукой, будто уже прощался. — В десять утра будьте у входа в часовню Ария Локешвара.

— Гм-м, — пробормотал гость. — А где это?

Джинпа повернул лицо в сторону шкафа и подбородком указал на открытку.

— Во дворце Потала.

XXIX

Когда Томаш Норонья приступил к восхождению на утес, возвышавшийся над приземистыми строениями тибетской столицы, Лхасу накрыла свинцово-серая туча, и из нее пошел нудный мелкий дождь. Португалец хотя и поднимался в намеренно медленном темпе, постоянно прислушивался к сердечному ритму, следил за частотой дыхания. Поднявшись по зигзагообразной лестнице выше крыш Шола, он решил сделать остановку и, запрокинув голову, залюбовался великолепным дворцом, встреча с которым его ожидала.

Потала в величавом спокойствии вздымалась над крутым склоном. Распростершийся вширь белый фасад архитектурного ансамбля резко выделялся на темно-буром фоне. Более высокая, красновато-коричневая центральная часть его напоминала замок с башнями, чьи окна-бойницы зорко следили за тем, чтобы ничто не нарушало покой города у его подножья. Вознесшийся над Лхасой дворцовый комплекс казался грандиозной крепостью — могущественным покровителем и надежным хранителем духа Тибета. Словно подтверждая правоту этого наблюдения, рядом громко хлопнули и заполоскались по ветру разноцветные полотнища молитвенных знамен.

Восстанавливая дыхание и пытаясь утихомирить сердцебиение, Томаш облокотился на парапет лестницы и обратил взор на раскинувшийся в ущелье город. Каждый домик в нем смотрелся как игрушечный, а все вместе они выглядели верными почитателями, распростертыми перед божеством, взирающим на них из Поталы.

Первозданная чистота.

Отсюда все представлялось безмятежным, прозрачным, возвышенным. Кристально чистым. Нигде прежде Томаш не испытывал ничего подобного. Ему вдруг привиделось, будто он парит, подобно облаку, над землей, взмыв в поднебесье от мирской суеты, чтобы коснуться Бога. И тотчас страстно захотелось почувствовать мимолетность вечного и бесконечность мгновенного, познать начало омеги и конец альфы, увидеть свет и тьму.

Но Вселенная имеет свой мистический смысл. Свой укрытый от глаз секрет. У нее есть своя загадка. Свой герметический шифр. Свой звучащий, но не слышимый древний звук.

Это — тайна мироздания.

Пронизывающий холодом ветер с гор быстро остудил воспылавшее в груди Томаша желание приобщиться к сокровенному знанию и заставил его поспешить в направлении Деянг Шара, просторного двора перед Поталой. Оттуда, поднявшись по ступеням, он вступил в Белый дворец, служивший прежде резиденцией далай-ламы, и сразу окунулся в наполнявшую это здание ауру таинственности.

В полумраке верхних этажей было тепло. Помещения освещались слабыми потолочными лампадами и приглушенным светом из окон, забранных желтыми шторами. В коридорах слышались отголоски песнопений и декламируемых монахами священных текстов. Весь дворец тихим эхом, словно здесь шептались боги, пронизывал сакральный первоначальный слог «о-о-о-о-о-о-ом». В монотонное журчание мантр временами врывалось откуда-то издалека гудение колокола. Везде стоял густой неприятный запах ячьего жира, который смешивался с пряными ароматами курений. Порыв ветра вдруг сбил в кучу облака, и сквозь золотистые занавесы внутрь хлынуло солнце. Подсвеченный его лучами струившийся над курительницами голубовато-белый дым стал похож на тающих в воздухе духов.

В конце коридора появился молодой монах в ярко-красной накидке.

— Tashi deleh, — поздоровался с ним чужестранец.

— Tashi deleh, — ответил монах, наклонив обритую наголо голову.

Томаш изобразил на лице вопросительное выражение.

— Ария Локешвара?

Тибетец безмолвно велел ему следовать за собой. Они перешли в Красный дворец по коридорам, окрашенным в оранжевые тона, проследовали до лестницы и поднялись на верхнюю арочную галерею, занавешенную сбоку пурпурными полотнищами и перекрытую сверху верандой по периметру золоченой кровли. Обогнув по галерее здание почти на сто восемьдесят градусов, монах указал на укрывшуюся в углу часовенку. На ведущих в нее крутых ступенях лежала яркая полоса солнца, проникавшего сюда через отверстие в крыше.

— Kale shu, — попрощался молодой послушник и испарился.

Часовню Ария Локешвара, хотя и небольшую по площади, но довольно высокую, украшало множество статуй. В дымке курящихся благовоний желтоватым светом горели свечи. Внутри, сидя спиной ко входу и лицом к священным фигурам, медитировал лама. Томаш оглянулся по сторонам, высматривая, не ожидает ли его кто в тени арок галереи, но никого не увидел. Тогда он встал возле часовни и, чтобы скоротать медленно тянувшиеся минуты, принялся созерцать колеблющееся пламя и слушать далекие голоса, декламирующие мантры, привыкая к смеси запахов горелого сала и благовоний.

Так прошло минут двадцать, и Томаш уже начал беспокоиться. В голову лезли дурные мысли. Неужели монахи сочли его просьбу подозрительной? Что делать, если перед ним вдруг закроются все двери? Как продолжить поиски?

— Khyerang kusu depo yinpe?

Томаш вздрогнул от неожиданности — вопрос исходил из часовни, от обращенного к нему затылком монаха.

— Извините?

— Я спросил, хорошо ли вашему телу. Так мы обычно приветствуем друга.

Все еще мучимый сомнениями, Томаш взошел по ступеням в часовню и, обойдя сидевшего на полу тибетца, узнал в нем монаха, с которым накануне разговаривал в храме Джоканг.

— Джинпа Кадрома?

Тучный монах поднял голову и доброжелательно улыбнулся. В этот момент он очень походил на живого Будду.

— Вы удивлены, увидев здесь меня?

— Ну, как вам сказать… наверно… нет, — растерялся Томаш, — хотя, вообще-то, да. Разве сюда не Тензин Тхубтен должен был прийти?

Джинпа отрицательно покачал головой.

— Тензин к вам прийти не может. Мы проверили ваши, образно выражаясь, верительные грамоты, и, с нашей точки зрения, проблем со встречей нет. Однако не он, а вы должны прийти к нему.

— Хорошо, — согласился историк. — Скажите, куда идти.

Монах закрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов и выдохов.

— Вы религиозный человек, профессор Норонья? — наконец спросил он. — Вы верите, что существует нечто, превосходящее нас?

— Ну… может быть… не знаю. Я, скажем так, нахожусь в поиске.

— И что вы ищете?

— Правду.

— А я думал, Тензина.

— Его тоже, — Томаш усмехнулся. — Вероятно, ему известна правда.

Джинпа сделал еще несколько глубоких вдохов и выдохов.

— Эта священная часовня — самая почитаемая в Потале. Она существовала еще во дворце, который стоял тут с VII столетия и на месте которого потом была воздвигнута Потала. — Монах сделал паузу. — Вы чувствуете здесь присутствие Дхармакайи? — И, не дождавшись ответа, спросил: — Что вы знаете о буддизме?

— Ничего.

Возникло молчание, нарушаемое лишь отдаленными голосами, распевающими священные тексты.

— Более двух с половиной тысяч лет назад в Непале родился человек по имени Сиддхартха Гаутама. Он был принцем, принадлежал к высшей касте и жил во дворце. Обнаружив однажды, что за стенами дворца жизнь полна страданий, Сиддхартха бросил все и отправился странствовать, а затем поселился в дремучем лесу и стал жить как аскет, постоянно мучимый одним только вопросом: для чего жить, когда всё есть боль? Семь лет он бродил по лесу в поисках ответа. Пятеро аскетов убедили его принять обет воздержания от пищи, ибо верили, что отказ от телесных потребностей рождает духовную энергию, ведущую к просветлению. Постился Сиддхартха столь усердно, что исхудал как скелет. Однако эти усилия оказались тщетными, и он заключил, что телу нужна энергия, которая питает ищущий разум, и решил оставить крайности. Ни роскошь дворцов, ни самоистязание, в его понимании, к истине не вели. Сиддхартха избрал срединный путь — путь равновесия. Однажды, совершив омовение в реке и вкусив горсть сладкого риса, он сел медитировать под смоковницей — Деревом Просветления, или, как мы его называем, Деревом Бодхи, и поклялся, что никуда не двинется с места, пока не достигнет просветления. В ночь после сорок девятого дня медитации на него снизошло озарение, разрешившее все сомнения. Сиддхартха стал Буддой, то есть Пробудившимся.

— Но от чего он пробудился?

— От сна жизни. — Джинпа открыл глаза, будто тоже проснувшись. — Будда изложил путь к пробуждению через Четыре Благородные Истины. Первая Истина гласит, что удел человека — страдание. Страдание же вытекает из Второй Благородной Истины — противления людей приятию основного факта жизни, что все преходяще. Все рождается и умирает. Мы страдаем, ибо цепляемся за сон жизни, за обман чувств, за несбыточную мечту сохранить все таким, каково оно сейчас, и не желаем признать, что мир — текущая река. Это — наша карма. Мы живем в убеждении, что являемся самобытными личностями, в то время как на самом деле мы — часть неделимого целого.

— И эту… гм… иллюзию можно преодолеть?

— Да. Именно это устанавливает Третья Благородная Истина. Круг страданий можно разорвать, избавление от кармы возможно, и мы можем достичь состояния полного освобождения, просветления, пробуждения. Нирваны. Именно тут иллюзия личностности рассыпается в прах и приходит констатация, что все составляет единое целое и мы являемся частью этого целого. — Монах вздохнул. — Четвертая Благородная Истина — это священный Восьмеричный Путь, ведущий к преодолению боли, слиянию с единым и возвышению в нирвану. Это путь стать Буддой.

— И каков же этот путь?

Джинпа вновь смежил веки.

— Это путь в Шигадзе, — молвил он, не вдаваясь в дальнейшие объяснения.

— Как?

— Это путь в Шигадзе. Там есть небольшая гостиница. Придите туда и скажите, что желаете, чтобы бодхисаттва Тензин Тхубтен указал вам путь.

Томаш остолбенел, пораженный изобретательностью, с какой монах вдруг вернулся к тому, с чего начал.

— Значит, Шигадзе, — пробормотал он. — А как называется гостиница?

— «Ганг Гьял Утци». Но люди с Запада называют ее отель «Орчард».

Спустившись по бесчисленным, зачастую почти отвесным и темным, как колодцы, дворцовым лестницам, историк прошел через большой зал, где стоял трон шестого далай-ламы, и, не обращая внимания на статуи, часовни и прочие достопримечательности, покинул Поталу.

Португалец чувствовал, что близок к решению загадок, и едва сдерживал закипавшее в его возбуждение. Подгоняемый азартом идущего по следу охотника, срезая путь, он скатился на Бей-Джин Гуилам по почти отвесной земляной тропе и быстро зашагал к своему отелю. Он шел по проспекту с невидящим взглядом, устремленным под ноги, и мыслями, далекими от кипевшей вокруг него жизни.

А потому не заметил ни черного хэтчбека, притормозившего у тротуара, ни выскочивших из него мужчин, которые, озираясь, бросились к нему.

К действительности Томаша вернул неожиданно налетевший на него прохожий.

— Что вы де…

Но тут же кто-то другой резко заломил ему руку за спину, заставляя согнуться пополам и застонать от пронзительной боли.

— Быстро в машину! — приказал незнакомый голос со странным, режущим слух акцентом.

Ошеломленный, не понимая, что происходит, почти как в нереальном сне Томаш увидел раскрытую дверцу и почувствовал, как летит внутрь автомобиля.

— Пустите меня! Что такое! Да отпустите же!

Последовал мощный удар в затылок, и перед глазами поплыли темные круги. Когда сознание вернулось, первые кадры, которые оно зафиксировало, были таковы: лоб упирался в не очень мягкую обивку, на высоких оборотах шумел двигатель, а его тело подбрасывало и кидало из стороны в сторону, как на ухабистой дороге.

— Ну как? Успокоились?

Томаш, лежавший ничком на заднем сиденье, со скованными за спиной руками, приподнял голову. Рядом сидел мужчина, судя по всему, уроженец Ближнего востока.

— Что все это значит? Куда мы едем?

— Спокойствие. Скоро узнаете.

— Кто вы?

Мужчина слегка наклонился к Томашу.

— Не помните меня?

Историк всмотрелся, пытаясь различить знакомые черты, но не вспомнил.

— Нет.

— Естественно! — разразился смехом мужчина. — Когда мы беседовали, у вас глаза были завязаны. Но голос-то мой вы узнаёте?

Томаш в ужасе вытаращил глаза.

— Мое имя Салман Каземи, я полковник ВЕВАКа, Министерства разведки и безопасности Исламской Республики Иран, — назвался тот. — Помнится, мы с вами весьма оживленно беседовали в тюрьме Эвин.

Томаш вспомнил. Это был дознаватель из тайной полиции. Тот самый, что во время допроса бил его и затушил сигарету о его шею.

— Как вы здесь оказались? И что вам от меня нужно?

Каземи развел руками.

— То же, что и раньше.

— Вы все еще хотите узнать, что я делал ночью в Министерстве науки?

Полковник хохотнул.

— Это мы давно поняли. Или вы нас за дураков держите?

— Так что же вам нужно?

— Я вам уже сказал: то же, что и раньше. Мы хотим знать тайну рукописи Эйнштейна.

Пересилив страх, Томаш сказал:

— Не уверен, что вы обладаете достаточными интеллектуальными способностями, чтобы постичь эту тайну. То, что открывает этот документ…

— Возможно, вы и правы, — перебил его Каземи. — Но среди нас есть человек, способный многое понять.

Полковник кивком указал на переднее сиденье, и Томаш только сейчас обратил внимание, что рядом с водителем сидит пассажир. Он увидел черные волосы, нежные черты лица, чувственные губы и медового цвета глаза, которые смотрели на него с нескрываемой, безудержной грустью.

Ариана…

XXX

Здесь было сыро и мрачно. Свет с трудом пробивался через единственное окно, если так позволительно назвать маленькое зарешеченное отверстие вверху, с мутным стеклоблоком. С потолка на проводе свисала голая лампочка. Правда, она не горела, но, скорее всего, что к ночи ее должны были включить.

Это была импровизированная камера. На полу из холодного камня валялась пестрая тибетская циновка, в одном углу стояло ведро для отправления физиологических потребностей, в другом — кувшин с водой.

У него снова отняли свободу, а Ариана оказалась на стороне тюремщиков. Ему не хотелось в это верить, но собственные глаза обманывать не могли. Он сам видел ее в машине вместе с полковником иранского разведведомства, а значит — она тоже участница похищения.

«Неужели она всегда была против меня? А я давал водить себя за нос. Какой же я глупец! Дурак, идиот, кретин! Но, с другой стороны, — терзался он сомнениями, — разве то, что произошло в Тегеране, было инсценировкой? Розыгрышем. Подставой. Нет, это исключено. Должно существовать какое-то иное объяснение».

Может, Ариану силой заставили принять участие в акции? — страшась этой мысли, спрашивал он себя. Может, ее уличили в том, что она помогла ему в Тегеране, и теперь ее жизнь тоже в опасности? Но если это так, иранский режим вряд ли допустил бы ее выезд за пределы страны. Значит, она приехала в Тибет по своей воле.

Шли часы. Запертый в четырех стенах, изолированный от внешнего мира, Томаш продолжал изводить себя догадками.

Из череды мрачных дум его вывел нарушивший тишину звук. Португалец затаил дыхание и напряг слух. К приближавшемуся гулкому эху шагов добавились неясные голоса. Затем шаги остановились. Послышалось металлическое побрякивание.

Дверь открылась, и на пороге возникла массивная фигура Салмана Каземи, которая сразу заполнила собой пространство тесной камеры. Позади полковника стояли несколько человек. Среди них Томаш увидел Ариану.

— Ну, как поживает наш профессор? — поинтересовался Каземи. — Созрел для разговора?

Жестом приказав Ариане войти, он закрыл за ней дверь, взгромоздился на табурет, предусмотрительно принесенный кем-то из сопровождения, и изучающе посмотрел на Томаша, который, сидя на тибетской циновке, с недоверием переводил взгляд с посетителя на посетительницу.

— Как вы могли так со мной поступить? — глядя на Ариану, спросил он.

Иранка опустила глаза.

— Доктор Пакраван не обязана отвечать на ваши вопросы, — сказал Каземи. — Давайте перейдем к интересующему нас вопросу.

— Нет, объясните мне, — настаивал Томаш, не сводя взгляда с Арианы, — что происходит?

Полковник поднял кверху указательный палец.

— Последний раз предупреждаю, профессор, — в голосе его звучала угроза, — доктор Пакраван не обязана давать вам никаких объяснений. Объяснения здесь должны давать вы. Хотя… Что вы желаете узнать?

— Я хочу знать правду о причастности доктора Пакраван ко всей этой истории.

Вид у Каземи был довольный и даже торжествующий.

— Неужели вы всерьез думаете, что от нас можно запросто бежать?

— Что вы этим хотите сказать?

— Что без нашей помощи ваш побег никогда бы не удался. Перевод из Эвина в 59-ю тюрьму был организован ради придания достоверности побегу.

Томаш посмотрел на Ариану, и веря, и одновременно не желая верить услышанному.

— Это правда?

Молчание иранки говорило красноречивее любых слов.

— Автор этого плана — перед вами, — сообщил полковник. — И перевод, и это представление на улице, — все придумала доктор Пакраван.

— Но… для чего? Зачем вам все это?

Полковник вздохнул.

— Как это «зачем»? — он презрительно оттопырил нижнюю губу. — Затем, что мы торопимся. И хотим, чтобы вы, не теряя более ни минуты времени, вывели нас на решение загадки. Конечно, в «пятьдесят девятке» вы у нас раскололись бы за милую душу…

— Почему же в таком случае вы не отправили меня туда?

— Потому что мы не дебилы. Вы действовали по указке ЦРУ. Эту связь, само собой, вы бы отрицали. — Полковник пожал плечами. — То есть вы все равно во всем бы сознались, но на это могли уйти месяцы, а у нас их нет. И тогда доктор Пакраван выдвинула идею, разом решавшую проблему. Мы позволили вам бежать, а потом просто шли по следу, не выпуская вас из поля зрения. Логично было предположить, что вас заинтересует научное творчество профессора Сизы.

— Ах, вот оно как! — воскликнул Томаш. — И куда вы его дели?

— Профессора Сизу пришлось… ну… как бы выразиться поточнее… убедить навестить нас.

— Что с ним?

— Хорошо, раз вы настаиваете, лучше, наверное, начать с самого начала, — вдруг легко согласился Каземи. — В прошлом году один наш ученый, из тех, что работают на объекте в Натанце, вернулся с проходившей в Париже физической конференции с весьма интересной информацией. Согласно его отчету, он стал свидетелем беседы, в которой один физик поведал, что у него имеется некий манускрипт с формулой доселе невиданной взрывной силы и что он завершает исследования, дополняющие открытия, описанные в упомянутом документе. Наш человек выяснил имя ученого, который рассказывал об этом. Им оказался некто Аугушту Сиза, профессор Коимбрского университета. Взвесив «за» и «против», мы разработали операцию с целью овладения документом, содержавшим секретную формулу. Как вам известно, на Иран и в нынешнем году не прекратили оказывать мощное международное давление в связи с нашей ядерной программой. Нам продолжают грозить санкциями, за которыми звучит скрытая угроза нанесения бомбовых ударов и применения прочих мер. С учетом всех обстоятельств правительство приняло решение об ускорении проведения исследовательских работ, имея в виду придать нашей позиции… э-э-э… короче, обеспечить страну адекватным сдерживающим фактором.

— Переводя на нормальный человеческий язык, вы хотите создать собственное ядерное оружие.

— И когда оно у нас будет, никто уже не посмеет сунуться к нам с дубиной, понимаете? Наглядный тому пример — Северная Корея. — Не иначе как для усиления наглядности полковник грозно нахмурил брови. — Итак, мы получили добро на активные действия. При помощи ливанских соратников нам удалось установить в Коимбре личный контакт с профессором Сизой, убедить его показать, где он хранит рукопись, а затем посетить в сопровождении наших друзей Тегеран. Беседа протекала весьма жарко, и особенно неотразимое впечатление на профессора произвел заключительный аргумент в виде убедительной дозы паров хлороформа. — Каземи улыбнулся, довольный собственным остроумием. — Однако ознакомившись уже в Тегеране с рукописью Эйнштейна, мы обнаружили в ней вещи, которые показались нам не совсем ясными. Мы обратились за разъяснениями к профессору. Со всем нашим уважением и в высшей степени вежливо попросили его помочь разобраться, но он решил играть с нами в молчанку. Нам ничего не оставалось, как прибегнуть к более серьезным мерам. Мы поместили его в тюрьму пятьдесят девять, предоставив ему номер с обслуживанием по категории «пять звезд»… Его стали допрашивать. Сначала в мягкой форме, но он наотрез отказался сотрудничать. Давал какие-то нелепые ответы, нес околесицу, очевидно, намереваясь ввести нас в заблуждение. Пришлось ужесточить меры воздействия. С самого начала все пошло не очень хорошо. У профессора, видимо, имелись проблемы с сердцем, о чем нас своевременно не предупредили.

— Что же с ним сталось?

— Умер во время допроса.

— Ублюдки.

— Жаль, старик умер, не успел ничего сообщить. В рукописи ведь есть загадки… Правда, мы заранее озаботились установлением личности всех, кто входил в ближний круг профессора, в том числе и математика Нороньи.

Томаш вздрогнул.

— Мой отец…

— Профессор Сиза и указанное лицо часто встречались и доверительно беседовали. Однако оказалось, что математик тяжело болен. О повторении опыта с профессором Сизой не могло быть и речи. Что было делать? — Повисла короткая пауза, призванная подчеркнуть драматизм ситуации. — Нам было известно, что у математика есть сын, специалист по криптоанализу. Все складывалось как нельзя лучше. Мы решили задействовать сына, пригласив его в Тегеран. Ведь в случае неудачи он мог обратиться за разъяснениями к отцу, зная о его дружбе с профессором Сизой. Вы прибыли в Тегеран, ознакомились с зашифрованными фрагментами и принялись за работу. Доктор Пакраван в весьма лестной для вас форме докладывала о серьезных успехах в расшифровке четверостишия. Но ваш ночной поход в Министерство науки, то есть ваша несомненная связь с ЦРУ все усложнила. Первоначально мы хотели выбить из вас информацию силой, но скоро выяснили, что вы не обладаете ею в ионном объеме. Доктор Пакраван весьма к месту обратила наше внимание на то, что у вас не было времени поговорить с отцом. А значит, мы были обязаны предоставить вам такую возможность, не так ли?

— И вы действительно полагаете, что моему отцу что-то об этом известно?

Полковник пожал плечами.

— Не исключено.

— И что он может знать?

— Ну, например, где хранится вторая рукопись. Точнее, вторая часть рукописи «Die Gottesformel». Мы задавали этот вопрос профессору Сизе, однако он нам не ответил.

— Почему вы решили, что есть вторая часть?

— На это указывает зашифрованная фраза. Ближе к концу текста Эйнштейн сообщает, что вывел формулу колоссальной взрывной силы, запись которой он помещает в другом месте. А после этого добавляет: «see sign» и приводит зашифрованную фразу. Мы уверены, что она является указанием на существование второй части рукописи, которую мы собираемся с вашей помощью найти.

— И что же вы хотите от меня услышать? Я ни малейшего представления не имею о местонахождении этой… этой второй части. Я только что узнал о ее существовании.

— Хватит валять дурака! — зарычал иранец. — Мне вовсе не это нужно.

— Но что?

— Я хочу знать, что вам открыл ваш отец.

— Мой отец? Ничего…

— Вы хотите убедить меня, что не разговаривали с ним?

— Почему? Я говорил с ним, но не о рукописи Эйнштейна.

— А об исследованиях профессора Сизы вы его спрашивали?

— Мне и в голову-то не приходило, что отец может знать нечто важное.

Каземи начинал закипать.

— В таком случае что вы делаете в Тибете?

— Видите ли… я… э-э-э… приехал сюда в поисках профессора Сизы…

— Почему же вы ищете его именно здесь?

— Мне стало известно, что он поддерживал контакты с Тибетом.

— Что за контакты?

— Точно не знаю, я только пытался в этом удостовериться.

— Что вы намеревались делать дальше? Где бы вы попытались его найти, если бы думали, что он жив?

— Там где искал, в Потале. Я там был перед тем, как вы меня похитили.

— Почему в Потале?

— Потому что… нашел у него дома полученную из Тибета почтовую открытку с изображением Поталы.

— Где эта открытка?

— Я оставил ее в Коимбре.

— Кто отправитель открытки?

— Не знаю, она была без текста и обратного адреса.

— Почему в таком случае вы решили, что это имеет отношение к местопребыванию профессора?

— Мне она показалось странной, а другого следа у меня не было.

— Гм-м, — промычал Каземи, пытаясь собрать воедино детали сложного пазла. — Для меня ваше объяснение звучит неубедительно. Никто не отправится в столь далекое и труднодоступное место, как Тибет, не имея на руках ничего, кроме смутной догадки…

— Послушайте, вам не кажется, что пора все это прекратить? — спросил Томаш.

— Вы о чем?

— Разве вы не поняли, что рукопись Эйнштейна не имеет никакого отношения к созданию атомного оружия?

— А к чему же, по-вашему, она имеет отношение?

Томаш потянулся, и лицо его прояснилось, а на губах появилась безмятежная улыбка.

— Она имеет отношение к кое-чему гораздо более важному.

XXXI

С наступлением ночи температура воздуха снаружи резко упала, и в камере стало холодно, как на северном полюсе. Весь съежившись, подтянув колени к подбородку и обхватив плечи руками, пленник кутался в брошенное ему иранцами одеяло, которое почти не грело.

Уснуть он, конечно, не мог, а потому принялся делать физические упражнения — энергичные махи руками и приседания. Отчаянные усилия согреться оказались не напрасными: по телу разлилось приятное тепло, и Томаш решил снова прилечь. Однако уже через несколько минут снова замерз до дрожи…

Щелчки замка прозвучали совершенно неожиданно. Им не предшествовали, как в прошлый раз, приближающиеся шаги. Будто кто-то на цыпочках, тайком подкрался к камере и только теперь, поворачивая ключ в замочной скважине, обнаружил свое присутствие.

Дверь открылась. Томаш напряженно всмотрелся в кромешную тьму, пытаясь узнать вошедшего без фонаря ночного посетителя.

— Кто там? — спросил он.

— Тсс-с-с-с…

В тихом, словно дуновение ветра, звуке португалец уловил что-то очень знакомое. И сладостно-мучительное. Приподнявшись на циновке и напрягая зрение, он скорее угадал, чем увидел призрачный силуэт.

— Ариана?

— Да, — донесся в ответ еле слышный голос. — Тише!

— Зачем вы здесь?

— Тише же! — шепотом взмолилась она. — Я пришла, чтобы вызволить отсюда.

Томаш быстро вскочил на ноги и почувствовал легкое прикосновение ее руки.

— Тсс-с-с, — все тем же едва различимым шепотом она снова потребовала соблюдать тишину. — Идите за мной. Только молча.

Теплые пальцы обхватили ладонь Томаша, и Ариана повлекла его за собой. За дверью камеры мгла казалась непроглядной. Стараясь не производить шума, они медленно, на ощупь, продвигались вперед. Поднялись по ступеням лестницы, миновали внутренний двор и, пройдя по коридору, вышли на улицу.

В лицо им ударил ночной холод. В желтоватом свете уличного фонаря Томаш различил притулившийся у обочины под деревьями темный джип. Ариана за руку потянула его к машине.

— Быстрее, — прошептала она. — Надо успеть, пока они не проснулись.

Попетляв по темным улочкам, они наконец выбрались из окраинного района спящей Лхасы на прямую дорогу. Томаш обернулся назад, но ничего подозрительного не заметил. Зато его внимание привлекла находившаяся в багажном отсеке поклажа: несколько канистр с горючим, пара больших бутылей с водой и коробка, очевидно, со съестными припасами.

Джип резко свернул направо и, удаляясь от центра, поехал на запад, в направлении аэропорта.

— Куда мы? — поинтересовался португалец.

— Для начала — из города. Оставаться здесь опасно.

— Погодите! — воскликнул он. — Но мне надо забрать вещи из гостиницы!

Ариана кинула на него ошарашенный взгляд.

— Вы с ума сошли? Как только обнаружится наше исчезновение, первым делом они бросятся в отель. Кроме того, один из администраторов подкуплен и информирует их обо всех ваших перемещениях. Так что о своих вещах забудьте.

— Так куда мы все-таки едем?

Ариана вдруг вдавила педаль тормоза в пол и остановила джип у края дорожного полотна, недалеко от автозаправки компании «Петро Чайна». Не выключая ближнего света фар, она поставила машину на ручник и только после этого повернулась лицом к своему пассажиру.

— А это вы мне скажите, Томаш. Но учтите: куда бы мы ни бежали, они все равно нас найдут. Сегодня ли, завтра, на следующей неделе, через месяц или год, не важно. Найдут и схватят.

— И что вы предлагаете?

— Вчера вы подсказали мне одну хорошую мысль. — Глаза ее сверкнули во тьме. — Вы заявили, что рукопись Эйнштейна не имеет отношения к атомному оружию. Это в самом деле так?

— Я убежден, что да. Но вы ведь читали рукопись…

Ариана задумчиво покачала головой.

— Это странный текст… Мы так и не разобрались толком, о чем он. Однако Эйнштейн однозначно ссылается в рукописи на нечто обладающее огромной взрывной силой. И после слов «see sign» пишет шифром выражение из шести букв, с восклицательным знаком в самом начале. — Она сосредоточилась и произнесла: — «!Ya ovqo». Но мне кажется, что столь важная формула не может быть такой короткой. Мы решили, что это — ключ, расшифровав который, получим доступ ко второй части документа… Но если вы считаете, что речь идет не о ядерной бомбе, нам нужно это доказать. Только тогда нас оставят в покое.

В джипе воцарилось молчание.

— Что-нибудь надумали? — первой заговорила Ариана.

Томаш вздохнул.

— Можно попробовать. Тогда наш путь лежит в Шигадзе.

Солнце всходило у них за спиной. Едва первый всполох зари окрасил звездное небо в голубые тона, как из-за закрытого горной грядой горизонта хлынул хрустальный свет нового дня.

Рассвет открыл их взорам панораму необыкновенной, потрясающей красоты. По обе стороны над шоссе высились скалистые горы со снежными вершинами. Меж ними внизу простирались живописные зеленые долины. Пейзаж поражал своим величественным спокойствием, которое подчеркивали то и дело попадавшиеся по пути гурты овец на выпасе, навьюченные провиантом яки, шалаши одиноких кочевников. И даже еле ползущий трактор с прицепленной к нему телегой не нарушал общей гармонии, как бы символизируя тягуче медленную жизнь тибетской глубинки. Природа этого удивительного, скрытого от внешнего мира плоскогорья сохраняла первозданную дикость и чистоту, и люди здесь жили размеренно и не спеша, в соответствии с тысячелетним укладом.

Заснуть или хотя бы задремать Томаш так и не смог. Его не отпускало нервное напряжение, подогреваемое сомнениями и недоверием к Ариане. После долгого молчания он наконец решил расставить точки над «i».

— Какие у меня гарантии, что вы не ведете двойную игру?

Иранка сбросила скорость и взглянула ему в глаза.

— Вы думаете, я вас обманываю?

— Ну… вы уже один раз меня обманули. Что может служить гарантией, что сейчас вы не обманываете меня снова?

Ариана сосредоточенно смотрела на дорогу.

— Я понимаю ваши сомнения. Но можете быть уверены: сейчас это не постановка.

— Почему я должен быть в этом уверен?

— Потому что между «тогда» и «сейчас» большая разница.

— В чем?

— В Тегеране я сделала все это, чтобы спасти вас. Инсценировка была частью плана вашего спасения.

— Я не понимаю…

— Скажите, Томаш, — она говорила, стиснув зубы, — как вы полагаете: что с вами должно было произойти после того, как вас задержали в полночь в Министерстве науки с секретной рукописью в руках да к тому же еще в обществе человека, который оказал вооруженное сопротивление?

— Полагаю, у меня должны были быть серьезные неприятности. Но я действительно хлебнул лиха.

— Разумеется, у вас должны были быть серьезные неприятности. Тюрьма номер пятьдесят девять значительно хуже, чем Эвин, вы уж поверьте.

— Хорошо, согласен. У меня должны были быть гораздо более серьезные неприятности.

— Рада, что вы это понимаете. А сомнения, что вы неизбежно во всем сознались бы, у вас остались?

— Ну… пожалуй, да.

— Не говорите глупостей! — воскликнула она. — Естественно, вы бы сознались! Может, не сразу, но в конце концов это непременно бы произошло. Рано или поздно все сознаются.

— Хорошо, пусть так.

— А после? После того, как сознались. Что было бы с вами после?

— Откуда ж мне знать. Наверно, меня надолго упрятали бы за решетку.

Ариана покачала головой.

— Нет, Томаш. — Она бросила на него молниеносный взгляд. — Когда вы перестали бы их интересовать, вас бы просто убили.

— Вы полагаете?

Иранка по-прежнему неотрывно смотрела на шоссе.

— Я не полагаю, а точно знаю. — Она закусила нижнюю губу. — Когда мне стало известно о ночном происшествии в Министерстве науки, я была в отчаянии. И мне пришло в голову попытаться освободить вас под предлогом целесообразности проследить за вашими дальнейшими действиями. Я постаралась исподволь внушить им, что ваш отец располагает сведениями, способными помочь в раскрытии тайны. А потом подбросила следующую идею: отпустить вас, чтобы вы могли встретиться с отцом. Я выложила железный аргумент — заявила, что руководствоваться надо прежде всего необходимостью скорейшей разработки простого в изготовлении ядерного оружия. Такого оружия, производство которого не смогли бы обнаружить американские спутники-шпионы. Так я убедила их подстроить ваш побег.

— Если так, то что мешало просто выпустить меня из тюрьмы? Почему меня не освободили на законных основаниях? К чему было устраивать спектакль, втюхивать мне, будто мое освобождение — результат силовой акции противников режима?

— ЦРУ быстро бы раскусило, что мы ведем игру.

Историк провел ладонью по волосам.

— Ладно, — произнес он. — Но теперь, после того как вы вытащили меня из подземного застенка здесь, в Лхасе… Ведь вы рискуете жизнью…

— Конечно.

— Но… почему вы это сделали?

Ариана ответила не сразу.

— Я не могла допустить, чтобы вас убили, — наконец прошептала она.

Солнце палило нещадно. Его отвесные лучи настолько раскалили кузов, что машина, казалось, вот-вот расплавится. В кабине было настоящее пекло, и путешественники опустили стекла, чтобы их хотя бы обдувало встречным ветром. Джип взобрался на перевал и по ухабистой колее, поднимая за собой густое облако пыли, покатился вниз по склону, сплошь усеянному валунами и галькой.

Подставив лицо спасительному потоку воздуха, Томаш вдруг понял, что неповторимость тибетского пейзажа заключена в удивительной прозрачности света и первозданно-неистовой яркости красок. Каждый цвет тут словно светится изнутри, рождая феерию огнецветья, от которой, как от праздничного салюта, захватывает дух.

И вдруг им предстало чудо из чудес. Справа, прямо у дороги, в лучах солнца полыхнуло пронзительно-голубое пятно. Волшебное отражение неба среди скал. Искрометный сапфир, оправленный в золото высшей пробы. Лазоревое свечение, мощной аурой исходившее от него, гипнотизировало.

Это было озеро, которое, как ярко освещенное зеркало из ляпис-лазури, переливалось всеми возможными тонами синего: в середине темнело глубоким кобальтом, затем светлело, становясь аквамариновым, а у самого берега, где вода нежно касалась лучисто-белого песка пляжа, переходило в бирюзово-опаловый. Казалось, среди гор образовался атолл, и на гладь его лагуны, опоясанной золотисто-багряными горными отрогами, падали коричнево-красные тени сверкающих снегом вершин.

— Это не может быть водой, — промолвил португалец, потрясенный буйством красок. — А если это вода… то какая-нибудь волшебная…

Ариана выключила двигатель и, открыв заднюю дверцу, достала корзину со снедью. Близился полдень, и само место располагало к тому, чтобы устроить привал и перекусить. Португалец подхватил корзину, и они расположились у большого камня близ кромки озера, где прозрачная вода незримо сливалась с песчаным берегом.

Солнце жгло немилосердно, и почти тут же, спасаясь от него, они перебрались в тень у подножья скалы. Однако там оба почувствовали, что замерзают. Они снова переместились и обосновались на сей раз на границе света и тени. Томаш и не представлял, что перепад температур в тени и на солнце может быть столь разительным и составлять не менее десятка градусов. Верхняя часть его тела, оставаясь в тени, продолжала мерзнуть, в то время как в ногах, находившихся на солнце, кровь готова была вскипеть.

Они переглянулись и рассмеялись.

— Это из-за воздуха, — заметила Ариана, — он сильно разрежен, поэтому не вбирает в себя тепло солнца и не фильтрует солнечный свет. Отсюда все эти странности. — Иранка сделала глубокий вдох. — Когда я была маленькой, мы ездили гулять в горы Заргос, и там было почти то же самое. Кстати, воздух здесь не защищает от ультрафиолетовых лучей. — Она посмотрела на солнце и поморщилась. — А потому, если из двух зол выбирать меньшее, нам лучше не вылезать из тени.

Они извлекли из корзины и разложили на большом плоском камне нехитрую снедь — бутерброды и пару бутылок с соками. Сидя на этом же камне, принялись за трапезу, одновременно наслаждаясь созерцанием природы.

Многокрасочная палитра ландшафта — голубая и зеленая вода, желто-красные валуны, коричневые горы с белоснежными вершинами — резко контрастировала с однотонностью бездонного небосвода. Казалось, здесь действуют совершенно иные законы оптики, и свет льется не сверху, а снизу, из земли, ибо радуга раскинулась именно по ее поверхности, а не по небу.

— Я замерзла, — поежилась Ариана.

Томаш придвинулся и накинул на нее куртку, слегка обняв за плечи. Это движение, продиктованное стремлением поделиться своим теплом, вызвало неожиданную реакцию. Он ощутил, как Ариана напряглась и у нее участилось дыхание. Но главное — интуитивно уловил, что она не хочет отстраниться, не отвергает его. Эта мысль и пьянящий аромат лаванды, исходивший от ее волос, вскружили ему голову. Магия прикосновения породила вихрь чувств.

Их лица обратились друг к другу.

Пронзительный взгляд бутылочно-зеленых глаз утонул в пучине медовых. Томаш медленно склонился к подрагивающим, призывно приоткрытым лепесткам ее алых губ.

Мужчина и женщина прильнули друг к другу в самозабвенной любовной игре. Кончиком языка он щекотал ей нёбо, губы, язык, и она отвечала ему тем же. Его ладонь, опустившись в вырез пуловера, гладила ее упругую грудь, пальцы ласкали налитой желанием сосок. Ее руки упали вниз и, торопливо расстегнув ему брюки, освободили от одежды. Обоими овладела страсть. Не в силах более сдерживаться, Томаш порывисто поднял ей юбку и сорвал кружевные стринги.

Скользнул пальцем вдоль увлажнившейся, пылающей жаром расселины. Ариана вздрогнула и испустила тихий стон, подушечками пальцев порхнула по его восставшей плоти и, восхищенная его несгибаемым мужеством, крепко обхватила руками и, податливо раздвинув ноги, повлекла к себе. Томаш, принимая приглашение, ласково поздоровался с трепещущим в вожделении бугорком над входом и плавно, но в то же время мощно вошел.

Совершил погружение.

Окунулся в бескрайное море блаженства. Все его чувства и ощущения обострились до предела, сосредоточились только на ней. Он каждой клеточкой воспринимал Ариану, огонь ее тела, лавандовое благоухание волос, янтарь глаз, гладкую кожу, сладость губ. Горы, озеро, безумство красок и светотеней, холод и зной, — вся окружающая действительность вдруг исчезли, растаяли, испарились.

Во всей Вселенной были сейчас лишь они, Томаш и Ариана, мужчина и женщина, лед и пламень, инь и ян. Две слепившиеся воедино половины, два растворившихся друг в друге существа, два слившихся в соитии тела. Лежа на твердом камне, они ритмично двигались в упоительно изнуряющем танце, согласованно покачивали бедрами и изгибали станы. Вскрикивали и стонали. И никак не могли насытиться один другим. Темп бешено нарастал. Томаш наступал, Ариана не уступала. Напор становился все сильнее, сильнее и сильнее…

Они закричали одновременно.

Задыхаясь, содрогнулись в сладостной истоме. Пред мысленным взором Томаша букетом невиданных цветов вспыхнул фейерверк. И в этот мимолетный и бесконечно долгий миг, который, как ему показалось, вместил в себя целую вечность, в этот момент апофеоза страсти, когда он вознесся выше горных вершин, в это преображающее мгновение, Томаш осознал, что поиск его завершен. Что он обрел то, что искал. Что эти медовые очи, бархатистые уста, отзывчивое тело были его спасением, отдохновением, жизнью.

Что это женщина его судьбы.

XXXII

Первым предвестником приближения Шигадзе стало возникшее из-за изгиба шоссе длинное сооружение с окнами над голубыми дверями. За рулем сидел Томаш, Ариана дремала у него на плече. Поняв, что это окраина города, он снизил скорость. Тут и там уже виднелись «пюкханги» — традиционные тибетские жилища из побеленного самана с типичными черными переплетами окон и трепещущими на ветру «лунгтами» — цветными молитвенными флажками, прочно прикрепленными на темных кровлях в надежде привлечь хорошую карму к домашнему очагу. Они въехали на широкую улицу, в начале которой по обе стороны располагались две автозаправочные станции «Петро Чайны». Далее, слева и справа, тянулась красного цвета стена. Судя по часовым у ворот в форме вооруженных сил КНР, здесь размещались, очевидно, казармы «оккупационных» войск[24]. Проезжую часть, тонувшую в густой тени деревьев, покрывал асфальт. Легковые машины попадались редко, зато велосипедов было пруд пруди. Кое-где в переулках под разгрузкой стояли грузовики.

Иранка пробудилась и смотрела в окно. Они находились в китайских кварталах, о чем свидетельствовали просторные улицы с безликими, как в любом городе-новоделе, блочными зданиями. На светофоре Ариана опустила стекло, и Томаш, перегнувшись через нее, обратился к стоявшим на тротуаре китайцам.

— Отель «Орчард»? — произнес он.

— У-у? — отозвался один из них, явно не поняв вопроса.

— Отель? — на сей раз спрашивающий решил ограничиться ключевым словом.

Местный житель залопотал по-китайски, протягивая руку вперед. Томаш поблагодарил его и тронул джип в указанном направлении. Через пару минут они подъехали к гостинице, но не к той, что была нужна. Тем не менее Ариана навела в ресепшн справки и узнала, как найти «Орчард».

По широким улицам китайской части Шигадзе они доехали до перекрестка и, свернув налево, оказались в исконно тибетском городе с узкими улочками. Впереди, на вершине утеса, виднелись окруженные строительными лесами руины дзонга — древней городской крепости Шигадзе. Внешне очень похожий на великолепную Поталу, хотя меньших размеров, этот историко-архитектурный памятник был разрушен пронесшимся над ним ураганом китайских репрессий[25].

На следующем углу Томаш еще раз свернул налево, они проехали по ничем не примечательной улочке и в самом ее конце увидели богато украшенный фасад с белой неоновой вывеской, извещавшей о прибытии в «Ганг-Гьян Утци Орчард Отель». Конечный пункт их поездки.

Центральное место в холле занимал громадный стол, накрытый скатертью с разноцветными драконами. Слева от него вдоль стены располагались стеклянные витрины сувенирного магазинчика, а справа стояли в ряд мягкие диваны.

За стойкой ресепшн гостей с улыбкой встретил очень смуглый, почти темнокожий молодой тибетец.

— Tashi deleh, — поздоровался он.

— Tashi deleh, — ответил Томаш с поклоном и напрягся, вспоминая наставления, данные ему Джинпой в Потале. — Э-э-э… мне нужно встретиться с бодхисаттвой Тензином Тхубтеном.

На лице молодого человека отразилось изумление.

— С Тензином?

— Да, — подтвердил Томаш. — Я хочу, чтобы Тензин указал мне путь.

Тибетец колебался. Он оглянулся по сторонам, скользнул взглядом по Ариане, вновь посмотрел на Томаша и, видимо, приняв решение, жестом предложил им подождать. Поспешно, чуть не бегом, он вылетел из гостиницы, пересек улицу и потерялся из виду в скверике на противоположной стороне.

Приведенный администратором отеля монах приветствовал незнакомцев глубоким поклоном. Они обменялись традиционными «таши делех» и взаимными пожеланиями удачи, после чего тибетец пригласил приезжих следовать за собой и двинулся в направлении поросшей зеленью горы. На ее склоне возвышалось величественное сооружение под золотой, изогнутой по углам, как у пагоды, крышей, которую посередине венчал фигурный шпиль. На фасаде здания, окрашенном в белый и терракотовый цвета, черными прямоугольниками контрастно выделялись окна, свысока взиравшие на город.

— Gompa? — показывая на это строение явно религиозного назначения, поинтересовался Томаш, вспомнив, как по-тибетски звучит слово «монастырь», выученное им еще в Лхасе.

— La ong, — подтвердил монах, поправляя пурпурную тогу. — Tashilhunpo gompa.

— Ташилунпо, — повторила за ним Ариана. — Это монастырь Ташилунпо.

— Ты что-то знаешь о нем?

— Да, я слышала, что в этом монастыре захоронены останки первого далай-ламы. И еще здесь живет панчен-лама, второй после далай-ламы духовный наставник в буддизме. «Panchen» в переводе означает, кажется, «великий мастер». Китайцы пытались использовать фигуру панчен-ламы в противостоянии с далай-ламой, но без особого успеха. Говорят, в конечном счете позиция панчен-ламы всегда оказывается антикитайской.

Сильно пекло солнце, и в сухом воздухе не ощущалось ни фана влаги. На улицах мерзко воняло помоями и мочой, однако у входа в монастырскую ограду смрад сменился ароматом благовоний. Сразу за воротами лежал просторный двор, из которого был виден весь комплекс Ташилунпо. Ниже уже упомянутого грандиозного сооружения — отсюда оно выглядело еще более величественно и пышно — располагались коричнево-красные здания, сверкавшие золотыми кровлями. А под ними, в самом низу, множество небольших белых домов, по-видимому, жилая зона монастыря.

Томаш и Ариана едва поспевали за своим провожатым, который резво вышагивал по булыжнику круто забиравшей вверх улочки. И скоро, потеряв дыхание, остановились передохнуть в тени дерева. Шигадзе находился выше Лхасы, и воздух здесь содержал еще меньше кислорода.

— Вы говорите по-английски? — обратился Томаш к поджидавшему их монаху.

Тибетец приблизился к ним.

— Немного.

— Мы идем на встречу с бодхисаттвой. — Историку не хватало воздуха, и он ловил его открытым ртом. — Вы можете объяснить нам, кто такой бодхисаттва? Каково точное значение этого слова?

— Подобный Будде, тот, кто достиг просветления, но вернулся из нирваны, дабы помогать другим людям. Это святой, человек, который отказался от спасения для себя, пока не спаслись другие.

Монах повернулся и, увлекая их за собой, возобновил восхождение к зданию, возвышавшемуся над всей обителью. Добравшись до дорожки, которая огибала по периметру комплекс красно-коричневых домов, тибетец свернул налево, поднялся по лестнице из черного камня и нырнул в проем в ярко-красной стене. Томаш и Ариана старались не отставать. Тяжело дыша, они вошли следом, миновали полутемный портик и оказались в тихом дворике, где монахи усердно молились вокруг чаши с густым как смоль маслом. Это было преддверие храма Майтреий.

Тибетец жестом предложил им войти в тесное помещение справа, освещенное несколькими свечами и рассеянным светом из крошечного оконца. Все здесь несло на себе отпечаток монашеской аскезы, дышало безыскусной простотой. Неприятный запах ячьего сала и сладкий аромат благовоний будто соревновались друг с другом, смешиваясь в дыме, который сизым облачком поднимался над древним чугунным очагом. Пламя горевших в нем углей лизало желтыми языками закопченные бока старого чайника, отбрасывало пляшущие блики на стены и потолок, оживляя сумрак комнаты.

Они сели на скамью, покрытую красными ковриками с рисунком, напоминающим живопись танка. Монах взял чайник и наполнил из него две чашки.

— Cha she rognang, — протягивая их гостям, сказал он.

Это был чай с салом яка.

— Спасибо, — Томаш и виду не подал, но внутренне содрогнулся от перспективы отведать вкус маслянистого напитка. Посмотрев на Ариану, спросил: — Не помнишь, как по-тибетски «спасибо»?

— Thu djitchi.

— Ну да, точно, — и с поклоном с сторону монаха повторил: — Thu djitchi.

— Gong da. — Тибетец улыбнулся, обратив к гостям ладони обеих рук, словно просил не беспокоиться и оставаться на месте, и исчез.

Прошло, наверное, минут двадцать.

Монах вернулся не один. Он сопровождал чрезвычайно худого и маленького, согбенного ламу, который шел, опираясь на посох. Его правое плечо было обнажено. Более молодой монах помог своему старшему собрату опуститься на подушку. Они обменялись несколькими словами по-тибетски, после чего молодой с почтительным поклоном удалился.

В комнате установилось молчание.

Слышался лишь птичий щебет на улице да негромкое потрескивание углей в чугунном очаге. Томаш и Ариана смотрели на вновь пришедшего, который, сидя на огромной подушке, казался совсем крошечным и тщедушным. Старец поправил пурпурную ткань «тасена» и выпрямил спину. Глаза его затуманились, взгляд потерялся в бесконечности.

Молчание продолжалось.

Лама, похоже, то ли забыл, то ли не ведал о существовании чужестранцев. Возможно, старец медитировал или впал в транс. Томаш и Ариана, которых это одновременно и озадачивало, и забавляло, недоуменно переглядывались, не зная, как поступить. Может, им следует заговорить первыми? Или, может, он незрячий?

В полном безмолвии прошло минут десять.

Старый монах пребывал в прежней позе — недвижимый, с потухшим взглядом, мерно дыша. И вдруг словно чья-то невидимая рука пробудила его — он вздрогнул и вернулся в действительность.

— Я бодхисаттва Тензин Тхубтен, — сообщил он любезным тоном на поразительно совершенном английском языке с британским произношением. — Мне сказали, вы ищете меня, чтобы я указал вам путь.

Томаш с облегчением вздохнул. Наконец-то он его нашел, отправителя загадочной открытки, найденной в доме профессора Сизы.

— Меня зовут Томаш Норонья, я профессор истории Нового лиссабонского университета. — Португалец указал в сторону Арианы. — Это Ариана Пакраван, специалист по ядерной физике Министерства науки Ирана. — Он склонил голову. — Благодарю, что вы приняли нас. Мы проделали долгий путь, чтобы оказаться здесь.

У монаха слегка дрогнули губы.

— Вы пришли, чтобы я вас просветлил?

— В определенном смысле.

— Я буду добрым целителем для немощных и страждущих. Укажу путь праведный заблудшим. Освещу ярким светом бредущих во мгле нощи и нацелю нуждающихся и неимущих умением обрести скрытые сокровища, — нараспев произнес старец. — Так гласит «Аватамсака-сутра». — Он поднял руку. — Добро пожаловать в Шигадзе, странствующие во тьме ночной.

— Спасибо, мы рады быть здесь.

Тензин обратил взгляд на Томаша.

— Вы, говорите, из Лиссабона?

— Да.

— То есть вы португалец? — задумчиво пробормотал старец. — Португальцы — первые люди с Запада, достигшие сердца Тибета. Это были два священника ордена иезуитов, отец Андраде и отец Маркеш. Прослышав, что в затерянной горной долине Тибета якобы существовала христианская община, они в облике паломников-индуистов прошли через всю Индию и добрались до Цапаранга — города-крепости в долине Гаруды, в самой середине царства Гуге. Миссионеры воздвигли там церковь, установив первый контакт между Западом и Тибетом.

— Когда это было?

— В 1624 году. — Старец поклонился. — Добро пожаловать, португальский странник. Если на сей раз ты пришел не в обличье индуистского паломника, какой храм несешь нам теперь?

Томаш улыбнулся.

— Я не несу храм. Но у меня есть вопросы.

— Ты ищешь путь?

— Я ищу путь человека по имени Аугушту Сиза.

Прозвучавшее имя не было незнакомо Тензину.

— А, «иезуит»…

— Нет-нет, что вы! — поспешил возразить Томаш. — Он не иезуит. И даже насчет его религиозности я не уверен. Он профессор физики в Коимбрском университете.

— Это я называл его «иезуитом», — будто и не слышал Тензин. — Ему это, понятно, не нравилось, — усмехнулся он, — но я вовсе не хотел его обидеть. «Иезуитом» я прозвал его в честь соотечественников, которые четыре столетия назад пришли сюда, в царство Гуге. Кроме того, в этом прозвище содержался шутливый намек на работу, в которой тогда мы оба принимали участие.

— О какой работе вы говорите?

Бодхисаттва опустил голову.

— Этого я сказать не вправе, потому что по взаимной договоренности публично объявить об этой работе должен он.

Томаш и Ариана переглянулись. Историк тяжело вздохнул и перевел взгляд на старика-тибетца.

— Боюсь, я принес плохую новость, — произнес он. — У меня есть все основания полагать, что профессора Аугушту Сизы нет в живых.

— Он был хорошим добрым другом, — Тензин даже не шелохнулся, точно сказанное никоим образом не тронуло его. — Желаю ему счастья в новой жизни.

— В новой жизни?

— Он возродится ламой. Благим и мудрым мужем, которого будут уважать все знающие его люди. — Тензин опять поправил свою пурпурную мантию. — Многих из нас преследует духкха — разочарования и боль, которые жизнь преподносит, когда мы слишком привержены иллюзиям, то есть майе. Но все это — авидья, невежество, над которым надо подняться. Когда это удается, мы освобождаемся от закабалявшей нас кармы. — Он сделал паузу. — Мы с «иезуитом», было время, шли вместе одной дорогой, раскрывались друг перед другом в преодолении пути. Но мы достигли распутья, и каждый выбрал свою дорогу: я — одну, он другую. Мы двинулись в разных направлениях, это правда. Однако цель у нас всегда оставалась одна.

Тензин Тхубтен закрыл глаза. Казалось, сознание бодхисаттвы воспарило к великой пустоте шуньяте, а его сущность слилась с вечной Дхармакайей, ища ответа на вставшую перед ним дилемму. Мог ли он рассказать все или обязан был хранить молчание? Может, дух его старинного друга, человека, которого он называл «иезуитом», явится ему на выручку и укажет путь?

Он открыл глаза — решение созрело.

— Я родился в 1930 году в Лхасе в знатной семье. Меня нарекли именем Дхаргей Долма, что означает «Идущий вперед под руководством семиглазой богини Долмы». Родители назвали меня так, поскольку считали, что будущее Тибета — на путях развития и прогресса, и перемены важно не упустить, зорко, в семь глаз следить за происходящим. Когда мне исполнилось четыре года, меня, однако отправили в монастырь Ронгбук у подножия Джомолунгмы. Эту великую гору, которую вы, — тибетец посмотрел на Томаша, — называете Эверестом, мы считаем Божественной Матерью Вселенной. Общение с монахами Ронгбука привило мне глубокую религиозность. Согласно буддистскому завету, все сущее имеет причину в имени и мысли, и ничто не существует само по себе. Следуя традиции, чтобы стать другим человеком, я в шесть лет принял имя Тензин Тхубтен, то есть «Защитник Дхармы, следующий путем Будды». В то время Тибет начал открываться Западу, наметилось развитие, отвечавшее чаяниям моей семьи. В 1940 году, когда мне было десять, родители вернули меня в Лхасу, чтобы я присутствовал на церемонии возведения на престол четырнадцатого далай-ламы — ныне указующего нам путь Тензина Гьяцо, в честь которого я избрал себе имя. А потом меня послали учиться, как было заведено в знатных семьях Тибета, в английскую школу в Дарджилинг.

— Вы учились в английской школе?

Бодхисаттва подтвердил кивком головы.

— В течение многих лет, мой друг.

— Вот откуда у вас такой прекрасный… э-э-э… британский английский язык. Там, в этой школе, вам все казалось, наверное, непривычным…

— Да, — подтвердил Тензин. — И дисциплина, построенная на иных принципах, и обычаи. Но главное отличие я обнаружил в методологии, понял, что к изучению проблем мы подходим с совершенно разных позиций, между которыми пролегает целая вселенная. Вы, западники, предпочитаете раскладывать все, любую проблему, на более мелкие составные части и анализировать каждую по отдельности, в изолированном виде. У этого метода есть свои преимущества, но наряду с ними и серьезный недостаток: он ведет к представлению о фрагментарном характере действительности. Это открытие я сделал в Дарджилинге, учась у западных преподавателей. У вас каждый предмет сам по себе: математика — это одно, химия — другое, физика — третье, английский язык — четвертое, физкультура — пятое, философия — шестое, ботаника — седьмое и так далее. Это проистекает из вашей привычки представлять все вещи порознь. — Он покачал головой. — Но это иллюзия. Природа вещей обусловлена шуньятой — великой пустотой и заключена в Дхармакайе — сущностном теле. Дхармакайя есть во всем материальном, что существует в мироздании, и в человеческом разуме отражается в виде бодхи — просветленного мудрого знания. «Аватамсака-сутра», основополагающий текст буддизма Махаяны, зиждется на представлении о том, что Дхармакайя находится во всем. Все предметы и события взаимосвязаны, сплетены между собой множеством незримых нитей. И даже более того: все предметы и все события суть проявление единого целого. — Последовала короткая пауза. — Все без исключения.

— Вы оказались тогда в совершенно другом мире.

— В абсолютно ином, — согласился бодхисаттва. — Из мира, который представляет все в единстве, попал в мир, который делит все на фрагменты. То, как мыслят на Западе, стало для меня откровением. И если раньше, находясь за пределами Тибета, я горевал, то теперь постигал новый для себя способ мышления. И особенно преуспел в двух дисциплинах — математике и физике. Я стал лучшим учеником английской школы, первым среди ее и британских, и индийских питомцев.

— Как долго вы оставались в Дарджилинге?

— До семнадцати лет. Я вернулся в Лхасу в 1947 году, том самом, когда британцы ушли из Индии. К тому времени я привык носить европейский костюм с галстуком, и мне стоило огромных трудов снова приспособиться к жизни в Тибете. То, что раньше казалось мне таким же уютным, как материнское чрево, теперь представлялось отсталым, ничтожным, провинциальным. Единственное, что как и прежде вызывало во мне восхищение, это мистика буддизма, ощущение интеллектуальной левитации, свободное парение духа в поисках истины. — Бодхисаттва устроился поудобнее на громадной подушке. — Через два года после моего возвращения на родину в Китае произошло событие, которое глубоко сказалось на наших жизнях. В Пекине к власти пришли коммунисты. Тибетское правительство изгнало из страны всех китайцев, но мои родители, будучи людьми хорошо осведомленными и знающими, понимали, что замышляет в отношении Тибета Мао Цзэдун, и потому решили снова отправить меня в Индию. Однако Индия уже не была прежней, а благодаря своим бывшим учителям из Дарджилинга, которые хорошо знали мои физико-математические способности, я получил рекомендацию для стажировки в Колумбийском университете в Нью-Йорке.

— Значит, из Лхасы вы переехали в Нью-Йорк?

— Представьте себе, — улыбнулся Тензин, — из Запретного города попал в «Большое яблоко», из Поталы перенесся на Эмпайр стейт билдинг. — Вспоминая о своих ощущениях, он засмеялся. — Это было настоящее потрясение. Вчера я ходил по Баркхору, а сегодня уже прогуливался на Таймс-сквер.

— Как вам понравилось в Колумбийском университете?

— Я там пробыл недолго, около полугода. Один из моих тамошних преподавателей был задействован в Манхэттенском проекте, к участию в осуществлении которого привлекли крупнейших физиков Запада. Эта программа имела военное назначение — создание первой атомной бомбы. Кстати, проект получил такое название, потому что его реализация началась именно в Колумбийском университете, расположенном в Манхэттене. Мой преподаватель, профессор физики, участвовал в этой программе. Познакомившись со мной лучше, он был настолько впечатлен моими способностями, что отрекомендовал меня своему учителю, Альберту Эйнштейну. — Тензин произнес это имя нарочито медленно, зная, что оно никого не оставляет равнодушным. — Эйнштейн работал тогда в Институте перспективных исследований в Принстоне и увлекался некоторыми аспектами восточной культуры, в частности конфуцианством. Шел 1950 год, и в Тибете происходили очень бурные события. Уже в январе Пекин объявил о намерениях освободить нашу страну и ввел в Тибет войска, которые заняли территорию Кхама и продвинулись до реки Янцзы. Это было начало конца нашей независимости. Симпатизируя делу тибетцев, Эйнштейн принял меня с распростертыми объятиями. Я был очень юн, конечно, мне едва исполнилось двадцать, и мой новый учитель решил объединить меня с другим молодым стажером, всего на год старше меня, чтобы мы совместно вели общую работу. — Брови бодхисаттвы приподнялись: — Полагаю, вы поняли, кого я имею в виду. Мы с Аугушту сразу прониклись взаимным доверием. Помня из истории, что первыми европейцами в Тибете были португальские монахи-иезуиты, я и прозвал его «иезуитом». — Старец рассмеялся с непосредственностью ребенка: — Надо было видеть при этом его лицо! Как кипятился! И в отместку придумал мне прозвище «лысый монах», но меня это нисколько не задевало, поскольку в Ронгбуке я действительно был монахом, понимаете?

— И чем вы занимались?

— Многим. — Он снова засмеялся. — Главным образом проказничали и дурачились. Знаете, в доме Эйнштейна на Мерсер-стрит висел на втором этаже портрет Махатмы Ганди, и однажды мы пририсовали ему гитлеровские усики. Старик от нашей выходки пришел в ярость, у него даже волосы встали дыбом! Вы бы видели…

— Но разве вы не занимались совместной работой?

— Конечно занимались. Эйнштейн в тот период был сосредоточен на очень сложном и амбициозном проекте. Он разрабатывал теорию, которая сводила бы к единой формуле объяснение действия гравитационной и электромагнитной сил. Стремился создать, так сказать, обобщающую теорию мироздания. Он вовлек нас в эту работу. Мы с Аугушту проверяли его выкладки. Этим мы занимались примерно с год, но в пятьдесят первом Эйнштейн пригласил нас к себе в кабинет и сообщил, что отстраняет от проекта. У него появилась для нас другая работа. За неделю или две до этого, когда точно, не знаю, Эйнштейн принял у себя дома важного гостя — тогдашнего премьер-министра Израиля. В ходе беседы из уст израильского правителя прозвучал серьезный вызов ученому. Сначала Эйнштейн, очевидно, противился, не хотел отвечать на этот вызов, однако по прошествии нескольких дней все-таки воодушевился и решил взяться за работу. Поэтому он и вывел нас из проекта единой теории поля и подключил к новому проекту — весьма конфиденциальному, если не сказать секретному. Эйнштейн присвоил ему кодовое название, — поведал Тензин. — Он назвал его «Формула Бога».

Воцарилось глубокое молчание.

— В чем же заключался этот проект? — впервые вступила в разговор Ариана.

Бодхисаттва слегка поворочался на подушке, прогнулся в спине и, приложив ладонь к пояснице, поморщился от боли. Затем обвел взглядом полутемное помещение, освещенное лишь свечами из ячьего жира да отблесками огня из печки, и глубоко вздохнул.

— Вы не устали пребывать в замкнутом пространстве?

Нервы у Томаша и у Арианы натянулись как струны. Оба сгорали от желания услышать ответ. Перед ними сидел человек, который, несомненно, знал ключ к разгадке.

— Так в чем же состоял проект? — В голосе Арианы явственно слышались нотки нетерпения.

Бодхисаттва излучал спокойствие.

— «Гора остается горой, и путь всегда к ней тот же, — нараспев продекламировал он и, приложив руку к груди, завершил изречение: — Что изменилось в самом деле, так это мое сердце».

Гости недоуменно переглянулись.

— Что вы хотите сказать?

— В этой комнате действительно темно, а истина всегда остается истиной. Сердце мое устало быть здесь. — Он величественным движением повел рукой в сторону двери. — Пойдемте отсюда.

— Куда?

— К свету, — ответил Тензин. — Я освещу вам путь.

Выйдя из храма Майтрейя, расположенного в верхней части монастыря, они спустились по лестнице из черного камня и повернули налево. Томаш помогал бодхисаттве, поддерживая его под локоть. За ними, прижимая руками к груди три подушки, шла Ариана. Проследовав по узкому проходу вдоль ряда часовенок, они вошли в дверь и попали в обсаженный деревьями тихий дворик, над которым возвышался большой дворец панчен-ламы.

Находившиеся во дворе монахи встретили Тензина Тхубтена почтительными поклонами. Бодхисаттва остановился и ответил им приветственным жестом. Затем возобновил движение в направлении одного из деревьев, предварительно указав на него своим спутникам.

— Юнь-мэнь говорил, — сосредоточенно ступая, молвил он: — «В пути только иди. Садясь, только сиди. Превыше всего — не сомневайся».

Томаш помог старцу опуститься на принесенную Арианой большую подушку, которую иранка заботливо уложила под облюбованным им деревом. Гостям хватило беглого взгляда, чтобы убедиться в правильности выбора места: поскольку листва здесь частично пропускала солнечный свет, в кружевной тени было и не жарко, и не холодно.

Тибетец поднял взгляд на оставшихся стоять и молча взиравших на него чужестранцев.

— Будда сказал, — снова речитативом заговорил он: — «Сядь, отдыхай и работай. Наедине с собой. На краю леса живи счастливо, без желаний».

Оба поняли приглашение и, положив подушки на землю, сели перед бодхисаттвой.

Все хранили молчание.

Издалека доносились песнопения монахов, читавших хором тексты священных мантр. Естественным фоном, как шуршание о берег тихой морской волны, по монастырю разливался приглушенным эхом гортанный звук «ом», первопричинный сакральный слог, что предшествовал появлению мира. Создавшая все и вся единая космическая вибрация. В кронах деревьев, беззаботно порхая с ветки на ветку, нежно щебетали мелкие птахи. Здесь ото всего веяло уютом, спокойствием, незыблемостью устоев, сама обстановка располагала к созерцательности, духовному возвышению в непрестанном поиске истины и постижении ее сути.

— Вы упомянули проект «Формула Бога», — возобновил разговор Томаш. — Не могли бы вы подробнее о нем рассказать?

— Что вы желаете, чтобы я вам поведал?

— Ну… вообще-то все.

Тензин покачал головой.

— Есть китайская мудрость: «Учителя откроют тебе дверь, но войти в нее ты должен сам».

Томаш и Ариана снова переглянулись.

— Тогда помогите нам открыть дверь.

Старец опять глубоко вздохнул.

— Когда я начинал учиться в Дарджилинге, мне все предметы казались забавными. К физике с математикой я относился как к увлекательной игре до той поры, пока не приехал в Колумбийский университет и не получил там преподавателя, который повел меня дальше. И сумел увести так далеко, что учеба перестала быть забавой. Я пришел к великому открытию, обнаружив, что западная наука странным образом смыкается с восточным мышлением… Что вам известно о мистическом опыте Востока?

— Мои знания ограничиваются исламом, — ответила иранка.

— Я знаком с иудаизмом и христианством, — сообщил Томаш. — А в последнее время немного познакомился с буддизмом. И хотел бы узнать о нем больше, но, к сожалению, у меня не было учителя.

Бодхисаттва вздохнул.

— У нас, буддистов, существует пословица: «Когда ученик готов — будет и учитель». — Он сделал паузу, которая тотчас наполнилась музыкой жизнерадостного чириканья какой-то птички. — Чтобы вы легче поняли суть последнего начинания Эйнштейна, вам надо усвоить Два или три понятия восточных учений. — Тибетец положил ладонь на ствол дерева, подержал ее, затем медленно отнял, соединил руки и опустил на колени, застыв в созерцательной позе. — Буддизм исходит из глубинных корней индуизма, философия которого сосредоточена в анонимных древних трактатах, называемых Ведами. Написанные на санскрите, они были священными текстами ариев. Последняя часть Вед носит название Упанишады. Главная мысль индуизма состоит в том, что разнообразие вещей и событий, видимых и ощущаемых нами вокруг себя, суть разные проявления высшей объективной реальности, которая называется Брахман и является в индуизме тем же, чем Дхармакайя в буддизме. Слово «Брахман» означает «рост», «нарастание». Брахман — это реальность в себе, внутренняя суть вещей. Мы сами являемся Брахманом, хотя под влиянием чар изобретательной майи, творящей иллюзорное многообразие, можем и не сознавать этого. Это многообразие не более чем обман. Существует лишь одна реальность, и эта реальность — Брахман.

— Извините, но я не понимаю, — перебил Томаш. — Мне всегда представлялось, что в индуизме целый сонм разных божеств.

— Отчасти это верно. У индуистов и в самом деле много богов, но из священных трактатов со всей ясностью вытекает, что они являются лишь отражением одного-единственного бога. Это все равно, как если Бога назвать тысячей имен и каждое имя считать богом. Сущность все равно останется единой, и разные имена будут называть лишь разные лики целого. — Тибетец развел руки и вновь соединил их. — Брахман — это все и вся в одном. Он есть сама реальность, и это единственно реальная действительность. В основе индуистской мифологии лежит история о создании мира богом Шивой, Царем танца. Согласно этой легенде, материя пребывала втуне, пока однажды в Ночь Брахмана Шива не вступил в огненное коло. И тотчас материя пришла в пульсирующее движение в такт с танцующим Шивой. Своей пляской он побудил жизнь к великому круговороту — цикличному чередованию созидания и разрушения, рождения и смерти. Танец Шивы — символ единства и существования. В нем заключены пять совершаемых Шивой божественных деяний: сотворение мироздания, поддержание его в космосе и разрушение, сокрытие природы божественного и предоставление истинного знания. В священных текстах говорится, что танец положил начало возникновению исходного материала для расширения материи и появления энергий и что все созданное животворной силой Шивы устремилось в пространство, первоначально заполнявшее Вселенную. В соответствии с этими священными писаниями, расширение будет ускоряться, в нем все смешается, и в конце танец Шивы превратится в ужасную пляску всеобщего разрушения. — Бодхисаттва склонил голову. — Вам это не кажется знакомым?

— Невероятно, — пробормотал Томаш. — Большой взрыв и расширение Вселенной. Эквивалентность массы и энергии. Большое сжатие.

— Да, сходство наблюдается, — согласился тибетец. — Вселенная обязана своим существованием танцу Шивы, а также самопожертвованию высшего существа.

— Самопожертвование? Как в христианстве?

— Нет, — качнул головой Тензин. — В данном случае понятие «жертва» используется в своем исконном смысле — для обозначения действия, наделяющего объект сакральностью, и не связано со значением «страдание». Индуистская история о сотворении мира — это рассказ о божественном акте создания священного, об акте, совершив который, Бог становится миром, а мир — Богом. Вселенная — это гигантская сцена, на которой развертывается божественное действо. Брахман исполняет в нем роль великого волшебника, преображающего мир при помощи создающей иллюзии майи и влияния кармы. Карма — это созидательная сила, активный замысел божественной постановки, все мироздание в движении. Суть индуизма коренится в избавлении от обмана майи и воздействия кармы, в достижении через медитацию и йогу понимания, что все столь разнообразные явления, воспринимаемые нашими органами чувств, суть часть одной общей реальности, что все это — Брахман. — Бодхисаттва приложил руку к груди. — Всё есть Брахман, — повторил он. — Всё. Включая нас самих.

— Но разве буддизм не проповедует то же самое?

— Совершенно верно, — подтвердил тибетец. — Однако эту единую реальность, эту суть, находящуюся в различных объектах и явлениях Вселенной, мы описываем не как Брахман. У нас для этого используется понятие Дхармакайя. Все есть Дхармакайя, все связано невидимыми нитями, вещи являются не чем иным, как разными гранями одной и той же реальности. Но реальность эта, будучи одной и той же, отнюдь не неизменна. Напротив, она отмечена сансарой, а это значит, что вещи постоянно меняются и перерождаются — и это имманентные свойства природы.

— Но в чем же разница между индуизмом и буддизмом?

— И в форме, и в практиках, и в преданиях. Будда принимал индуистских богов, но не придавал им большого значения. Между двумя религиями имеются огромные отличия, хотя суть одна. Реальность единственна и едина, несмотря на кажущуюся множественность. Различные вещи не более чем разные маски одного — последней реальности, которая тоже неперманентна. Оба мировоззрения учат видеть то, что находится за масками, учат понимать, что различие скрывает единство, учат идти к раскрытию единого. Но для достижения одной и той же цели используются разные практики. Индуисты достигают просветления посредством веданты и йоги, тогда как буддисты следуют священным восьмеричным путем Будды.

— Таким образом, ключевое положение восточных учений — это понятие реальности, которая, будучи облечена в различные формы, в своей сущности является единственной и единой, не так ли?

— Да, — подтвердил Тензин. — Ряд существенных моментов этой основополагающей идеи индуизма и буддизма, выделенных еще господствующими течениями философской мысли обоих учений, в дальнейшем были развиты даосами. Вам доводилось читать «Дао дэ цзин», главный трактат о Дао?

— А что такое Дао?

— Чжуан-цзы сказал: «Если один спросит о том, что есть Дао, и другой ему ответит, никто из двоих не ведает, что такое Дао».

Томаш усмехнулся.

— Значит, объяснить Дао невозможно?..

— Дао — это еще одно имя для обозначения понятия, родственного Брахману и Дхармакайе, — возвестил тибетец. — Дао — это реальность, сущность мироздания, единый источник множественного. Провозвестником пути Дао был Лао-цзы, который вывел главное положение этого учения. «Дао дэ цзин» начинается откровением: «Дао, которое может быть изречено, не есть истинное Дао. Имя, которое может быть названо, не есть истинное Имя». — Тензин Тхубтен вслушался в звуки пронесшегося по двору ветерка, с которым, подобно опавшей листве, улетели произнесенные им слова. — Дао подчеркивает роль движения при определении сущности вещей. Вселенная балансирует между инь и ян — двумя началами, задающими ритм смены цикличных схем движения, в которых находит выражение Дао. Жизнь, как говорит Чжуан-цзы, это гармония инь и ян. Подобно тому как йога является индуистским путем к просветлению и пониманию, что все есть Брахман, подобно тому как священный восьмеричный путь Будды является буддистским путем к просветлению и пониманию, что все есть Дхармакайя, так даосизм является даоским путем к просветлению и пониманию, что все есть Дао. Даосизм для достижения Дао пользуется противоречием, парадоксами и ухищрениями. — Старец поднял руку. — Лао-цзы говорил: «Чтобы сжать вещь, надо ее расширить». — Он склонил голову. — Это весьма изощренная, утонченная мудрость. Через подвижное соотношение инь и ян даосы объясняют изменения в природе. Инь и ян являются двумя полюсами-антиподами, двумя крайностями, соединенными между собой незримой скрепой, двумя разными ликами Дао — воплощения единства всех противоположностей. Реальное находится в постоянном изменении, но перемены происходят циклично, тяготея то к инь, то к ян. — Бодхисаттва снова поднял руку. — Но крайности — это иллюзия единого, а Будда говорил о недвойственности. Слова Будды таковы: «Свет и тень, длинное и короткое, черное и белое могут быть познаны только во взаимоотношении. Свет зависим от тени, а темное от светлого. Между ними нет противоположности, но есть отношение».

— Не понимаю, — признался Томаш, — в чем принципиальное отличие даосизма от индуизма или буддизма.

— Даосизм, рожденный в Китае, не совсем религия, скорее философская система. Тем не менее некоторые его основные идеи созвучны буддизму, как, например, понятия о подвижности Дао и недоступности Дао. Вспомните высказывание Лао-цзы: «Дао, которое может быть изречено, не есть истинное Дао». Вспомните слова Чжуан-цзы: «Если один спросит о том, что есть Дао, и другой ему ответит, никто из двоих не ведает, что такое Дао». Дао запредельно для нашего понимания. Оно невыразимо.

— Забавно, — улыбнулся Томаш. — То же говорит иудейская каббала: Бог невыразим.

— Реальное невыразимо, — торжественно произнес Тензин. — Уже в Упанишадах содержится однозначное указание на неосязаемость последней реальности: «То, до чего не достает глаз, не доходит слово, не достигает разум, то мы не знаем, не понимаем, не можем преподавать». Сам Будда, когда один из учеников попросил его объяснить, что есть просветление, ответил молчанием и лишь поднял вверх цветок. После чего произнес слова, известные под названием «Цветочная проповедь». Будда желал выразить, что слова пригодны лишь для объектов и идей, которые нам близки и хорошо известны. Будда говорит: «Имя положено тому, что мыслится сущей вещью или состоянием, и оно отделяет это от других вещей и иных состояний, но если взглянуть, что стоит позади имени, обнаружится все большая и большая утонченность, не имеющая разделений». — Старец вздохнул. — Просветление относительно последней реальности, то есть Дхармакайи, не требует слов или определений. Называем ли мы ее Брахманом, Дхармакайей, Дао или Богом, от этого истина не меняется. Мы можем почувствовать реальное в богоявлении, а можем разрушить иллюзии майи и разорвать круг кармы и таким образом достигнуть просветления и прийти к реальному. — Он медленно повел рукой. — Однако что бы мы ни делали и что бы ни говорили, мы никогда не сможем этого описать. Реальное невыразимо. Оно за пределами слов.

Томаш заерзал на подушке и посмотрел на Ариану, которая продолжала сидеть молча.

— Прошу прощения, учитель, — в его голосе слышалось нетерпение. — Все это звучит поистине захватывающе, но не рассеивает наши сомнения, не отвечает на наши вопросы.

— Не отвечает?

— Нет, — констатировал Томаш. — Не могли бы вы все же рассказать о проекте, к которому вас подключил Эйнштейн.

Бодхисаттва вздохнул.

— Фень Ян сказал: «Когда ты в замешательстве и полон сомнений, не поможет и тысяча книг. Когда ты придешь к пониманию, уже не нужны слова». — Он посмотрел на Томаша. — Ваши слова подобны каплям дождя, и это вызывает в памяти одно изречение, — продолжал Тензин. — «Капли дождя стучат по листьям, но то не слезы печали, а беспокойство того, кто это слушает».

— Вы полагаете, я обеспокоен?

— Я полагаю, вы меня не слышите. Вы слушаете меня, это правда, но не слышите. А услышав, поймете. И когда поймете, уже не надо будет слов. Пока же этого не случится, вам не помогут и тысячи книг.

— Тем самым вы говорите, что все это имеет отношение к проекту Эйнштейна?

— Я говорю вам то, что говорю, — произнес тибетец совершенно спокойно. — Вспомните китайскую мудрость: «Учителя откроют тебе дверь, но войти в нее ты должен сам».

— Хорошо, — согласился Томаш. — Я знаю, вы уже открыли мне дверь. Теперь уже можно войти?

— Нет, — почти шепотом сказал Тензин, — теперь вам надо меня услышать. Лао-цзы говорил: «Твори, не прилагая сил».

— Да, учитель.

Бодхисаттва смежил веки, а через пару мгновений глаза его раскрылись.

— Все, что я сейчас рассказал, я изложил в Принстоне Эйнштейну, и восточные воззрения на Вселенную его заинтересовали. Интерес был обусловлен, главным образом, близостью наших представлений и новейших достижений физики и математики. Того, что я обнаружил по прибытии в Колумбийский университет благодаря своему преподавателю.

— Простите, я не понимаю, — вмешалась Ариана. — Близость восточного мышления и физики? Что вы имеете в виду?

Тензин рассмеялся.

— Барышня реагирует в точности, как реагировал Эйнштейн, когда я ему поведал о своем открытии.

— Извините, но подобная реакция естественна для ученого, — не смутилась иранка. — Смешивать науку с мистикой, это… по меньшей мере странно, вам не кажется?

— Нет, если обе говорят одно и то же, — возразил тибетец. — В Упанишадах сказано, что подобно человеческому телу есть космическое тело. Подобно человеческому разуму есть космический разум. Подобно микрокосмосу есть макрокосмос. Подобно атому есть Вселенная.

— Где это сказано?

— В Упанишадах, последней книге Вед — собрании священных текстов индуизма. — Тензин приподнял седую бровь. — Но вам не кажется, что подобное можно найти и на страницах научной литературы?

— Ну… пожалуй… в некотором роде.

Бодхисаттва глубоко вздохнул.

— Вы запомнили слова Лао-цзы о том, что Дао, которое может быть изречено, не есть истинное Дао, и что Имя, которое может быть названо, не есть истинное Имя? А слова Упанишад касательно последней реальности? Запомнили, что до нее не достает глаз, не доходит слово, не достигает разум, и мы не знаем ее, не понимаем, не можем преподавать? А «Цветочную проповедь»? Запомнили, что Будда молча поднял цветок, объясняя, что просветление в Дхармакайе невыразимо?

— Да…

— А теперь я вас спрашиваю: что такое принцип неопределенности? Он говорит нам, что мы не можем с точностью предсказать поведение микрочастицы, хотя и знаем, что поведение это уже определено. Я спрашиваю вас: а о чем говорят теоремы о неполноте? Они говорят нам, что математическая система не способна проверить выражение, если в нем содержится истинное, но недоказуемое утверждение. Я спрашиваю вас: а о чем говорит теория хаоса? Она говорит нам: реальное столь грандиозно и сложно, что предвидеть будущую эволюцию Вселенной невозможно, хотя мы знаем, что эволюция эта уже определена. Реальное скрывается за иллюзией майи. Принцип неопределенности, теоремы о неполноте и теория хаоса показывают, что в своей сущности реальное недостижимо. Мы можем пытаться приблизиться к нему, можем пытаться описать его, но никогда к нему не придем. В конце всегда будет тайна. Вселенная невыразима во всей полноте, настолько тонко, изобретательно и ухищренно она устроена. — Бодхисаттва развел руками. — А потому вернемся к основному вопросу. Что есть та непредсказуемая, согласно принципу неопределенности, материя, как не Брахман? Что есть та непроверяемая, согласно теоремам о неполноте, истина, как не Дхармакайя? И что есть то беспредельно сложное и непостижимое, согласно теории хаоса, как не Дао? Что есть в конечном счете Вселенная, как не гигантская невыразимая загадка?.. Имеется еще проблема дуальности. Восточное мышление устанавливает динамическую подвижность мироздания через динамику вещей. У индуистов Брахман означает «рост», «нарастание». Сансара буддистов — это «беспрестанное движение». У даосов Дао предполагает динамичное взаимодействие противоположностей в образе инь и ян. Все состоит из противоположностей, а противоположности составляют одно — две крайности соединяются невидимыми узами. Тогда вспомните теорию относительности: энергия и масса — это одно и то же в разных состояниях. Вспомните квантовую физику: материя одновременно является волной и частицей. И опять теорию относительности: пространство и время взаимосвязаны. Все есть инь и ян. Вселенная движима взаимодействием противоположностей. Крайности оказываются в итоге разными выражениями одного и того же единства. Инь и ян. Энергия и масса. Волны и частицы. Пространство и время. Вселенная едина и динамична. Я рассказывал вам о создании мира пляшущим Шивой, который привел в движение материю, заставил ее пульсировать созвучно своему танцу, придал жизни великую цикличность. Посмотрите на ритм электронов, вращающихся вокруг ядер, на ритм колебаний атомов, перемещения молекул, движения планет. На ритм, в котором пульсирует космос. Во всем есть ритм, во всем есть временная слаженность, во всем есть соразмерность. Порядок возникает из хаоса, как танец вырисовывается из отдельных движений танцора. Вы никогда не наблюдали ритм космоса?

— Что-что? — удивился Томаш.

— Еженощно в воздухе по берегам рек Малайзии сбиваются в стаи мириады светлячков, которые, подчиняясь неведомому ритму, синхронно испускают свет. Ежесекундно через все органы нашего тела пробегают электрические токи, пульсирующие в ритме неслышимой ухом симфонии, которую исполняет слаженный оркестр из мириадов невидимых клеток. Ежечасно трудится желудочно-кишечный тракт, волнообразными сокращениями, подвластными странному ритму, проталкивая пищу в кишечнике. Ежедневно, когда мужчина проникает в женщину и его животворное семя устремляется к яйцеклетке, все сперматозоиды движутся в одном направлении, строго следуя таинственной хореографии. Ежемесячно у некоторых женщин, проводящих много времени вместе, необъяснимым образом начинает совпадать менструальный цикл. Что есть все это, если не загадочный ритм вселенской музыки, под которую танцует космический Шива?

— Но это естественно, жизни присуща синхронность, — заметил Томаш. — Синхронность есть в дыхании, в работе сердца, в кровообращении…

— Разумеется, синхронность естественна, — согласился Тензин. — Она естественна именно потому, что жизнь течет в ритме движений танца Шивы. Но не только жизнь. И неживая материя танцует под звуки этой музыки. Это открытие сделал в XVII веке Христиан Гюйгенс. Он обратил внимание, что маятники двух расположенных рядом часов неизменно качаются в такт. Все его попытки рассогласовать движение, принудительно изменяя амплитуду, кончались тем, что по прошествии получаса маятники возвращались к прежней синхронности, будто их каждый раз настраивал невидимый мастер. Гюйгенс открыл, что синхронность отнюдь не исключительная прерогатива живых организмов. Неодушевленная материя танцует под те же ритмы.

— Ну да… действительно, весьма странно, — признал Томаш. — Однако нельзя же обобщать, исходя из одного-единственного случая, выявленного применительно к неживой материи, не правда ли? Сколь бы ярким и убедительным он ни казался, это всего лишь единичный случай, и…

— Вы заблуждаетесь, — прервал его тибетец. — Синхронное качание маятников висящих бок о бок часов не единичный, а первый случай в ряду множества подобных открытий. В дальнейшем было обнаружено, что соединенные параллельно генераторы, даже если в момент запуска их обороты не совпадают, автоматически синхронизируются, и благодаря этой странности природы обеспечивается нормальное функционирование сетей электроснабжения. Было открыто, что атом цезия как маятник колеблется между двумя уровнями энергии, и ритм его колебаний оказался откалиброван с такой точностью, что на основе этого элемента создали атомные часы, погрешность хода которых за двадцать миллионов лет составляет менее одной секунды. Было открыто, что Луна обращается вокруг собственной оси точно за то же время, что и вокруг Земли, и именно из-за этой поразительной синхронности мы всегда видим только одну ее сторону. Было открыто, что свободно двигающиеся молекулы воды при понижении температуры до нуля градусов сближаются и движутся синхронно, и именно благодаря этому образуется лед. Было открыто, что некоторые атомы при температурах, близких к абсолютному нулю, начинают вести себя как единое целое — квинтиллионы атомов танцуют как слаженный гигантский танцевальный ансамбль. Авторы этого открытия удостоились в 2001 году Нобелевской премии в области физики. Нобелевский комитет отметил, что им удалось заставить атомы «петь в унисон». В пресс-релизе комитета использована именно такая формулировка: «Они заставили атомы „петь в унисон“». А в ритме какой музыки, спрашиваю я вас?

Томаш и Ариана молчали, полагая, что вопрос риторический.

— Я спрашиваю вас: в ритме какой музыки? — повторил Тензин. — В ритме космической музыки. Той самой музыки, что вдохновляет танцующего Шиву. Той же музыки, которая заставляет два маятника качаться одинаково. Той же музыки, которая заставляет генераторы координировать вращательное движение. Той же музыки, что заставляет Луну держаться всегда лицом к Земле. Той же музыки, которая заставляет атомы петь в унисон. Вселенная танцует под таинственный ритм. Ритм танца Шивы.

— А откуда он исходит, этот ритм? — спросил Томаш.

Тибетец сделал неопределенный жест, как бы охватывая руками дворик храма.

— Он исходит от Дхармакайи, от сущности мироздания. Вы слышали что-нибудь о связи между музыкой и математикой?

Оба утвердительно кивнули.

— Так вот, музыка Вселенной созвучна законам физики, — заявил Тензин. — В 1996 году открыли, что и живые системы, и неодушевленная материя синхронизируются в соответствии с общей математической формулой. Тем самым я хочу сказать, что ритм космической музыки, в котором сокращаются мышечные ткани пищеварительного тракта, это тот же самый ритм, что заставляет атомы петь в унисон; ритм, в котором синхронно движутся сперматозоиды, это тот же самый ритм, что управляет танцем Луны вокруг Земли. И математическая формула, согласно которой организован этот космический ритм, проистекает от математических систем, лежащих в основе организации Вселенной: это — теория хаоса. Хаосу, как установили, присуща синхронность. Хаос только кажется хаотичным, на самом деле его поведение детерминировано и управляется четкими правилами. Несмотря на то, что поведение хаоса характеризуется синхронностью, оно никогда себя не повторяет, и в связи с этим можно утверждать, что хаос детерминируем, но недетерминистичен. Он предсказуем в краткосрочном плане, поскольку подчиняется определенным законам, но его невозможно предсказать на длительную перспективу из-за колоссальной сложности реального. — Бодхисаттва распростер руки. — В конце мироздания всегда сокрыта тайна.

Томаш заерзал на своей подушке.

— Я согласен, все это окутано таинственностью, — сказал он. — А вы полагаете, что безымянные мудрецы, описавшие танец Шивы, знали о существовании этого… этого космического ритма?

Тензин улыбнулся.

— Приведу изречение Будды о том, как мы должны мысленно представлять себе мир: «Звезда в начале ночи, пузырек в бурливом потоке, проблеск света в летнем облаке, трепещущий огонь светильника, призрак и сон».

Прозвучавший ответ озадачил гостей.

— Я имею в виду, что космический ритм неощутим для непросветленных. Надо быть Буддой, чтобы видеть, как этот ритм исходит от вещей. Как авторы священных писаний могли знать о существовании космического ритма, если он неслышим для неподготовленных?

— Возможно, это чистое совпадение, — высказал предположение Томаш. — Может, они просто придумали историю о танце Шивы, красивый миф о начале начал, который потом случайно совпал с открытием существования во Вселенной ритма.

Бодхисаттва мгновение помолчал.

— Вы помните, я говорил, что индуисты проповедуют, что последняя реальность называется Брахман и что разнообразие вещей и событий, которые мы видим и чувствуем вокруг себя, суть не что иное, как различные проявления одной реальности? Вы помните, я говорил, что мы, буддисты, проповедуем, что последняя реальность называется Дхармакайя и что все взаимосвязано невидимыми нитями, а стало быть, все вещи суть не что иное, как разные лики одной реальности? Вы помните, я говорил: даосы проповедуют, что Дао является сущностью мироздания, единой реальностью, из которой проистекает множественность?

— Да.

— Разве может быть простым совпадением тот факт, что западная наука теперь говорит то же самое, что восточные мудрецы высказывали две тысячи и даже более лет тому назад?

— Я не понимаю, — снова был вынужден признаться Томаш.

Бодхисаттва глубоко вздохнул.

— Как известно, восточная мысль провозглашает единство и единственность реального, исходит из того, что различные вещи являются не чем иным, как выражениями одной вещи, и что все связано между собой.

— Да, вы только что уже сказали это.

— Теория хаоса подтвердила, что так оно и есть. Взмахом крыльев бабочка влияет на состояние погоды в другой части планеты.

— Это так.

— Но взаимосвязь материи не ограничивается простым эффектом домино, в котором каждая предыдущая вещь воздействует на последующую. Материя на самом деле взаимосвязана органически. Каждый объект является другим воплощением одного и того же.

— Согласно воззрениям восточной мысли, — возразил Томаш. — Но где же об этом говорится в научных трудах? Я обо всем этом слышу впервые…

Бодхисаттва улыбнулся.

— Вы что-нибудь слышали об эксперименте Аспека?

— Да, — подтвердила Ариана, — с этим экспериментом знаком любой физик.

— Так может, вы объясните, что это такое? — спросил Томаш.

Тензин пристально посмотрел на него.

— Алан Аспек — французский физик, под руководством которого группа исследователей Парижского университета осуществила в 1982 году эксперимент огромной важности. О нем, правда, ничего не сообщали по телевидению и не писали в газетах. По сути говоря, об этом опыте знают только физики да еще некоторые ученые, но я прошу вас запомнить то, что я вам сейчас скажу. — Он поднял указательный палец. — Возможно, в будущем эксперимент Аспека будут помнить как одно из самых выдающихся научных достижений XX века. — Тибетец перевел взгляд на Ариану. — Вы со мной согласны, барышня?

Иранка утвердительно наклонила голову.

Бодхисаттва внимательно смотрел на нее.

— Мудрость дзэн гласит: «Если ты встретишь на пути знающего человека, ничего не говори и не молчи». — Сделав короткую паузу, он повторил: — Не молчи, — и, указывая Ариане на Томаша, продолжил: — Открой ему дверь.

— Вы желаете, чтобы я ему описала эксперимент Аспека?

Тензин улыбнулся.

— Другая мудрость Дзэн гласит: «Когда знание постигает обычный человек, он становится мудрецом. Когда знание постигает мудрец, он становится обычным человеком». — И снова указал на Томаша. — Сделай из него обычного человека.

Ариана переводила глаза с одного на другого, пытаясь привести в порядок мысли.

— Эксперимент Аспека… это, так сказать… — не зная, как начать, она посмотрела на тибетца, словно ища поддержки. — Мне кажется, эксперимент Аспека нельзя описать, если предварительно не рассказать о парадоксе ЭПР, не так ли?

— Нагарджуна сказал: «Знание подобно озеру с прозрачной и свежей водой — в него можно входить с какой угодно стороны».

— В таком случае я должна войти со стороны парадокса ЭПР, — приняв решение, Ариана повернулась к Томашу. — Помнишь, я рассказывала тебе, что квантовая физика предполагала Вселенную, в которой наблюдатель воздействует на наблюдаемое, тогда как теория относительности настаивала на Вселенной, в которой роль наблюдателя не имеет значения для поведения материи?

— Ну да.

— Так вот, когда выяснилась эта несообразность, возникло естественное стремление разобраться, что к чему. Предполагалось и до сих пор предполагается, что не может быть законов, которые зависели бы от размеров материи, то есть чтобы для макрокосмоса законы были одни, а для микрокосмоса — другие, отличные от первых. Законы должны быть едины. Но как тогда объяснить столь резкое расхождение между двумя теориями? Проблема породила множество споров между отцом теории относительности Альбертом Эйнштейном и главным теоретиком квантовой физики Нильсом Бором. Чтобы доказать абсурдность квантовой интерпретации, Эйнштейн сосредоточил усилия на весьма пикантном моменте квантовой теории, который заключается в том, что частица принимает решение о том, где ей находиться, только когда за ней наблюдают. В связи с этим Эйнштейн, Подольский и Розен сформулировали парадокс ЭПР, названный по первым буквам фамилий авторов. Основанный на идее проведения измерений над двумя разделенными, но прежде взаимодействовавшими квантовыми системами, этот умозрительный эксперимент имел целью определить, одинаково ли поведение указанных систем, когда за ними наблюдают. Втроем они предложили следующее: поместить две квантовые системы в коробки и разнести их в разные концы комнаты или даже удалить друг от друга на много километров. Затем коробки следовало одновременно открыть и произвести измерения внутреннего состояния. Если их поведение окажется идентичным, значит, обе системы смогли мгновенно связаться друг с другом. Эйнштейн и его единомышленники указывали, что не может быть мгновенной передачи информации, поскольку ничто не движется быстрее света.

— И что же ответил квантовый физик?

— Бор? Бор ответил, что если бы подобный опыт можно было поставить, выяснилось бы, что де-факто мгновенная коммуникация имеет место быть. Если субатомные частицы не существуют, пока за ними не наблюдают, аргументировал он, тогда их нельзя рассматривать как независимые: материя является составной частью одной неделимой системы.

— Одной неделимой системы, — подхватил Тензин. — Неделимой, подобно последней реальности Брахмана. Неделимой, подобно объединенной невидимыми узами реальности Дхармакайи. Неделимой, подобно рождающему множественность единству Дао. Неделимой, подобно последней сущности материи. Подобно единственному единому, чьим выражением, и не более того, являются все вещи и события. Подобно единой реальности под различными масками.

— Погоди, — возразил Томаш, — но это с позиций квантовой физики. Эйнштейн думал иначе, так ведь?

— Эйнштейн полагал подобное толкование абсурдным, — подтвердила Ариана, — и считал, что если бы удалось реализовать парадокс ЭПР, он доказал бы его правоту.

— Но проблема в том, что парадокс нельзя проверить…

— Во времена Эйнштейна было нельзя, — продолжила иранка. — Однако уже в 1952 году американский физик, член Лондонского королевского общества Дэвид Бом сообщил, что знает способ проверки парадокса. В 1964 году другой физик, Джон Белл из женевского ЦЕРНа, разработал и обосновал принципиальную схему проведения эксперимента. Сам Белл его не осуществил, и на практике опыт был поставлен только в 1982 году Аланом Аспеком и его парижской группой. Это чрезвычайно сложный эксперимент, и его трудно объяснить человеку непосвященному, но тем не менее он был осуществлен.

— То есть французы проверили парадокс?

— Да.

— И что же?

Прежде чем ответить на вопрос Томаша, Ариана украдкой бросила взгляд на Тензина.

— Бор оказался прав. Аспек обнаружил, что при определенных условиях частицы сообщаются между собой. Субатомные частицы могут даже находиться в разных точках Вселенной, отстоять друг от друга в космическом пространстве на колоссальные расстояния, но сообщение между ними мгновенно.

Историк выслушал Ариану с недоверчивым видом.

— Но этого не может быть, — заключил он.

— То же самое утверждал Эйнштейн, и об этом свидетельствует частная теория относительности, — ответила иранка. — Однако Аспек доказал обратное.

— В опыты не могла вкрасться ошибка?

— Ошибки не было, — заверила Ариана. — Эксперимент повторно осуществили в 1998 году в Цюрихе и Инсбруке, используя самое передовое оборудование и высокие технологии, и все подтвердилось.

Томаш озадаченно почесал голову.

— Это свидетельствует об ошибочности теории относительности?

— Нет-нет, она верна.

— Как же тогда объясняется этот феномен?

— Есть только одно объяснение, — сказала Ариана. — Аспек подтвердил свойство Вселенной. Он экспериментально проверил, что во Вселенной имеются невидимые связи, что ее объекты соединены между собой способом, о котором никто и не подозревал, что материя обладает имманентной организацией, которую никто не мог себе представить. Он доказал, что микрочастицы сообщаются между собой на расстоянии, и объясняется это не тем, что они посылают друг другу сигналы, а тем, что они составляют единое целое. Их разделенность — это иллюзия.

— Я не понимаю…

Ариана посмотрела вокруг, пытаясь придумать пример, чтобы доходчиво объяснить смысл изложенного, и наконец что-то явно пришло ей в голову.

— Послушай, Томаш, ты когда-нибудь смотрел футбол по телевизору?

— Естественно.

— При трансляции матча нередко сразу несколько телекамер одновременно нацелены на одного игрока, так ведь? Увидев его изображения, передаваемые поочередно в разных ракурсах, неискушенный телезритель, однако, может подумать, что каждая камера показывает своего футболиста. В одном кадре игрок предстает оглянувшимся направо, а в следующем — его голова повернута налево. И если наш телезритель не знает номеров членов команды или не знает их в лицо, у него может сложиться впечатление, что он видит разных футболистов. В действительности обе камеры показывали одного и того же игрока. Но чтобы понять это, надо было внимательно всмотреться в видеоряд и уловить соответствие между разнонаправленными движениями футболиста. Ты понял?

— Да. Это очевидно.

— Так вот, эксперимент Аспека выявил нечто подобное в отношении материи. Между двумя микрочастицами может пролегать вся Вселенная, но когда одна приходит в движение, другая мгновенно следует ее примеру. Мне думается, так происходит потому, что на самом деле речь идет не о двух разных микрочастицах, а об одной и той же микрочастице. В данном случае существование двух микрочастиц такая же иллюзия, как и создаваемая телекамерами иллюзия, что футболистов несколько. В действительности мы видим одного игрока. И точно так же — одну микрочастицу. На глубоком уровне реальности материя не индивидуализирована, индивидуализированность — всего лишь видимость, воображаемое проявление фундаментального единства. Все замолчали.

— Разнообразие вещей и событий, которое мы видим и ощущаем вокруг себя, суть разные проявления одной реальности, — едва слышно прошептал буддист. — Все связано невидимыми нитями. Все вещи и все события — не более чем разные лики одной сущности. Реальность — это рождающее множественность единство. Это — Брахман, это — Дхармакайя, это — Дао. Священные тексты объясняют Вселенную. Вот что говорит «Праджняпарамита», поэма Будды о сущности всего. — Он закрыл глаза, набрал побольше воздуха и начал распевно декламировать:

Пуста и покойна и свободна от самобытия

природа вещей.

Ни одно существо не обладает

собственным бытием.

Нет ни конца, ни начала,

Ни середины.

Всё иллюзия,

Подобная сну.

Все существа мира

запредельны миру слов.

Их последняя природа, чистая и истинная,

бесконечна как космос.

— Будда так описал сущность вещей? — удивился Томаш. — Невероятно!

Бодхисаттва, исполненный величественного спокойствия, взглянул на португальца.

— Чжоу Чжу сказал: «Путь не труден, достаточно только, чтобы не было „хочу“ и „не хочу“». — Он сделал жест в сторону своего гостя: — «Учителя откроют тебе дверь, но войти в нее ты должен сам».

У Томаша вопросительно поднялась бровь.

— Теперь настал момент, чтобы я вошел?

— Да.

Снова возникло молчание. Историк растерянно смотрел на буддиста.

— Мудрость дзэн гласит: «Оседлай огненного коня своего духа», — продекламировал Тензин и улыбнулся. — У меня, однако, есть пища, которая подкрепит в пути силу вашего духа. Но прежде выпьем чаю. Меня одолела жажда.

— Подождите, — почти взмолился Томаш, — о чем вы говорите?

— О «Формуле Бога».

— А! — воскликнул историк. — Вы еще не объяснили мне, что это такое.

— Я только и делаю, что объясняю вам это. Вы услышали, но не поняли. В том разговоре Эйнштейн сказал нам с «иезуитом» следующее: «Я встречался с премьер-министром Израиля, и он попросил меня сделать одну вещь. Сначала я воспротивился его идее, но теперь принимаю ее и хочу, чтобы вы оказывали мне содействие в осуществлении этого проекта».

— Он так и сказал? Попросил, чтобы вы помогали в создании… э-э-э… атомной бомбы упрощенной конструкции?

У бодхисаттвы вдруг изменилось выражение лица.

— Атомной бомбы? Как это?

— Разве проект «Формула Бога» не имеет отношения к атомной бомбе?

Тензин с удивлением посмотрел на Томаша.

— Нет, разумеется.

Томаш перевел взгляд на Ариану.

— Вот видишь? — улыбнулся он. — Что я тебе говорил?

Иранка сидела, подавшись вперед, чтобы не упустить ни слова.

— Но какова же, объясните, — вырвалось у нее, — конечная тема проекта «Формула Бога»?

— Шунрю Судзуки сказал: «Поняв полностью одну-единственную вещь, ты поймешь все».

Тензин Тхубтен вознес вверх руку и изящным круговым движением, как в китайской гимнастике, опустил ее, а затем, сделав знак проходившему мимо монаху, попросил принести чая. И только тогда вернулся к вопросу своих гостей.

— Это величайшее изыскание из когда-либо предпринимавшихся человеческим разумом с целью получения ответа на главную загадку мироздания.

Томаш и Ариана выжидающе смотрели на него, не в силах подавить мучительное беспокойство. Бодхисаттва улыбнулся:

— Речь идет о научном доказательстве бытия Бога.

К сидевшим под деревом приблизился монах с подносом и, поприветствовав Тензина Тхубтена и его гостей глубоким поклоном, вручил всем чаши, наполненные горячей дымящейся жидкостью. Томаш, учуяв характерный запах, на мгновение отвернулся, чтобы не выдать своего отношения к напитку. Им с Арианой не терпелось поскорее услышать подробный рассказ о проекте Эйнштейна, а вместо этого, кажется, придется глотать тошнотворное пойло.

— Учитель, — обратился к тибетцу Томаш, не осмеливаясь притронуться к чаю, — объясните нам, в чем заключается «Формула Бога»…

Бодхисаттва величественным жестом велел ему умолкнуть.

— Шунрю Судзуки сказал: «Дух новичка вмещает много возможностей, но мало их содержит дух мудреца». Всему свое время. Сейчас настало время для чая.

Португалец без энтузиазма посмотрел на содержимое своей чаши, не находя в себе сил поднести ее к губам. Может, ему следует что-то сказать? Или просто собрать волю в кулак и молча влить в себя маслянистую бурду? А что если поблагодарить и отказаться, не нарушит ли он правил тибетского этикета? Нет ли какого-то хитрого предлога, уклониться от чаепития?

— Учитель, — наконец решился он, — нельзя ли попросить чего-нибудь еще кроме… э-э-э… чая?

— Чего вы желаете, кроме чая?

— Не знаю… ну, немного перекусить. Признаюсь, после сегодняшней дальней дороги я несколько проголодался. — И, взглядом призывая Ариану в союзники, спросил ее: — А ты как?

Иранка кивком головы подтвердила, что она тоже не откажется, если ей предложат поесть.

Бодхисаттва что-то сказал оставшемуся прислуживать монаху, и тот моментально отправился исполнять его указание. Тензин молчал, сосредоточив внимание на своей чаше, будто в целом мире не существовало в тот момент ничего важнее чая. Томаш попытался было спросить его, как дальше развивались события в Принстоне, но старец, пропустив вопрос мимо ушей, ответил нравоучительным изречением.

— Мудрость Дзэн гласит: «И речь, и безмолвие нарушают порядок».

Пока тибетец пил чай, гости не обмолвились ни словом.

Вскоре вернулся монах. На сей раз у него на подносе был уже не чайник, а две миски с чем-то, судя по облачкам пара, горячим. Опустившись на колени, он протянул их Томашу и Ариане.

— Thukpa, — сказал послушник с улыбкой. — Di shimpo du.

Никто из двоих не понял его слов, но оба поблагодарили:

— Thu djitchi.

— Thukpa, — повторил монах, указывая на миски.

Томаш опустил глаза: в миске был аппетитный на вид суп-лапша с мясом и овощами.

Они с удовольствием съели суп, пожалуй, не столько из-за его вкусовых качеств, сколько из-за того, что проголодались. Томаш не относился к числу поклонников тибетской гастрономии. Нескольких дней пребывания в Тибете ему хватило, чтобы разобраться, что местные блюда не отличаются ни разнообразием, ни изысканностью. Он счел положительной стороной китайского присутствия в Тибете бесчисленные китайские рестораны.

Покончив с супом, гости убедились, что бодхисаттва уже допил чай и, похоже, погрузился в медитацию. Прислуживавший им монах собрал посуду и удалился, оставив их ожидать дальнейшего развития событий.

Минут двадцать спустя Тензин открыл глаза.

— Поэт Басё сказал, — без предисловий начал он: — «Не ищи следы старейшин, ищи то, что старейшины искали».

— Извините?

— Ваш поиск излишне замкнут на следах старейшин. Не ищите наши следы — Эйнштейна, Аугушту, мои. Ищите то, что мы искали.

— Но если ваши следы выведут нас к тому, что мы ищем? — спросил Томаш. — Не проще ли достичь цели, следуя по стопам тех, кто ее уже достиг?

— Кришнамурти учил: «Медитация — не средство достижения цели, медитация — это и средство, и цель». Поиск является не только дорогой, ведущей к цели, но и самой целью. Чтобы прийти к истине, надо осилить путь.

— Мы хотим узнать истину, — возразил Томаш, — но вместе с тем нам важно знать, каким путем вы следовали для ее достижения.

Тензин мгновение взвешивал ответ португальца.

— У вас есть свои мотивы, и я должен это уважать, — уступил он. — В древнекитайской поэме «Сай-контан» говорится: «В слишком чистой воде рыба не водится». Хотя ваша вода, возможно, не совсем чиста, и на то имеются причины. Я открою вам все, что мне известно о проекте.

— Во время встречи в Принстоне премьер-министр Израиля бросил Эйнштейну вызов, предложив доказать существование Бога. Эйнштейн ответил ему, что предоставить подобное доказательство невозможно. Однако несколько дней спустя, возможно, чтобы просто дать голове передышку от напряженной работы по созданию единой теории поля, он решил расспросить меня об истолковании вопросов мироустройства в восточной философии. Как и вас, его поразило сходство того, что записано в священных книгах восточных религий, с последними открытиями в области физики и математики. Заинтересовавшись этим вопросом, он, как иудей по рождению, взялся проштудировать Ветхий Завет на предмет наличия и в нем подобных свидетельств. Может, в Библии тоже скрыты научные истины? Может, древнее знание содержит больше информации, чем о том известно? Может, религия в большей мере наука, чем доселе полагали?

Тибетец на мгновение умолк, всматриваясь в лица собеседников. Затем взял в руки лежавшую подле него книгу.

— Полагаю, вам это произведение известно. — Томаш и Ариана раньше не обратили внимания на неведомо откуда появившийся рядом с подушкой бодхисаттвы объемистый том и теперь тщетно старались рассмотреть название. — Джангбу принес мне его, пока вы были заняты «тхукпой», — пояснил он, открывая книгу и перелистывая страницы в поисках нужного места. — Книга начинается так, — бодхисаттва сделал короткую паузу: — «В начале сотворил Бог небо и землю», — продекламировал он. — «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет». — Он приподнял худое, обтянутое кожей лицо от книги: — Это начало Ветхого Завета, Книга Бытия. — Тибетец опустил раскрытую книгу себе на колени. — Вся эта часть текста пробудила у Эйнштейна особенно острый интерес в связи с вполне конкретной причиной: описываемое в этом фрагменте совпадает в главных чертах с представлениями теории Большого взрыва. — Он прочистил горло. — Следует помнить и понимать, что в 1951 году концепция происхождения Вселенной вследствие Большого взрыва еще не утвердилась в умах ученых. Большой взрыв был лишь одной из нескольких гипотез и стоял в общем ряду с другими рассматривавшимися тогда возможностями, в частности — теорией вечной Вселенной. Тем не менее существовало несколько причин, чтобы подвигнуть Эйнштейна склониться в пользу гипотезы Большого взрыва. Во-первых, открытие Хабблом разбегания галактик указывало на то, что раньше они, вероятно, находились вместе и стартовали из одной точки. Во-вторых, парадокс Ольберса имел решение только при условии, что Вселенная не является вечной. В-третьих, второй закон термодинамики устанавливал, что Вселенная движется к увеличению энтропии и, следовательно, был начальный момент максимальной организации и энергии. И наконец, его собственные теории относительности основывались на предположении о том, что Вселенная динамична и может расширяться и сжиматься. Таким образом, Большой взрыв вписывался в сценарий расширения. — Бодхисаттва улыбнулся уголком губ. — Была, правда, одна проблема: никто не знал, что мешает силе гравитации противодействовать разбеганию. Решая ее, Эйнштейн предположил существование неизвестной энергии, которую назвал космологической константой. Позднее он отверг подобную возможность и сказал, что эта идея была самой большой ошибкой в его жизни. Тем не менее сегодня полагают, что изначально Эйнштейн был все-таки прав и что существует неизвестная энергия, которая противодействует гравитации и вызовет расширение Вселенной. Но теперь ее называют не космологической константой, а темной энергией. — Он посмотрел на слушателей. — Вы следите за ходом моей мысли?

— Да.

— Очень хорошо, — с удовлетворением отметил тибетец. — Итак, Эйнштейн решил выяснить, не содержит ли Библия скрытой истины. Он искал не иносказания или моральные истины, а научные законы. Возможно ли их найти в Ветхом Завете? — Тензин вновь посмотрел на гостей, словно ожидая от них ответа на свой вопрос. — Естественно, уже в Книге Бытия он столкнулся с серьезными трудностями. Первые стихи Библии повествуют, не оставляя ни тени сомнения, что мир создан за шесть дней. С научной точки зрения, это абсурд. Конечно, можно было бы сказать, что библейский текст насквозь метафоричен и Бог создал мир в шесть этапов, или придумать что-нибудь еще в таком роде, но Эйнштейн считал, что это было бы жульничеством, подтасовкой, чтобы любой ценой желаемое выдать за действительное. Проблема между тем оставалась. Библия утверждала, что мир создан за шесть дней, и это было очевидным искажением. — Старец сделал паузу. — Или нет? — Его глаза перескакивали с лица Томаша на лицо Арианы и обратно. — Как вы думаете?

Иранка не удержалась.

— Как мусульманка, я не хотела бы высказывать опровержений относительно Ветхого Завета, ибо ислам признает его истинным. С другой стороны, как ученый, я не хотела бы отстаивать позицию, что мир сотворен за шесть дней, поскольку совершенно очевидно, что это невозможно.

Бодхисаттва улыбнулся.

— Ваша позиция мне понятна. Заметьте, Эйнштейн, будучи иудеем, не был религиозным человеком. Он верил, что за Вселенной может стоять нечто трансцендентальное, но это нечто — не Бог, повелевший Аврааму убить своего сына, дабы убедиться, что патриарх Ему верен. Эйнштейн верил в трансцендентную гармонию, а не в мелочное господство. Он верил в универсальную силу, а не всеблагое антропоморфное существо. Но возможно ли это найти в Библии? Чем глубже он погружался в анализ священных текстов, тем больше убеждался, что ответ скрывается в Книге Бытия, в частности — в описании шести дней Творения. Возможно ли всё создать за шесть дней?

— Что подразумевается под словом «всё»? — спросила Ариана. — Расчеты, проведенные относительно Большого взрыва, показывают, что материя возникла в первые доли секунды. Еще до того как истекла первая секунда, Вселенная уже расширилась на триллион километров, и суперсила разделилась на гравитационное, сильное и слабое взаимодействия.

— Под словом «всё» в данном случае подразумеваются свет, звезды, Земля, растения, животные и человек. Библия свидетельствует, что человек был создан на шестой день.

— Но этого не может быть.

— То же самое думал и Эйнштейн. Невозможно создать все в течение шести дней. Однако, несмотря на очевидность данного предварительного умозаключения, он собрал нас и попросил при решении проблемы исходить из того, что это возможно. При такой постановке становилось очевидным, что камень преткновения заключается в словосочетании «шесть дней». Каковы были те шесть дней? Задавшись этим вопросом, Эйнштейн предпринял исследование, выходившее за рамки обычного, в которое вовлек и нас. — Вспоминая, Тензин покачал головой. — Я жалею, что у меня нет экземпляра подготовленной им рукописи. Эта работа, мне кажется, является…

— Я ее читала, — перебила его Ариана.

Тибетец не завершил начатую фразу и, нахмурив брови, мгновение молчал.

— Вы читали рукопись, озаглавленную «Die Gottesformel»?

— Да.

— Но как? Аугушту дал вам прочитать рукопись?

— Да… ну… как бы дал. Это долгая история…

Тензин устремил на нее изучающий взгляд.

— И каково ваше мнение?

— Ну, это… как бы сказать… удивительный документ. Мы полагали, что в рукописи речь идет о формуле малозатратной и простой в изготовлении атомной бомбы, однако, ознакомившись с текстом, мы даже… ну, в общем, пришли в недоумение. Как и следовало ожидать, там были уравнения, расчеты, но в целом это все показалось мне непостижимым, неясным по смыслу и непонятно к чему ведущим.

Бодхисаттва улыбнулся.

— Это естественно, что вам именно так показалось, — задумчиво изрек он. — Рукопись создавалась, чтобы быть понятной только посвященным.

— Ах, тогда ясно! — воскликнула Ариана. — Хотя, знаете, у нас сложилось впечатление, что разгадка находится во второй рукописи, на которую ссылается автор…

— Какой второй рукописи?

— Разве второй рукописи нет?

— Конечно нет. — Тибетец снова улыбнулся. — Хотя допускаю, что из-за намеренно усложненной формы изложения такое ощущение может возникнуть. Дело в том, что материал хитроумным способом замаскирован в тексте, понимаете? Главное содержание рукописи надежно спрятано в ней же.

— Но почему Эйнштейн так поступил? — задала Ариана закономерный вопрос.

— Он не желал обнародовать сделанные им открытия, пока не будет получено их подтверждение… До этого мы скоро дойдем, — Тензин поднял руку, призывая к терпению. — Но прежде вам, наверно, все-таки следует уяснить, что же в конечном счете открыл Эйнштейн. Изучая Псалтырь, книгу, почитаемую иудеями почти три тысячи лет, Эйнштейн в 89-м псалме обратил внимание на фразу, которая звучала примерно так, — устремив взор в даль воспоминаний, Тензин воспроизвел по памяти: — «Тысяча лет пред очами Твоими, Господи, как день вчерашний, который прошел». — Теперь буддист уже смотрел на собеседников. — Тысяча лет как один прошедший день? Но что означает это сравнение? Эйнштейн заключил, что это метафора, однако, правды ради, следует отметить, псалом 89 сразу напомнил Эйнштейну его же теорию относительности. «Тысяча лет перед Твоими глазами» — это время, представленное в одном масштабе, а «один прошедший день» — это тот же период времени, но уже в другом масштабе. Время относительно.

— Извините, но мне кажется, что это натяжка, — выразил свое мнение Томаш.

Бодхисаттва глубоко вздохнул.

— Что вам известно о концепции времени в теории относительности?

— То, что известно всем, — ответил Томаш. — Например, я знаком с парадоксом близнецов.

— Можете мне напомнить?

— Зачем?

— Хочу убедиться, правильно ли вы понимаете, что такое время.

— Хорошо… ну… насколько я знаю, Эйнштейн вывел, что время течет по-разному и его скорость зависит от скорости движения в пространстве. Чтобы объяснить это, он привел пример с двумя близнецами, один из которых отправился в космическое путешествие на скоростном корабле, а второй остался на Земле. Через месяц полета первый вернулся на Землю и обнаружил, что его брат превратился в старика. То есть в то время как на корабле пробежал месяц, на Земле прошло пятьдесят лет.

— Верно, именно так, — подтвердил Тензин. — Время связано с пространством, как связаны между собой инь и ян. Поскольку в техническом плане они практически неразличимы, Эйнштейн вывел понятие «пространственно-временной континуум». Ключевой фактор здесь — конкретная скорость, а точка сравнения — константа скорости света. Таким образом, теория относительности открыла нам, что время не является универсальным. Раньше думали, что оно везде единое, как если бы невидимые вселенские часы отмеряли его одинаково для любой части Вселенной. Но Эйнштейн доказал, что это не так. Что единого всеобщего времени нет и его ход зависит от местоположения и скорости движения наблюдателя. — Бодхисаттва сложил вместе указательные пальцы. — Предположим, имеется два события — А и В. Для наблюдателя, который равноудален от них, оба они происходят одновременно. Другой наблюдатель, находясь ближе к событию А, скажет, что оно произошло раньше события В. А третий, разместившийся ближе к событию В, будет утверждать прямо противоположное. И все трое будут правы. Или, точнее, каждый будет прав по месту своего положения, поскольку время меняется относительно расположения наблюдателя. Единого времени не существует. Это ясно?

— Да.

— Таким образом, получается, что универсального настоящего времени нет. То, что для одного наблюдателя настоящее, для другого является прошедшим, а для третьего — будущим. Вы понимаете, что это значит? Одна и та же вещь еще не произошла и уже произошла. Инь и ян. Событие неизбежно, потому что хотя еще не произошло в одной точке, в другой уже свершилось.

— Это весьма странно, не правда ли?

— Очень странно, — согласился бодхисаттва. — Однако именно это вытекает из теории относительности. Более того, это укладывается в одно русло с утверждением Лапласа о том, что будущее, как и прошлое, уже определено. — Он указал на Томаша. — Рассматривая парадокс близнецов, важно помнить, что восприятие времени наблюдателем зависит от скорости, с которой он сам движется. Чем ближе к скорости света передвигается наблюдатель, тем медленнее идут стрелки его часов. То есть для самого этого наблюдателя время, разумеется, остается нормальным, минута продолжает быть минутой. А вот всем, кто движется с меньшей скоростью, кажется, что у него часы идут медленнее. Точно так же в глазах наблюдателя, передвигающегося со скоростью, близкой к скорости света, Земля будет вращаться вокруг Солнца неимоверно быстро. Ему будет казаться, что земное время ускорилось и год, то есть один оборот нашей планеты вокруг Солнца, длится лишь секунду, на Земле же год по-прежнему будет годом. В 1972 году на сверхзвуковой самолет установили высокоточный хронометр, чтобы сравнить его показания с другим таким же хронометром на земле. При полете в восточном направлении бортовой хронометр самолета отстал от наземного почти на шестьдесят наносекунд. А при движении в противоположном направлении, с востока на запад, убежал вперед более чем на двести семьдесят наносекунд. Эта разница объясняется сложением скорости самолета со скоростью вращения Земли. Позже то же самое было подтверждено астронавтами в ходе выполнения программы «Спейс шаттл». Среди прочего Эйнштейн открыл, что пространственно-временной континуум искривлен. Когда материальное тело приближается, например, к Солнцу или другим крупным планетам, под воздействием силы тяготения оно начинает притягиваться к огромной массе, устремляется к ней, как если б вдруг сорвалось с края воронкообразной впадины. Происходит искривление пространства, а поскольку пространство и время связаны, время тоже искривляется. То есть общая теория относительности показала, что в областях высокой гравитации время идет медленнее, а там, где гравитация слабая, — быстрее. Из этого вытекает, во-первых, что каждый существующий в космосе объект обладает собственной, обусловленной его характеристиками гравитацией, то есть время течет по-разному в каждой точке Вселенной. Во-вторых, время на Луне быстрее времени на Земле, а время на Земле, в свою очередь, быстрее времени на Солнце. Из ныне известных объектов обладателями самой мощной гравитации являются черные дыры, а это значит, что экипаж космического корабля, приближающегося к черной дыре, своими глазами увидит возрастающее ускорение и конец истории Вселенной.

— Очень впечатляет, — отозвался Томаш. — Но как это связано с…

— Эйнштейн исходил из того, что шесть дней Творения, описываемые в Библии, следует рассматривать в свете соотношения времени на Земле и пространственно-временного континуума во Вселенной. Когда в Ветхом Завете говорится «день», со всей очевидностью речь идет о земном дне. Библия сообщает, что Земля была создана на третий день. Следовательно, хотя в основу данного измерения положены земные дни, в Ветхом Завете речь идет о третьем дне во вселенском масштабе и о том, что в первые два дня Земли не существовало.

— Подождите, — остановила его Ариана. — Насколько мне известно, гравитационное взаимодействие Вселенной меняется с течением времени. Когда материя находилась в концентрированном состоянии, гравитация была сильнее, нежели позднее.

— Эйнштейн это учитывал. — Буддист сложил ладони, будто лепил снежок. — В самом начале Вселенной материя представляла собой компактный сгусток, сила гравитационного взаимодействия была огромнейшей, и время шло чрезвычайно медленно. — Он разомкнул ладони и стал медленно удалять их друг от друга. — По мере расширения материи сила гравитационного взаимодействия убывала, и ход времени ускорялся.

— И насколько медленнее время текло прежде? — спросила иранка.

— В миллиард раз, — ответил Тензин. — Эта цифра подтверждена измерением первичных световых волн, а каждое удвоение размеров Вселенной соответствовало спрессовыванию времени вдвое. Результаты вычислений таковы: первый библейский день длился восемь миллиардов лет, второй — четыре, третий — два, четвертый — миллиард, пятый — пятьсот миллионов лет и шестой — двести пятьдесят миллионов лет, то есть в сумме более пятнадцати миллиардов лет.

— Согласно научным данным возраст Вселенной колеблется в пределах между десятью и двадцатью миллиардами лет. А последние, более точные расчеты приближаются именно к пятнадцати миллиардам. Например, по недавним оценкам НАСА возраст Вселенной составляет около четырнадцати миллиардов лет, — задумчиво сказала Ариана.

— Н-да, — промычал Томаш. — Забавное совпадение.

Тензин наклонил голову.

— Именно так и подумал Эйнштейн. Забавное совпадение. Настолько забавное, что оно подвигло его продолжить изыскания. Он решил сопоставить каждый библейский день с соответствующими событиями, происходившими во Вселенной. Первый библейский день продолжался восемь миллиардов лет. Начавшись 15,7 миллиарда лет назад, он закончился 7,7 миллиарда лет назад. В Библии говорится, что в это время появился свет, были сотворены небо и земля. Мы же, со своей стороны, знаем, что в этот период произошел Большой взрыв и возникла материя. Образовались звезды и галактики. Второй библейский день завершился, стало быть, 3,7 миллиарда лет назад. В Библии говорится, что в этот второй день Бог сотворил небесную твердь. Сегодня нам известно, что в указанное время образовалась наша галактика, Млечный Путь и Солнце, то есть все, что находится вокруг Земли. Третий библейский день закончился 1,7 миллиарда лет назад. По Библии, формируются суша и моря, появляется растительность. Научные данные свидетельствуют, что в течение соответствующего периода Земля остывает, возникает вода в жидком агрегатном состоянии, а следом за этим незамедлительно появляются бактерии и морская растительность, конкретно — водоросли. Четвертый библейский день закончился 750 миллионов лет назад. Библия говорит, что четвертый день Творения ознаменовался появлением на небосводе светил, а именно — Солнца, Луны и звезд.

— Погодите, — вмешался Томаш. — Но разве Солнце и видимые нами звезды не во второй день появились?

— Да, — согласился Тензин, — Солнце и звезды Млечного Пути появились во второй библейский день, но их не было видно с Земли. Согласно Библии, они стали видимыми только на четвертый день. Следовательно, четвертый день в точности соответствует периоду, когда атмосфера Земли стала достаточно прозрачной, чтобы через нее можно было видеть небо. Также он соответствует периоду, когда вследствие действия фотосинтеза в атмосферу начал выбрасываться кислород. Пятый библейский день продлился пятьсот миллионов лет и закончился двести пятьдесят миллионов лет назад, — нашел он нужное место в книге. — Здесь написано, что на пятый день Бог велел, чтобы воды заселились бесчисленными живыми существами и птицы полетели над землей. Уместно напомнить, что в трудах по геологии и биологии данный период отмечается как время появления многоклеточной жизни, всех морских обитателей и первых летающих животных. На шестой библейский день, начавшийся двести пятьдесят миллионов лет тому назад, — палец тибетца скользнул на несколько строк вниз, — Бог повелел, чтобы земля произвела живых существ по роду их, домашних животных, гадов и свирепых зверей по роду их. А затем добавил: «Сотворим человека». — Он поднял голову. — Интересно, не правда ли?

— Но животные существуют уже более двухсот пятидесяти миллионов лет, — заметила Ариана.

— Конечно, — согласился Тензин, — но не те. Скажите, вам известно, что, с точки зрения биологии, произошло двести пятьдесят миллионов лет назад?

— Массовое вымирание?

— Точно так, — негромко произнес тибетец. — Двести пятьдесят миллионов лет тому назад произошло пермское — крупнейшее из известных — вымирание биологических видов. По причине, до сих пор не установленной, хотя некоторые предполагают, что это было столкновение с крупным небесным телом, врезавшимся в Землю в районе Антарктиды, в один миг вымерли почти девяносто пять процентов существовавших тогда видов. Даже насекомых стало примерно на треть меньше, что является единственным случаем гибели инсектов в таких масштабах. Пермское вымирание поставило жизнь на нашей планете непосредственно на грань полного исчезновения. Это случилось примерно тогда же, когда начался шестой библейский день. После чего Земля была вновь заселена.

Томаш закашлялся.

— Так рукопись Эйнштейна посвящена этому?

— Да.

— Иначе говоря, он полагал, что в Библии все точно сказано…

Бодхисаттва покачал головой.

— Не совсем так. Эйнштейн не верил в Бога Библии, не верил в Бога мелочного, ревнивого и тщеславного, который требует поклонения и верности. Он считал, что изображенный в Библии Бог — это изобретение человека. При этом, однако, он пришел к выводу, что древняя мудрость заключает в себе глубокие истины, а в Ветхом Завете сокрыта великая тайна истинного Бога. Стоящей за всем разумной силы. Брахмана, Дхармакайи, Дао. Единого, проявляющегося множественным. Прошлого и будущего, альфы и омеги, инь и ян. Того, Который обладает тысячей имен и является всем. Того, Кто облачен в одеяния Шивы и исполняет космический танец. Того, Кто неизменен и непостоянен, мал и велик, вечен и мимолетен. Кто есть жизнь и смерть, все и ничто.

— Эйнштейн полагал, что в Ветхом Завете сокрыто доказательство Бога?

— Нет.

Сбитый с толку, Томаш посмотрел на Тензина.

— Извините, если не ошибаюсь, вы сказали, что Эйнштейн верил, что в Библии сокрыта эта тайна.

— Он начал в это верить, да.

— А потом перестал?

— Нет. Дело в том, что данный вопрос перестал быть предметом веры. Эйнштейн вывел формулу, которая управляет Вселенной, объясняет бытие и представляет Бога таким, каков он есть.

Томаш и Ариана переглянулись.

— И где она, эта формула?

— В рукописи.

Португалец в задумчивости потер подбородок.

— Какова причина, побудившая Эйнштейна скрыть ее? Вы не находите, что если он действительно открыл формулу существования Бога, более естественным было бы возвестить об этом? Зачем ему понадобилось скрывать столь… выдающееся открытие?

— Эйнштейн занимался этой работой с 1951 года до самой своей смерти в 1955 году. Частоты реликтового излучения после Большого взрыва были в то время не более чем гипотезой, чисто теоретическим предположением, сделанным в 1948 году. И автор теории относительности не мог себе позволить преждевременно утверждать, что шесть дней Творения соответствуют пятнадцати миллиардам лет существования Вселенной, поскольку расчеты его основывались на этом предположении. Кроме того, тогда еще не имелось столь четких вычислений относительно возраста Вселенной, какими мы располагаем сегодня. С другой стороны, не следует забывать и о том, что в тот период теорию Большого взрыва научное сообщество рассматривало наравне с теорией вечной Вселенной. Как мог Эйнштейн рисковать своей репутацией? Дабы не давать повод для насмешек, он принял меры предосторожности. Решив фиксировать все свои открытия по данной теме в рукописи, озаглавленной им «Die Gottesformel», он позаботился о том, чтобы если документ попадет в чужие руки, нельзя было разобрать, о чем речь. То есть для защиты информации прибег к хитроумному способу записи текста, так что понять его не мог никто, кроме меня и Аугушту. А в качестве дополнительной гарантии доказательство бытия Бога он зашифровал, использовав систему двойного шифра.

— А ключ?

— Не знаю, — покачав головой, ответил Тензин. — Мне известно лишь, что ключ к первому шифру связан с его именем.

— Н-да, — пробормотал Томаш, — надо будет посмотреть. А где эта зашифрованная информация? Не головоломка ли в конце рукописи?

— Она самая.

— Там шесть букв, разбитых на две группы, и восклицательный знак впереди, — уточнила Ариана.

— Должно быть, так, — допустил Тензин. — Как вы понимаете, я уже не помню точно. Прошло столько лет.

— Значит, принятые Эйнштейном меры предосторожности сводились к этому? — уточнил Томаш.

— Не только, — ответил тибетец. — Эйнштейн, передавая нам рукопись, поставил условие, что документ подлежит публикации только в случае, если подтвердится теория Большого взрыва и будет открыто реликтовое излучение соответствующего диапазона частот. Кроме того, он выразил настоятельное пожелание, чтобы мы продолжили исследования и искали другой путь подтверждения бытия Бога.

— Какой?

— Нам предстояло найти его, — уточнил Тензин. — Лао-цзы говорил: «Когда дорога приходит к концу, ищи новую и продолжай двигаться вперед». Мы с Аугушту пошли потом разными дорогами, чтобы достичь одной цели. После смерти Эйнштейна я вернулся в Тибет и пришел сюда, в монастырь Ташилунпо, где следовал своим путем. Прожив жизнь в медитациях, я достиг света. Я слился с Дхармакайей и стал бодхисаттвой. А путь Аугушту — это путь западной науки, физики и математики. В конце концов требования Эйнштейна относительно условий опубликования рукописи оказались выполнены. Первый шаг к этому был сделан через десять лет после смерти Эйнштейна. В 1965 году два американских астрофизика, занимаясь испытаниями телекоммуникационной антенны в штате Нью-Джерси, столкнулись с идущим со всех сторон Вселенной фоновым шипением. Сегодня известно, что указанное явление, названное реликтовым космическим излучением, представляет собой первый испущенное Вселенной реликтовое излучение, которое дошло до нас в форме микроволн, и по нему можно измерять космическое время… В начале нынешнего года я получил от Аугушту почтовую открытку. В ней мой друг сообщил, что оба условия, выдвинутые нашим учителем, выполнены. Как вы понимаете, я воспринял это известие с глубочайшим удовлетворением и незамедлительно ответил, приглашая Аугушту приехать сюда и поделиться со мной своим великим открытием.

— Я видел вашу открытку, — заметил Томаш. — Так он сюда заезжал?

Старик-тибетец, вытянув руку, снова приложил ладонь к стволу дерева.

— Да, и мы сидели с ним здесь, на этом самом месте, под этим вот деревом. Он рассказал, что появились дополнительные сведения, которые развеяли сомнения Эйнштейна. В частности, спутник СОВЕ[26],запущенный НАСА в 1989 году для измерения параметров реликтового космического излучения, обнаружил чрезвычайно малые вариации распределения микроволнового фона, что соответствует флуктуациям плотности вещества, объясняющим рождение звезд и галактик. Он рассказал и о другом спутнике, WMAP[27], оснащенном еще более совершенной аппаратурой, который с 2003 года передает уточненную информацию о реликтовом излучении, позволяя постоянно детализировать картину рождения Вселенной. И эти новые данные подтверждают гипотезу расширения Вселенной на ранней стадии Большого взрыва. Кроме того, Аугушту сообщил, что завершил исследования, осуществленные с применением другого подхода, и теперь имеется еще одно научное доказательство бытия Бога.

— Какое?

Бодхисаттва развел руками, показывая, что помочь чем-либо бессилен.

— Этого он мне не открыл. Сказал лишь, что собирается объявить об этом научному сообществу и попросил, если ученые обратятся ко мне, чтобы я подтвердил, что был свидетелем изысканий Эйнштейна.

Возникло непродолжительное молчание.

— Но каким может быть второе доказательство? И есть ли возможность это узнать?

— Да, есть. Нагарджуна[28] сказал: «Взаимозависимость есть источник существования и природы вещей, сама же по себе каждая вещь есть ничто».

— Что вы хотите этим сказать?

Бодхисаттва улыбнулся.

— У Аугушту был адъюнкт — профессор, с которым он работал. Он все знает.

XXXV

Длинная очередь граждан из стран, не входящих в Евросоюз, двигалась страшно медленно, и Томаш решил проверить действенность звонков, сделанных накануне вылета из Лхасы. Однако офицер пограничной службы никак на него не отреагировал, и тогда историк включил свой мобильный и с нарастающим раздражением ждал, когда его наконец «пропишет» местная сотовая сеть. Но когда он уже набрал номер, за прозрачными будками пограничников вдруг мелькнуло знакомое лицо.

— Hi, Томаш! — крикнул Грег Салливан, как всегда прилизанный и аккуратный, вылитый мормон. — Я здесь!

— Здравствуйте, Грег! — воскликнул Томаш, расплываясь в улыбке.

Американский атташе взмахом руки подозвал невысокого господина с черными усами и круглым брюшком, и пройдя через служебную зону, они направились к Томашу.

— Это — мистер Морейра, начальник пограничной службы, — представил незнакомца Грег.

Мужчины поприветствовали друг друга, и Морейра спросил:

— Где сеньора, о которой идет речь?

Томаш кивком подозвал Ариану, и после обмена приветствиями Морейра провел всех через паспортно-таможенную зону и, пропустив иранку вперед, пригласил ее войти в небольшой кабинет. Томаш было сделал шаг, намереваясь последовать за ней, но начальник пограничной службы преградил ему путь.

— Нам с сеньорой надо выполнить некоторые формальности, — сказал он вежливо, но не допуская возражений. — Прошу вас, господа, подождите здесь.

Томаш, несколько обескураженный, остался стоять у стеклянной двери, наблюдая, как Ариана, сидя за столом, заполняет множество каких-то бумаг.

— Все под контролем, — заверил его Грег.

— Надеюсь что да.

Американец поправил узел огненно-красного галстука.

— Послушайте, Томаш, вы не могли бы прояснить мне обстановку? — попросил он. — Когда вы звонили из Лхасы, я, честно говоря, не врубился.

— Мне удалось выяснить, что формулы экономичной и простой в производстве атомной бомбы не существует.

— О чем же тогда рукопись, которая столь беспокоит мистера Беллами?

— Это научный труд, написанный с применением криптографических приемов, в котором Эйнштейн доказал, что в Библии отражена история рождения Вселенной, и вывел формулу, якобы доказывающую существование Бога.

На лице Грега появилась недоверчивая улыбка.

— Да о чем вы вообще говорите?

— Я говорю о «Формуле Бога». Рукопись Эйнштейна, находящаяся в руках иранцев, не имеет отношения к ядерному оружию. Это научная работа, посвященная содержащимся в Библии доказательствам бытия Бога.

Американец тряхнул головой, словно пытаясь пробудить разум от ленивой дремы.

— Но это лишено какого-либо смысла! Зачем Эйнштейну составлять и зашифровывать работу, в которой говорится, что Библия доказывает бытие Бога?

— Грег, вы не поняли, — перебил его Томаш, утомленный перелетом и начавший уже тяготиться вынужденной задержкой в аэропорту. — Эйнштейн открыл, что изложенная в Библии история сотворения мира совпадает с данными, которые современная наука только недавно признала истинными. К примеру, из Библии следует, что Большой взрыв произошел пятнадцать миллиардов лет назад, и эту же информацию на основе анализа фонового космического излучения недавно подтвердили спутники. Спрашивается: как авторы Ветхого Завета могли знать об этом тысячелетия назад?

Грег со скептическим видом смотрел на португальца.

— В Библии говорится, что Большой взрыв произошел пятнадцать миллиардов лет назад? — переспросил он. — До сих пор мне не приходилось слышать ни о чем подобном. — И поджал губы. — Я только помню о шести днях Творения…

Томаш вздохнул, сдерживая раздражение.

— Забудьте. Потом я вам все объясню, хорошо?

Американец несколько секунд смотрел на него.

— Гм-м, — промычал он. — Во всей этой истории меня заботит только вопрос об атомной бомбе. Вы рукопись-то видели? Читали?

— Видел, но не читал.

— В таком случае как вы можете быть уверенным в том, что говорите?

— Я беседовал со старым тибетцем, который в молодости был физиком и работал у Эйнштейна в Принстоне вместе с профессором Сизой.

— И он сказал вам, что рукопись не имеет отношения к атомной бомбе?

— Да, именно так и сказал.

— А вы проверили эту информацию?

— Проверил.

— Как?

Томаш указал головой на кабинет директора иммиграционной службы.

— Ариана читала рукопись в оригинале и подтвердила, что все сходится.

Грег обернулся и посмотрел на иранку, заполнявшую въездные документы.

— Извините, — приняв решение, сказал он Томашу. — Мне нужно срочно позвонить.

Американец достал из кармана мобильник и отошел, потерявшись в одном из коридоров лиссабонского аэропорта.

Заполнение бумаг заняло много времени. Телефон в кабинете, должно быть, раскалился от входящих звонков, а сам пограничник наверняка утомился просматривать такое количество документов. Наконец вернулся Грег, и Морейра попросил его зайти. Томаш через стекло видел, как они о чем-то переговорили, затем Ариана и Грег попрощались с Морейрой и направились к двери.

— Она должна остаться под нашей опекой, — сообщил Грег, выйдя из кабинета.

— Под чьей это опекой? — опешил Томаш.

— Под опекой американского посольства.

Историк вопросительно посмотрел на «дипломата».

— Ничего не понимаю! — воскликнул он. — С документами у нее все в порядке? Бумаги оформлены?

— Все как положено. Но она поедет сейчас со мной.

Томаш взглянул на Ариану, и ему показалось, что та напугана, затем снова перевел взгляд на Грега.

— А зачем?

Атташе пожал плечами.

— Мы должны задать ей кое-какие вопросы.

— Но… о чем вы собираетесь ее спрашивать?

Грег покровительственно положил ему руку на плечо.

— Послушайте, Томаш. Доктор Ариана Пакраван — ответственное лицо Министерства науки Ирана, она причастна к ядерной программе этой страны. И мы должны ее расспросить, понимаете?

— Что значит «расспросить»? Сколько вы будете с ней беседовать? Час? Полтора?

— Нет, — ответил американец. — Беседовать мы с ней будем, возможно, не один день.

— Но это немыслимо! — возмутился историк, беря Ариану за руку.

Грег решительно его остановил.

— Томаш, прошу вас, не встревайте!

В ответ португалец приставил указательный палец к груди американца.

— По телефону мы с вами договорились, что Ариана сможет въехать в Португалию и вы позаботитесь обо всем, что с этим связано. Кроме того, мы договорились, что она будет чувствовать себя свободным, не скованным никакими ограничениями человеком и что в случае угрозы со стороны иранских властей вы обеспечите нам необходимую защиту. Так будьте любезны выполнять взятые на себя обязательства.

— Томаш, — Грег был само спокойствие и невозмутимость, — вся эта многоходовка задумывалась, имея в виду, что вы раскроете нам секрет рукописи Эйнштейна.

— И мы вам его уже раскрыли.

— Где же тогда формула Бога?

Томаш застыл словно в столбняке.

— Но… я это пока не выяснил.

На лице Грега заиграла победная улыбка.

— Вот видите! Вы свою задачу не выполнили.

— Но выполню.

— Охотно верю. Но пока ваша часть обязательств не выполнена, вы от нас ничего требовать не можете, не так ли?

Томаш не отпускал руку Арианы, которая умоляюще смотрела на него.

— Послушайте, Грег. Эти маньяки продолжают неотступно следовать за мной, так что я больше всех заинтересован в разгадке тайны и скорейшем окончании дела. Я вас прошу сейчас только об одном: позвольте Ариане поехать со мной в Коимбру. Я прошу немного, ведь так?

В это мгновение возле них появились двое мужчин крепкого телосложения и по-военному отсалютовали Грегу. Не вызывало сомнений, что это американские «секьюрити», вероятно — переодетые в гражданское платье сотрудники охраны посольства Соединенных Штатов в Лиссабоне, которых вызвали в аэропорт для сопровождения Арианы.

Томаш обнял иранку, словно давая тем самым торжественный обет быть ее защитником от всех нынешних и грядущих невзгод. «Культуратташе» посмотрел на них и покачал головой.

— Я все понимаю. Серьезно, понимаю, — заверил он. — Но у меня есть указания, и я не могу их не исполнить. Я проинформировал Лэнгли обо всем, что вы мне только что рассказали, и они связались с португальскими властями и выдали мне новые инструкции. Доктор Пакраван должна поехать с нами в посольство. И желательно, добровольно.

Томаш еще крепче прижал Ариану к себе.

— Нет.

Грег кивнул посольским «секьюрити», те заломили Томашу руку, с легкостью оторвали от земли и потащили в сторону, будто он ничего не весил. Изогнувшись всем телом, Томаш предпринял отчаянное усилие высвободить руку и вырваться, но тут же получил оглушительный удар в затылок и рухнул как подкошенный. Ариана вскрикнула, но люди в штатском намертво прижали его к холодному полу.

— Не надо, Томаш, — голос Арианы звучал на удивление спокойно, в нем даже слышались покровительственные нотки. — Со мной ничего не случится. — И резко сменив тон, она властно бросила охранникам: — Отпустите его, вы слышите?

— Не беспокойтесь, с ним все будет в порядке. Пойдемте.

— Уберите руки! Я пойду сама!

Голоса, быстро удаляясь, растаяли. Оставшийся охранник только теперь освободил Томаша. Однако по пытка приподнять голову вызвала у португальца головокружение и тошноту. В глазах мелькали пассажиры с тележками, чемоданами и ручной кладью, многие смотрели на него осуждающе. Американский «секьюрити» как ни в чем не бывало вышагивал по коридору в направлении зоны получения багажа. Томаш с трудом поднялся на ноги и, борясь с дурнотой, растерянно озирался по сторонам. Как ни напрягал он зрение, знакомой фигуры нигде не было.

Ариана исчезла.

Следующий час прошел в лихорадочных поисках выхода из сложившейся ситуации. Томаш снова разговаривал с начальником пограничной службы, связывался с посольством США и даже попробовал прозвониться в Лэнгли и поговорить с Фрэнком Беллами.

Все оказалось бесполезным.

Ариану у него отняли, и теперь она была вне его досягаемости. Вокруг женщины, которую он любил, словно вмиг выросла глухая стена. Изолированная от внешнего мира, она находилась где-то за укрепленной и тщательно охраняемой оградой, скрывавшей американское посольство в Лиссабоне.

Томаш тяжело опустился на скамью в зале прилетов и растер лицо ладонями. Он чувствовал отчаяние и бессилие. Что делать? Как быть? Как устранить препятствие, неожиданно разлучившее их с Арианой? А каково ей после такого предательства? Ему оставалось одно: он должен до конца раскрыть тайну рукописи Эйнштейна.

Но что следует предпринять? Прежде всего — узнать, какой второй путь открыл профессор Сиза. Оставался нерешенным и вопрос о документе, где предположительно зашифрована формула Бога. Формула, которая управляет Вселенной, объясняет бытие и представляет Бога таким, каков Он есть.

С какой стороны подступиться к головоломке? По словам Тензина, для сокрытия истинного текста Эйнштейн использовал систему двойного шифра. А еще тибетец упомянул, что в этом деле может помочь…

Размышления Томаша прервал звонок мобильного.

Вдруг его усилия все-таки не напрасны и ему сейчас сообщат, как можно вызволить Ариану?

Чуть ли не дрожа от нетерпения, он выхватил из кармана телефон и нажал на зеленую кнопку.

— Да, слушаю вас!

— Алло! Это ты, Томаш?

В трубке звучал голос матери.

— Да, мам, — ответил он, с трудом скрывая разочарование, — это я.

— Ах, сынок, как хорошо, что я тебя разыскала! Ты не представляешь, как я переволновалась…

— Мама, ну ты же знала, я в Тибете!

— А ты хотя бы иногда мог позвонить?

— Я звонил.

— Один раз, в день приезда. А потом…

— Мама, ну что поделать? У меня буквально не было времени набрать твой номер. Успокойся! Я ведь уже здесь!

Дона Граса вдруг тихо заплакала, и раздражение Томаша тут же улетучилось.

— Мама, почему ты плачешь? Что случилось?

— Твой отец… Его увезли в больницу, в университетскую клинику.

И она разрыдалась.

— Мама, успокойся, прошу тебя!

— Они сказали… они сказали, что он умирает…

XXXVI

Характерный больничный запах нервировал Томаша. Поерзав на банкетке, он взглянул на мать и нежно провел ладонью по ее аккуратно завитым золотисто-русым волосам. «А ведь когда-то, — подумалось ему, — этот цвет был естественным…» Дона Граса сидела с покрасневшими глазами, сжимая в кулаке платок, но держалась молодцом. Сознание, что муж должен увидеть ее уверенной, позитивно настроенной и энергичной, придавало ей сил.

В приемную вышел лысый мужчина в белом халате и очках.

Подойдя, он поцеловал дону Грасу и протянул руку Томашу.

— Рикарду Гоувейа, — представился лечащий врач отца. — Добрый день.

— Здравствуйте, доктор!

— Ну что, путешественник? — улыбнулся тот. — Ваши родители много рассказывают о вас.

— Вот как? И что же они говорят?

Гоувейа подмигнул.

— Вы разве не слышали, что содержание бесед с пациентами является врачебной тайной?

Распахнув дверь, он жестом пригласил посетителей пройти в кабинет. В небольшом помещении в глаза сразу бросалась модель тела в натуральную величину с разрезом, демонстрирующим внутренние органы человека. Предложив доне Грасе и Томашу занять стулья у письменного стола, доктор сел и пару минут просматривал историю болезни, видимо, пытаясь оттянуть начало разговора. Наконец он отложил бумаги и поднял голову.

— Весьма сожалею, но вынужден констатировать отсутствие положительной динамики в Состоянии вашего супруга, — обращаясь к доне Грасе, сообщил Гоувейа. — Единственное, что могу добавить: похоже, оно стабилизировалось.

— Это хорошо? — с тревогой спросила дона Граса.

— Ну… по крайней мере неплохо.

— Как дышит Манэл, доктор?

— С трудом. Мы даем ему кислород и препараты, расширяющие дыхательные пути, пытаясь облегчить проблему, но трудности остаются.

— Пресвятая Богородица! — воскликнула дона Граса. — Он очень страдает, да?

— Нет, это не так.

— Скажите мне правду, умоляю!

— Он не страдает, уверяю вас. Вчера он поступил с болями, мы ввели сильнодействующее средство, и ему стало легче.

Дона Граса прикусила нижнюю губу.

— Вы действительно думаете, что ему не выкарабкаться?

— У вашего супруга очень серьезное заболевание. На вашем месте, как мы уже говорили вчера, я бы готовился к худшему. — Сомкнув на мгновение веки, он кивнул, словно отвечая своим мыслям. — Хотя нельзя исключать и возможность улучшения. Известно немало примеров, когда в последний момент что-то менялось в неожиданную сторону. Кто знает, может, так произойдет и сейчас? Тем не менее, — врач сделал скорбное лицо, — порой приходится принимать вещи такими, каковы они на самом деле, как ни тяжело это признавать.

Томаш, до сих пор сидевший молча, спросил:

— Доктор, как звучит диагноз?

— Чешуйчато-клеточная карцинома четвертой степени. Рак распространился по всему телу, дал метастазы в мозг, кости, печень. В состоянии, подобном тому, в котором находится ваш отец, лечение не дает результатов. Обычно данная разновидность рака подлежит хирургическому вмешательству, но не в четвертой стадии. В неоперабельных случаях принято обращаться к радиотерапии, и именно ее мы в последнее время проводили. Как я уже отметил, исцеление не представляется мне вероятным. Хотя, конечно, — он сделал неопределенный жест, указывая рукой вверх, — случаются чудеса…

— Для чего тогда радиотерапия?

— Она замедляет развитие болезни, а также позволяет уменьшить боли. — Гоувейа встал из-за стола и указал две точки на макете человеческого тела в разрезе. — А еще приносит облегчение при компрессии спинного мозга. — Он снова сел. — Разумеется, у радиотерапии есть и отрицательные моменты, не без того. В частности, она может провоцировать воспалительный процесс в легких, сопровождаемый кашлем, повышением температуры и затрудненным дыханием.

— На какой срок в аналогичных ситуациях удается продлить жизнь больному?

— Как вам сказать… в каждом случае по-разному. У кого-то организм выносливее, а у кого-то сопротивляемость ниже… Рак легкого является наиболее частой неоплазией, каждый третий онкологический больной умирает от этого заболевания… Мало кто знает, но почти девяносто процентов случаев заболевания раком легкого связаны с курением…

Дона Граса воспользовалась возникшей паузой.

— Доктор Гоувейа, можно его увидеть?

Врач поднялся, завершая разговор.

— Разумеется, дона Граса. Подождите, пожалуйста, в приемной. Сестра вас пригласит, когда он проснется.

Медсестра вошла в приемную стремительным шагом. Приколотая к белому халату карточка извещала, что ее зовут Берта.

— Добрый день. Пациент Норонья уже проснулся. Будьте любезны, следуйте за мной.

В длинном больничном коридоре Томаш опередил мать и, приноравливаясь к походке медсестры, старался идти с ней в ногу.

— Как он?

— В полном сознании.

— Да, но я хотел спросить, как он себя чувствует…

Медсестра, не поворачивая головы, искоса посмотрела на Томаша.

— …Не очень хорошо. Но болей у него нет.

— Ну хоть так…

Берта, не снижая взятого темпа и не меняя выражения лица, снова искоса глянула на историка.

— Он очень слаб и быстро устает, — предупредила она строго. — А переутомление в его состоянии противопоказано.

— Да.

— Мне кажется, он смирился с неизбежностью смерти. Как правило, так бывает только с пожилыми пациентами. Молодым принять такое ужасно трудно. Но некоторые пациенты солидного возраста, эмоционально зрелые, уверенные, что у них была цель и жизнь прожита не бессмысленно, принимают неотвратимость конца значительно легче.

— Вы хотите сказать, что мой отец уже принял неизбежность смерти?

— Да, хотя, конечно, продолжает держаться за жизнь. У вашего отца еще остается надежда. Но убежденность, что он выполнил свое жизненное предназначение, помогает ему смотреть правде в глаза. Кроме того, он понимает, что всему есть свой конец, и сознает, что его время истекает.

— В жизни нет ничего вечного, не так ли? Все временно, преходяще, смертно.

— Легко так говорить, когда ты полон здоровья, чем когда болен и это коснулось лично тебя. Когда мы здоровы, о своем отношении к смерти мы можем говорить что угодно, в том числе даже дикие и безрассудные вещи. Но понять, каково это на самом деле, можно только оказавшись в его положении.

— Представляю себе.

— Нет, не представляете, — Берта грустно улыбнулась. — Но наступит момент, когда смерть из абстрактного понятия превратится в поджидающую за углом реальность, поймете.

В огромной палате стояла тишина, нарушаемая лишь шепотом переговаривавшихся больных. Стараясь не нарушать их покоя, посетители в молчании проследовали за медсестрой между койками и вошли в отделение одноместных больничных номеров. Берта остановилась у одной из дверей и, осторожно открыв ее, жестом пригласила войти. Томаш пропустил мать вперед и с замиранием сердца переступил порог.

Увидев отца, он едва сдержал слезы.

Мануэл Норонья изменился до неузнаваемости. На кровати лежал усохший до костей старик с морщинистым, смертельно бледным лицом, пергаментной кожей, растрепанными по подушке седыми волосами и погасшими глазами, в которых, однако, при появлении жены и сына вспыхнула искра жизни.

Дона Граса поцеловала мужа и улыбнулась. Улыбка матери светилась такой уверенностью, что Томаш не мог не восхититься силой ее духа. Еще минуту назад она выглядела убитой горем, а теперь, у смертного одра мужа, излучала спокойствие и твердую веру в победу. Задав Мануэлу несколько вопросов, на которые тот ответил едва слышным голосом, мать жестом фокусника извлекла из-под шали тайком пронесенную плетеную корзинку. В ней оказался кружок рабасала[29], уже от одного вида которого текли слюнки, и лепешка из пшеничной муки с миндалем — отец все это очень любил, как тут же вспомнилось Томашу. Дона Граса отломила по небольшому кусочку сыра и хлеба и, нашептывая нежные слова, положила их в рот мужу.

Закончив кормить, она салфеткой вытерла ему рот, пригладила рукой волосы, подтянула повыше одеяло и поправила воротничок пижамы. Все это дона Граса делала мягко, заботливо, и от нее веяло теплом и уютом. Глядя на больного беззащитного отца и ухаживающую за ним мать, Томаш был поражен этим удивительным единением родителей.

Они прожили в семейном союзе пятьдесят лет, делили радости и печали, никогда не разлучались, и сыну было горестно сознавать, что сейчас они радуются, быть может, последним мгновениям, и путь их скоро разойдется, как у горизонта расходятся земля и небо. Их объединяла зрелая любовь, и в основе этого чувства лежала уже не кипучая безрассудная страсть, а нежная привязанность, глубокое взаимопонимание и трогательная забота друг о друге.

Немного успокоившись, Томаш тоже приблизился к кровати и взял в свою руку холодную и немощную ладонь отца.

— Ну как ты, а? — спросил он, силясь изобразить улыбку.

Старик слабо улыбнулся в ответ и медленным взглядом обвел свою кровать.

— А ты не видишь? Я уже ничего не могу делать сам. Меня кормят с ложечки. Переодевают. Подмывают, как младенца.

— Это только сейчас. Когда тебе станет лучше, ты опять будешь все делать сам, вот увидишь.

— Лучше уже не станет… — Отец сделал жест, выражавший усталость и бессилие.

— Не говори ерунды. Конечно, станет!

— Я сплю теперь все время… Силы иссякли. Я как будто вернулся в детство. Только детство наоборот. — Губы математика дрогнули в едва заметной усмешке. — …Какой будет смерть?

— Мануэл, ну что ты такое говоришь! — перебила жена. — Еще накликаешь…

— Я все время спрашиваю себя, — прошептал умирающий, — что меня там ждет.

— Замолчи и не смей больше вести такие разговоры. Тебя послушать, так можно подумать, что ты действительно… что ты…

— Грасинья, дай мне выговориться. Для меня это важно. В последние месяцы меня замучила бессоница, — уже почти неслышно прошептал Мануэл Норонья, обращаясь снова к сыну. — Я ложился спать и не мог заснуть, ворочался, крутился в постели, и в голову все время лезли мысли о смерти, о небытии. Ужасная вещь…

— Да ладно тебе, — чтобы не молчать, сказал Томаш.

— Вот я и думаю: какой будет смерть? — Он глубоко вздохнул. — Какое оно, небытие после нее? Такое же, как до рождения? Может, наша жизнь, как Вселенная, начинается Большим взрывом и кончается Большим сжатием? — Он плотно сжал губы. — Мы рождаемся, растем, достигаем расцвета, а затем начинаем слабеть и умираем. — Посмотрел на сына пронзительным взглядом. — Всего-навсего только это? Неужели жизнь сводится лишь к этому?

— Отец, не много ли ты думаешь о смерти?

Старик скривил рот.

— Немного думаю. Что есть, то есть. А кто не думает, оказавшись в моем положении? Но может, больше даже, чем о смерти, я думаю о жизни. Иногда мне думается, что жизнь — это ничтожная суета. Я умру, и никто во всем мире не заметит, что меня больше нет. Как когда-нибудь Вселенная не заметит гибели человечества. Как потом вечность не заметит гибели Вселенной. Все: и мы сами, и то, что вокруг нас, — сущая мелочь, прах, тлен, пыль. — Он повернул голову. — А иногда мысли приходят совсем другие, и я думаю, что все мы рождаемся со своим предназначением, каждый исполняет отведенную ему роль, и все вместе составляем задуманный с грандиозным размахом план. Роль может быть смехотворно маленькой, может казаться столь незначительной, что и сама жизнь начинает представляться потерянной — зряшной и никчемной. Но кто знает, не станет ли в конечном итоге эта крошечная роль решающей и судьбоносной в развязке грандиозного космического действа? — Грудь старика тяжело вздымалась, он устал. — Возможно, мы как маленькие бабочки, которые взмахом хрупких крылышек способны породить катаклизмы в далеких уголках Вселенной.

Томаш протянул руку и сжал холодные пальцы.

— Думаешь, мы когда-нибудь сможем разгадать тайну всего?

— Чего именно — «всего»?

— Жизни, существования, Вселенной, Бога. Всего.

Мануэл вздохнул. На лице его отражалась нечеловеческая усталость, веки опускались на глаза, будто налитые свинцом.

— Аугушту знал ответ.

— И каков ответ?

— Изречение Лао-цзы. — Отец умолк, ему не хватало дыхания. — Этой мудрости Аугушту научил его давний друг, тибетец. — Он усилием воли напряг память. — Постой-ка, как же она звучит…

В палату вошла Берта.

— Все, довольно, — решительно сказала она. — Вы и так уже слишком задержались. Пациенту нужен отдых.

— Один момент, — попросил Томаш. — Так что сказал Лао-цзы?

Отец кашлянул и едва слышно прошептал.

— «В конце безмолвия лежит ответ, — процитировал он. — В конце наших дней лежит смерть. В конце нашей жизни — новое начало».

Мобильный зазвонил, когда они выходили из больницы. Мать вытирала слезы, которые теперь неудержимо текли из глаз, застилая взор.

— Hi, Томаш, — прозвучало в трубке.

Это был Грег.

— Да, слушаю, — сухо ответил Томаш. — Что, выбили показания? Она сказала вам все что вы хотели?

— Да ничего такого не было, мы же не дикари.

— Ах, вот как? То есть в иракских тюрьмах вы тоже обошлись без применения подобных методов?

— Ну… там совсем другое дело.

— А в Гуантанамо?

— И это тоже другое дело.

— А чем они другие-то? В чем отличие? — ледяным тоном резал правду-матку португалец. — В одном случае речь шла об иракцах, в другом — об афганцах, а она — иранка. Велика ли разница?

— Послушайте, нам надо было задать ей ряд вопросов, — миролюбиво сказал Грег. — Доктор Пакраван располагает весьма ценными сведениями, и мы не имели права не воспользоваться такой возможностью. В конце концов дело касается национальной безопасности! Будьте спокойны, все было цивилизованно. Кстати, могу сообщить, что никакой дополнительной информации нам вытащить из нее не удалось.

— Отлично сказано.

— В Лэнгли ею очень недовольны.

— Рад слышать.

Грег раздраженно щелкнул языком.

— Послушайте, Томаш, мне не до шуток. Я звоню, потому что получил насчет нее указания из Лэнгли. Там считают, что ее лучше отправить обратно, раз она не желает сотрудничать.

— Вы этого не сделаете!

— Почему же?

— Да потому… потому что ее там убьют. Она помогла мне, это вы понимаете?

— А мы-то тут при чем?

— Иранцы теперь уверены, что она переметнулась на сторону ЦРУ.

— Повторяю, — невозмутимо сказал Грег, — мыто тут при чем? Нам не за что ее благодарить. В конечном счете нам она помочь не захотела. И с какой стати нас должно заботить, как к ней отнесется режим, который она выгораживает!

— Если она что-то и пытается сделать, так это не предать свою страну, и только. Вы не находите, что это более чем естественно?

— Тогда вполне естественно и то, что мы ее репатриируем. Вы не находите?

— Нет, не нахожу! — впервые за время разговора Томаш чуть не сорвался на крик. — Я нахожу это преступным. Не вы ли недавно клялись мне защитить ее от иранских спецслужб?

— Послушайте, Томаш. Мы брали на себя обязательство обеспечить ей необходимую защиту в обмен на раскрытие тайны рукописи Эйнштейна. Как я понимаю, на данный момент вы нам эту тайну не раскрыли, не так ли?

— Основное я вам уже сказал, а от раскрытия тайны меня отделяет самая малость.

— Это уже другой разговор.

— Дайте мне еще несколько дней.

Возникла короткая, но напряженная пауза.

— Невозможно, — наконец ответил Грег. — Сегодня вечером с военно-воздушной базы Келли в Техасе сюда вылетает самолет ЦРУ. В Лиссабоне он будет завтра на рассвете, и уже в начале девятого утра борт должен взять курс на Исламабад. В Пакистане вашу подругу передадут иранцам.

— Вы не можете этого сделать! — теряя самообладение, закричал Томаш.

— Это не мое решение. Оно принято в Лэнгли, и его уже начали выполнять. Я получил информацию, что соответствующий приказ направлен в Объединенный центр командования и управления боевыми действиями, расположенный на базе ВВС в Келли.

— Это преступление.

— Это политика, — возразил Грег совершенно спокойно. — Имейте в виду: пока еще сохраняется возможность остановить процесс. До восьми утра завтрашнего дня вы должны сообщить мне тайну рукописи. Если к указанному часу вы ее раскроете, я не смогу воспрепятствовать репатриации вашей подруги.

— Неужели вы думаете, что такую головоломку можно разгадать к этому сроку? Это невозможно! Послушайте, Грег, вы должны дать мне больше времени.

— Томаш, данное решение принял не я. Оно исходит из Лэнгли, и не в моих силах передвинуть срок его выполнения. Я только могу подсказать вам и уже это сделал, как можно остановить приведенный в действие механизм. И ничего более. В случае если вы раскроете тайну, автоматически вступит в силу то, о чем мы с вами условились, когда вы звонили из Лхасы, и мы будем вынуждены выполнять взятые на себя обязательства. Однако пока вы не выполните полностью вашу часть договоренностей, мы не считаем себя обязанными выполнять в полном объеме нашу.

— Вы должны убедить свое начальство, чтобы мне дали больше времени.

— Томаш…

— Чтобы разгадать все до конца…

— Вы осел, Томаш! — заорал наконец Грег. — Сколько можно повторять, это за пределами моих возможностей! От меня ничего не зависит! Ничего! Поймите наконец, что выдачу вашей подруги иранцам может предотвратить только раскрытие этой грёбаной тайны! Других вариантов нет.

Ошеломленный португалец молчал.

— У вас есть время до восьми утра, — подвел черту Грег Салливан.

И не прощаясь, дал отбой.

XXXVII

В этот предвечерний час в Патиу-даз-Эшколаш было безлюдно. Лишь гурьба студентов поднималась по широкой лестнице на колоннаду Виа-Латина, да два сторожа точили лясы у подножия башенных часов с колоколом. Пройдя через Порта-Фэрреа, ворота с чугунной решеткой, Томаш замедлил шаг и, несмотря на гнетущую тяжесть на душе, не мог не поддаться очарованию прямоугольного внутреннего двора, обрамленного с трех сторон зданиями, в чередовании пышных и строгих фасадов которых запечатлелись перипетии семисотлетней истории старейшего из португальских университетов. Изначально здесь располагалось королевское родовое гнездо, где появлялись на свет и жили многие монархи Бургундской династии[30], и лишь несколько веков спустя расположился Коимбрский университет[31]. Учебное заведение, где преподавал его отец.

Томаш пересек присыпанную гравием площадь по диагонали и остановился перед величественным входом в виде триумфальной арки, увенчанным скульптурным изображением португальского герба. За двустворчатыми массивными дверями находилась, насколько ему было известно, одна из красивейших библиотек мира.

Библиотека Жоанина[32].

Войдя в здание, построенное почти три столетия назад, Томаш ощутил особый запах переплетенных в кожу старинных книг. Библиотека была погружена в полумрак и тишину. Впереди виднелась анфилада из трех залов, разделенных между собой богато декорированными арочными проемами в одном стиле с главным порталом. Два этажа занимали шкафы ценных пород дерева, полки которых были сплошь уставлены книгами. Расписные потолки гармонировали с золотой лепниной и роскошью внутреннего убранства, являя взору образец пышного барокко.

— Профессор Норонья!

Томаш оглянулся налево, откуда прозвучал окликнувший его голос, и увидел Луиша Рошу, вынырнувшего из-за стеллажа и направлявшегося к нему с улыбкой на лице. Историк сделал над собой усилие, чтобы улыбнуться в ответ, но попытка не удалась: губы вместо этого грустно изогнулись, а глаза выдавали озабоченность и тревогу.

— Здравствуйте, профессор Роша, — приветствовал он физика.

Они обменялись рукопожатием.

— Добро пожаловать в самый мой любимый уголок Коимбры! — воскликнул Луиш, обводя рукой помещение библиотеки. — Здесь собрано сто тысяч томов!

— Да, это замечательно, — с отсутствующим видом отреагировал Томаш. — Профессор, я очень признателен вам за отклик и готовность встретиться со мной.

— Перестаньте, не стоит, — махнул рукой физик. — Должен признаться, когда вы позвонили, мне показалось, вы крайне встревожены… Что вы имели в виду, сказав, что для вас это вопрос жизни и смерти?

Томаш тяжело вздохнул.

— Так оно и есть, — тихо ответил он. — И помочь мне можете только вы.

Луиш Роша пытливо посмотрел на него.

— Так чем же я могу быть вам полезен?

— Видите ли, я попал в одну странную историю, которая началась здесь, в Коимбре, пару месяцев назад и к которой вы определенным образом тоже причастны. Долго рассказывать, а мне не хотелось бы терять время. Суть в том, что вы свидетель события, ставшего завязкой всего дальнейшего.

— Что вы имеете в виду?

— Исчезновение профессора Сизы.

Услышав имя своего учителя, физик, как показалось Томашу, вздрогнул.

— Понятно, — отрывисто произнес он. — Давайте где-нибудь присядем.

Они перешли во второй зал, где между стеллажами стоял огромный стол из экзотической черной древесины. В библиотеке в это время кроме них находились лишь два посетителя и служащий, который смахивал метелочкой из перьев невидимую пыль с корешков книг на нижних полках.

Луиш предложил расположиться у стола и сел, положив ногу на ногу.

— Я слушаю вас, — начал он. — Итак, в чем конкретно дело?

— Я только что вернулся из Тибета, где встречался с человеком по имени Тензин Тхубтен. Полагаю, это имя вам знакомо…

Попытка изобразить недоумение физику не удалась. Совершенно очевидно, что существование Тензина не было для него новостью.

— Ну… в принципе… да, — вынужден был признаться он. — И что же?

Томаш выпрямился на стуле.

— Профессор Роша, нам лучше говорить без околичностей, — и, понизив голос, продолжил: — Некоторое время назад мне предложили контракт на расшифровку якобы недавно обнаруженной загадочной рукописи Альберта Эйнштейна. Этот текст, озаглавленный «Формула Бога», как мне теперь известно, хранился у профессора Сизы и пропал вместе с ним. Чего вы наверняка не знаете, так это то, что вышеуказанный документ находится теперь в Тегеране.

— Но как он там очутился?! — воскликнул Луиш. — Рукопись исчезла вместе с профессором Сизой. И если, как вы утверждаете, документ оказался в Тегеране, не поможет ли этот след выйти на профессора?

— Позвольте я договорю, — попросил Томаш. — Мои изыскания привели меня в Тибет, к Тензину Тхубтену, который, судя по всему, вам хорошо известен.

— Только понаслышке, — уточнил физик. — Профессор Сиза много рассказывал о нем. Он называл его «маленький Будда».

— «Маленький Будда»? Лучше не скажешь, — слегка улыбнулся Томаш. — Так вот, Тензин Тхубтен все мне рассказал, в том числе и то, что профессор располагал еще одним доказательством бытия Бога.

Томаш сделал паузу и, склонив голову набок, испытующе посмотрел на собеседника.

— Гм-м, — пробормотал Луиш. — Э-э-э… ничего не могу вам на это ответить. Исследования профессора Сизы — это исследования профессора Сизы. И сообщать о том, что он открыл, может только он сам.

— Но ведь он собирался это сделать…

— Ничего не могу добавить.

— …однако был похищен и переправлен в Иран.

Луиш Роша с сомнением посмотрел на Томаша.

— Но откуда вам это известно?

— Я, так сказать… был задействован в усилиях по обнаружению профессора Сизы. Я уже говорил вам об этом. Послушайте, профессор, вы должны рассказать мне о доказательстве профессора Сизы!

— Извините… но э-э-э… Я не имею права ничего разглашать. К тому меня обязывают долг, добропорядочность, научная этика. С другой стороны, мне представляется важным…

— Профессор Роша…

— …безотлагательно перейти к реальным действиям и предпринять шаги с целью выяснения местонахождения профессора Сизы и…

— Профессор Роша…

— …исправления этого дикого недоразумения.

Томашу пришлось дождаться, когда собеседник сам остановится.

— Дело в том, что профессор Сиза умер. В тюрьме, во время допроса. — Томаш удрученно склонил голову, как гонец, принесший дурную весть. — Очень сожалею.

Луиш Роша, оглушенный новостью, застыл, прижав ладонь ко рту.

— Но это… это нелепая… совершенно абсурдная, дикая вещь, — бормотал он.

— Повторяю, он умер, когда его допрашивали.

— Какой ужас! И об этом… ну, вы понимаете, об этом… будет опубликовано заявление?

— Заявления никакого не будет, — констатировал Томаш. — Эти сведения, хотя и достоверны, не являются официальными. Иранцы никогда ни в чем не признаются, это не вызывает никаких сомнений. Профессор Сиза погиб, понимаете?

Физик утвердительно мотнул головой.

— В каком мире мы живем!

Томаш промолчал, давая собеседнику время осознать услышанное.

— Послушайте, профессор, — спустя минуту возобновил разговор историк. — В настоящий момент из-за все той же самой рукописи и из-за ошибочного понимания характера скрытой в ней формулы смертельная угроза нависла еще над одним человеком. Его жизнь зависит от того, удастся мне получить необходимую информацию или нет. И помочь в этом можете только вы.

Луиш Роша изучающе посмотрел на историка.

— Слушаю вас…

— Мне нужно знать, каким доказательством располагал профессор Сиза. Вам это известно?

— Конечно известно, — быстро ответил физик, как бы даже обидевшись на прозвучавший вопрос. — В последние годы профессор Сиза и я занимались исключительно этой темой.

— Значит, вы можете мне объяснить суть доказательства?

— Ну, это же… исследование профессора Сизы, он руководил проектом…

— Профессор Сиза умер, — перебил Томаш, теряя самообладание. — И вам ничто не мешает написать статью в научный журнал или издать книгу, подробно рассказав историю вопроса и изложив во всех деталях содержание рукописи Эйнштейна.

— Хорошо, — наконец молвил физик. — Может, вы и правы.

— Если правильно смотреть на вещи, это будет способом воздать должное вашему учителю. Поскольку исследование осуществлялось при вашем деятельном участии, результаты могут быть опубликованы под двумя фамилиями — учителя и ученика.

— Да, вы правы, — уже более решительно сказал Луиш Роша. — Я все опубликую.

Томаш, окрыленный маленькой победой, тут же принялся закреплять успех.

— Прежде, однако, объясните мне суть открытого вами доказательства. Как я уже подчеркивал, от этого зависит жизнь человека.

— Хорошо, — согласился Луиш Роша и порывисто вскочил со стула.

— Куда вы? — удивился Томаш.

— За кофе, — обернулся физик, направляясь к вы ходу, — я сейчас.

XXXVIII

На Томаша пахнуло ароматом свежесваренного кофе. Луиш Роша с видом студента-прогульщика поманил Томаша и быстро юркнул в тесную каморку за книжными шкафами слева от входа. Там они притулились у крохотного столика, и физик с улыбкой протянул гостю чашку с дымящимся крепким напитком.

— Эспрессо, — пояснил он. — Вы пьете сладкий?

— Да.

Томаш насыпал в чашку сахар и не спеша стал помешивать кофе.

— Если директор библиотеки нас застукает, не сносить мне головы, — выглянув наружу, сообщил Роша.

Томаш критически осмотрел помещение.

— То есть мы спрятались тут, чтобы попить кофе? Почему было не пойти в ближайшее уличное кафе?

— Нет, здесь лучше: никто не видит и не мешает. — Роша с наслаждением вдохнул ароматный пар. — Я не могу без кофе. Хороший эспрессо, выпитый перед сложным разговором, прочищает мне мозги и помогает сосредоточиться.

— Наш разговор будет сложным?

— То, о чем вы просите меня, понять несложно, — ответил Луиш. — Сложность в том, чтобы не оказалось сложным объяснение… Вы вообразить не можете, какое море кофе выпито за время исследования! Я ведрами поглощал эспрессо, а профессор Сиза предпочитал охлажденный кофе, к которому пристрастился в Италии. Знаете, с измельченным льдом и взбитыми сливками…

Они отпили по глотку эспрессо. Крепкий, маслянистый напиток слегка обжигал язык, оставляя во рту приятное послевкусие. Луиш Роша опустил чашку на стол и задумался.

— Ну что ж, приступим! — воскликнул он, собравшись с мыслями. — Как я понял, тибетский друг профессора Сизы весьма обстоятельно ввел вас в курс дела, следовательно, вам известно, что работа «Формула Бога» явилась ответом на вызов, который премьер-министр Израиля, находясь в 1951 году с визитом в Принстоне, бросил Эйнштейну, и что автор не разрешил публиковать рукопись, пока его открытие не найдет научного подтверждения, то есть пока не будет получено еще одно доказательство. Прежде всего требовалось точно определить объект изучения. Что есть Бог? Что именно имеется в виду, когда речь идет о Боге? Бог, описанный в Библии? Но такой Бог, как я вам уже объяснял, абсурден. — Луиш Роша встал и, выйдя из будки, снял с полки большой том в роскошном переплете. — Минутку, сейчас найду, — сказал он, открывая фолиант. — Вот здесь, в самом начале Ветхого Завета, написано, что Бог захотел сотворить человеку помощника и «образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и привел к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей». А дальше Библия добавляет: «Но для человека не нашлось помощника, подобного ему И навел Господь Бог на человека крепкий сон; и, когда он уснул, взял одно из ребр его, и закрыл то место плотию. И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену». — Физик поднял голову от книги. — Вы не усматриваете ничего странного в этом повествовании?

Томаш пожал плечами.

— Разве Библия не предполагает, что Бог всеведущ? Разве Он не знал заранее, что никто из животных не станет помощником человеку? Зачем Богу было ждать, чтобы узнать, как человек назовет животных? Будучи всеведущим, Он разве не знал этого до создания самого человека? — Луиш Роша перелистнул несколько страниц. — А теперь обратите внимание, вот здесь, что произошло, когда Бог решил вызвать потоп: «И раскаялся Господь, что создал человека на земле». — Физик посмотрел Томашу в глаза. — Господь раскаялся? Опять та же песня! Разве Он не всеведущ? Не мог заранее видеть, что человек «развратится»? Получается, что Бог совершает ошибки… И еще: коли Он добрый и обладает могуществом насаждать добро, по какой такой причине оставляет существовать зло? Если Он совершенен, почему сделал таким несовершенным человека? — Луиш Роша закрыл Библию и положил на пол. — Все это и многое другое убедило Эйнштейна, что Бог — действительно всеведущее и разумное существо, скрытая сила Вселенной, великий зодчий мироздания, но не антропоморфный морализатор из Библии. Это убеждение Эйнштейна передалось и профессору Сизе.

— То есть профессор не пошел по пути поиска библейского Бога…

— Нет, не пошел. Кстати, он всегда считал, что неспособность теологов научно доказать бытие Бога проистекает от их нежелания признать: Бог это не покровитель и защитник, который печется о делах людей. Такой Бог — это творение человека. Кто откажется ощущать себя постоянно под надежной опекой заботливого отца?

— Да… но как же быть с доказательством сотворения Вселенной за шесть дней, которое вывел в рукописи Эйнштейн?

— Это весьма важный момент, — признал Луиш Роша. — Как я уже говорил, Эйнштейн был убежден, что библейского Бога не существует. Но в то же самое время он пришел к заключению, что в Ветхом Завете скрыты глубокие истины. Древние тексты действительно скрывают в себе тайные знания. К примеру, сейчас установлено, что кабалистические истины, связанные с толкованием Ветхого Завета, удивительно созвучны самым передовым теориям современной физики. Видите ли, одной из наиболее перспективных теорий, претендующих на звание теории всего, является теория струн. Объяснить ее не совсем просто, но описывающие ее математические вычисления предусматривают, что базовая материя соткана из колеблющихся струн, в виде которых в двадцатишестимерном пространстве проявляются энергетические микрочастицы, называемые бозонами, и в десятимерном — другие микрочастицы, фермионы. Подобно тому как после Большого взрыва сильное и слабое взаимодействия остались в плену микрокосмоса, по мнению физиков, двадцать два измерения после возникновения Вселенной тоже ограничены пределами микрокосмоса. По какой-то причине только гравитация и электромагнитное взаимодействие распространили видимое влияние на мир макрокосмоса, и то же самое произошло лишь с четырехмерным пространственно-временным континуумом. Именно поэтому нам кажется, что Вселенная имеет три пространственных измерения и одно временное. Указанные четыре измерения формируют наш зримый мир, тогда как в микромире есть еще двадцать два других измерения, которые остаются невидимыми и способны оказывать влияние лишь на поведение микрочастиц… Скажите, вы знакомы с каббалой?

— Да, конечно. Я историк, специалист по древним языкам и криптоаналитик. А следовательно, обязан знать кабалу. Кроме того, последние годы я изучал древнееврейский и арамейский языки…

— Значит, вам проще будет понять соотношение между теорией струн и каббалой. Полагаю, вам известно, что такое Древо Жизни…

— Разумеется, — немедленно отозвался историк. — Древо Жизни является кабалистическим построением объясняющим акт рождения мироздания, это — элементарная единица Творения, мельчайшая неделимая частица, содержащая в себе элементы всего. Древо Жизни состоит из десяти сефиротов, то есть десяти эманаций Бога во время Творения. Каждый из десяти сефиротов в отдельности соответствует определенному божественному атрибуту.

— Отлично! — воскликнул довольный Луиш. — Полагаю, вам также известно, что такое гематрия.

— Естественно, — ответил Томаш. — Это кабалистический метод толкования значения слов и фраз в Библии по числовому значению составляющих их букв еврейского алфавита. Каббалисты утверждают, что Бог создал мироздание при помощи слов и чисел и что каждое слово и цифра несут в себе тайный смысл и откровение. Так, например, первое слово Ветхого Завета — «bereshith», что означает «в начале». Так вот, если слово «bereshith» разделить на две части, то получится «bere», то есть «он создал», и «shith», то есть «шесть». Акт Творения продолжался шесть дней. Это — одна из форм гематрии. Первое слово Ветхого Завета содержит в себе шесть дней Творения. Другая форма гематрии — это просто сложение числовых значений букв, из которых состоит слово. В Книге Бытия говорится, что Авраам повел за собой на битву триста восемнадцать рабов. Однако числовое значение имени его слуги Елиезера, согласно подсчетам каббалистов, равно 318, и из этого следует, что Авраам взял с собой только одного своего раба.

— Вижу, вы осведомлены, — отметил Луиш Роша. — В таком случае скажите, какова гематрия, то есть числовое значение самого главного имени Бога?

— Самое главное имя Бога это… Yodhey Vavhey. Но должен признать, я не знаю, чему соответствует гематрия этого имени…

— Можете не считать: гематрия самого главного имени Бога равна двадцати шести. — Физик склонил голову набок. — Сколько букв в еврейском алфавите?

— Двадцать две.

— А теперь последний вопрос: сколько путей мудрости, согласно каббалистам, одолел Бог для сотворения мира?

— Тридцать шесть. Число путей, пройденных Богом при создании Вселенной, соответствует десяти сефиротам Древа Жизни, которые соотносятся с двадцатью двумя буквами еврейского алфавита, плюс еще четыре пути.

— Вы обратили внимание на эти совпадения? Десять кабалистических сефиротов при сотворении мироздания и десять измерений при проявлении фермионов в виде струн, которые образуют материю. — Он выбросил на руке один палец. — Числу двадцать шесть эквивалентна гематрия самого главного имени Бога, и двадцать шесть измерений насчитывает пространство, в котором бозоны проявляются в виде сплетающихся в материю струн. — За первым пальцем последовал второй. — Двадцать две буквы еврейского алфавита и двадцать два скрытых в микромире измерения. — К двум пальцам присоединился третий. — Тридцать шесть путей, пройденных Богом при сотворении мира, и тридцать шесть как сумма измерений, в которых колеблются бозонные и фермионные струны. — Покачивая рукой с четырьмя оттопыренными пальцами, физик хитро подмигнул. — Может, это не совпадения?

— Да уж… и впрямь… поразительно.

— Эйнштейн констатировал, что священные тексты содержат в себе глубокие научные истины, которые во время оно знать было невозможно. Причем относится это не только к Библии! И индуистские тексты, и буддистские, и даосские скрывают вечные истины, то есть такие, которые наука только сейчас начинает приоткрывать. Отсюда вопрос: каким образом древние мудрецы узнали эти истины?

Возникла пауза.

— И каков ответ?

— Не знаю. И никто не знает. Все это вполне может быть совпадением. В конце концов так устроен человек: нам везде хочется находить подобия. Но также может быть, что научные истины, содержащиеся в священных писаниях, как и микрочастицы в опыте Аспека, являются не чем иным, как имманентностью все той же единственной и единой реальности. Стало быть, древние мудрецы постигли их, вдохновленные чем-то глубоким, вечным, вездесущим, но незримым.

— Понимаю…

— Хотя Эйнштейн и профессор Сиза не верили в библейского Бога, оба разделяли убеждение, что Священное Писание скрывает некие тайные истины.

Они выпили по глотку кофе.

— Но несмотря на эти совпадения, Бог, которого искал профессор Сиза, не был Богом из Библии…

— Именно так, — подтвердил Луиш Роша, — это не был Бог из Библии. Профессор Сиза искал творческую, разумную и созидательную силу, не добрую и не злую, внеморальную. — Он глубоко вздохнул. — Очертив, таким образом, область исследования и уточнив его объект, профессор перешел к определению второго вопроса: что значит доказать бытие Бога.

Физик сделал паузу.

— Это вы меня спрашиваете? — на всякий случай осведомился Томаш.

— Да, конечно. Что это значит: доказать бытие Бога?

— Вообще-то… честно говоря, я не знаю.

— Может, это значит изобрести мощнейший телескоп, позволяющий увидеть эдакого патриарха с окладистой бородой, который развлекается, включая и выключая звезды? Или вывести математическое уравнение, описывающее ДНК Бога? Что это такое, в конце концов, доказать существование Бога?

— Хороший вопрос, — оценил Томаш. — А каков ответ?

Луиш Роша показал три пальца.

— Чтобы дать ответ, следует учитывать три момента. Во-первых, Бог изощрен. Теория хаоса, теорема о неполноте и принцип неопределенности позволяют предположить, что Творец скрыл Свою подпись, спрятался за хитроумным покровом, делающим Его невидимым. И это серьезно затрудняет задачу доказательства Его бытия. Во-вторых, Бог недоступен наблюдению, Его бытие невозможно доказать при помощи телескопа или микроскопа.

— Почему? — перебил Томаш.

— Причин несколько, — физик задумался. — Представьте себе, что Богом, как это отстаивал Эйнштейн, является Вселенная. Как тогда можно Его наблюдать во всей полноте и цельности? Профессор Сиза пришел к выводу, что взгляд физиков и математиков на Вселенную в некотором роде сродни взгляду специалистов-радиоэлектронщиков на телевидение. Если инженера спросить, что такое телевидение, он наверняка подробно расскажет о технических аспектах телевещания. Но сочтете ли вы такой ответ полным и удовлетворительным?

— Ну… я бы сказал, что это сугубо профессиональный, узко технический взгляд.

— Вот именно, узко технический. На самом деле телевидение это не только провода и радиосхемы, а гораздо более широкое явление. По телевидению передают информационные и развлекательные программы, оно оказывает психологическое воздействие на зрителей, позволяет распространять идеи, влияет на умонастроения, имеет политическое и культурное значение, короче… это значительно более многогранный феномен, описание которого нельзя ограничивать техническими характеристиками.

— Вы имеете в виду то, о чем говорили в прошлый раз, проблему «железа» и «софта»?

— Естественно, — подтвердил Луиш Роша. — Редукционистский взгляд, зацикленный на «хардвере», и взгляд семантический, охватывающий «софтвер». Физики и математики смотрят на Вселенную, как инженер-электронщик смотрит на телевизор или компьютер. Они видят только атомы и вещество, взаимодействия и управляющие ими законы, а все это, по сути, не более, чем «железо». Но какова идея, которую несет гигантский «телевизор»? Какова суть программы гигантского «компьютера»? Профессор Сиза пришел к заключению, что у Вселенной есть программа, свой «софт», и что Вселенная обладает измерением, далеко выходящим за пределы суммы слагающих ее компонентов. То есть Вселенная — нечто значительно большее, чем образующее ее «железо». У Вселенной есть своя программа, заложенный в нее гигантский «софт». А «железо» существует лишь для выполнения этой программы.

— Как человеческое существо, — заметил Томаш.

— Точно. Человек состоит из клеток, тканей, органов, крови, нервов. Это — «железо». Но человек больше, чем это. Человек — это сложная структура, обладающая сознанием, человек смеется, плачет, думает, страдает, поет, мечтает и хочет. То есть мы не просто совокупность составляющих нас частей, а нечто гораздо, многократно большее. Наше тело — это «железо», в котором действует «софт» нашего сознания. — Луиш сделал охватывающий жест руками. — Такова также и глубокая реальность существования в более широком плане. Вселенная — это «железо», в котором действует «софт» Бога.

— Смелая идея, — высказал мнение Томаш, — но в ней есть своя логика.

— И она нас отсылает к проблеме бесконечного! — воскликнул физик. — Коли Вселенная это «железо» Бога, возникает ряд любопытных вопросов. К примеру, поскольку люди составляют часть Вселенной, значит, мы часть «железа». Но не является ли каждый из нас сам по себе тоже отдельной вселенной? Не есть ли Вселенная кто-то настолько огромный, насколько мы сами огромны по отношению к своим клеткам? Не является ли каждый из нас Богом своих клеток, а все мы — клетками Бога?

— А вы как считаете? — спросил Томаш.

— Проблема бесконечного непостижимо многослойна, — ответил Луиш Роша. — Мы, физики, все время ищем фундаментальные частицы и каждый раз, когда находим, обнаруживаем, что они состоят из еще более малых частиц. Сначала думали, что фундаментальной частицей является атом. Затем открыли, что атом образуют более мелкие частицы — протоны, нейтроны и электроны. Затем выяснилось, что протоны и нейтроны построены из других микрочастиц — кварков. Некоторые полагают, что кварки слагаются из более малых микрочастиц, а эти новые микрочастицы, в свою очередь, из еще более мелких… То есть микрокосмос бесконечен в своей миниатюризации.

— Это напоминает мне парадокс Зенона, — заметил, улыбнувшись, Томаш. — Все делимо пополам.

— Точно, — согласился физик. — И по той же самой причине — все умножаемо надвое. Например, наша Вселенная. Она необъятно огромна. Тем не менее последние космологические концепции допускают, что она лишь одна из триллионов вселенных. Наша Вселенная родилась, сейчас она в процессе роста и, согласно выводам второго закона термодинамики, должна когда-то умереть. Но бок о бок с ней существуют и будут существовать аналогичные вселенные. Иначе говоря, наша Вселенная — не более чем капля воды в неисчерпаемом океане. — Луиш снова сделал паузу. — Это получило название Метавселенной… Кстати, не исключено, что Вселенная конечна. И будучи конечной, она не имеет предела.

— Как это? Не понимаю…

— Если плыть все время на запад, приплывешь в ту же самую точку, откуда стартовал. — Луиш Роша простер перед грудью сцепленные в кистях руки, обхватывая воображаемый шар. — Это доказывает, что Земля конечна и при этом не имеет границ. Возможно, со Вселенной дело обстоит подобным образом.

Оба допили кофе.

— Все это я говорил в связи с тем, что для ответа на вопрос о доказательстве бытия Бога требуется исходить из трех основных моментов: во-первых, Бог изощрен; во-вторых, мы не можем увидеть Его ни в телескоп, ни в микроскоп. И в-третьих, несмотря на упомянутые препоны, к доказательству бытия Бога можно прийти опосредованно, через обнаружение двух главных признаков: разумности и намеренности. Чтобы узнать, была ли Вселенная создана неким разумом, необходимо, как определил профессор Сиза, дать ответ на основополагающий вопрос: присутствуют ли при возникновении Вселенной: а) разум и б) намерение? Причем ответ должен быть положительным по обоим пунктам одновременно, понимаете? Например, при рассмотрении вращения Земли вокруг Солнца у нас не возникает сомнений относительно разумности движения нашей планеты, а следовательно, данной ситуации в целом. Однако какова эта разумность, намеренная или случайная? Раз Вселенная бесконечно огромна, при бесконечном множестве различных ситуаций некоторые из них неизбежно дублируются. Стало быть, если разумность какой бы то ни было ситуации случайна, говорить о причастности к ее возникновению Бога неправомерно. Мы должны определить также, имела ли место намеренность. Проблема однако в том, что понятие намеренности с трудом поддается конкретизации. Это подтвердит каждый преподаватель факультета права. В судопроизводстве одной из главных трудностей является именно определение наличия в деянии подсудимого намеренности. Подсудимый убил человека, но он собирался это сделать или же убийство произошло по неосторожности? Подсудимому известно, что намеренное убийство — более тяжкое преступление, и он пытается доказать, что причинил смерть по неосторожности, не хотел убивать и все случившееся — нелепая случайность. То же и со Вселенной. Наблюдая окружающий мир, мы убеждаемся, что все в нем устроено разумно. Но какая эта разумность, случайная или же за ней скрыта намеренность? А если есть намеренность, то какая? И самое главное, — если намеренность есть, возможно ли доказать ее наличие?

— Не дает ли ответ та притча о часах, которую вы мне поведали в прошлый раз?

— Да, часы Уильяма Пейли — мощнейший аргумент. Найдя случайно в траве часы, даже не зная, что это такое и для чего они служат, мы сразу поймем: наша находка создана разумным существом с определенным намерением. Однако коли подобный вывод справедлив касательно относительно простого механизма, почему он не должен быть справедливым в отношении столь неимоверно сложного и умно устроенного механизма, как Вселенная?

— Вот именно. Разве это не доказательство?

— Это весьма убедительный признак разумности и намеренности, но никак не доказательство.

— Как же тогда можно это доказать?

— Подсказку оставил сам Эйнштейн, — выпрямившись на стуле, изрек Луиш Роша.

— Какую подсказку?

Физик встал.

— Пойдемте со мной, я покажу вам второе доказательство.

XXXIX

По красной ковровой дорожке, устилавшей проход, они прошли через библиотеку. Луиш Роша подвел Томаша к большому полотну в золоченой раме, висевшему в глубине третьего зала между книжными шкафами. Это был великолепный портрет короля Жуана V, чье имя носила библиотека. Физик аккуратно положил свои вещи на лакированную крышку черного рояля, установленного у стены с портретом, и сделал Томашу знак рукой.

— Идемте, — вполголоса скомандовал он и двинулся как будто к выходу.

Однако у разделявшей залы арки физик остановился и распахнул перед опешившим от неожиданности Томашем скрытую в торце пилона дверь. Нырнув в темноту проема, они поднялись по узкой лесенке и вышли на деревянную галерею, опоясывающую библиотеку на уровне второго яруса стеллажей. По ней вернулись к портрету короля, и Луиш Роша снял с третьей полки слева, точно напротив верхнего обреза картины, том в белом переплете, запустил в образовавшуюся пустоту руку и извлек на свет голубую картонную папку. Затем водрузил фолиант обратно, и они тем же путем отправились назад.

— Что в этой папке? — заинтригованный поведением физика, спросил Томаш, когда они уже вновь приближались к портрету.

— Второе доказательство, — промолвил Луиш Роша, тяжело опускаясь на банкетку у рояля, под взглядом Жуана V. — Выведенное профессором Сизой научное доказательство существования Бога.

Томаш задержал взгляд на перехваченной резинкой потертой папке с эмблемой Коимбрского университета на обложке.

— Но почему эта работа здесь? — удивился он. — Профессор Сиза хранил ее в Жоанине?

— Нет, конечно, нет. После налета на дом профессора и его исчезновения я немного… испугался. Проверив, что могло быть украдено, и нигде не обнаружив рукописи Эйнштейна, я на всякий случай решил собрать и унести материалы, имеющие отношение к данному исследованию. Несколько дней держал их у себя на квартире, но страшно нервничал и весь издергался. Ведь если напали на жилище профессора, значит, могли нагрянуть и ко мне. Я стал думать, где надежнее хранить бумаги, и кое-что передал коллегам профессора, в том числе вашему отцу. Однако самое главное, — Луиш погладил ладонью голубой картон, — эту папку с доказательством я никому не мог доверить, но и у себя оставлять не хотел. И тогда меня осенило: спрятать документы здесь, в библиотеке, в известном только мне тайнике. — Он широким жестом обвел помещение библиотеки. — Профессор Сиза имел обыкновение повторять, что Библиотека Жоанина — это метафора портрета Вселенной с божественным росчерком.

— Портрета Вселенной с божественным росчерком? Извините, не понял…

— Это образ, навеянный профессору беседами с Эйнштейном. — Физик указал на книжные шкафы, заполненные редкими изданиями. — Представьте, в эту библиотеку заходит ребенок и видит множество книг, написанных на незнакомых языках, главным образом — на латыни. Ребенок понимает: книги о чем-то рассказывают и их кто-то написал, хотя, естественно, не знает, ни о чем они, ни кто авторы. У ребенка подспудно возникает идея, что все в этой библиотеке устроено в соответствии с неким, как ему кажется, таинственным порядком. — Луиш приложил руку к груди. — Мы воспринимаем Вселенную подобно тому, как этот ребенок воспринимает библиотеку. Во Вселенной есть законы и константы, в ней взаимодействуют силы. И все эти законы, константы и силы кем-то созданы. С таинственной целью и в соответствии с определенным порядком. Мы поверхностно понимаем данные законы, в общих чертах улавливаем организующий все порядок, смутно сознаем, что созвездия и атомы движутся определенным образом. Как и ребенок, мы не обладаем глубоким знанием, и обо всем этом у нас лишь призрачное представление. Однако есть нечто, в чем мы уверены: эта библиотека организована с неким намерением. Даже если нам не удастся прочесть эти книги и мы никогда не узнаем имена авторов, факт остается фактом — эти произведения исполнены смысла, и библиотека устроена в соответствии с рациональным, разумным уложением. Такова Вселенная.

— Это и есть подсказка Эйнштейна профессору Сизе для поиска еще одного доказательства?

— Нет. Это метафора профессора Сизы для объяснения интенциональной разумности, сознательной рациональности Вселенной, метафора, повторяю, навеянная высказываниями Эйнштейна.

— А что за подсказку дал Эйнштейн?

Луиш Роша снял резинку с папки, открыл ее и стал перелистывать лежавшие в ней листы с записями, испещренные уравнениями и формулами.

— Вот она, — сказал он, найдя нужную страницу, — здесь.

Томаш склонился над текстом.

— Что это?

— Довольно известное изречение Эйнштейна, — объяснил Луиш Роша. — Однажды он сказал: «Мне действительно интересно узнать, мог бы Бог устроить мир по-другому? Или, иначе говоря, требование логической простоты оставляет какую-то свободу?»

— Это и есть подсказка?

— Да. Профессор Сиза всегда рассматривал эти слова как подсказку к поиску еще одного доказательства. И если как следует разобраться, легко понять, почему. Эйнштейн таким образом сформулировал постановку вопроса о неизбежности Вселенной быть именно такой, какая она есть, проблему детерминизма. То есть — и это является основным вопросом — насколько другой могла быть Вселенная, если бы другими были начальные условия?

— Гм-м.

— Разумеется, в то время ответить на вопрос было невероятно трудно. Тогда еще не существовали необходимые для этого математические модели. Однако десятилетие спустя, с появлением теории хаоса, все изменилось. Теория хаоса предоставила точные математические инструменты для работы с проблемой изменения начальных условий системы.

— Честно говоря, я не понимаю, — признался Томаш. — Что вы подразумеваете под начальными условиями?

— Термин «начальные условия» имеет отношение к тому, что происходило в первые мгновения образования Вселенной с энергией и веществом. Но также необходимо учитывать законы Вселенной, особенности различных взаимодействий, значение природных констант и все, все, все прочее. Давайте рассмотрим, например, случай с константами природы. Вам не кажется, что они являются центральным элементом при проведении подобных вычислений?

— Константы природы?

— Да, — Луиш Роша нахмурил брови, удивленный вопросом. — Полагаю, вы знаете, о чем идет речь, не так ли?

— Вообще-то… нет.

— О, извините, иногда у меня вылетает из головы, что перед мной не собрат-физик! — воскликнул он, поднимая руку в знак того, что просит прощения. — Да, так вот, природные константы — это величины, которые играют фундаментальную роль в поведении вещества. В принципе у них одинаковая величина в любой части Вселенной на протяжении всей ее истории. К примеру, атом водорода одинаков и на Земле, и в отдаленной галактике. Но более того, природные константы входят в число таинственных величин, которые заложены в основе Вселенной и задают многие ее нынешние характеристики, являются своего рода кодом, заключающим в себе тайны существования.

Томаш слушал с увлеченным видом.

— Да? Никогда не слышал ничего об этом…

— Охотно верю, — согласился Луиш Роша. — Многие научные открытия для большинства людей остаются просто-напросто неизвестными. И, тем не менее, означенные константы, как элемент первоосновы, представляют собой таинственное свойство Вселенной и обусловливают все окружающее нас. Установлено, что размер и структура атомов и молекул, из которых состоят и люди, и планеты, и звезды — не игра слепого случая, а результат, определенный значениями указанных констант. Профессор Сиза задался вопросом: что если значения природных констант были бы несколько отличными? Если бы сила гравитации была чуть больше или чуть меньше, чем она есть на самом деле. И свет распространялся бы в вакууме с немного более высокой или немного более низкой скоростью, чем это происходит в действительности. Или если бы постоянная минимальная энергетическая единица имела какое-то другое численное значение…

— И что обнаружил профессор Сиза?

Луиш Роша наклонил голову.

— Пару недель назад на моей первой лекции я говорил о проблеме омеги. Вам запомнилось что-нибудь из того, о чем шла речь?

— Вы говорили, что существует два возможных сценария гибели Вселенной. Либо она начнет сокращаться, и в результате произойдет…

— …Большое сжатие…

— …либо Вселенная продолжит бесконечно расширяться, пока не иссякнет вся энергия, и тогда она превратится в ледовое кладбище, то есть произойдет Великое оледенение.

— А что станет причиной, вспомните?

— Кажется, вы говорили о гравитации…

— Точно! — физик одобрительно кивнул. — Как вижу, вы усвоили материал. Если скорость расширения будет превосходить гравитационное взаимодействие, Вселенная продолжит расширяться вечно. В противном случае она вернется к исходной точке. Подобно тому как подброшенная вверх монета в итоге падает вниз. Сначала она преодолевает притяжение, но в конце концов притяжение побеждает. Правда, тогда я сказал не все. Гипотетически существует третий вариант: сила расширения Вселенной окажется точно равна силе гравитации, создаваемой всем существующим в ней веществом. Вероятность, что так произойдет, ничтожно мала — с учетом колоссальных величин противодействующих сил. Было бы чрезвычайно невероятным, если бы, точно совпав, они погасили друг друга… И тем не менее подобный вариант нельзя сбрасывать со счетов. Вселенная, согласно наблюдениям, расширяется со скоростью, невероятно близкой к критической отметке, отделяющей сценарий Великого оледенения от сценария Большого сжатия. И хотя расширение, как уже установлено, происходит с ускорением, что предвещает грядущее Великое оледенение, этот сценарий ни в коем случае нельзя принимать как данность. Каким бы невероятным нам это не представлялось, Вселенная балансирует на грани между двумя возможностями. Обе силы очень близки к состоянию равновесия, хотя и не достигают его. Если Большой взрыв — событие случайное и неконтролируемое, вероятность пребывания Вселенной в состоянии хаоса, максимальной энтропии становится полной. Факт наличия низкоэнтропийных структур — великая загадка, столь великая, что некоторые физики даже говорят о невероятной случайности. Будь энергия, высвобожденная Большим взрывом, чуть слабее, материя вернулась бы назад и спрессовалась в сверхмассивную черную дыру. Будь она самую малость сильнее, вещество разлетелось бы в разные стороны и рассеялось с такой скоростью, что галактики не успели бы сформироваться.

— Говоря «чуть слабее» и «самую малость сильнее», величины какого порядка вы имеете в виду? О какой разнице идет речь? Что это — пять процентов? Или, может, десять?

Луиш Роша рассмеялся.

— Нет, — наконец ответил он, доставая тонкий фломастер. — Я говорю о неправдоподобно малых величинах, о вигинтиллионных долях. Согласно расчетам профессора Сизы, чтобы Вселенная могла упорядоченно расширяться, порядок отклонения величины этой энергии не должен превышать отношения один к десяти в сто двадцатой степени. То есть…

Высунув кончик языка, физик старательно выписал на листке 10^120:

И прикусив зубами колпачок фломастера, оторвал взгляд от единицы со ста двадцатью нулями и посмотрел на собеседника.

— Иначе говоря, произойди в «настройке» сдвиг на микроскопически мизерную, непостижимую малость — и Вселенная уже не стала бы колыбелью жизни.

Томаш вперился в череду нулей, пытаясь представить себе значение этого числа.

— Можно это сравнить, допустим, с моими шансами выиграть в лотерее?

— Ваши шансы неизмеримо выше, — заверил Луиш Роша, смеясь. — Это, пожалуй, сравнимо с тем, что вы, допустим, метнули бы копье, которое, преодолев необозримые пространства, попало бы в цель диаметром один миллиметр, расположенную в ближайшей галактике.

Величина энергии Большого взрыва была откалибрована с такой невероятной точностью, и ее численное значение не выходило за пределы немыслимо узкого коридора. Самое поразительное заключается в том, что энергии высвободилось ровно столько, сколько требовалось для упорядоченной организации Вселенной, не больше и не меньше. Это открытие побудило профессора Сизу заняться изучением Большого взрыва и того, что за ним последовало. — Луиш перелистнул еще несколько страниц. — Например, вопросом возникновения материи. Когда произошел великий созидательный выброс, ее еще не существовало. Температура была столь высока, что при подобных условиях даже атомы не могли образоваться. Вселенная представляла собой своего рода кипящий суп из частиц и античастиц, которые возникали из энергии и, сталкиваясь друг с другом, аннигилировали. Эти частицы, кварки и антикварки, совершенно одинаковы, но имеют противоположные заряды и при соприкосновении взрываются, снова переходя в энергию. По мере расширения Вселенной температура понижалась, и кварки и антикварки начали образовывать более крупные частицы, адроны, которые вступая в контакт, продолжали взаимоуничтожаться. Таким образом, возникало вещество и антивещество. Объемы вещества и антивещества были равны, и при их взаимодействии происходила аннигиляция, а Вселенная по-прежнему состояла из энергии и недолговечных частиц. Условия образования устойчивой материи гипотетически отсутствовали. Однако по какой-то таинственной причине материи вдруг стало образовываться буквально на гран больше, чем антиматерии. На каждые десять миллиардов античастиц возникало десять миллиардов одна частица. Разница почти незначительная, однако этого оказалось достаточно, чтобы начала формироваться материя. Всякий раз, как десять миллиардов частиц и десять миллиардов античастиц уничтожали друг друга, одна частица спасалась. И именно эти выжившие частицы, объединяясь, образовали материю.

— Понятно, — пробормотал Томаш. — Это потрясающе!

— И все благодаря одной «лишней» частице. — Физик вновь начал листать бумаги. — Другой вопрос, где требовалась невероятно тонкая согласованность, это однородность Вселенной. Материя распределена в ней с равномерной, но не одинаковой плотностью. Когда произошел Большой взрыв, флуктуация плотности была невероятно мала, но со временем усиливалась под действием гравитационной неустойчивости материи. Профессор Сиза установил, что данная согласованность — еще одна неправдоподобная случайность. Неравномерность распределения плотности вещества была порядка одной стотысячной, что составляет точное значение, необходимое для структурирования Вселенной. Будь она чуть выше, галактики бы быстро превратились в плотные сгустки, образовались бы черные дыры, и условия, необходимые для появления жизни, не успели бы сложиться. С другой стороны, будь она чуть ниже, материя была бы слишком рыхлой, и звезды бы не образовались. То есть чтобы жизнь стала возможна, требовалась именно такая однородность. Подобная вероятность мизерна, но она реализовалась.

Само существование звезд спектрального класса Солнца, способных обеспечить жизнь, — новый счастливый случай. Обратите внимание, — Луиш Роша взял чистый листок и схематично изобразил на нем звезду, — спектр звезды зависит от процессов в ее недрах. Звезды, чрезмерно интенсивно выделяющие тепло, называются голубыми гигантами, а чрезмерно слабо — красными карликами. Первые слишком горячи, а вторые слишком холодны, и у тех и у других, как правило, отсутствуют планетные системы. Большинство звезд, в том числе и Солнце, по своему спектру не выходят за пределы означенных двух крайностей. Взаимодействия и частицы, участвующие во внутризвездных процессах, словно сговорились принять такие численные значения, чтобы преобладали такие звезды, как Солнце. Изменись на йоту величина гравитации, электромагнитного взаимодействия или отношения массы электрона к массе протона, и не было бы ничего из наблюдаемого нами сейчас… Профессор Сиза решил изучить две важные константы природы, а именно: уже упоминавшееся отношение массы электронов к массе протонов, или контстанту «бета», и электромагнитное взаимодействие, или постоянную тонкой структуры, константу «альфа». Он обнаружил, что даже незначительное увеличение «беты» делает невозможными упорядоченные молекулярные структуры, поскольку электроны приходят в возбуждение, и, как следствие, становится невозможным протекание таких процессов, как воспроизводство ДНК. С другой стороны, именно существующее значение «беты» в связке с «альфой» обеспечивает в недрах звезд температурный режим, необходимый для осуществления ядерных реакций. Будь «бета» на пять тысячных больше квадрата «альфы», звезд не было бы. А без звезд не было бы и Солнца, как, в свою очередь, без Солнца не было бы Земли и, стало быть, жизни.

— Неужели отклонение этих величин допустимо в пределах такой узкой вилки?

— Более чем узкой. Но это еще не все. Если значение «альфы» было бы только на четыре сотых выше, в недрах звезд не смог бы образоваться углерод. А если бы значение «альфы» было выше на одну сотую, стала бы невозможна реакция синтеза. А без углерода и ядерного синтеза не появилась бы жизнь. Иначе говоря, для зарождения во Вселенной жизни требовалось именно такое значение постоянной тонкой структуры.

Физик открыл следующую страницу.

— Профессор Сиза изучил сильное ядерное взаимодействие — то самое, что обеспечивает протекание в глубинах звезд реакции ядерного синтеза, лежащей в основе устройства водородной бомбы. Его расчеты показывают, что увеличение значения сильного взаимодействия на четыре сотых привело бы к тому, что на начальных стадиях после Большого взрыва весь существующий во Вселенной водород быстро сгорел бы и перешел в гелий-2. Последствия этого были бы катастрофическими, поскольку звезды чрезвычайно быстро исчерпали бы свои топливные ресурсы и некоторые из них превратились бы в черные дыры еще до того, как сложились условия для появления жизни. И наоборот, ослабление сильного взаимодействия на одну десятую отразилось бы на атомном ядре таким образом, что стало бы невозможным образование элементов тяжелее водорода. А без более тяжелых элементов, одним из которых является углерод, жизнь бы не возникла. То есть с точки зрения условий появления жизни значение сильного взаимодействия может колебаться в весьма узком диапазоне. Кстати, процесс перехода водорода в гелий — ключевое условие возникновения жизни — требует абсолютно точной настройки. Данное преобразование возможно лишь при процентном соотношении массы водорода и энергии, равном семи тысячным. Если соотношение на одну тысячную меньше, переход не осуществляется, и во Вселенной будет только водород. Если оно на одну тысячную больше, водород быстро иссякает. Иными словами, для возникновения жизни процентное соотношение превращения водорода в гелий должно точно вписываться в указанную величину. И оно точно вписывается. Без углерода самопроизвольное зарождение сложной жизни невозможно, поскольку только указанный элемент располагает гибкостью для образования весьма протяженных сложных цепочек, необходимых для процессов жизнедеятельности. Никакой другой элемент подобным свойством не обладает. Но образование углерода возможно только при необыкновенном стечении обстоятельств. — Луиш Роша потер шею, обдумывая, как доступнее объяснить данный процесс. — Для образования углерода радиоактивный берилий должен захватить ядро гелия. На первый взгляд — ничего сложного, однако тут есть проблема: время жизни радиоактивного бериллия ограничено незначительной долей секунды.

Он написал число, отражающее продолжительность жизни изотопа, — 0,0000000000000001 секунды.

Томаш попытался представить, с чем можно сравнить одну десятиквадриллионную долю секунды.

— Но это же ничто, — заметил он, — почти ноль.

— Ну да, — согласился физик. — И тем не менее именно в течение этого невообразимо короткого мига ядро радиоактивного бериллия должно найти ядро гелия, прийти с ним в соприкосновение и захватить его, образовав углерод. Свершиться все это за столь малую долю секунды может только при единственном условии — в момент столкновения оба ядра должны иметь абсолютно равную энергию. Имейся хоть минимальное отличие, как бы мало оно ни было, образование углерода уже не могло бы происходить. Однако, каким бы поразительным это ни казалось, благодаря фантастической случайности энергия ядерных компонентов звезд оказалась одинаковой, обеспечивая слияние ядер. И на этом счастливые случайности не заканчиваются. Дело в том, что для столкновения, запускающего ядерную реакцию синтеза углерода, гелий располагает еще более коротким временем, нежели радиоактивный бериллий. Ко всему прочему существует еще одна проблема — синтезированному углероду надо затем выжить в кипящем в недрах звезды ядерном котле. А это возможно только при особых обстоятельствах. Благодаря новому поразительному совпадению происходит стечение этих особых обстоятельств, и углерод не трансформируется в кислород. Допускаю, — улыбнулся он, — что человеку, к физике непричастному, это покажется китайской грамотой. Но даю голову на отсечение — любой физик подтвердит, что это абсолютно неправдоподобная удача. «Джекпот» на четверной комбинации! — Луиш Роша собрал листы с записями и расчетами в стопку и поднял их перед собой, показывая собеседнику. — Последние годы мы с профессором Сизой посвятили сбору, изучению и обобщению невероятных совпадений, которые были абсолютно необходимы для возникновения жизни. Невообразимо тонко согласованных фундаментальных взаимодействий, температурных режимов первых этапов существования Вселенной, скорости ее расширения, а также совпадений, касающихся собственно нашей планеты. Упомяну в качестве примера проблему наклона земной оси. Ввиду резонансных явлений между вращением планет солнечной системы и соотношением их массы наклон оси вращения Земли должен был бы изменяться нерегулярно, что явилось бы препятствием для существования жизни. Могло случиться так, что, например, каждое полушарие в течение шестимесячного дня жарилось бы под лучами Солнца, а потом в течение шестимесячной ночи леденело под светом звезд. Однако нашей планете неслыханно повезло. Знаете, в чем заключалось везение?

— Нет.

— В появлении у нее спутника. Обладая значительной массой, Луна своим гравитационным полем оказала воздействие на угол наклона земной оси, благодаря чему стала возможна жизнь. В земном ядре содержатся расплавленные никель и железо, и их количества достаточно для образования магнитного поля, удерживающего атмосферу, которая, в свою очередь, задерживает смертоносные солнечные частицы. Целая цепочка совпадений! А то, что углерод является самым распространенным элементом, имеющим твердое состояние в диапазоне температур, при которых вода находится в жидком состоянии? А орбита Земли — ее параметры играют поистине ключевую роль! Пролегай она на пять процентов ближе к Солнцу или на пятнадцать процентов дальше от него, этого было бы достаточно, чтобы развитие сложных форм жизни стало невозможным. — Луиш Роша положил рукопись обратно в папку. — Список невероятных совпадений, по-видимому, нескончаем. Это свидетельствует о том, что не только жизнь приспосабливалась ко Вселенной, но и сама Вселенная готовилась к возникновению жизни. Свойства Вселенной в их реальном взаимосочетании являются непременным условием жизни. Эти свойства могли быть бесконечно многообразны, но реализация любого иного варианта привела бы ко Вселенной без жизни. Чтобы возникла жизнь, огромное число параметров должны быть настроены на строго определенные значения. Мы выявили, что такая настройка существует, — он закрыл папку. — Называется это антропным принципом. Этот принцип устанавливает, что Вселенная намеренно устроена для возникновения жизни.

Историк задумчиво почесал щеку.

— Звучит убедительно, — отметил он. — И тем не менее, хотя шансы выиграть в лотерею невероятно малы, кому-то выигрыш должен выпасть, ведь так?

— Да, конечно, — согласился Луиш Роша. — Единственная разница в том, что в данном случае мы имеем дело со множеством лотерей. Крупная удача нам выпала и с настройкой параметров расширения Вселенной, и с первоначальными температурами, и с однородностью материи, и с совершенно незначительным количественным превышением материи над антиматерией, и с постоянной тонкой структуры, и со значениями сильного, электрослабого и гравитационного взаимодействий, и с пропорцией перехода водорода в гелий, и с тонкой сбалансированностью процесса образования углерода, и с наличием в земном ядре создающих магнитное поле металлов, и с орбитой нашей планеты… одним словом — со всем. Имей один из многочисленных факторов чуть-чуть другое значение — жизни бы не было. Однако все эти факторы совпали. — Физик сделал неопределенный жест рукой. — Видите ли, это немного напоминает ситуацию, как если бы я отправился в кругосветное путешествие и, проезжая через каждую страну, покупал бы в ней лотерейный билет, а по возвращении домой вдруг обнаружил, что на все купленные билеты везде выпал главный приз. На все и везде! — Он засмеялся. — Если б я выиграл в какой-нибудь одной из стран, это уже была бы фантастическая удача. Если бы я выиграл в двух странах, это, очевидно, был бы неправдоподобный фарт. Но чтобы так повезло во всех без исключения странах… Я сразу заподозрил бы неладное. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что имело место нечто из ряда вон выходящее, какая-то хитрая многоходовка. Точно таким же образом дело обстоит и с возникновением жизни. Жизни крупно повезло по всем статьям. По всем! — Он поднял палец. — А посему сделать можно только один-единственный вывод: за всем этим стоит некая схема, какой-то сценарий. Хитроумная многоходовка.

Луиш Роша наклонился к собеседнику.

— Я хочу сказать, профессор Норонья, что чем больше мы наблюдаем и исследуем Вселенную, тем больше убеждаемся в присутствии у нее двух фундаментальных характеристик, присущих действию разумной и сознательной силы. Первая, — он выбросил вверх большой палец левой руки, — это разумность самого устройства Вселенной в целом и в частностях. Вторая, — к большому пальцу добавился указательный, — это нацеленность на появление жизни. Антропный принцип показывает, что жизнь — это неизбежный результат действия законов физики и физических констант, пусть их значение и остается загадкой. Открытие антропного принципа и является вторым доказательством бытия Бога. — Он едва заметно улыбнулся. — Но есть еще нечто, о чем я вам не поведал. Антропный принцип предствляет собой неопровержимый признак бытия Бога. Иначе говоря, все столь невероятно тонко настроено на обеспечение условий для существования жизни исключительно потому, что Вселенная спроектирована фактически для ее возникновения, не так ли? Однако все же остается сомнение. Маленькое, ничтожное, но из тех, что сидят занозой и не дают покоя. — Он понизил голос почти до шепота. — А вдруг все это и впрямь не более чем вселенская случайность? Пока такое сомнение сохраняется, нельзя с абсолютной уверенностью утверждать, что антропный принцип — окончательное доказательство.

— Ну да, очевидно вы правы.

— Это сомнение мучило профессора Сизу. Он считал, что этот душевный дискомфорт относится к арсеналу тех Боговых ухищрений, о которых говорил Эйнштейн. То есть подобно тому, как истинное, но недоказуемое утверждение не позволяет, согласно теоремам о неполноте, проверить логичность математической системы, эта гипотетическая возможность точно так же незримо препятствовала получению доказательства бытия Бога. Профессору Сизе казалось, что Бог прячет это доказательство в зеркальном лабиринте, и стоит приблизиться к нему, как в самый последний момент оно ускользает. Так продолжалось до начала нынешнего года, пока на профессора Сизу не снизошло откровение.

— Как это? Извините, не понимаю.

— В один из дней, когда профессор Сиза работал у себя в кабинете — он рассчитывал хаотическое поведение электронов в магнитном поле, ему внезапно пришла в голову мысль, которая одним махом устраняла последнее сомнение и превращала антропный принцип из признака в окончательное доказательство. Как я вам уже говорил, Кант полагал, что есть три вопроса, которые никогда не будут решены: бытие Бога, бессмертие и свобода воли. Профессор Сиза, однако, верил, что эти вопросы решаемы и, более того, что они взаимосвязаны. — Физик кашлянул. — Проблема свободы воли заключается в том, насколько мы вольны в своих решениях. Довольно долго преобладало мнение, что люди свободно принимают решения, однако научные открытия стали постепенно ограничивать сферу нашей свободы. Было установлено, что принимаемые нами решения, даже если они кажутся свободными, на самом деле обусловлены бесчисленным множеством причин. Все совершаемое нами соответствует, в частности, нашей наследственной программе ДНК, внутренним биологическим и химическим процессам, а также динамически взаимодействует с внешними факторами, зависит от культуры, идеологии и личного опыта. К примеру, оказалось, что некоторые люди подавлены и печальны не потому, что так уж плохо живут, а потому, что у них в организме вырабатывается недостаточно серотонина — гормона, регулирующего настроение. А раз так, многие поступки этих людей объясняются всего-навсего дефицитом химических веществ.

— Сама идея, что мы не располагаем свободной волей, что это не более, чем иллюзия, меня смущает…

— Давайте взглянем на научные выводы. Математика детерминистична. Два плюс два — всегда четыре. А физика — это математика в приложении ко Вселенной, где материя и энергия подчиняются универсальным законам и взаимодействиям. Планеты обращаются вокруг Солнца, и электроны крутятся вокруг ядра атома не потому, что им так хочется, а потому, что этого требуют законы физики. Материя самопроизвольно стремится к организации в соответствии с законами Вселенной. И эта организация предполагает усложнение. Однако с момента, когда атомы начинают организовываться в элементы, их изучение перестает быть делом физики, и эстафету принимает химия. Следовательно, химия — это усложнившаяся физика. Когда химические структуры и процессы усложняются еще больше, возникают живые существа, характерные особенности которых это способность к воспроизводству и телеологическое поведение, то есть стремление выжить. Биология — это усложнившаяся химия. Когда биологические структуры и процессы достигают высокой степени сложности, появляются разум и сознание, поведение которых кажется непостижимым и не подчиняющимся никаким законам. Однако психологами и психиатрами доказано, что любое поведение обоснованно и не происходит само по себе или по благодати Святого Духа. Мы можем не отдавать себе отчета о причинах поведения, но они существуют. Доказано, что мозг принимает решение о том или ином действии прежде, чем это доходит до сознания. Мозг информирует о решении сознание столь тонко и деликатно, что сознанию представляется, что это оно приняло решение. То есть можно сказать: психология — это усложнившаяся биология. Вы следите за ходом моих рассуждений?

— Да.

— Очень хорошо. Я хочу сказать, что когда начинаешь искать простейшую первопричину, обнаруживается, что в основе сознания лежит биология, в основе которой химия, основывающаяся, в свою очередь, на физике, основу которой составляет математика. Напомню, что электрон вращается вправо или влево не потому, что он так выражает свободу воли, а потому, что к этому его обязывают законы физики. Поведение электрона, ввиду его чрезвычайно хаотичной сложности, может быть недетерминируемым, но оно детерминировано. — Луиш Роша приложил руку к груди. — Поскольку все мы состоим из атомов, организованных по законам физики в чрезвычайно сложные структуры, наше поведение тоже детерминировано, однако оно недетерминируемо, ибо проистекает от внутренне присущей хаотической сложности. В некотором роде это как погода. Она детерминирована, но недетерминируема из-за сложности влияющих на нее факторов, из-за проблемы бесконечного и из-за того, что минимальные отклонения в начальных условиях в конечном счете приводят к непредсказуемым результатам. Старая история о том, что бабочка взмахом крылышка может вызвать бурю на другом конце нашей планеты. Психиатры утверждают, что событие в детстве может обусловливать поведение индивида во взрослом возрасте, не так ли? А что это, как не эффект бабочки в приложении к человеческой жизни? Тем самым я хочу сказать, что хотя наши решения кажутся свободными, в действительности они таковыми не являются. Все они обусловлены факторами, о влиянии которых в большинстве случаев мы и не догадываемся.

— Но это значит, — заметил Томаш, — что мы не хозяева сами себе. Если все уже определено, зачем тогда о чем-то беспокоиться… ну, допустим, смотреть налево и направо, переходя улицу?

— Вы путаете детерминизм с фатализмом.

— Но при ближайшем рассмотрении это разве не одно и то же?

— Нет, если смотреть с макрокосмической точки зрения, все детерминировано. Но с микрокосмической точки зрения отдельного человека окажется, что ничто не детерминировано, ибо никто не знает, что произойдет дальше. Имеется множество внешних факторов, которые обязывают нас принимать решения. Например, если начинается дождь, мы решаем открыть зонтик. Это решение детерминировано, поскольку подчинено законам физики, начался дождь, и нам «софт» определил, что адекватным ответом на такие изменения обстановки будет использование зонта. Свобода воли — это понятие, относящееся к периоду настоящего времени. Однако никто ведь не оспаривает то, что мы лишены возможности что-либо изменить из совершенного нами в прошлом. Это значит, что прошлое детерминировано. А стало быть, раз прошлое и будущее существуют, хотя и в разных плоскостях, значит, будущее тоже детерминировано.

— Получается, мы не более чем марионетки.

— Попробуйте думать иначе. Представьте себе футбольный матч. Допустим, вы записали на видео финал чемпионата мира 2006 года, в котором встретились сборные Италии и Франции. Во время игры футболисты принимают свободные решения, отбирают мяч у соперников, передают другому игроку. Однако, просматривая запись, мы знаем, что матч закончится с ничейным счетом 1:1, и Италия выиграет по пенальти. Что бы ни делали в записи игроки, результат определен, и его не изменить. Более того, все действия игроков, которые в момент игры были свободны, теперь детерминированы. Даже удар головой Зидана в грудь Матерацци. — Физик улыбнулся. — Жизнь — это как записанная на видео игра. Мы принимаем свободные решения, но они уже определены… Вы помните Демона Лапласа? Наукой установлено, что все события имеют причины и следствия, причем причины являются следствием предыдущего события, а следствия становятся причиной последующих событий. Еще в XVIII веке, рассматривая непрерывный процесс причин и следствий, маркиз Лаплас определил, что нынешнее состояние Вселенной является следствием ее предыдущего состояния и причиной последующего. И, стало быть, если до малейшей подробности знать все о текущем состоянии материи и энергии, мы сможем вычислить прошлое и будущее. Это подтверждается теорией относительности, математический аппарат которой устанавливает, что все минувшее и грядущее записано в изначальной информации Вселенной. Вспомните, что пространство и время — это разные ипостаси одного целого, как бы инь и ян, и исходя из этого Эйнштейн вывел концепцию пространственно-временного континуума. Следовательно, как в случае с Лиссабоном и Нью-Йорком, которые существуют, но не в одном пространстве, точно так же обстоит дело с прошлым и будущим, которые существуют, но не в одном времени. Из Лиссабона я не могу увидеть Нью-Йорк, точно так же из прошлого нельзя увидеть будущее, хотя и то, и другое существуют.

— Гм-гмм…

— С другой стороны, время, согласно теории относительности, в разных местах Вселенной течет неодинаково, что обусловлено скоростью материи и силой гравитационного взаимодействия. События А и В происходят одновременно в одной точке Вселенной, а в других ее местах они происходят со сдвигом по времени, где-то сначала происходит А, потом В, а где-то наоборот — сначала В, затем А. Это значит, что в одной точке Вселенной В еще не произошло, но непременно произойдет. И как вы думаете, когда все это было определено?

— Ну и вопрос, однако… Видимо, в начале.

— Да, в тот самый миг, когда появилась Вселенная. Энергия и материя распределились определенным образом, законы и значения констант получили определенное наполнение, и это определило наперед всю историю, которую предстояло пройти материи и энергии. Тем самым я хочу сказать следующее. Факт, что все детерминировано, означает, что прошлое, настоящее и будущее, все, что уже произошло, происходит сейчас и еще произойдет, — все предопределено, даже этот наш разговор. Мы все актеры вселенского театра, и каждый исполняет роль, предоставленную ему в соответствии с всемирным сценарием, написанным невидимым автором, когда начиналась Вселенная. Недоставало только этого довода, и с его появлением антропный принцип, по убеждению профессора Сизы, превратился в доказательство бытия Бога. Вселенная устроена с изобретательностью и четкой установкой, что выдает разумность и намеренность проекта. И это не оставляет места гипотезам о случайности нашего существования.

XL

Они вместе вышли из Жоанины. На Коимбру уже опустилась ночная темнота, и опустевшее пространство Патиу-даз-Эшколаш продувал легкий свежий ветерок. Томаш, задержавшись на ступеньках библиотеки, кинул взгляд на башенные часы. Стрелки показывали девять вечера. Он давно ничего не ел, но гнетущее сознание, что на решение загадки у него остается всего-навсего только одиннадцать часов, притупляло аппетит. Луиш Роша значительно помог ему продвинуться в понимании тайны, но для ее окончательного раскрытия требовался завершающий штрих. Ему нужно было расшифровать формулу Бога.

— Скажите, — негромко сказал Томаш, — вам ничего не известно о шифре, который Эйнштейн использовал в своей рукописи?

Луиш Роша странно на него посмотрел.

— Пойдемте, — коротко бросил он и жестом предложил ему следовать за собой.

Томаш спустился со ступенек, и они подошли к затейливому порталу здания, примыкавшего к библиотеке. Это была часовня Святого Михаила, построенная в первой четверти XVI столетия. Переступая ее порог, историк привычно отметил про себя, что она построена в стиле мануэлино, в честь короля Мануэла I Счастливого, на царствование которого (1495–1521) пришелся расцвет Португалии как морской державы.

Стены были выложены голубыми изразцами, богато орнаментированный потолочный плафон украшал герб Португалии. Однако главной достопримечательностью часовни был великолепный барочный орган, занимавший центральную часть правой стены. Увенчанный дующими в трубы ангелами, инструмент восхищал красотой и совершенством деталей декора.

Физик присел на край обтянутой кожей церковной скамьи.

— Вы не считаете, что говорить о Боге более подобает, находясь в доме Божием?

— Но Бог, которого вы мне представили, это не Бог из Библии, — заметил историк, кивнув головой в сторону алтарного образа Распятого Христа.

— Я вам предоставил доказательства его существования, — возразил Луиш Роша. — Остальное — детали, вы не находите? Его называют Господом, Иеговой, Аллахом, Брахманом, Дхармакайей, Дао. — Он приложил ладонь к сердцу. — Мы, ученые, называем его Вселенной. Разные имена, разная атрибутика, но суть одна.

— Это понятно, но решению моей проблемы разве как-то помогает? — удивился историк.

— В чем ваша проблема?

— В том, чтобы разгадать шифр Эйнштейна.

Луиш Роша подвинулся, освобождая место на краю скамьи, и сделал знак Томашу присесть рядом.

— Вам знакомы матрешки? — спросил физик.

— Вы имеете в виду русских кукол?

— Да. Открываешь одну, а внутри другая, и так далее. — Он улыбнулся. — Открытие второго доказательства — как матрешка. Решение одной загадки выявило, что за ней следует другая. Если Бог существует и если Он устроил Вселенную столь тонко, что предопределил появление человека, не указывает ли это на то, что наше существование является целью Вселенной?

— Это логично.

— Однако лишено смысла, разве нет? Мы появились в относительно начальный период жизни Вселенной. Если бы мы были целью, мы должны были появиться к концу. Но произошло иначе. Мы появились вскоре после начала. Почему?

— Может, Бог торопился поскорее нас создать?

— Но зачем? Чтобы мы могли часами смотреть телевизор? Или попивать винцо в летних уличных кафе? Или обсуждать футбольные матчи и женщин? А женщины чтобы читали глянцевые журналы и смотрели сериалы? Для чего?

Томаш пожал плечами.

— Не знаю, — в голосе его прозвучали нотки раздражения. — А чем, собственно, важен этот вопрос?

— Тем, что его решение заключено в зашифрованных словах Эйнштейна. Зашифрованное сообщение, которое Эйнштейн включил в «Формулу Бога», решает вопрос о цели нашего существования.

Томаш извлек из кармана сложенный вдвое листок, с которым не расставался ни на минуту, и, развернув его, прочел: «See sign /!уа ovqo».

— Вы хотите сказать, что эта головоломка решает загадку нашего существования?

— Да.

Историк посмотрел в листок.

— Откуда вам это известно?

— От профессора Сизы.

— Профессор Сиза знал тайну?

— Профессор Сиза знал путь к ее разгадке. Эйнштейн открыл ему, что в этих словах зашифрован, как он говорил мне, «эндгейм» Вселенной.

— «Эндгейм»?

— Это весьма распространенное в Америке словечко. Обозначает конечную цель игры… Посмотрите на окружающий мир, — ответил Роша. — На нашей планете жизнь везде: на равнинах и в горах, в морях и реках, в пустынях и под землей. Но мы-то с вами знаем, что все это эфемерно, не так ли?

— Конечно, все люди смертны.

— Я не об этом, — поправил Луиш Роша. — Говоря, что все эфемерно, я имею в виду, что все обречено на исчезновение. Период, в течение которого во Вселенной возможна жизнь, ограничен и весьма непродолжителен. Жизнь на Земле зависит от Солнца, но оно не будет существовать вечно. Солнцу, если сравнить его с человеком, сейчас более сорока лет, а это значит, что оно, вероятно, уже перевалило за половину отпущенного ему срока. Оно все сильнее греет Землю, что в конечном счете, через миллиард лет, неизбежно приведет к разрушению нашей биосферы. А через четыре-пять миллиардов лет начнет иссякать солнечная активность. Продолжая вырабатывать энергию, ядро Солнца начнет сжиматься, пока не заработают стабилизирующие его квантовые эффекты. К тому времени Солнце превратится в гигантскую красную звезду, которая вберет в себя планеты со своей орбиты.

— Приятного мало, — согласился физик. — Когда же солнечное топливо будет израсходовано, давление внутри Солнца резко упадет, оно съежится до нынешних размеров Земли, остынет и превратится в красного карлика. И все остальные звезды ждет такая же участь: одни ужмутся до размеров карлика, а другие взорвутся и превратятся в сверхновые. Новые звезды рождаются, но образующие их элементы исчезают, то есть иссякает первоначальный водород, рассеиваются газы, и потому звезд рождается все меньше. А через несколько миллиардов лет они и вовсе прекратят рождаться. Наступит эра галактических похорон. По мере умирания звезд галактики будут становиться все темнее, и однажды погаснут все. Вселенная превратится во всемирное кладбище, испещренное вдоль и поперек черными дырами. Но потом исчезнут и черные дыры — произойдет тотальное возвращение материи в форму энергии. На весьма отдаленной стадии останется лишь радиация. И это представляет огромную проблему для антропного принципа, вы не находите?

— Если Вселенная обречена, какова цель жизни? Почему при создании Бог настроил Вселенную на рождение жизни, если сразу планировал ее уничтожить?

— Именно так же рассуждал и профессор Сиза. Зачем создавать жизнь, если задумано сразу уничтожить ее? Каков, в конце-концов, «эндгейм»?

— Данная проблема, по-видимому, не имеет решения?

— Как раз наоборот. У нее есть решение.

— Так расскажите же, прошу!

— Вселенная имеет установку на рождение жизни. Причем не просто жизни, а жизни разумной. И раз возникнув, разумная жизнь никогда не исчезнет.

— Но… как это может быть? Не вы ли минуту назад сказали, что Земля погибнет?

— Да, конечно. Это неизбежно. Мы должны будем покинуть Землю, это очевидно.

— И куда мы отправимся?

— К другим звездам, естественно.

Томаш покачал головой.

— Извините, но даже если это так, что, собственно, это решает?

— Улетев к звездам, мы избежим гибели при неизбежной гибели Земли.

— А что нам это даст? Разве звезды не исчезнут тоже? Разве галактики не угаснут? Разве Вселенная не погибнет? Путь нам удастся выбраться с Земли, не кажется ли вам, что тем самым мы только отсрочим неизбежное? Как можно, учитывая данные обстоятельства, постулировать, что разумная жизнь никогда не исчезнет?

Луиш Роша скользнул взглядом по алтарю часовни.

— Изучение проблем выживания и поведения в далеком будущем высокоорганизованной жизни выделилось в новую отрасль физики относительно недавно, — произнес он бесстрастным тоном, характерным для академических докладов. — Исследования в этой области берут начало, как принято считать, в 1979 году, когда Фримен Дайсон опубликовал статью, озаглавленную «Время без конца: физика и биология в Открытой Вселенной». В ней Дайсон набросал очень неполную, в первом приближении, схему, которую впоследствии разовьют другие ученые, заинтересовавшиеся указанной темой, в частности — Стивен Фраучи, автор научной работы по данной тематике, напечатанной в 1982 году на страницах журнала «Science». Затем последовали новые исследования, и все они основывались целиком и полностью на законах физики и теории алгоритмов.

— Для меня все это откровение, — заметил Томаш. — Я и краем уха не слышал о появлении новой отрасли физики, которая занимается проблемой выживания в далеком будущем.

— Я не буду вдаваться в подробности и объясню в общих чертах. Вы не против? Начнем с того, что обозначим текущий период как первую стадию. Речь идет о развитии искусственного интеллекта. В настоящее время наша цивилизация делает первые шаги в области компьютерных технологий, но движение вперед происходит очень быстро, и, возможно, через сто или немногим более лет компьютеры достигнут сопоставимого с человеческим уровня обработки информации и интеграции данных. Когда это произойдет, компьютеры обретут сознание, в соответствии с требованиями теста Тьюринга, не знаю, слышали ли вы о нем.

— Да, отец рассказывал.

— Итак, согласно прогнозам инженеров, кроме компьютеров, столь же разумных, как люди, мы сможем создать роботов — универсальных конструкторов. Вам известно, что такое универсальный конструктор?

— Вообще-то… нет.

— Универсальные конструкторы — это такие хитроумные устройства, которые могут собирать все, что только можно собрать. К примеру, конвейер автомобилестроительного завода не является универсальным конструктором, поскольку может собирать только автомобили. Однако человеческие существа — универсальные конструкторы. В этой связи ученые рассматривают как данность создание в будущем такой машины, которая будет универсальным конструктором. Математик фон Нейман наметил в свое время пути создания подобных конструкторов, и НАСА рассчитывает, что при наличии соответствующего финансирования сможет создать первые образцы уже через несколько десятилетий.

— Но в чем польза этих… э-э-э… универсальных конструкторов?

— В том, чтобы обеспечить выживание цивилизации.

— Через миллиард лет возросшая солнечная активность приведет к гибели биосферы Земли. Однако финалистический антропный принцип устанавливает, что разум, возникнув во Вселенной, никогда из нее не исчезнет. Исходя из этого, разум должен будет покинуть свою колыбель и переместиться на звезды. По-видимому, это неизбежность, и когда-то в будущем люди должны будут направить компьютеризированные универсальные конструкторы к ближайшим звездам. Оснащенные четкими инструкциями, эти умные системы колонизируют обнаруженные ими планетные системы, соберут там новые универсальные конструкторы и отправят их к следующим звездам, придавая тем самым развитию процесса экспоненциальный характер. Первоначально произойдет освоение ближайших звезд, таких, как Проксима Центавра и Альфа Центавра, но затем, на второй стадии, область поиска распространится на более далекие звезды, в частности — Тау Кита, Эпсилон Эридана, Процион и Сириус.

— И это возможно?

— Некоторые ученые считают, что да. Процесс займет, конечно, чрезвычайно много времени. Тысячелетия. Но если по человеческим меркам это много, то по вселенским — нет. Причем, финансовые затраты относительно невелики: достаточно построить четыре или пять универсальных конструкторов. Добравшись до очередной планетной системы, универсальный конструктор определит в ней планеты или астероиды, где сможет добывать металлы и другое необходимое сырье. Робот начнет колонизировать эту систему, заселяя ее искусственной, спроектированной людьми жизнью, а если будет найдена возможность включения в его программное обеспечение нашего генетического кода, то и человеческой жизнью с целью ее репродуцирования при наличии соответствующих условий. Кроме того, в задачи робота будет входить изготовление новых универсальных конструкторов и их направление к следующим звездам. Процесс колонизации звезд будет постоянно ускоряться, поскольку с каждым разом будет увеличиваться число универсальных конструкторов. Даже в случае гибели исходной цивилизации вследствие какого бы то ни было катаклизма, она продолжит автономно распространяться благодаря универсальным конструкторам, автоматически запрограммированным на дальнейшее освоение галактики. Мы, человеческие существа, по сути разрабатываем сейчас некую форму жизни, используя в качестве основы для нее атомы других элементов, таких, например, как кремний. Еще не доказано, что жизнь, основанная на атомах углерода, будет способна переносить космические одиссеи тысячелетней продолжительности. Однако в чем есть полная уверенность, так это в том, что для искусственного интеллекта межзвездные перелеты не будут проблемой.

— Но то, что вы говорите, подразумевает, что жизнь обречена на исчезновение…

— Все зависит от того, что подразумевать под словом «жизнь». Жизнь, основанная на атомах углерода, обречена на исчезновение, на сей счет нет ни малейших сомнений. Даже если нам удастся построить галактический Ноев ковчег и перенести на нем жизнь, как мы ее понимаем, например, на одну из планет Проксимы Центавра, остается непреложным фактом, что в будущем все звезды исчезнут. А без звезд жизнь, основанная на атомах углерода, невозможна.

— Но разве то же самое не относится в равной мере и к искусственному интеллекту?

— Искусственному интеллекту звезды не нужны. Ему нужны источники энергии, но ими не обязательно должны быть звезды. Источником энергии может служить, например, внутриядерное силовое взаимодействие. Важно отметить, что благодаря применению нанотехнологий искусственный интеллект можно уместить в микроскопические объемы, и ему, следовательно, будет требоваться значительно меньше энергии, чтобы оставаться в рабочем состоянии. В указанном смысле, и если под жизнью подразумевать комплексный процесс обработки информации, жизнь будет продолжаться. Разница в том, что «железо», в данном случае — чипы, не является биологическим телом. Но если разобраться, жизнь делает жизнью не «железо», не аппаратное обеспечение, а «софт». Я могу продолжать существовать и не в органическом теле, состоящем из углеродных структур, а например, в корпусе из металла. Если уже сегодня есть люди, которые живут с искусственным сердцем или с искусственными конечностями, почему нельзя жить в искусственном теле? Если скопировать мою память и ввести ее в компьютер, компьютеризировать мои когнитивные процессы, оснастить меня видеокамерами, чтобы я видел, и громкоговорителем, чтобы я мог говорить, я окажусь в другой оболочке, но все равно это буду я. То есть, по сути, сознание человека вроде компьютерной программы, и ничто не препятствует тому, чтобы сознание-программа продолжало существовать вне тела, если удастся создать соответствующее «железо», в котором оно сможет работать.

— Вы действительно считаете такое возможным?

— Конечно. И хочу сказать, что над данным вопросом уже трудятся физики, математики и конструкторы. Кстати, хотя обнаружено, что расширение Вселенной происходит с ускорением, профессор Сиза полагал, что, судя по наблюдаемым природным явлениям, все указывает на сценарий Большого сжатия. Некоторые галактики уже сейчас удаляются от нас со скоростью, составляющей девяносто пять процентов от значения скорости света. Если бы ускорение продолжалось вечно, в какой-то момент скорость расширения превысила бы скорость света, не так ли? Однако такого не может быть. Следовательно, скорость расширения Вселенной должна начать замедляться, этому нет альтернативы.

— Но это ведь не обязательно означает, что расширение перейдет в сжатие.

— Это означает, что ускорение — всего лишь фаза, и она должна завершиться. А тогда до сжатия один шаг, вероятность которого вытекает из простой, но непреложной истины: у всего есть начало и конец. В этом мы неизбежно убеждаемся при анализе любой системы. Все, что рождается, умирает. Рождаются и умирают растения, животные, экосистемы, планеты, звезды, галактики. Пространство и время, как мы знаем, тоже родились, а значит, и они должны умереть. Однако по сценарию Великого оледенения выходит, что пространство и время, родившись, никогда не умрут, что нарушает универсальный принцип. Следовательно, наиболее вероятной судьбой Вселенной является Большое сжатие, ибо тогда будет соблюден принцип «все рожденное умирает».

— Значит, в какой-то момент материя начнет двигаться вспять, да?

— Профессор Сиза считал, что движения вспять не будет. Ученые считают, что Вселенная может быть сферической — конечной, но безграничной. То есть, отправившись в воображаемое путешествие и двигаясь всегда строго в одном направлении, мы, очевидно, прибудем в пункт отправления. Исходя из теории относительности, согласно которой пространство и время — разные проявления одного континуума, профессор Сиза считал, что время определенным образом тоже сферично. Представьте, будто Земля — это время, и Большой взрыв, из которого оно родилось, произошел на Северном полюсе. Представили?

— Да.

— А теперь представьте, будто на Северном полюсе, то есть в точке Большого взрыва, находится несколько кораблей. Один называется «Млечный Путь», другой — «Туманность Андромеды», третий — «Галактика М87». И все они разом уходят в плаванье на юг разным курсом. Что при этом происходит?

— Ну… они начинают удаляться друг от друга.

— Точно. Поскольку Земля имеет сферическую форму, по мере удаления кораблей от Северного полюса расстояние между ними увеличивается. И скоро они потеряют друг друга из виду. Расстояние между кораблями достигнет максимума на линии экватора, а после экватора, поскольку Земля круглая, оно начнет сокращаться. Корабли постепенно сближаются, вблизи Южного полюса вновь видят друг друга… и сталкиваются на Южном полюсе. В данный момент материя расширяется, расстояние между галактиками увеличивается, они перестают быть видимыми. И одновременно понемногу умирают, трансформируясь в инертную материю и разливая вокруг холод. Но наступит момент, когда время и пространство, пройдя через максимум расширения, начнут сжиматься. Как при сжатии газа происходит нагревание, так и сжатие пространственно-временного континуума приведет к возрастанию температур. Завершится все Большим сжатием, своего рода Большим взрывом наоборот.

— И что, разве жизнь сможет пережить такое?

— Биологическая жизнь, основанная на атоме углерода? — Луиш Роша покачал головой. — Нет. Данная форма жизни исчезнет задолго до того. Однако разум будет существовать, распространившись по Вселенной и взяв под свой контроль развитие всех процессов.

— Послушайте, вы действительно верите, что разум с крошечной Земли способен взять под контроль необъятную Вселенную?

— Это не так невероятно, как может показаться на первый взгляд. Не забывайте, о чем говорит теория хаоса. Если маленькая бабочка способна влиять на климат планеты, то почему разум не может влиять на, образно выражаясь, климат Вселенной?

— Мы говорим о разных вещах…

— Разве? — удивился физик. — Вы уверены?

— То есть… мне думается, что да. Ведь Вселенная неизмеримо огромнее Земли, или нет?

— Но принцип тот же самый. Если жизнь, выйдя из обычных молекул, по прошествии чуть более четырех миллиардов лет взяла под контроль Землю и влияет на ее эволюцию, что может препятствовать тому, чтобы через сорок миллиардов лет разум взял под контроль Вселенную и оказывал влияние на ее дальнейшее развитие?

— Гм-м… понимаю…

— Механизмы осуществления этого контроля объяснены в ряде научных трудов, главным образом на основе исследований Типлера и Барроу, а потому, с моей точки зрения, не имеет смысла вдаваться в подробности физических и математических построений, касающихся данного процесса. Главное состоит в том, что разум, возникнув раз во Вселенной, никогда не исчезнет. Если для выживания разуму понадобится овладеть материей и силами Вселенной, он ими овладеет.

Историк с отсутствующим видом откинулся на спинку стула, но вскоре, вынырнув из пучины абстракций, повернул к собеседнику напряженное лицо.

— Но каким образом разум сможет пережить Большое сжатие?

Луиш Роша улыбнулся.

— Ответ на этот вопрос зашифрован в рукописи. Это формула, посвященная загадке «эндгейма» Вселенной.

XLI

Листок, привезенный Томашем из Тегерана, от постоянного ношения в карманах курток и брюк изрядно истрепался. Уголки у него загнулись, края местами оборвались, бумага затерлась и измялась. Но строки, наскоро написанные чиновником Министерства науки Ирана, сохранились почти в первозданном виде.

Томаш сидел за письменным столом в кабинете Луиша Роши в департаменте физики Коимбрского университета. Опершись лбом о руки и не сводя глаз с лежащего перед ним листка с загадкой, криптоаналитик напряженно искал способ сломать использованный Эйнштейном шифр.

Дверь кабинета распахнулась.

— Ужин прибыл! — возвестил Луиш Роша, потрясая пакетом. — Пустое брюхо к работе глухо!

Физик сел у стола и протянул своему гостю бутерброды и бутылку сока.

— С чем это? — спросил Томаш, извлекая из пластиковой оболочки завернутый в бумагу бутерброд.

— С тунцом. Их продают здесь в автомате.

Историк откусил кусочек и, зажмурившись от удовольствия, одобрительно кивнул.

— У-у-у, — невнятно промычал он, активно работая челюстями. — А я, оказывается, проголодался.

— Еще бы, ведь уже одиннадцать ночи. У меня желудок давно требует своего…

— Одиннадцать?

— А вы как думали!

Томаш почувствовал, как у него тягостно засосало под ложечкой, и посмотрел на часы.

— У меня осталось… девять часов.

— До чего?

— До срока, к которому я должен расшифровать головоломку. — Он положил недоеденный бутерброд на стол и, собираясь с мыслями, уперся глазами в истрепанный листок.

— Да успокойтесь же! Поешьте сперва.

— Я и так потерял слишком много времени.

Тем не менее Томаш внял совету физика и, вернувшись к размышлениям над проблемой шифра, съел большой кусок сэндвича с тунцом. Луиш Роша, тоже отдавая должное импровизированному ужину, придвинулся ближе к столу, чтобы видеть текст, написанный на лежавшей перед историком бумаге: «See sign /!уа ovqo».

— Профессор Сиза считал, что ключ к шифру связан с именем Эйнштейна, — задумчиво сказал физик.

— Ну да, то же самое мне сообщил и Тензин Тхубтен. — Томаш вздохнул и почесал голову. — Это значит, что имя «Эйнштейн» может быть… ключевым словом к алфавиту шифра. Возможно, он использовал шифр Цезаря со своим именем в качестве ключа. — Историк взял чистый лист бумаги и ручку. — Так-так, посмотрим, что из этого выйдет.

Он написал алфавит, поставив впереди буквы, входящие в состав имени «Einstein».

— Не понимаю, что вы сделали, — прокомментировал Луиш Роша, не отрывая глаз от выписанных в строку букв.

— Это шифр Цезаря с ключевым словом «Эйнштейн», — объяснил Томаш. — Видите? Смысл этого шифра в том, что перед алфавитом ставится ключевое слово. В данном случае это имя «Einstein» без повторяющихся букв, то есть, собственно, без последних «ein». А затем пишутся все остальные буквы в обычном алфавитном порядке, за исключением тех, которые входят в состав ключевого слова. Дальше мы под алфавитом шифра напишем обычный алфавит и посмотрим, не удастся ли нам расшифровать текст.

Томаш написал вторую строку, расположив буквы обычного алфавита под буквами алфавита шифра.

— Теперь посмотрим, что скрывается за этим «уа ovqo» из второй строчки шарады. — Глаза его запрыгали, быстро перемещаясь между двумя алфавитами. — Буква «у» так и остается буквой «у», буква «а» становится буквой «е», «о» соответствует «р», «v» тоже не изменяется, «q» становится «r» и опять буква «о», которой соответствует «р».

Он выписал полученный результат:

— «Ye pvrp»? — пробормотал Луиш Роша. — Что это значит?

— Это значит, что ответ неправильный, — вздохнул Томаш. — И что надо искать другой путь. — Он в задумчивости почесал подбородок. — Что же за шифр такой, разрази меня гром, который может быть построен на имени Эйнштейна?

Историк перебрал еще несколько разных вариантов, но к полуночи почувствовал, что забрел в тупик. Ни одна из рассмотренных версий не работала с именем «Эйнштейн» в качестве ключевого слова.

— Ничего не получается, — прошептал Томаш. — Хоть лбом бейся о стену, все напрасно. — Он устало откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

— Вы хотите сказать, что сдаетесь?

Томаш посмотрел на физика долгим взглядом и вдруг, словно получив неведомо откуда заряд энергии, выпрямился и схватил листок с шифром.

— Нет, капитулировать я не имею права! — воскликнул он. — Мой долг найти решение. Наверное, лучше пока забыть о второй строчке. Давайте попробуем разобраться сначала вот с этим, — он указал на первую строку. — Видите, здесь написано «see sign», то есть «смотри знак». — Подняв голову от листка, историк пристально посмотрел на собеседника. — При чтении рукописи вы не заметили в ней какого-нибудь знака?

Физик, вспоминая, вытянул губы трубочкой.

— Вроде нет. Ничего такого мне в глаза не бросилось.

— Тогда что же это за знак, на который ссылается криптограмма?

Замолчав, оба вглядывались в два слова — «see sign».

— А сама фраза не может быть знаком? — высказал предположение Луиш Роша.

У Томаша приподнялась бровь.

— Чтобы сама фраза была знаком?

— Все, забудьте, это я глупость сморозил.

— Нет, нет, почему же. Давайте попробуем рассмотреть такую возможность. — Он глубоко вздохнул. — Каким образом эта фраза в принципе может быть знаком? Гм-м… только в одном случае — если это анаграмма.

— Анаграмма?

— Почему бы нет? Давайте-ка взглянем, что получится, если поиграть в перестановку букв. — Он взял чистый лист для записи вариантов буквенных комбинаций. — Методика проста: из согласных и гласных составляем слоги и по-разному состыковываем их друг с другом. Здесь есть согласные «s», «g», «п» и гласные «е» и «i». Начнем, пожалуй, с «п».

Томаш записал различные сочетания букв, входящих в состав слов «see sign», ставя во всех на первое место букву «п»:

— Нет, все это бессмысленно, — констатировал криптоаналитик. — Тогда попробуем поставить в начало букву «g»:

Ручка замерла в воздухе.

Едва слышно, как лунатик, он произнес:

— Генезис…

Следующий час пролетел в лихорадочном возбуждении. Для продолжения изысканий требовалось найти Библию. И они обнаружили ее у разбуженного среди ночи настоятеля часовни Святого Михаила. Томаш прочел и перечел первые главы Пятикнижия, пытаясь обнаружить в тексте спасительный знак — нечто вроде волшебного «Сезам, откройся!»

— «В начале сотворил Бог небо и землю», — в третий раз принялся зачитывать вслух историк. — «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы. И назвал Бог свет днем, а тьму ночью. И был вечер, и было утро: день один. И сказал Бог: да будет твердь посреди…»

— Послушайте, — запротестовал Луиш Роша, у которого исследовательский зуд уступил место усталости, — уж не собираетесь ли вы опять читать все это от начала до конца?

Томаша и самого уже брали сомнения.

— Я должен, — ответил он после секундного колебания. — А иначе как я найду знак?

— А вы уверены, что он здесь?

Историк помахал в воздухе листком с разгаданной анаграммой.

— Вы видите, что зашифровал Эйнштейн? Слово «Genesis». Насколько я понимаю, мы имеем дело с многослойным принципом шифрования, когда сообщение в зашифрованном и оно же в расшифрованном виде дополняют друг друга, образуя единое смысловое целое. «See sign» означает «Genesis». Получается, что Эйнштейн сообщает нам: «See the sign in Genesis». To есть: «Смотри знак в Книге Бытия».

— Но какой знак?

Томаш взглянул на лежавшую перед ним Библию.

— Не знаю. Но должен найти, вы понимаете?

— И думаете, что найдете, если триста раз перечитаете Книгу Бытия?

— А вы хотите предложить другой вариант?

Луиш Роша указал на вторую строку зашифрованного пассажа.

— Другой вариант — попытаться расшифровать вот это… «!уа ovqo».

— Но у меня не получается сломать этот шифр…

— Извините, конечно, но только что я видел, как у вас прекрасно получилось сломать шифр первой строки.

— Это была анаграмма — гораздо более простая вещь.

— Неважно. Раз вы расшифровали первую строку, у вас получится расшифровать и вторую.

— Мне кажется, вы не совсем понимаете суть проблемы. Вторая строка представляет собой шифр значительно более высокой степени сложности, нежели…

Закончить фразу Томашу не дал внезапно зазвеневший мобильный.

Первым его порывом было, не отвечая, выключить телефон. В голове у него вихрем пронеслось: «Чтобы успеть до восьми утра, меня ничто не должно отрывать от дела. Я не могу допустить, чтобы Ариану отправили в Иран, и обязан во что бы то ни стало сломать последний шифр. А поскольку мне для этого нужна максимальная собранность, мобильник надо вырубить».

Телефон продолжал звонить.

«А вдруг это Грег с новостями относительно Арианы?»

— Да, слушаю! — решил все-таки отозваться на звонок Томаш.

— Профессор Норонья?

Голос в трубке принадлежал не Грегу.

— Да, это я. С кем имею честь?

— С вами говорит Рикарду Гоувейа из университетской больницы. Вам необходимо срочно прибыть сюда.

— Что стряслось?

— Приезжайте поскорее. Ваш отец… думаю, он до утра не доживет…

XLII

В больнице Томаша уже ждали. Дежурная сестра сразу отвела его к отцу. Шел второй час ночи, и госпитальные помещения, через которые они проходили торопливым шагом, были погружены в темноту, нарушаемую только желтоватым тусклым светом плафонов ночного освещения. По стенам плясали фантасмагорические тени; с разных сторон то и дело доносились сухой кашель и хрипы, беспокоившие больных даже во сне.

Доктор Гоувейа вышел к Томашу с озабоченным видом.

— У него был очень серьезный кризис, — коротко сообщил врач, жестом приглашая в палату. — Сейчас он в сознании, но сколько это продлится, не могу сказать.

— Моя мать?

— Ее оповестили, она скоро будет.

Томаш вошел в палату и в полумраке ночника различил очертания тела под белым одеялом. Голова старого профессора покоилась на громадной подушке. Он тяжело дышал. Глаза были тусклыми и безжизненными, но когда вновь прибывший наклонился над кроватью, в них вспыхнул едва заметный огонек.

Томаш, не находя слов, поцеловал отца в лоб и молча опустился на стул у прикроватной тумбочки. Взяв руку умирающего в свою и ощутив, какая она холодная и немощная, сын нежно сжал ее, словно пытаясь через это прикосновение влить в отца живительную энергию. В ответ Мануэл Норонья слабо улыбнулся.

— Привет, папа! — заметив эту тень улыбки, заговорил Томаш. — Ну как ты?

Старый математик, собираясь с силами, два раза с трудом глубоко вздохнул, прежде чем ответить.

— Мне больше не протянуть, — устало прошептал он. — Скоро конец.

Томашу показалось, что это прошелестел ветерок. Пряча наворачивающиеся на глаза слезы, он прильнул щекой к груди отца и обнял его.

— Ну что ты, пап…

Старик ласково провел ладонью по спине сына.

— Не надо меня обманывать, сынок. Я на последней остановке…

— Ты… тебе не страшно?

Мануэл слегка качнул головой.

— Нет, я не боюсь. — У него перехватило дыхание. — Странно, раньше меня от страха в дрожь бросало. От страха, что не смогу дышать, что задохнусь и мне будет очень больно. А еще от страха неизвестности, куда предстоит шагнуть, от страха встречи с небытием, от страха стать одиноким странником на окутанном сумерками пути. — Он снова замолчал, переводя дыхание. — Теперь мне уже не страшно. Я осознал, что это конец. И готов его принять. — Чувствовалось, что говорил он из последних сил, но не говорить не мог, поскольку желал излить душу. — Знаешь, я отстранился от мирской суеты. Меня уже не волнуют ни подковерные игры факультетской профессуры, ни глупости политиков. Все это для меня перестало существовать. — Он медленно повел ладонью в сторону окна. — Теперь мне больше нравится слушать щебетание ласточки и шелест деревьев на ветру. Эти звуки мне говорят гораздо больше, чем бестолковая и бессодержательная людская разноголосица. — Мануэл ласково погладил сына по руке. — Хочу попросить у тебя прощения за то, что был не лучшим отцом.

— Не надо, ты был прекрасным отцом.

— Нет, не был, и ты это знаешь. — Он замолчал, пытаясь успокоить дыхание. — Я был отсутствующим отцом, и на тебя мне никогда не хватало времени. Я жил в своем мирке, не видел ничего, кроме уравнений и теорем, не беспокоился ни о чем, кроме собственных исследований.

— Не наговаривай на себя. Я всегда гордился тобой. Гордился, что мой отец ищет тайны Вселенной и описывает их в уравнениях. Не так, как другие отцы, которые сами не знают, что ищут.

Старый математик улыбнулся, словно открыв источник энергии там, где не рассчитывал ее обнаружить.

— О да. Многие бредут по этой жизни подобно лунатикам. Они одурманены второстепенным, не видят главного. Стремятся приобрести новый дорогой автомобиль, роскошную виллу, одежду от лучших кутюрье. Мечтают похудеть, моложаво выглядеть и вызывать у окружающих восхищение. — Отец несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, восстанавливая дыхание, и посмотрел на сына. — И знаешь, отчего все это?

— Отчего?

— Оттого, что они жаждут любви. Авто, недвижимость, наряды, драгоценности… все это сублимация. — Он покачал головой. — Деньги, власть, обладание дорогими вещами… ничто не заменит любви. Купив машину, дом или модную шмотку, они испытывают недолгое удовлетворение. И тут же принимаются искать, чем бы еще себя потешить. — Мануэл Норонья опять сделал паузу, чтобы отдышаться. — Люди торопятся что-то найти, но не находят. Купив то, о чем мечтали, чувствуют опустошенность. Людям нужна любовь, не вещи.

— Но ты не был таким…

— Да, я участвовал в другой гонке. Мне никогда не было дела до вещей, собственности, богатства, это правда. Свою жизнь я прожил в поисках знаний.

— Это разве не лучше?

— Конечно лучше. Но какова цена этого «лучше»? Она равна тому, что я недодал тебе. — Он попытался в который раз утихомирить дыхание. — Знаешь, я прихожу к выводу, что самое главное — быть чутким и заботливым. Преданным своим близким. Внимательным к окружающим. Только это по-настоящему важно.

— Ты разве не находил смысла в своей работе?

— Находил.

— Вот видишь! Значит, игра стоила свеч.

— Того, что стоили эти свечи, недополучила моя семья…

— О, это ты зря. Мне не на что пожаловаться. И мама не жалуется. И… мы тобой гордимся.

В палате на миг воцарилась тишина.

— Я никогда не понимал, почему люди не замечают очевидного и с самозабвением размениваются на пустяки. Ссорятся, обижаются, занимаются мышиной возней, растрачивают себя на мелочи. И знаешь, это в определенной мере повлияло на мой выбор, на то, что я замкнулся в математике. Я внушил себе, что нет ничего более важного в жизни, чем познание сущности окружающего мира.

— И ты именно это искал в математике?

— Да. Я шел стезей поиска сущности вещей. И теперь вот обнаружил, что, оказывается, все это время искал Бога… Через математику…

— И ты нашел Его?

— Не знаю… Я нашел нечто весьма странное, нечто… необычайное: разумность в устройстве мироздания. Это неоспоримый факт. Вселенная устроена с умом. Бывает, занимаясь расчетами, мы обнаруживаем что-то любопытное, какую-то забавную деталь, которая, на первый взгляд, не имеет значения. Однако потом приходим к пониманию, что этот математический курьез играет фундаментальную роль в строении какой-либо созданной природой вещи. Самое удивительное в природе — это то, что даже совершенно разнородные вещи, не имеющие друг к другу никакого отношения… даже они связаны между собой. Когда мы думаем, в мозгу перемещаются электроны. Это ничтожно малое изменение оказывает влияние, пусть микроскопическое, на ход истории в целом… Клетка, формирующая ткани моей руки, не думает, ее можно сравнить с камнем: у нее нет сознания. А вот нейроны мозга — думают. Может быть, они относятся ко мне так, словно я Бог, и не сознают, что я — это все вместе взятые они. Точно так же мы, люди, сами того не сознавая, возможно, являемся нейронами Бога. Считаем, что мы особенные, отделяем себя от остальных, когда на самом деле все вместе составляем часть всего. — Он улыбнулся. — Эйнштейн верил, что Бог — это все, что мы видим, а также все, что не видим.

— Откуда ты знаешь?

— Аугушту рассказывал… Бедняга Аугушту… Он верил в Бога. А я играл роль скептика, который всегда ищет доводы против.

— И что же он говорил?

— Часто цитировал своего учителя. Эйнштейн был для него кумиром. — Отец мучительно улыбнулся. — Знаешь, он бережно хранил все, что получил из его рук. Когда Аугушту исчез, его помощник передал мне запечатанный сургучом пакет с бумагами… Знаешь, я ведь его распечатал… Там листок с автографом Эйнштейна. На нет трижды повторялся выписанный в строчку алфавит, а сверху, над этими строчками, стояло имя Эйнштейна по-итальянски. Видишь, Аугушту даже такие безделицы хранил…

Отец вдруг с хрипом вдохнул и бросил взгляд в сторону двери.

— А где мать?..

— Идет. Скоро будет.

— Ты заботься о ней, слышишь? Если придется отдать ее в дом престарелых, выбери самый лучший…

— Папа!..

— Дай договорить… Не обижай мать, будь к ней внимателен. — Он закашлялся. — Помоги ей достойно дожить… Мысль о смерти несет умиротворение, — прошептал Мануэл. — Уйти хочется с миром… Простить других и чтобы тебя простили… — Он снова задыхался. — Люди страшатся смерти, ибо не отождествляют себя с природой, думают, что мы — это одно, а Вселенная — другое. Но в природе все умирает. Каждый из нас в некотором роде вселенная, и поэтому мы тоже умираем. — Мануэл нащупал руку сына. — Хочешь, я открою тебе секрет?.. Вселенная циклична… Аугушту рассказывал, что, согласно индуизму, все в мире циклично, в том числе Вселенная. Она рождается, живет, умирает и вновь рождается. Круговорот этот бесконечен, и его называют Днем и Ночью Брахмана. — Мануэл Норонья широко раскрыл глаза. — И знаешь что?.. Индуисты правы…

В тот миг открылась дверь, Томаш увидел мать и вдруг остро осознал, что эта встреча родителей — последняя, что им остаются какие-то мгновения, прежде чем они расстанутся навсегда. Не в силах больше сдерживаться, Томаш заплакал и порывисто обнял отца.

XLIII

По небу медленно ползли низкие тучи, застилая утренний свет. Вершины кипарисов гнулись от порывов ветра словно в прощальном поклоне.

Университетский капеллан закончил поминальную проповедь, сотворил крестное знамение и глубоким, проникновенным голосом начал распевно читать «Отче наш».

Дона Граса тихо плакала, прикрывая лицо кружевным платочком. Томаш крепко обнимал ее за плечи.

Гроб из полированного орехового дерева стоял на сырой земле у отверстой могилы. Вокруг компактной группой расположились родственники, друзья, знакомые, студенты и ученики Мануэла Нороньи, пришедшие проститься с усопшим. В торжественной тишине звучали слова молитвы: «Отче наш, иже еси на небесех. Да святится Имя Твое, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь и остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должником нашим, и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго. Аминь».

Из уст присутствующих нестройным хором вырвалось ответное «аминь». Священник осенил гроб крестным знамением. Могильщики приподняли гроб и медленно опустили в могилу. Мать громко зарыдала. Томашу стоило большого труда держать себя в руках. Перед глазами у него встал образ отца — ученого мужа, в уединении кабинета занятого решением загадок Вселенной. Великого при жизни и теперь обратившегося в ничто.

Ему неоднократно приходилось слышать, что мужчина становится мужчиной только после смерти отца. Однако в тот миг Томаш не почувствовал прилива мужественности. Более того, услышав, как падают комья земли на крышку гроба, он ощутил себя осиротевшим ребенком, оставшимся во враждебном мире без покровительства того, кто своей любовью надежно ограждал его от невзгод.

К нему подходили люди в темных траурных одеждах, со скорбными лицами, растрепанными ветром волосами. Ему пожимали руку, выражали соболезнования, говорили подобающие случаю слова утешения и ободрения. Кое-кого он знал — приехавших издалека двоюродных братьев и сестер, дядьев и теток, некоторых коллег отца по университету, но большинство были ему незнакомы.

У выхода с кладбища внимание Томаша привлек запаркованный поодаль черный лимузин с дипломатическим номером. Скользнув взглядом в сторону, он увидел мужчин в темных костюмах и неуместных в ненастный день солнцезащитных очках. Незнакомцы, томясь бездельем, переминались с ноги на ногу у садовой скамейки. Приметив Томаша, они повернулись к нему и замерли. За их спинами Томаш различил стройную женщину в голубом, которая неотрывно, словно гипнотизируя, смотрела на него медовыми глазами, маня к себе как магнит.

Ариана.

Они медленно приблизились друг к другу и крепко обнялись. Томаш гладил ее черные волосы, плечи, спину, целовал бархатистые щеки, нежные уста, глаза. Почувствовав, что она заплакала, сильнее прижал к себе, ощущая тепло ее трепещущего тела, жар волнующейся груди.

— Я соскучился по тебе, — прошептал он ей на ухо.

— А я по тебе, — тихонько всхлипнув, ответила она тоже шепотом.

— Они не обижали тебя?

— Нет. — Ариана, отстранившись, с сочувствием посмотрела на него. — А ты как? Такое горе…

— Ничего, я справлюсь.

— Hi, Томаш, — послышался рядом знакомый голос.

Это был Грег.

— Да, добрый день…

— Сожалею по поводу кончины вашего отца… понимаю, вам сейчас не до того… но у нас с вами есть одно незаконченное дело, не так ли?

Томаш выпустил Ариану из объятий.

— Да, это так.

— Надеюсь, вы понимаете, я пошел на большой риск, отменив вылет борта ЦРУ в Исламабад. Когда вы мне позвонили, мы уже направлялись в аэропорт…

— Чего вы ждете? — сухо спросил Томаш. — Что я брошусь благодарить вас?

— Нет, ничего подобного я не жду, — ответил Грег, сохраняя сугубо деловой тон. — Я жду, что вы сообщите мне содержание зашифрованного фрагмента рукописи Эйнштейна. Мистер Беллами уже дважды звонил и интересовался результатом.

На землю упали первые, пока еще робкие капли дождя. Томаш оглянулся по сторонам, ища, где бы укрыться от надвигавшегося ливня.

— Послушайте, нам бы найти укромное местечко, чтобы спокойно сесть и…

Американец указал на огромный посольский «кадиллак».

— Пройдемте в машину.

В просторном салоне были удобные, во всю ширину лимузина сиденья, посредине — маленький столик. Томаш и Ариана сели, плотно прижавшись друг к другу, спиной к длинному боковому стеклу, по которому извилистыми дорожками стекали капли дождя. Грег устроился рядом и захлопнул дверцу. Другие американцы, видимо, из службы безопасности посольства, остались мокнуть под уже неистовыми потоками воды.

— Виски? — предложил Грег, открывая минибар.

— Нет, спасибо.

Грег плеснул себе «бурбона» в стакан со льдом и повернулся к историку.

— Ну? Где же текст?

Томаш достал из кармана измятый листок.

— Вот.

Взглянув на листок, Грег увидел только уже знакомые слова: «See sign /!уа ovqo».

Томаш указал на первую строчку.

— Это анаграмма. Поменяв буквы местами, мы получаем «Genesis». То есть Эйнштейн тем самым хотел сказать следующее: «see the sign in Genesis». Смотри знак в Книге Бытия.

— Какой знак?

— В том-то и проблема. Ответ, очевидно, должна была дать вот эта буквенная комбинация. — Он указал на «!уа ovqo» во второй строчке. — В данном случае, однако, речь шла уже не об анаграмме, а о подстановочном шифре, что серьезно затрудняло задачу, поскольку для расшифровки требовался ключ. Мне подсказали, что ключом является имя Эйнштейна, то есть что мы имеем дело с разновидностью шифра Цезаря. Тем не менее попытки сломать его, используя в качестве ключа слово «Эйнштейн», оказались безрезультатными.

— А какая же попытка дала результат?

Томаш изобразил смущение.

— Видите ли… вообще-то никакая.

Лицо американца побагровело.

— Но вы же сказали, что нашли ключ!

— Да, нашел, не беспокойтесь! Просто у меня не было времени завершить расшифровку, и мы сделаем это сейчас, вместе с вами…

Томаш достал из кармана старый, допотопного образца конверт и, отогнув клапан со сломанной сургучной печатью, вынул из него небольшой листок. На пожелтевшей от времени бумаге на одной стороне значилось «Die Gottesformel» и ниже стояла подпись Эйнштейна, а на оборотной — чернильной ручкой было написано следующее:

— Что это? — спросил Грег, скорчив гримасу. — Ключ от шифра?

Томаш указал на слово вверху листка с ключом.

— Видите это имя?

— Альберти. И что?

— Человек непосвященный, попадись ему на глаза этот листок, подумает, что речь идет об имени Эйнштейна, написанном шутки ради на итальянский манер. Но специалист по криптографии сразу сообразит, что речь идет о Леоне Баттисте Альберти, флорентийском гуманисте XV столетия. Он был выдающейся личностью итальянского Возрождения. Философ, композитор, поэт, зодчий и художник, автор первого научного исследования о перспективе, а также, наряду с этим… трактата о домашней мухе. — Томаш улыбнулся. — По его проекту в Риме был построен первый фонтан Треви.

Грег оттопырил нижнюю губу и покачал головой.

— Никогда о нем не слышал.

— Это не суть важно, — махнув в сторону рукой, заметил криптоаналитик. — Однажды, гуляя по садам Ватикана, Альберти встретил своего друга, работавшего у папы. В дружеской беседе они коснулись в том числе и некоторых интересных моментов тайнописи, что побудило Альберти написать позднее труд, посвященный криптографии. Он так заинтересовался данной темой, что изобрел новый тип шифра. Альберти предложил использовать одновременно два шифроалфавита и по очереди брать из каждого буквенные символы, соответствующие буквам обычного алфавита. Это была гениальная идея, поскольку одна и та же буква обычного алфавита, повторяясь в тексте, не обязательно обозначалась в шифровке одним и тем же буквенным символом, что затрудняло взлом шифра и вводило в заблуждение дешифровщика.

Томаш взял листок с ключом и указал на строчки с алфавитами.

— Вот и здесь в первой строке выписан обычный алфавит, а ниже — два шифроалфавита. Использование двух шифроалфавитов позволяет минимизировать распознание букв стандартного алфавита, затрудняет их идентификацию с символами шифроалфавитов. Эйнштейн в своей записке дал знать, что использовал шифр Альберти, и привел оба шифроалфавита.

Томаш взял ручку и, словно примериваясь, сопоставил каждый символ с буквами алфавита.

— Итак, посмотрим, что означает это «!уа ovqo». Символ «у» из первого шифроалфавита соответствует букве «i», а символ «а» из второго шифроалфавита соответствует букве «l». Гм-м… «о» дает нам «r», a «v», стало быть, равнозначно «s». Затем следует «q», это на самом деле «v», и, наконец, «о», которое в данном случае это уже «b».

На бумаге получилось: «Il rsvb».

— Ничего не понятно, — Грег нахмурил брови. — Что это?

— Текст, зашифрованный Эйнштейном.

Американец поднял глаза от листка и вопросительно взглянул на криптоаналитика.

— Но это же ничего не значит…

— Ну да.

— И что?

— Надо продолжить расшифровку.

— Разве это еще не все?

— Очевидно, что нет, — Томаш показал на последнее слово в записке Эйнштейна, в самом низу, под шифроалфавитами. — Видите это? Можете прочитать?

Грег наклонился над листком.

— «Atbash»… Что это за штука?

— Атбаш — это традиционный иудаистский шифр подстановки, применявшийся для сокрытия значений в Ветхом Завете. Принцип его действия прост: первая буква алфавита заменяется последней, вторая — предпоследней, третья от начала — третьей от конца и так далее. Таким образом, буква «с», то есть третья с начала, обозначается буквой «х», то есть третьей с конца. В Ветхом Завете имеется несколько примеров атбаша. В Книге пророка Иеремии пару раз встречается слово «Сесах», или «Шешах», которое по-еврейски пишется при помощи двух букв «шин» и буквы «каф». Так вот, «шин» — это предпоследняя буква еврейского алфавита. Заменив ее на вторую букву алфавита, получим «бет». А «каф» — это двенадцатая буква с конца, поэтому мы заменим ее двенадцатой от начала, то есть буквой «ламед». И в результате вместо «шин»-«шин»-«каф» выйдет «бет»-«бет»-«ламед», то есть «Сесах» превратился в «Бабель», иначе говоря — Вавилон.

— Гениально! И Эйнштейн применил в своей шифровке атбаш?

— А разве не об этом сообщает оставленная им записка? Слово «атбаш» означает, что теперь нам следует заняться поиском букв, симметричных тем, которые присутствуют в наборе «il rsvb». Значит так, «i» — девятая с начала, — забормотал Томаш, — а девятая с конца это… ну да… «r». Буква «1» у нас двенадцатая, следовательно… ага… ей соответствует «о». Вместо «r» получается… «i», «s» превращается… в «h», далее «v», зеркальным отражением которой является… «е», и наконец «b», вторая от начала, это, соответственно… «у».

Он показал, что получилось в результате:

— Что еще за «ro ihey»? — спросил Грег.

Криптоаналитик всматривался в написанное, но смысла в нем не находил.

— И в самом деле… — прикусив нижнюю губу, бормотал он. — Не знаю, что бы это могло быть.

— А это не может быть каким-нибудь словом из редкого языка?

— Ну конечно же! — обрадовался Томаш. — Поскольку речь идет о знаке в Книге Бытия, это наверняка на древнееврейском! А на еврейском пишут и читают справа налево… Минутку, сейчас я это изображу.

Томаш схватил ручку и переписал «!ro ihey» в зеркальном отображении.

— «Yehi or!» — прочел Грег. — Это что-нибудь значит?

Томаш побледнел.

— Боже правый! Неужели?! «See sign Genesis. Yehi or!» — Томаш постучал указательным пальцем по написанной им фразе. — Это и есть знак из Книги Бытия: «Yehi or!»

Томаш ошалело смотрел на Грега, пытаясь постичь грандиозность того, что ему открылось. На него мощным потоком обрушились образы, звуки, слова, представления… Вращаясь с хореографической синхронностью, в такт волшебной музыке, рожденной самым хаотичным из оркестров, они вдруг сложились воедино, и из сумерек проступила величайшая истина.

«Ом».

Создавший Вселенную первоосновный «ом», словно пропетый хором тибетских монахов, глубоким эхом отозвался в памяти Томаша. Всепроникающий звук созидательной мантры пробудил в нем череду воспоминаний о нескончаемом хороводе рождений и смертей, о божественном ритме вечного танца Шивы. Сакральный слог, вибрируя в сознании, открыл ему путь к загадке Альфы и Омеги, уравнению, делающему вселенную Вселенной, таинственному предначертанию Бога, «эндгейму» существования.

Перед ним, нацарапанная на клочке бумаги, лежала формула, попирающая небытие и созидающая все, включая самого Творца.

Криптоаналитик вновь взглянул на Грега, словно очнувшись от долгого забытья. Едва слышно, точно боясь спугнуть чудесное видение, он тихим как дыхание голосом озвучил магическое заклинание, Формулу Бога…

— «Да будет свет!» Это библейское доказательство бытия Бога. «Да будет свет!»

На лице Грега не дрогнул ни один мускул. Оно абсолютно ничего не выражало.

— Извините, но это лишено всякого смысла. Каким образом это изречение доказывает существование Бога?

Криптоаналитик нетерпеливо вздохнул.

— Послушайте, Грег. Само по себе изречение не доказывает существования Бога. Его следует толковать в контексте последних открытий науки. По этом причине Эйнштейн в свое время не пожелал предать гласности свою работу. — Томаш откинулся на спинку сиденья. — Такое подтверждение появилось, и оно показывает, что в Библии, сколь бы невероятным это ни казалось, сокрыты глубокие научные истины. Именно в этом смысле выражение «Да будет свет!» доказывает существование Бога. В Библии говорится, что мироздание началось со вспышки света. «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет». Эйнштейн интуитивно сознавал, что это изречение истинно. Спустя годы после его смерти открытие реликтового космического излучения доказало правильность гипотезы Большого взрыва, и это значит, что в конечном итоге в Библии написано верно: все началось, когда появился свет. Остается вопрос: кто заставил свет появиться?

— Вы имеете в виду Господа…

— Имя не имеет значения. Важно, что Вселенная началась Большим взрывом и закончится либо Великим оледенением, либо Большим сжатием. Эйнштейн больше склонялся к тому, что это будет Большое сжатие. Антропный принцип, в совокупности с открытием, что все детерминировано с начала времен, постулирует изначальную намеренность создания человечества. Но для чего появилось человечество? Каково его предназначение? — Томаш взмахнул своим листком. — Ответ записан в этой формуле Бога. «Да будет свет!» Эйнштейн пришел к заключению, что человечество является не «эндгеймом» Вселенной, а инструментом для достижения «эндгейма». Взгляните на историю Вселенной. Энергия рождает материю, материя рождает жизнь, жизнь рождает разум. А разум? Что рождает он?

— И что же?

— Разум рождает Бога! Человечество создано, чтобы, в свою очередь, создать разум, еще более совершенный, чем биологический. Искусственный интеллект. Уже через сотню-другую лет компьютеры станут умнее человека, а через миллионы лет они будут обладать такими способностями, что смогут выстоять перед лицом вселенских изменений, которые неизбежно приведут к гибели биологической жизни. Вследствие протекающих в космосе процессов живые организмы, основанные на атоме углерода, через много миллионов лет лишатся необходимых условий существования, однако разум, построенный на атомах других элементов, выживет. Он распространится по просторам Вселенной, и через миллиарды лет появится единый вселенский компьютер. Однако продолжение его существования неминуемо столкнется с угрозой Большого сжатия. Перед вселенским компьютером встанет проблема: как избежать конца Вселенной? Ответ будет однозначным. — Томаш сделал короткую паузу. — Спасение невозможно, конец неотвратим. Но у великого вселенского компьютера есть один способ обеспечить себе возвращение к существованию: он должен будет до мельчайших подробностей отследить протекание всех процессов, сопровождающих Большое сжатие. Зафиксировать каждую деталь и заложить все это в формулу, которая после Большого сжатия позволит воссоздать Вселенную, причем такую, в которой все вернулось бы к существованию. Все, в том числе он сам. Формула должна предусматривать с ювелирной точностью спланированное и согласованное целевое распределение энергии, чтобы последующие процессы разворачивались детерминистски — в соответствии с универсальными законами и с использованием констант со строго определенными значениями. Таким образом, вновь осуществится антропный принцип, будут созданы условия для появления в новой Вселенной сначала материи, потом жизни и, наконец, разума.

— И что это будет за формула?

Томаш пожал плечами.

— Это настолько сложная вещь, что создать ее сможет только суперразум. Но формула будет, и об этом метафорически сообщает Библия.

— «Да будет свет!» — прошептал Грег, сверкнув голубыми глазами.

— Именно так. — Томаш улыбнулся. — «Да будет свет!»

— Постойте-ка, — выставил перед собой ладони американец. — То есть вы хотите сказать, что Бог — это… вычислительная система?

— Любой разум основывается на вычислительных способностях, — снисходительно парировал криптоаналитик. — Это я усвоил, общаясь с физиками и математиками. Разум — это вычисление. — Он постучал пальцем по лбу. — Человеческие существа — это своего рода вычислительные биологические структуры. Муравей — тоже биологическая вычислительная структура, но простая, а человек — сложная. Только и всего.

— Тем не менее подобное определение мне представляется чересчур категоричным…

Томаш пожал плечами.

— Хорошо, если вас это коробит, давайте не будем использовать выражение «великий вселенский компьютер». Давайте будем говорить о… ну, допустим… созидательном разуме, великом архитекторе, высшем существе… Имя не имеет значения. Значение имеет то, что разум, как его ни назови, в основе всего.

Глаза Грега остановились на одной точке. До него наконец дошел смысл последней загадки Эйнштейна, и он никак не мог в это поверить.

Ничего больше не сказав, Томаш открыл дверцу лимузина. Дождь прекратился, и в лицо ему дохнуло приятной прохладой. Утро, тихое и меланхоличное после очистительного ливня, окрашивалось в голубые и золотистые тона. С листьев деревьев в такт неспешному дыханию природы падали и с мелодичным звоном разбивались о влажную почву крупные капли воды. Благодатный солнечный свет разливался по лику земли, подгоняя медленно уплывавшие вдаль тяжелые тучи и румяня барашки облаков.

Историк пружинисто выпрыгнул из машины и, подав руку, помог выйти Ариане. Американские «секьюрити», пережидавшие грозу под ветвями раскидистого дуба, окружили «кадиллак», молча ожидая указаний. Грег кивком дал понять, что все в порядке. Охранники расступились.

Прежде чем уйти, Томаш пристально посмотрел Грегу в лицо.

— Удивительно, как это человечество со столь давних времен интуитивно понимало внутренне присущую Вселенной, скрытую в ней истину, — поделился он с американцем. — Вам это не приходило в голову?

— Что вы хотите сказать?

— Перед смертью отец говорил, что по поверьям индуистов все циклично. Вселенная рождается, живет, умирает и вновь рождается из небытия. Мир пребывает в бесконечном круговороте. Согласно их представлениям, акт сотворения мира — это воплощение Бога в мире, который становится Богом.

— Поразительно.

Томаш печально вздохнул.

— Отец вспомнил один афоризм Лао-цзы. Хотите послушать?

— Да.

Слегка дрогнувшим голосом Томаш торжественно продекламировал:

В конце безмолвия лежит отпет,

В конце наших дней лежит смерть.

В конце нашей жизни — новое начало.

Новое начало.

Заключительные ремарки

Когда в 1973 году астрофизик Брэндон Картер сформулировал антропный принцип, добрая часть научного сообщества с головой окунулась в бурные дебаты о месте человечества во Вселенной и высшей цели его существования. Коли Вселенная имела целью появление человечества, не означает ли это, что ему отведено сыграть в ней некую роль? Кто придумал эту роль? И, наконец, в чем она заключается?

До этого, с легкой руки Коперника, в научном мире главенствовала идея, что существование человечества для космоса в целом нерелевантно. Однако в тридцатые годы XX столетия Артур Эддингтон и Поль Дирак обратили внимание на неожиданное совпадение: в космологии и квантовой физике, в самых различных контекстах, то и дело мелькало огромное число — странное 1040.

Шло время, выявленных совпадений накапливалось все больше. Как выяснилось, для того чтобы Вселенная стала такой, какая она есть, природные константы должны были иметь невероятно точно заданные значения, а ее расширение, сделавшее возможным существование людей, должно было происходить при строжайшем, до мельчайших долей единицы, соблюдении указанных постоянных. Последующие открытия привели к пониманию, что основополагающие для возникновения и поддержания жизни условия, такие, например, как появление звезд, аналогичных Солнцу, или образование углерода, сложились в результате невероятной череды последовательных стечений обстоятельств.

Что вытекает из этих открытий? Прежде всего что Вселенная спроектирована с соответственно настроенными параметрами, чтобы как минимум породить жизнь. И этот вывод неизбежно поднимает вопрос о наличии намеренности в факте появления Вселенной.

Оспаривая очевидный вывод, следующий из указанных открытий, многие ученые настаивают на том, что наша Вселенная — один из миллиардов миров, в каждом из которых константы имеют собственные величины, а это означает, что «настроенность» нашей Вселенной на зарождение жизни — чистая случайность, ибо в подавляющем большинстве миров жизнь отсутствует. Проблема подобной аргументации в том, что она не основывается ни на наблюдениях, ни на открытиях. Гипотеза мультивселенности опирается на то, что более всего критикует наука в ненаучном мышлении, — на веру.

Идея цикличной Вселенной, пульсирующей в ритме следующих друг за другом Больших взрывов и Больших сжатий, письменно зафиксирована в ряде мистических мировоззрений, включая индуизм, но в науке она впервые была выдвинута Александром Фридманом[33] и впоследствии развита независимо друг от друга Томасом Голдом и Джоном Уилером. Указанная теория исходит, разумеется, из основополагающей предпосылки — что конец Вселенной состоится по сценарию Большого сжатия, а не Великого оледенения. Наблюдаемое ныне ускорение в расширении Вселенной предвещает, однако, Великое оледенение, хотя имеется достаточно оснований полагать, что это ускорение временное, а следовательно, вероятность Большого сжатия остается в силе.

В этой книге предложена еще более дерзкая гипотеза. Речь идет о том, что космос устроен для создания жизни, а жизнь как таковая является не самоцелью, но средством обеспечения развития разума, который, в свою очередь, станет инструментом реализации «энд-гейма», то есть высшей цели Вселенной, а именно — создания Бога. Таким образом, Вселенная предстает здесь как грандиозная цикличная программа, разработанная разумом предшествующей Вселенной с целью обеспечить собственное возвращение в последующей Вселенной.

Будучи чисто умозрительной, возможность подобной пульсирующей — то расширяющейся, то сжимающейся — Вселенной прекрасно согласовывается с рядом научных открытий, хотя мы и не располагаем доказательствами, что до нашей Вселенной существовала другая Вселенная и что она закончилась Большим сжатием. Если так и было, последний Большой взрыв уничтожил все доказательства. Тем не менее остается фактом, что нечто вызвало Большой взрыв. Нечто нам неизвестное. Следовательно, мы говорим исключительно о возможности, но о возможности, которая, хотя и является метафизической, в основе имеет допускаемую физикой гипотезу.

Если у читателя возникнут сомнения относительно научной обоснованности этой гипотезы, советую обратиться к литературе, которую я использовал при разработке центрального тезиса романа. В вопросах, связанных с антропным принципом и распространением разума в космосе, неоценимую помощь мне оказали книги «Антропный космологический принцип» Джона Барроу и Фрэнка Типлера, «Физика бессмертия» Фрэнка Типлера, «Природные константы» Джона Барроу и «Случайная Вселенная» Пола Дэвиса. В основу выводов вымышленной рукописи «Die Gottesformel» легли идеи, изложенные в книге «Скрытый лик Бога» Джеральда Шрёдера. Научная информация общего характера, кое-какие описательные подробности почерпнуты из книг «Теории Вселенной» Гэри Моринга, «Вселенная» Мартина Риса, «Сущность теории относительности» Альберта Эйнштейна, «Эволюция физики» Альберта Эйнштейна и Леопольда Инфельда, «Физические принципы квантовой теории» и «Природа в современной физике» Вернера Гейзенберга, «Хаос. Создание новой науки» Джеймса Глейка, «Суть хаоса» Эдварда Лоренца, «Хаос без аспирина» Зиауддина Сардара и И воны Абрамс, «Хаос и гармония» Тринх Ксуан Тхуана, «Хаос и нелинейная динамика» Роберта Хилборна, «Синхрон» Стивена Строгатца, «Разум Господа» и «Бог и новая физика» Пола Дэвиса, «Дао физики» Фритьофа Капры, «Вкратце о времени» Крейга Каллендера и Ральфа Эдни, «Краткая история почти всего на свете» Билла Брайсона, «Пять уравнений, которые изменили мир» Майкла Гильена и «Как мы верим» Майкла Шермера.

Моя благодарность Карлушу Фьольяйшу и Жоану Кейро, ведущим преподавателям физики и математики Коимбрского университета, согласившимся ознакомиться с рукописью и сделать ценные замечания. Если в книгу закралась какая-либо ошибка, произошло это не по их недосмотру, а исключительно из-за моего неистребимого упрямства. Моя благодарность Самтену — гиду, который сопровождал меня в Тибете, моему издателю Гильерме Валенте и всему коллективу издательства «Градива» за поддержку и самоотверженное сотрудничество и, разумеется, Флорбеле, которая, как всегда, была моим первым читателем и главным критиком.

Примечания

1

Ни с места! (англ.).

2

Управление стратегических служб — разведывательная служба США во время второй мировой войны, на основе которой в 1947 году было создано ЦРУ.

3

Традиционная арабская рубашка до щиколоток.

4

«Аллах велик».

5

КАТ — компьютерная аксиальная томография.

6

SIS, Servico de Informacoes de Seguranca (порт.) — португальская разведывательная служба.

7

В данном контексте: вы чертовски гениальны (англ.).

8

Закон о национальной безопасности (англ.).

9

Большие яйца (англ.), то есть «Вы, профессор, настоящий, не пальцем деланный мужчина, смелый человек».

10

Фарши — «ковер» в переводе с фарси.

11

«Если будет угодно Аллаху», «по воле Аллаха»

12

CERN, Conseil Européen pour la Recherche Nucléaire (франц.) — Европейский совет по ядерным исследованиям. Предшественник ныне существующей Европейской организации ядерных исследований, за которой сохранилась аббревиатура ЦЕРН.

13

Несколько перефразированный фрагмент известного высказывания Эйнштейна о квантовой механике: «Эта теория говорит о многом, но все же не приближает нас к разгадке тайны Всевышнего. Во всяком случае я убежден, что Он не бросает кости».

14

По своему звучанию это слово отдаленно напоминает португальское «inferno», то есть «ад».

15

Иранская полиция нравов.

16

Название латинских букв «F», «Р» и «К», применяемое в радиосвязи при передаче сложных для восприятия слов и сокращений.

17

«Дона» (в русской традиции также «донна») — в португалоязычных странах уважительное обращение к женщине. Используется только перед именем или именем и фамилией, но не непосредственно перед фамилией.

18

В 1967–1970 годах самопровозглашенная республика на юге Нигерии, существование которой сопровождалось кровопролитной гражданской войной и страшными бедствиями, включая голод местного населения.

19

Регион в Португалии близ Коимбры. Славится, в частности, блюдами из свинины и виноградными винами.

20

Генезис — от древнегреческого названия ветхозаветной Книги Бытия; философская категория, выражающая возникновение, происхождение, становление.

21

PSP, Poficia de Segurança Pública (порт.) — полиция общественной безопасности, в Португалии название обычной полиции, обеспечивающей общественный порядок.

22

В тибетском искусстве изображения, как правило, религиозного характера, выполненные клеевыми красками или отпечатанные на шелковой или хлопчатобумажной ткани.

23

В данном контексте: «Заходи — посмотри!» и «Дешевле не найдешь» (пиджинизированный англ.).

24

Тибет входит в состав КНР с 1950 года. Данная формулировка, видимо, отражает позицию автора.

25

Дзонг Шигадзе построен раньше Поталы и, вероятно, послужил прообразом дворца в Лхасе. В результате антикитайского восстания 1959 года дзонг был разрушен, однако в 2005–2007 годах восстановлен на средства жертвователей.

26

СОВЕ, Cosmic Background Explorer (англ.) — космическая обсерватория, наблюдения которой позволили точно измерить характеристики реликтового фона Вселенной. Научные руководители программы СОВЕ Джордж Смут и Джон Мэтер в 2006 году удостоены Нобелевской премии по физике за открытия в области космологии.

27

WMAP, Wilkinson Microwave Anisotropy Probe (англ.) — космический аппарат НАСА, на основе данных которого построена значительно более детальная по сравнению с программой СОВЕ карта флуктуаций температуры распределения микроволнового излучения на небесной сфере.

28

Индийский мыслитель (точные годы жизни неизвестны, предположительно период с 150 по 250 год), ведущая фигура в буддизме Махаяны.

29

Португальский полутвердый сыр из козьего и (или) овечьего молока, производимый в районе Рабасал (округ Коимбра).

30

Правила в Португалии в 1093–1383 годы.

31

Учрежден 1 марта 1290 года декретом «Scientiae thesaurus mirabilis» короля Диниша I и 9 августа того же года — буллой папы Николая IV. Начал работать в Лиссабоне, затем в 1308–1338 гг. преподавание велось в Коимбре; в 1338–1354 гг. — опять в Лиссабоне; в 1354–1377 гг. — в Коимбре; в 1377–1537 гг. — в Лиссабоне. С 1537 г. по сей день университет действует в Коимбре, куда был окончательно переведен королем Жуаном III.

32

Названа в честь короля Жуана V, по повелению которого была построена в 1717–1728 годах.

33

Александр Александрович Фридман (1888–1925), российский и советский математик и геофизик. В 1922–1924 годах нашел первые нестационарные решения гравитационных уравнений Эйнштейна, что легло в основу теории нестационарной (расширяющейся) Вселенной.

Content

Жозе Родригеш Душ Сантуш
Формула Бога

Пролог

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XX

XXI

XXII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

Заключительные ремарки

Примечания