Империя Александра Великого

Джон Магаффи, Артур Джилман

Предисловие

О завоеваниях Александра рассказывали многие авторы, и его имя всем нам хорошо знакомо. Но история разных частей великой империи, которую он создал, того, как они быстро приобретали и теряли независимость и в конце концов многие из них попали под власть Рима, известна значительно меньше.

Вряд ли можно было ожидать, что такой завоеватель, как великий македонец, мог оставить после себя одного преемника, который мог бы справиться с грандиозной задачей сохранения единства обширной империи. Поэтому неудивительно, что она быстро распалась. Но тем не менее представляется интересным проследить сам процесс распада, в ходе которого правители один за другим теряли власть, а духовная жизнь мира полностью преобразилась.

Череда насильственных смертей, являющаяся неотъемлемой частью истории, характеризует условия жизни общества в рассматриваемый период. Но, пробираясь через лабиринт кровавых войн и убийств, мы отвлекаемся, изучая влияние идей, которые Александр внушал завоеванным им народам. Это влияние было весьма заметным. Одна из целей этой книги — представить читателю сей сложный процесс и показать, как сильно на Рим повлияли идеи покоренной им Греции, а также обозначить, как эллинистическое влияние изменило характерные черты господствующего народа.

Бюст Александра Великого

Глава 1

МЕСТО АЛЕКСАНДРА В ИСТОРИИ

Множество больших перемен в мировой истории происходили постепенно, и мудрые люди заранее видели их приближение. Очень трудно идти наперекор человеческой природе, и все великие успехи, равно как и упадки, общества являются результатом устойчивых, длительно действующих причин. Но несколько раз в истории появлялись воистину незаурядные личности, гении, которые совершали то, что не удавалось сделать менее значительным людям. Эти личности опрокидывали теории, разрушали установившиеся представления, проповедовали новую веру, открывали новые возможности, способные дать новый старт миру, ведущему утомительную и упорную борьбу за лучшую жизнь. Эти немногие великие люди изменяли существующее положение дел настолько сильно, что мы имеем все основания утверждать: они скорректировали будущее всего человечества. В любом случае они показали нам, какое могущество и высокое положение достижимо человеком, и дали нам идеалы, которыми даже самые обычные люди могут измерять собственную ценность и возвеличивать стремления. Были, конечно, и великие преступники и глупцы, которые разрушали мир в мире и вынуждали «обезьяну и тигра», усмиренных долгой и изнурительной борьбой, снова бросаться в бой.

Монета Александра Великого

В этой книге мы хотим рассказать историю одного из величайших людей, когда-либо живших на земле, поведать — очень коротко — о его личных достижениях, показать, как грандиозна была его работа и как велико влияние. Большинство греческих исторических трудов заканчиваются с падением республиканских свобод во время завоеваний Филиппа II Македонского, отца нашего героя. В общем, это вполне уместная точка для остановки в истории Греции, потому что с приходом Александра греческое влияние распространилось по всему миру и сама Греция стала лишь небольшой частью наследия греков.

Весь мир также считает, что подъем Александра стал великим поворотным пунктом, когда более древняя стадия исторического процесса завершилась и началась новая. Поэтому мы можем, не забираясь в далекое прошлое, начать прямо с него, увидеть, что он создал и что сделал для мирового прогресса.

Фрагменты империи Александра и сами были великими империями и главными каналами цивилизации и культуры до того, как их (значительную их часть. — Ред.) поглотила Римская империя. До тех пор мы и попытаемся проследить их развитие, хотя даже после их вхождения в Римскую империю они не перестали оказывать влияние на исторический процесс, и столицы империи Александра долго оставались одними из главных городов римского мира. Но чтобы все это увидеть, потребуется значительно более объемная книга и больше знаний, чем может иметь обычный человек. Эти вопросы будут рассмотрены в других книгах другими людьми. И в установленных здесь пределах придется опустить тысячи подробностей, потому что история Восточной Европы (а также Ближнего и Среднего Востока и Северной Африки) и ее войн в течение столетия после Александра невероятно сложна и запутанна. Мы должны отделить зерна важных событий от плевел набегов и мелких кампаний, чтобы дать нашим читателям только главное.

Глава 2

ЮНОСТЬ АЛЕКСАНДРА И ЕГО ВОСХОЖДЕНИЕ НА ПРЕСТОЛ

Ничто не является таким туманным, как закономерности — если таковые вообще существуют — появления гения. Большинство исторических личностей, внесших серьезный вклад в мировой прогресс, имели никому не известных братьев и сестер и произвели на свет никому не известных детей. С Александром все было не совсем так. Его дети не дожили до зрелого возраста, но у нас нет никаких свидетельств того, что они были похожи на своего гениального отца — или хотя бы приближались к этому. Зато его родители были великими людьми.

Его отец — Филипп II Македонский (р. 382 до н. э., царь с 359 г. до н. э.) был самым талантливым правителем своего времени и, благодаря войнам и умелой политике, поднял маленькое, ничем не примечательное царство до положения ведущей восточноевропейской державы, по сути имперского центра греков, хотя македонцы жили только на границе мира эллинов. Его долгие дипломатические и военные действия против греков описаны Демосфеном, и повторять их здесь нет никакого смысла. Его успешные попытки дать образование знати сравниваются со стремлением Петра I Великого цивилизовать русских вельмож своего времени. В последние столетия нет человека, способного сравниться с ним, разве что Виктор-Эммануил II, который начал королем Сардинского королевства, но потом стал королем объединенной Италии. В своей твердой и продуманной политике он использовал политических деятелей, как Кавур, подстрекателей, как Мадзини, и энтузиастов, как Гарибальди. В личной жизни Филипп II был мил и галантен.

Он женился довольно рано (в 357 г. до н. э.) на красивой дочери царя Эпира Олимпиаде (еще раньше Филипп II уже женился четырежды — в 359 г. до н. э. дважды, на Аудате из Иллирии и Филе из Македонии; в 358 г. до н. э. на Никесеполиде из Фессалии и в 357 г. до н. э. на Филинне из Фессалии. — Ред.). Это было царство, не уступающее его собственному. О ее жизни в молодые годы, когда она растила своего единственного сына — мальчика удивительной красоты, с детства подававшего большие надежды, известно немного. Но когда мальчик вырос и узнал все, что должен знать царь, о войне и мире, спорте и науке (его учителем был сам Аристотель), его положение, равно как и ее, стало вызывать зависть. Царь старел, дел у него становилось все больше, но от своих обычных прихотей он отказываться не желал. Царский дом Македонии по обычаю был полигамным. Восхождение на престол обычно сопровождалось домашними трагедиями, убийствами родственников, ссылками, и правление Филиппа II с начала и до конца не стало исключением. Поэтому при рождении нового сына — другой принцессой — возникли претензии родственников младенца (на основе старых распрей) к Олимпиаде. (Помимо Александра Филипп II имел только одного сына, почти такого же возраста, Филиппа Арридея, рожденного от Филинны. Разногласия в семье возникли, когда в 337 г. до н. э. Филипп II очередной (седьмой) раз женился на знатной восемнадцатилетней македонянке Клеопатре (уже после смерти Филиппа II она родила дочь, которую умертвили, а саму Клеопатру Олимпиада заставила повеситься). — Ред.)

Этот монумент (Лисикрата) является одним из самых ранних в Коринфском ордере. Он был возведен в Афинах во время вторжения Александра в Азию (335 до н. э.). Характерен для своего времени

Началось отчуждение между Филиппом и его старшим сыном. Олимпиада и Александр даже удалились во владения предков царицы. Ведь юный принц едва избежал смерти (преувеличение. — Ред.). Отношения настолько испортились, что, когда в 336 г. до н. э. Филипп был убит, Олимпиаду и Александра открыто обвиняли в подстрекательстве.

Все, что мы знаем об Александре, особенно в юности, опровергает это подозрение. Знаменитое высказывание, когда ему предложили ночью напасть на Дария III при Арбелах (Гавгамелах), — «Я не хочу украсть победу» — стало девизом всей жизни Александра. Олимпиаду — женщину неистового темперамента, безудержных амбиций, абсолютно преданную своему сыну, возможно, заподозрили по праву, но по большому счету ее виновность или невиновность не имеет существенного значения для истории. Хуже было бы, если бы величайшая карьера в истории началась с отцеубийства. Это уж точно был бы отвратительный факт.

Остальные претенденты против Александра не выстояли. Он устранил их твердой рукой, без церемоний и сострадания, и в возрасте 20 лет стал у руля царства, в котором жили преданные и воинственные македонцы, не гнушавшиеся предательством греки, беспокойные и склонные к бунтарству иллирийцы и пеонийцы. Иными словами, в его царстве не могло обойтись без волнений и беспорядков, если, конечно, исключить друзей детства Александра и солдат, которые знали его и любили. Более того, он имел отличную армию под командованием опытных военачальников, причем трое из них — Антипатр, Парменион и Антигон были еще и талантливыми советниками. У царей было принято растить сыновей знати вместе с принцами царского дома. Этот обычай Филипп II приветствовал, и эти трое сначала были пажами при дворе, потом компаньонами мальчика, затем стали военачальниками. В тихой и спокойной Миезе (Мезе) — ее местонахождение в точности не известно (рядом с Пеллой, столицей Македонии. — Ред.) — наследник учился у Аристотеля. Там он познакомился с Птолемеем, Селевком, Лисимахом и другими известными в будущем полководцами, которые впоследствии сформировали отличный штаб. Некоторые из них даже вызвали недовольство его отца и покинули двор.

Они были товарищами не только в учебе, но и в охоте, которой были знамениты леса и долины Македонии. Вплоть до времен Персея Македонского, который был захвачен римлянами вместе со всем царством двумя столетиями позже (в 168 г. до н. э.), царский дом никогда не отказывался от охоты, преследования дичи, где молодые люди постигали искусство войны, закалялись и крепли. Ведь в то время они шли на медведя и волка только с копьем и ножом, для чего требовалось намного больше отваги, чем у современных охотников с ружьями. Александр был настолько убежден в пользе охоты, что презирал атлетические тренировки и соревнования на праздниках. Он был уверен, что охота на опасную дичь, для чего требуется сообразительность и выносливость, полезнее, чем тренировка отдельных видов мышц для соревнования на арене.

Александр и его товарищи имели опыт и военных действий тоже. Во время десятимесячной кампании Филиппа в Беотии и Фокиде, исход которой был сомнителен вплоть до битвы при Херонее (338 до н. э.), наследник командовал тяжелой кавалерией и даже успешно возглавил атаку, решившую исход битвы. Там он выяснил, что его отец, похоже, так и не осознал одну важную истину: македонская тяжелая конница — это род войск, который может изменить судьбу мира. У греков было очень мало лошадей, и условия в стране были крайне неблагоприятны для их выращивания и использования, поэтому в прежних греческих сражениях конники почти не играли никакой роли. Если греческие конники из Фессалии или конница персов атаковали греческую пехоту, не имея поддержки своей пехоты, она могла успешно обороняться, держась пересеченной местности (характерной для гористой и в прошлом лесистой Греции). Теперь же в дополнение к фаланге Филиппа II, которая могла сокрушить практически любой обычный открытый боевой порядок, и метательным орудиям, применявшимся Александром не только в ходе осад, но и в полевых сражениях, появилась хорошо обученная дисциплинированная сила, с помощью которой, как мы узнаем позже, он выиграл почти все свои битвы.

Однако все это не оставило бы столь заметного следа в истории, если бы не человек, использовавший эту силу. И, читая удивительные рассказы Плутарха и других биографов о детских достижениях Александра, мы с готовностью им верим, однако бесспорный факт, что современники, похоже, не видели в юном царевиче ничего замечательного. Демосфен и его друзья считали Александра обычным мальчиком, фиванцы придерживались того же мнения и после того, как он принял их капитуляцию и отправился сражаться с северными варварами, взбунтовались. В ходе своего похода в Иллирию, где он впервые продемонстрировал свой талант тактика, Александр дошел до Дуная и пересек горы, отделявшие Македонию от Иллирии. Он шел через перевалы и форсировал реки, он использовал метательные орудия, которые посылали камни, стрелы и другие снаряды на 300 метров, а когда в Греции думали, что он или убит, или пленен варварами, он неожиданно появился в Греции (пройдя из Иллирии в Беотию всего за 14 дней). Стремительно обрушившись на город Фивы, он разрушил его до основания (30 тыс. взятых в плен фиванцев продали в рабство. — Ред.). Афинам и остальной Греции, теперь смиренно посылавшим завоевателю посольства, он даровал весьма щедрые условия. От спартанцев, которые держались в стороне в мрачном неприятии, он с презрением отвернулся. У него не было времени заниматься их подчинением. Таким образом, он еще года не был на троне, но уже стал более великим и могущественным сувереном, чем его отец, обладая империей, объединенной узами страха и восхищения. Он был готов начать давно задуманное наступление греков на владения великого персидского царя.

Глава 3

БОРЬБА ЗА МИРОВОЕ ГОСПОДСТВО (334–330 гг. до н. э.)

Вероятно, ни один современный военачальник не начал бы кампанию теми средствами, которые были в распоряжении Александра. У него была хорошая армия — тяжелая и легкая пехота, пращники и лучники и даже метательные орудия, которые могли изобрести древние, не знавшие пороха. Также у него была кавалерия, фессалийская и македонская, приспособленная и для небольших стычек, и для грандиозных сражений. Численность армии не превышала 40 тысяч человек (Александр высадился в Малой Азии с 30 тыс. чел. пехоты и 5 тыс. конницы. — Ред.). Именно такой силой древний командир мог эффективно управлять в быстрой кампании, связанной с длинными маршами по вражеской территории. Древние авторы часто писали о двухсот— или даже трехсоттысячных армиях. Некоторые даже полагали, что Ксеркс ввел в Грецию несколько миллионов человек. Но подобные утверждения абсурдны, поскольку мы очень хорошо знаем, что продовольственное снабжение и размещение более 40 тысяч человек, с учетом маршей по чужой территории, явится серьезным испытанием даже для современного генерала-квартирмейстера, имеющего в своем распоряжении железнодорожный транспорт. Так что более крупная армия была бы для Александра бесполезна. Он совершил переход в Азию с войсками, которые Филипп II перед смертью направил через Геллеспонт в Троаду, но у него не было сильного флота, и финикийские военные корабли (составляющие основу персидского флота) остановили бы его без особого труда, если бы произошла задержка (при форсировании Геллеспонта (Дарданелл). Это была еще одна причина не собирать очень большую армию, и было очень хорошо известно, что относительно небольшое войско из дисциплинированных воинов, таких как греческие войска Ксенофонта или Агесилая, могло справиться с полчищами варваров, так же как победители при Плесси (в Бенгалии в 1757 г. — Ред.) или Ассайе (в 1803 г., также в Индии. — Ред.) — одержать победу при сходных обстоятельствах.

Схема I. Битва при Гранике

С — подход македонской армии, перестраивающейся в боевой порядок I, а именно: Т — фессалийская конница; В — союзническая (греческая) конница; r — фракийская конница; 1–8 — части фаланги (тяжелая пехота): n, о — легкая пехота; Н — гипасписты, пешая гвардия; F — части кавалерии и легкой пехоты, высланные вперед для атаки на левый фланг персов; ψ — агриане (фракийское племя. — Ред.) и другая легкая пехота; А — тяжелая конница Александра, решившая исход сражения. II — представлена действительная атака на R, персидскую конницу. III — последующая атака на греческую наемную пехоту персов G, которая занимала позиции во второй линии персидской армии

Схема взята из книги Рюстова и Кёхли по тактике греков.

После высадки на азиатский берег Геллеспонта Александр отправился сначала в Элеунт, где принес жертвы на кургане Протесилая, героя Троянской войны, первым ступившего на вражеский берег и принявшего смерть. Затем македонский царь отправился в Трою (Илион), где принес жертвы Афине Илионской (оказывавшей, согласно Гомеру, покровительство и содействие грекам во время осады Трои), а также Ахиллесу, Патроклу и Приаму. После жертвоприношений с пиршествами и играми царь Македонии отправился на восток, чтобы сразиться с персидскими сатрапами, собравшими свою конницу и греческих пехотинцев-наемников на крутом правом берегу реки Граник. Здесь в 334 г. до н. э. состоялась его первая великая битва, продемонстрировавшая природу тактики Александра. Он использовал тяжелую пехоту, построенную в двойную фалангу, прикрытую фессалийской конницей слева, чтобы угрожать правому крылу врага и отвлечь его силы, когда Александр будет наносить главный удар. Развивая этот маневр быстрым наступлением эшелонированных эскадронов, брошенных вперед, угрожая обойти противника справа, он заставил врага растянуть свои силы влево, ослабив центр. Как только это Александру удалось, он бросил тяжелую конницу на левое крыло противника, и после кровопролитного боя при форсировании реки и захвате ее крутого берега он прорвал оборону противника. Знатные персидские воины делали все, что могли, для исправления своей ошибки. Они сами бросились в образовавшуюся брешь и героически сражались с Александром и его соратниками. По чистой случайности ему удалось избежать в этом бою гибели, которая могла изменить ход мировой истории. Здесь мы видим очевидную ошибку в его тактике: он постоянно и безрассудно подвергал опасности свою собственную жизнь, а значит, рисковал исходом всей кампании. Ведь хотя он был превосходным солдатом — активным, сильным, великолепно обученным, наслаждавшимся накалом рукопашного боя, а значит, показывающим хороший пример другим военачальникам, не принято, чтобы руководящая и направляющая сила кампании подвергала себя опасности больше, чем это представляется абсолютно необходимым.

Мы не станем описывать подробно военные кампании Александра — для этого потребуется не один толстый том. Кроме того, для широкого круга читателей эти детали не представляют интереса. Остановимся лишь на основных моментах.

Он не нанес прямого удара в глубь Азии, поскольку это позволило бы Ментору и Мемнону, талантливым выходцам с Родоса, которые командовали войсками Дария III на побережье, поднять против него всю Малую Азию, а также перенести военные действия на территорию Македонии и Греции. Именно такой план действий предлагался Мемноном. Такую самую разумную тактику, тактику выжженной земли, обороны, контрударов и изматывания врага персы отвергли, как план жалких греков, а не благородных арийских аристократов. Персы были намного больше похожи на средневековых рыцарей и других более крупных феодалов, чем греки, даже знатные, и относились к грекам как к полезным наемникам, которые могут участвовать в пехотных боях, в то время как аристократическим родом войск считалась кавалерия. В этом отношении персы были намного ближе македонцам по духу, и можно сказать, что они пользовались симпатией Александра. Между тем тактика Мемнона была осторожной и мудрой, и Александр это знал и потому не стал преследовать разбитые персидские войска, а повернул на юг, чтобы подчинить себе средиземноморское побережье Персидской империи. Это в конечном итоге не позволило бы сильному персидскому флоту высадить войско в тылу Александра, а также напасть на Грецию и Македонию, поскольку древним флотам требовалось не только снабжение, но и гавани, где они могли стоять. Древние корабли не могли, как современный флот, долго оставаться в море, и для них были необходимы гавани — Леванта и других районов. Александр захватил Сарды — ключ к главному пути на восток, затем осадил Галикарнас, оказавший долгое и упорное сопротивление, и не продолжил наступление, пока не обеспечил безопасность тыла.

Даже при всех предосторожностях персидский флот под командованием Мемнона создавал серьезные трудности, и, если бы этот талантливый полководец не умер в самый критический момент (333 до н. э.), мятеж в Спарте, подавленный в следующем году в Греции, принял бы нешуточные размеры. Александр увидел, что может двигаться дальше и нанести удар по центру расположения вражеских сил — Финикии и самому великому царю. Он пересек труднопроходимые хребты гор Тавр и занял Киликию. Даже море вроде бы отступило, чтобы позволить его армии пройти по узкой береговой полосе под отвесными скалами. Великий царь Дарий III ожидал Александра с большой армией — ее численность сильно преувеличивалась всеми источниками, особенно греческими — на сирийской равнине возле Дамаска. Неумные советники убедили Дария III, из-за небольшой задержки наступления Александра, покинуть эти позиции, где преимущества многочисленной конницы персов были бы очевидны. Поэтому он разминулся с Александром, который обошел по берегу горы Аман (ныне хребет Нур) к югу, и персидская армия заняла Исс. Таким образом, македонская армия оказалась отрезанной от дома, и для ее дальнейшего существования была необходима победа. Великая битва при Иссе (333 до н. э.) велась на таком узком пространстве между морем и горами, что ни одной стороне не хватало пространства, чтобы обойти противника с фланга. Разве что можно было занять высоты с материковой стороны долины. Это и было сделано персами, а северный берег небольшой реки Пинар, которая проходила вдоль фронта, был укреплен, как на реке Граник. Александр был вынужден наступать, оставив резерв для прикрытия правого фланга. Как обычно, он атаковал по центру правого крыла, и, как только противостоящие ему войска противника были ослаблены, он повернул налево и устремился прямо к персидскому царю, который находился в центре своей армии в колеснице. Если бы Дарий III сумел упорно противостоять Александру в течение более или менее продолжительного времени, поражение левого крыла македонцев, скорее всего, было бы полным. Дело в том, что персидская конница, атаковавшая фессалийцев на левом крыле армии Александра, имела выраженное преимущество, а греческая наемная пехота оказалась равной по силам македонской фаланге. Но бегство Дария III и связанная с этим паника позволили Александру прийти на выручку своему теснимому левому крылу и одержать победу.

Схема II. План сражения при Иссе (предварительные перемещения)

Ср. буквенные обозначения на схеме I: fl — фланговые силы, прикрывающие войско Александра справа; R — войско персов, включая части, находящиеся на противоположном берегу реки; Т — отряд, направленный с целью укрепить левый фланг армии Александра после того, как правый фланг был прикрыт

Следует отметить, что нечто подобное имело место и позже при Арбелах, в следующей и последней битве за мировое господство во время этой войны. Там тоже, в то время как тот же план Александра — обход левого фланга противника и атака на царя в центре — был успешно реализован, левое крыло македонской армии было сломлено и оказалось на грани поражения. И только своевременный удар Александра в тыл атакующих сил персов спас пехоту и конницу левого фланга македонской армии под командованием Пармениона. Так что правда заключается в следующем: Александр не выигрывал сражение фалангой. Он сразу увидел, что дисциплина персов не выдержит поражения или смерти царя. Поэтому атака сомкнутыми рядами тяжелой кавалерии в нужный момент и после того, как вражеские ряды окажутся расстроенными или нарушенными маневрированием, определенно должна была быть успешной.

При Иссе персидская знать продемонстрировала верность своему суверену, сравнимую с временами средневекового рыцарства. Люди жертвовали жизнью, защищая своего малодушного царя. В ходе этой битвы Александр тоже совершил ошибку, подвергнув риску свою жизнь (снова, как и при Гранике), то есть повел себя противоположным образом, нежели его противник, и был ранен.

Грандиозность этой победы парализовала персидский флот, который готовился действовать в тылу македонской армии. Теперь Александр был достаточно силен, чтобы продолжать кампанию, даже не имея опорных пунктов, и в манифесте, адресованном Дарию III после сражения, он смело провозгласил себя царем Персидской империи — по праву завоевателя, который не потерпит себе равных. Тем не менее он задержался на много месяцев (из-за осады Тира в 332 г.), а потом, проходя через Иерусалим и проявив лояльность к евреям, поскольку они поспешили выразить ему покорность, он снова остановился, осадив Газу. Можно предположить, что сделал он это лишь для того, чтобы доказать свою непобедимость (просто нельзя было оставлять опорные пункты врага в тылу, тем более порты. — Ред.). Он снова ненадолго задержался в Египте, сделав эту страну (персидскую сатрапию) своей провинцией, при этом проявив доброту к ее жителям и уважение к религии, и основал здесь Александрию. Здесь же он впервые заявил о своей божественности, после чего наконец выступил в поход для завоевания восточных сатрапий империи Дария III.

Мозаика с изображением битвы при Иссе (из Помпей)

Великое решающее сражение на равнинах Месопотамии (331 до н. э.) — его называют битвой при Арбелах (или при Гавгамелах) [1] — стало испытанием его сил, и многочисленная персидская конница, действующая на открытой местности, давала повод для беспокойства. Но Александр уже давно обнаружил то, что британцы узнали намного позже, ведя свои восточные войны: даже очень сильная кавалерия, если не подчиняется жесткой дисциплине, беспомощна против регулярной армии, подчиняющейся компетентному командиру. Кроме того, персы совершили роковую ошибку, предоставив Александру возможность выбрать место и время для атаки. Ведь дисциплинированным войскам почти невозможно противостоять. Быстрые маневры колонн или эскадронов всегда оказывали сильное влияние на нерегулярную армию. Но Александр Македонский опять не сумел захватить своего главного врага и обвинил в этом Пармениона, частичное поражение которого и отчаянные призывы о помощи вынудили его отказаться от преследования и прийти на помощь теснимому левому крылу своей армии. Тогда, хотя в исходе сражения сомнений не было, все еще существовал реальный и законный претендент на трон, пользовавшийся симпатиями большинства подданных.

Схема III. Битва при Иссе (решающие маневры)

Пояснение к схемам II и III. Используются те же буквенные обозначения для разных подразделений армии Александра, что и на схемах I и II.

И здесь, и на схеме II даны пять последовательных позиций в наступлении Александра. Его армия двигалась узкими колоннами через горные проходы хребта Аман (Нур) с юга и атаковала Дария III, разбившего лагерь на реке Пинар. Fl — фланговые формирования на холмах справа от македонцев; J — македонская кавалерия на правом фланге; К — местонахождение персидского царя

Читатель без труда заметит, что тактика этого сражения, по сути, не отличается от битвы при Гранике.

А пока Александр обратил все свое внимание на завоевание великих городов Персидской империи — столиц прежних государств, вошедших в состав этой империи. Так король Сардинского королевства, а затем Италии в XIX в. включил в свою сферу влияния Флоренцию, Неаполь, Рим и Венецию. Великие города Персидской державы — Вавилон в Месопотамии, Сузы в Эламе, Персеполь в Персии и Экбатаны в Мидии — были очень богатыми. Говорили, что их роскошные дворцы были полны несметных сокровищ. Все авантюристы в армии неожиданно стали богатыми. Всевозможные средства и ценности, использовавшиеся цивилизациями Востока для обеспечения роскошной жизни, внезапно оказались в руках сравнительно грубых солдат, не чуждых варварства. Это была добыча, подобную которой испанцы захватили в Мексике и Перу, но цивилизация, с которой столкнулся Александр, была более развитой и сильной и не могла не оказать влияния на завоевателей. Правда, теперь Александр уже называл себя не македонцем или греком, а царем Востока, преемником неудачливого Дария III.

Он предпринял сверхчеловеческие усилия, чтобы захватить Дария III во время его отступления из Экбатан по парфянским дорогам в северо-восточные сатрапии — Бактрию (центр город Бактры, его развалины близ современного города Балх в Афганистане) и Согдиану (центр — город Мараканда на месте современного Самарканда в Узбекистане). Рассказ об этом знаменитом преследовании так же интересен, как все остальные эпизоды кампании Александра. Он настиг беглого персидского царя только умирающим от ран, нанесенных ему предателем Бессом, сатрапом Бактрии, который жаждал получить корону (330 до н. э.). Александр казнил цареубийцу и женился на дочери Дария III, который не оставил сыновей, став, насколько это было возможно, законным преемником персидского царя.

Схема IV. Битва при Арбелах (Гавгамелах)

А — предварительные действия; В — сражение; X — лагерь Александра. Такие же буквенные обозначения уже использовались для обозначения формирований Александра; f — скифские колесницы, брошенные на армию Александра персами; а, b — бактрийская и скифская конница, атаковавшая его правое крыло; с, с — конница дахов (персов) и жителей Арахосии, составлявшая левое крыло персов; d — персидская и индийская конница, прорвавшая боевой порядок Александра в центре и отрезавшая его пехоту; е — каппадокийская конница, атаковавшая македонцев слева и с тыла; D — местоположение Дария III; F, F_1, F_2 — последовательные фронты персидской армии

Из плана видно, что над Александром и его армией нависла угроза поражения. На схеме В его позиции отмечены цифрами I, II, III. Видно, какой маневр ему пришлось совершить, чтобы помочь своему терпящему поражение левому крылу, когда бежал Дарий III.

Дарий III Кодоман — одна из фигур, ставших трагическими, благодаря великой ситуации и своим достоинствам, которые оказались слишком незначительными, чтобы изменить судьбу. Может показаться странным, но этот малодушный царь, который ни разу не встретился со своим македонским противником в открытом бою не на жизнь, а на смерть, будучи военачальником при Охе (Артаксеркс III Ох, правил в 358–338 гг. до н. э. — Ред.), единственном способном правителе империи после Дария I Гистаспа, не имел репутации труса. В походе против кадусиев (народа, жившего в горной местности у юго-западного берега Каспийского моря. — Ред.) он принял вызов самого сильного их воина и убил его в рукопашной схватке перед сражением. Кодоман был красивым мужчиной строгой морали, люди его любили, и вполне вероятно, смог бы оставить о себе хорошую память в истории, если бы не попал в жернова грандиозного кризиса. Как и у Людовика XVI [2], его личных достоинств оказалось недостаточно, чтобы компенсировать несостоятельность государства. Не было в его распоряжении и дееспособного правительства, чтобы справиться с пагубными последствиями порочных деяний его предшественников.

Глава 4

МАКЕДОНСКАЯ ИМПЕРИЯ И ЕЕ ГРАНИЦЫ ДО СМЕРТИ АЛЕКСАНДРА (323 гг. до н. э.)

Персидскую империю можно разделить на три части, отличающиеся друг от друга своим населением, производимой продукцией и предшествующей историей. Проведя линию от внутреннего угла Средиземного моря возле Исса к Черному морю у Трабзона (совр. название, в то время — Трапезунт. — Ред.), мы отделим всю Малую Азию, обширную территорию, где живет много людей разных национальностей и характеров. Это греки и разные азиатские народы, торговцы и пираты на побережье, пастухи и разбойники в горах. К западу от нее, географического центра империи, располагались примыкающие к морю Сирия и Палестина, к востоку — горы Мидии и Персии, сама же Месопотамия — богатая и плодородная аллювиальная равнина, образованная наносами Тигра и Евфрата. Эта часть имела все, что необходимо для обеспечения суверенитета, но в ней, несмотря на господство арийских горцев Персии и Мидии, преобладал семитский элемент. Здесь жили самые преданные слуги великого царя, и здесь же находились главные города империи. Из Ниневии и Вавилона исходили приказы, веками оказывавшие влияние на Азию. Если провести линию от устья Персидского залива к нижнему краю Каспийского моря, пройти с запада на восток можно или по узкому горному проходу к югу от Каспия, который с древности носит название Каспийский проход (Гирканские Ворота), или по прибрежной Гедросии (совр. Белуджистан. — Ред.). Это путешествие стоило Александру большой части его армии — он отправился на восток, преследуя Дария III, по первому пути, а вернулся в Вавилон по второму. На востоке великой персидской пустыни находится еще одна часть империи — верхние провинции, южные из которых — Дрангиана, Арейя, Арахосия и Гедросия никогда не играли заметной роли в мировой истории, являясь только пограничными землями, за которые боролись великие завоеватели. А северные провинции, Бактрия и Согдиана, граничившие с землями диких степных татар (тогда здесь никаких «татар» и даже тюрок не было. Были ираноязычные народы, в частности саки и массагеты. — Ред.), всегда имели воинственное население, и здесь во времена Александра жили полунезависимые правители, служившие великому царю. Они пользовались значительной свободой.

История покорения этих трех частей Александром ясно показывает их характер. Малая Азия, по крайней мере греческая, охотно отделилась от империи Дария III, за исключением нескольких прибрежных городов, удерживать которые помогал персидский флот. Но два крупных сражения и триумфальное шествие армии Александра по ее территории окончательно решили вопрос. Когда речь заходит о семитской (семитизированной) центральной части, бросается в глаза любопытный контраст между упорным сопротивлением прибрежных городов — осады Тира и Газы были тяжелыми — и полным крахом сопротивления после сражения при Арбелах (Гавгамелах). Имела место попытка военачальников Дария III заблокировать Персидские Ворота — проходы и перевалы из Суз в Персеполь и Экбатаны, но перед этим народы Месопотамии согласились с победой Александра. А Египет даже назвал его освободителем.

Все было совсем не так, когда Александр сделал попытку завоевать восточные провинции. Южные провинции, как я уже сказал, не имели особого значения, но северные — Бактрия, Согдиана и, пожалуй, еще Арейя — восстали, их лидеры, такие как Спитамен, одержали ряд побед над македонцами. Они доставили Александру так много неприятностей и продемонстрировали такое свободолюбие и личное достоинство, что он был вынужден принять самые суровые меры, направленные и на подавление, и на умиротворение непокорных. Он практически уничтожил вооружившееся против него население (возможно, тем самым повлияв на мировую историю, поскольку была разрушена преграда от Северного Турана) и женился на дочери самого гордого из вождей Согдианы. Царица — Роксана — славилась своей красотой, но вряд ли это был союз по любви. Этот брак был чисто политическим решением, призванным заставить бунтарскую провинцию почувствовать себя частью империи. Новая царица, разумеется, имела собственную свиту, состоящую из ее самых знатных соотечественников, в задачу которых входило использовать ситуацию наилучшим образом.

В нашу задачу не входит перечисление мелких подробностей о маневрах и контрманеврах, сумятице и беспорядках, сопутствовавших этим кампаниям. Мы хотим показать читателю лишь суть вещей, обозначить влияние происшедшего на мировую историю. Взглянув на карту походов Александра, мы сразу увидим, какие удивительно большие расстояния проходила его армия и какие чудесные новшества он открыл потрясенным европейцам в прежде неизвестных, сказочных землях. Если сегодня средний обыватель знает очень мало о пустынях Ирана, Герате, Мерве (совр. Мары. — Ред.) или Кандагаре, и все сведения черпаются из отчетов периодических британских или русских экспедиций, каким же полным невежество было в те времена, когда не было карт и путеводителей? Однако тогда эти провинции были богаче и более населенными, чем в наше время, возможно, климат был более умеренным. В любом случае македонцы и греки нашли там, по крайней мере, материальную цивилизацию, достигшую намного более высокого уровня, чем их собственная. В наибольшей степени превосходство выражалось в обработке золота и серебра, закалке стали, производстве тканей и украшений, выращивании деревьев и цветов. В общем, состоятельные люди окружали себя изысканной роскошью, доселе неведомой пришельцам. Македонцы начали остро ощущать свою примитивность, невоспитанность и вульгарность, но вместе с тем превосходство в вооружении. И был сделан первый шаг в соединении политики и интеллекта эллинизма с утонченными манерами и элегантной роскошью Востока.

Покорив все страны, которые ранее завоевали персидские (а до них — мидийские. — Ред.) цари, Александр почувствовал, что ему нечем заняться. Надо было определить другие территории, которые можно было бы покорить. Народные предания приписывают ему планы установления собственного господства не только над обитаемым миром, но и проникновения за пределы всего, что было известно и знакомо. Утверждают, что он желал достичь места, где на востоке встает солнце, фонтана жизни и убежища ночи. Все эти преувеличения не являются чистой воды выдумками, а лишь говорят о том, что окружавшие его люди чувствовали в нем жажду странствий, стремление к новому, неизведанному. Александр уделял больше внимания не вопросам управления своими обширными владениями, а грезам о новой ошеломляющей славе. Его влекло к таким пространствам, которые ни одно человеческое существо не сможет контролировать. До сих пор на всех своих территориях он устанавливал режим военной оккупации, при котором сбором налогов занимались гражданские чиновники. Его столицей была не Пелла, Александрия или Вавилон, а полевой лагерь, в котором была роскошная мебель, проводились помпезные церемонии и выполнялись сложные правила этикета, которым Александр научился у своих врагов. У нас нет оснований полагать, что он остановился бы (если, конечно, войска не начали бы роптать, как на окраине Индии), пока не прошел через Индию и Бирму или Китай до Желтого моря, поскольку жажда новых завоеваний становилась лишь сильнее, став страстью, с которой он не мог справиться.

Когда Александр покорил Согдиану и Бактрию, он оказался перед преградой — высокими горными хребтами Гиндукуша; он слышал, что южнее нес свои воды Инд и раскинулось плато Декан. Там, за горами, жили великие народы, со слонами и колесницами, иной культурой, языками и религией. Ни горы, ни реки не могли остановить Александра. Он перешел Гиндукуш вместе со своей большой армией — на подобное вряд ли решится и современный военачальник, ему покорились перевалы и Хайберский проход. Он переправился через Инд и Гидасп (совр. Джелам. — Ред.), причем на виду у большой вражеской армии. Он покорил нового врага и получил всех его слонов, в его руках оказался весь Пенджаб, и он уже был готов двинуться в глубь Индии, но его армия — македонские войска — отказались следовать за ним. Они устали от боев и прочих трудностей, очень страдали из-за климата, особенно от летних муссонных ливней, а также от снега азиатских высоких гор. У них было больше богатств, чем можно было унести, то есть более чем достаточно, чтобы жить в роскоши до конца своих дней. Но самое главное, они видели, что тех, кто стал жертвами случайностей войны, сменяли азиаты. Так что, когда больше не станет ветеранов, Александр возвратится домой из дальних стран со странными людьми, которые станут командовать в его владениях.

И Александр был вынужден отступить. Но мы можем не сомневаться, что он поклялся рано или поздно призвать к порядку свое мятежное войско и продолжить дело своей жизни. Его возвращение южным путем, плавание по Инду и марш через Гедросию были скорее географическими экспедициями, чем военными кампаниями, даже несмотря на то, что на Инде не обошлось без боевых действий. А однажды, штурмуя город Малли, он не только первым взобрался по лестнице, но и ворвался в город, где был тяжело ранен и едва не погиб раньше, чем его воины успели прийти ему на помощь. Однако подобные приключения были для него тем же, что охота на крупного зверя у обычных людей.

Рассказывая об империи Александра, мы не станем акцентировать внимание на ее индийских провинциях, за исключением тех, где прослеживается эллинистическое [3] влияние, — а таковых немного. Даже Бактрия очень скоро отказалась от единства с Западом и начала проводить собственную политику. Если Александр не присоединил надолго Пенджаб — Пятиречье — к территории бывшей империи Дария III, он, по крайней мере, познакомил индийцев с западным могуществом и предприимчивостью. Он заставил их перейти к обороне и опасаться вторжения, то есть вступить в длительное противоборство, которое по сей день продолжается между азиатами и наследниками империи франками.

Сейчас нам важно рассмотреть организационные мероприятия, которые провел Александр, вернувшись в Вавилон, ставший на короткое время его столицей. Вероятно, первым делом он занялся реорганизацией армии, вводом в нее азиатов, которых обучал воевать по-македонски. Постепенно их стало больше македонцев, которые опять взбунтовались, но справиться с монархом уже не смогли. Он сразу уволил их со службы, тем самым усмирив. Александр приказал всем ветеранам вернуться в Европу — после долгих и изнурительных военных кампаний они стали менее боеспособными и одновременно более опасными, поскольку проявляли недовольство. Имея новую армию и новую организацию — очевидно, он сделал боевые порядки пехоты более свободными и легкоуправляемыми, чем грозные, но неповоротливые фаланги, — Александр собирался начать новые завоевания. Мы не знаем, хотел ли он покорить Аравию, а потом двинуться к Карфагену и Геркулесовым столбам, или он был наслышан о римлянах и их упорной пехоте и думал, что путь к славе лежит через Италию. Патриот Ливий считает, что римляне тогда сумели бы его остановить [4]. Мы, смотрящие на вещи беспристрастно, уверены, что Рим был бы покорен довольно быстро, хотя это было бы связано с кровопролитными сражениями и большими потерями. Если Ганнибал достаточно уверенно поначалу разбил римлян, которые в его дни были намного сильнее, легионы не смогли бы устоять под ударами армии Александра. К тому же македонцы располагали осадными машинами для штурма крепостей, которых не было у Ганнибала. Поэтому мы имеем все основания утверждать, что Рим бы пал. Но с той же уверенностью мы заявляем, что после смерти Александра он вернул бы независимость и все вернулось бы на круги своя, с той лишь разницей, что эллинистическая культура проникла бы в Италию четырьмя поколениями раньше.

Вряд ли Александр считал, что эта кампания сравнима с его военными кампаниями на Востоке, где чудеса великолепной и неизвестной цивилизации лишь слегка приоткрылись перед его жадным и удивленным взором. Что такое Тибр и По в сравнении с Гангом и Брахмапутрой?

Ясно одно: прежде чем пускаться в новые авантюры, Александр должен был навести порядок на уже завоеванных территориях. А порядка там не было. Он обнаружил, что авантюристы греки и даже македонцы, которых он сделал губернаторами провинций, оказались слабы перед искушениями. Они слышали о его триумфальном шествии на Восток и, очевидно, не ожидали его возвращения, по крайней мере скорого. Они разоряли царские гробницы, угнетали подданных, всеми способами накапливали сокровища и даже брали на себя царскую власть. Конечно, эти губернаторы во время длительных отлучек Александра должны были обладать существенной властью. Антипатр в Македонии и Антигон во Фригии были давно проверенными близкими людьми. Они уже давно обзавелись собственными придворными. До Александра доходили жалобы на, мягко говоря, спорные действия Антипатра, на что он неизменно отвечал, что доверяет Антипатру и никому не позволит вмешиваться. Вавилонский казначей Гарпал присвоил деньги и бежал в Афины, где его появление с сокровищами и подкуп чиновников вызвали беспорядки, закончившиеся бегством Демосфена. До нас также дошла информация о том, что в Египте грек, отвечавший за финансы, повел себя неподобающим образом — всячески вымогал и отнимал средства у подданных. В общем, все указывает на то, что в империи были необходимы реформы и, помимо военных губернаторов и фискальных чиновников, была необходима некая гражданская централизованная система управления империей.

Монета Филиппа II Македонского

Доселе монаршей столицей фактически был лагерь Александра, который перемещался по мере ведения кампаний часто в самые отдаленные территории. В этом лагере было все — домашняя челядь, секретари, которые вели записи ежедневных событий, военный штаб с адъютантами и ординарцами. Александр садился ужинать с пятьюдесятью или шестьюдесятью гостями, и, пока он предавался чревоугодию и возлияниям, пронзительные звуки труб возвещали об этом всей армии. Излишества этих застолий были широко известны. За едой велись разговоры о храбрости великого полководца, его успехах в охоте и войне. Обычно пиршества длились до утра. Дневные труды и ночные излишества плохо сказывались и на самых здоровых людях. Молодые быстро старели, старые — умирали. В дошедших до нас рассказах об Александре в возрасте 32 лет он предстает зрелым мужчиной, давно позабывшим о веселье юности, израненным, несдержанным и забывающим о заботах только во время ночных загулов. Не нужно никаких предзнаменований, чтобы окружающие его люди поняли: такая жизнь не может продлиться долго. После возвращения Александра в Вавилон последовало несколько ночей беспробудного пьянства, и у него началась лихорадка. Народ встревожился. До нас дошли бюллетени о состоянии здоровья героя, распространявшиеся в армии. Друзья призвали оракулов, которые не смогли сказать ничего хорошего. Македонцы попрощались с монархом, который впал в беспамятство и не мог произнести ни слова. Потом народу сообщили, что Александр умер, и империя лишилась хозяина.

Даже самых стойких охватил ужас. И пока тело Александра лежало в лагере, покинутое потрясенной челядью, тишину города нарушили возбужденные крики. В кромешной тьме повсюду сновали люди с факелами, желая получить хотя бы какую-нибудь информацию о ситуации, понять, что будет утром. Многие громко стенали, но не горюя об умершем монархе, а предвидя несчастья, ожидающие их впереди.

Хуже всех было азиатам. Александр был их отцом и защитником против тирании македонцев и греков. Но даже македонцы, которые в последнее время постоянно выражали недовольство и бунтовали, втайне знали, что настоящий источник их превосходства над другими людьми теперь иссяк.

Глава 5

ПРОБЛЕМА ПРЕСТОЛОНАСЛЕДИЯ

Конфликт разных интересов не заставил себя долго ждать и, прежде всего, коснулся наследования трона. У Александра был брат, слабоумный Филипп Арридей, сын фессалийской танцовщицы (Филинны. — Ред.), и незаконнорожденный сын Геракл от Барсины, вдовы лучшего греческого военачальника Дария — Мемнона; его супруга Роксана ожидала наследника. Кроме того, еще была Статира, дочь персидского царя, на которой он недавно женился.

У всех претендентов были сторонники. Но только сторонники ратовали не за членов царской семьи, а за собственные интересы. Нельзя забывать и о матери Александра Олимпиаде, обладавшей диктаторским характером, которую очень любили македонцы, поскольку она была матерью их героя, а также о Клеопатре, сестре Александра, царствовавшей в Эпире. Ну и, наконец, была еще Кинана, дочь Филиппа II от фракийской жены (неверно — она была дочерью иллирийки Аудаты, первой жены Филиппа II. — Ред.). К сожалению, рано умерший Александр не оставил взрослого наследника, и потому все претенденты имели некоторые шансы на успех, пока царица Роксана не родила ребенка.

Первые конфликты начались еще до похорон. Тогда выяснилось, что конница и прежде всего конная гвардия, которой в то время командовал Пердикка, отдавали предпочтение небольшому совету, который дождался бы рождения законного наследника. Но пехота под командованием Мелеагра провозгласила государем Филиппа Арридея. Ситуация быстро накалилась, перейдя в опасный кризис, но все же был достигнут компромисс. Вся армия, и пехота и конница, прошла между двумя половинами принесенной в жертву собаки — в полном соответствии с весьма своеобразным и, безусловно, варварским древним македонским обычаем. После него имел место учебный бой, тоже согласно обычаю, в котором пехота выступила против кавалерии. В прежние времена силы могли считаться равными, но после военных реформ Александра и приобретением слонов, которые тоже считались кавалерией, пехота стала совершенно беспомощной в бою на открытой местности. Слонов можно было использовать, чтобы разрушить фалангу, после чего дело завершала кавалерия. В общем, учебный бой перешел в серьезное столкновение. Пердикка потребовал выдачи тех, кто осмелился предвосхитить события, провозгласив монархом Филиппа Арридея. Было выдано тридцать человек — по самым скромным оценкам. И их насмерть растоптали слоны. Таково было явное доказательство азиатского варварства в вопросах наказания, воспринятое македонцами и оставшееся пятном на эллинистической эре.

Компромисс заключался в следующем: Филипп Арридей должен был остаться номинальным монархом до рождения и взросления законного наследника. Пердикка становился регентом, который должен заниматься делами армии и заботиться об имперских интересах. Разные высокие должности были отданы его друзьям и соперникам, причем самые талантливые из них были посланы управлять провинциями империи в качестве сатрапов, обладающих полной военной властью. Человеком, который настоял на этой мере и выполнил ее, был Птолемей, сын Лага, чрезвычайно деятельный и доверенный военачальник Александра, впоследствии его историк. Он предпочел покинуть центр событий и быть высланным в провинцию с перспективой солидного дохода и создания собственного царства. Он немедленно выехал в Египет, из которого создал процветающее царство.

В краткой истории нет возможности рассказать о распределении всех провинций, тем более что в течение следующих нескольких лет ситуация неоднократно менялась. Лишь немногие назначения, например Птолемея, оказались более постоянными. Македония была отдана Антипатру, старому регенту этой провинции, и он оставался в ней до конца своих дней. Он был убежденным и преданным сторонником царской семьи, ее верным защитником и даже лишил наследства своего сына Кассандра, злейшего врага Александра и его семьи. Позже этот принц вернул то, что считал своим наследством, но его слабые и никчемные дети были свергнуты Деметрием, и потомки Деметрия и Филы, дочери Антипатра и сестры Кассандра (начиная с Антигона II Гоната, основателя династии Антигонидов, правившей в Македонии в 277–168 гг. до н. э., в 166 г. до н. э. в римской тюрьме умер последний представитель династии Персей. — Ред.), владели троном Македонии до тех пор, пока страну не поглотила Римская империя.

Стабильным оказалось и государство Селевкидов. Оно еще не появилось, хотя сам Селевк уже был отличившимся военачальником, и Пердикка сделал его вторым человеком в армии после главнокомандующего. Но тогда Селевку было всего 30 лет, и ему сильно мешали старые ветераны, оттеснявшие его в сторону. Двое самых популярных и важных — Кратер и Леоннат — были убиты. Причем последний погиб в сражении с греками, в тот самый момент, когда он и Клеопатра, сестра Александра и вдова царя Эпира, собирались вступить в брак и заявить о своих правах на империю. Третий — Лисимах — скрылся в своей сатрапии Фракии, где годами вел с переменным успехом военные действия с варварами, и однажды даже был взят в плен, но к концу жизни добился огромного могущества и управлял не только Фракией, но и значительной территорией на западе Малой Азии. Позже (с 283 по 133 гг. до н. э.) на западе Малой Азии правили Атталиды, основавшие Пергамское царство. Четвертый ветеран — Антигон, — который еще при Александре в течение десяти лет был сатрапом Фригии и стал там очень популярным, получил приказ от регента Пердикки покинуть свою провинцию и вести армию на помощь Эвмену в Пафлагонии, стране, которая протягивалась от Синопа до Трабзона и Кавказа. (Пафлагония на севере Малой Азии протягивалась от Гераклеи (совр. Эрегли) через Синоп до реки Галис (совр. Кызылирмак). Восточнее был Понт. — Ред.)

Теперь мы познакомимся с двумя людьми, которые в течение нескольких лет будут властвовать в Азии. Это Эвмен, личный секретарь Александра Великого, умный молодой человек из Кардии, который сам устроил свою судьбу, получил повышение через головы многих благородных македонцев, которые, естественно, его ненавидели, и Антигон, самый талантливый из военачальников Александра, сделавший самую успешную (или самую опасную, как посмотреть) попытку взять в свои руки всю империю. Эвмен был предан царской семье. В качестве министра и сторонника он был велик, а в качестве независимого правителя его никогда бы не признала македонская армия. Поэтому он оставался пассивным, когда Пердикка был регентом, и оказался единственным сатрапом, так поступившим. Все остальные старались создать, по крайней мере, независимые государства, а самые честолюбивые — захватить всю империю. Одни делали это с помощью брачных уз с царской семьей, другие рассчитывали только на силу оружия.

Так началась борьба, которая длилась сорок пять лет. Большинство соратников и последователей Александра в ней сгинули. Мы не можем в этой книге уделить внимание всем деталям этой борьбы. Остановимся только на кампаниях, которые нашли отражение в литературе, и на главных идеях, лежащих в основе противоборства. Из войн, имевших место сразу после смерти Александра, упомянем о трех. Первая — это нападение регента Пердикки на Египет. После того как он собрал непокорных сатрапов и Антигон бежал в Европу, Пердикка напал на Птолемея с намерением сокрушить его. Поводом для войны стало то, что Птолемей перехватил в Сирии великолепный погребальный кортеж Александра, направляющийся к месту захоронения, указанному регентом (вероятно, это святилище Зевса Амона (на полуострове Халкидики. — Ред.), мавзолей македонцев), и перевез его в Мемфис, а впоследствии в Александрию. Люди считали, что легендарный герой, даже мертвый, не принесет мира и благословления тому городу, где упокоится его прах. А учитывая, что несколькими годами позже Эвмен сумел благодаря выдумке о царском шатре и духовном присутствии монарха успокоить македонцев, можно утверждать, что Александр Великий постепенно становился своего рода фетишем, который присутствовал в самых разных романтических преданиях, веками передававшихся из уст в уста.

Птолемей встретил неприятельскую армию, нанеся ей потери при попытке переправы через Нил. В начавшейся неразберихе обозленные солдаты убили Пердикку. Стоит указать на необычайную трудность вторжения в Египет, если нет крупного и сильного флота, но, даже если он есть, это задача не из легких, поскольку флоту приходится следовать вдоль побережья, где на несколько сот километров нет удобных гаваней. Антигон, достигнув зенита могущества, попробовал это сделать и потерпел неудачу. В этом и заключался секрет дальнейших успехов Птолемеев. Даже римляне опасались особенностей географического положения Египта и власти, которую имеет ее правитель, поэтому они, подчинив эту страну, старались не допустить, чтобы неограниченную власть здесь получил честолюбивый и способный человек.

Тем временем Антипатр вел с греками военную кампанию, получившую название Ламийская война, в которой греки пытались отстоять свою свободу. Под командованием Леосфена они нанесли Антипатру поражение и осадили военачальника ветерана в Ламии (Малида). Он находился в бедственном положении даже после смерти Леосфена, который был убит в стычке [5]. С помощью войск из Азии и отряда Леонната, который, однако, погиб в бою, но в еще большей степени с помощью времени, которое разрушило все конфедерации, столкнувшиеся с деспотическим врагом, Антипатр в конце концов одержал победу при Кранноне (322 до н. э.) и навязал свои условия грекам. Будучи решительнее и, возможно, практичнее, чем Филипп после битвы при Херонее (338 до н. э.) и Александр после разрушения Фив (335 до н. э.), он настоял на казни политических лидеров, возглавивших республиканскую оппозицию. Демосфен и Гиперид встретили свою судьбу (Демосфен покончил жизнь самоубийством, Гиперид погиб от руки македонян), и уже только это сделало войну Антипатра известной. В остальном его действия по наведению порядка в Греции не были суровыми. Он установил некоторые привилегии, лишил бедняков политических прав и с помощью македонских гарнизонов обеспечил порядок в стране.

О Демосфене и Эвмене писал Плутарх, создавший «Жизнеописание Демосфена» и «Жизнеописание Эвмена». Когда преемники-диадохи собрались в Трипарадейсе в Сирии, чтобы договориться о новом распределении, Антипатр и Птолемей утвердились в своих правах, так же как Антигон во Фригии, а Селевк получил Вавилон. Но Эвмен, который был союзником Пердикки, убил в бою Кратера, самого популярного из всех военачальников, и Неоптолема и поэтому был объявлен македонцами государственным преступником. Его способности и доказанная верность царскому дому дали ему такую власть в своей провинции, что покорить ее оказалось не так просто. И следующие годы были полны продолжительными кампаниями, осадами, победами и поражениями обеих сторон. Шла большая война между Антигоном и Эвменом. Они временами даже встречались и пытались договориться, однако их интересы всегда были слишком разными. Оба были слишком честолюбивы, чтобы согласиться на роль второго плана, и слишком подозрительны, чтобы сложить оружие. В конце концов выиграл Антигон, благодаря предательству македонских ветеранов Эвмена, и тот в 316 г. до н. э. был убит. Это было в Персии, и Антигон получил в свое распоряжение восточные провинции с их огромными богатствами. Коалиция, образованная против него Эвменом, распалась, и Антигон стал организовывать жизнь в Азии сообразно своим желаниям.

Единственным серьезным препятствием оказался Селевк, популярный в народе сатрап Вавилона. Антигон попытался вызвать его на суд, в исходе которого можно было не сомневаться, но Селевку с большим трудом удалось скрыться в Египте, где он решил дождаться лучших времен. А пока хозяином в Азии стал Антигон, явно не являвшийся ярым сторонником царского дома. Он стремился к полному суверенитету для себя лично, а затем и для своего сына Деметрия, который казался вероятным кандидатом на место Александра.

Тем временем в европейских провинциях продолжались волнения. Пока был жив Антипатр, он поддерживал некое подобие мира. Но после его смерти и, тем более, когда стало известно, что он оставил доверенное ему регентство Полисперхонту, одному из своих товарищей по оружию, а вовсе не своему сыну Кассандру, в землю были брошены семена будущих войн. Кассандр, с самого начала отвергавший возможность подчинения детям Александра, выступил против Полисперхонта. Последний, столкнувшись с трудностями, выпустил одну из многих абсурдных прокламаций, дающих свободу всем грекам, которые впоследствии выпускались всеми правителями, ищущими их поддержки, — Антигоном и его сыном, Птолемеем и другими. Но целью всегда было обеспечение более прочного господства над Грецией.

Эта борьба между разными группировками нас в данный момент не интересует. В целом Кассандр был успешным: он вернул мир и порядок в Афины — и это после позорных обещаний Полисперхонта и глупой пародии на монарха — Филиппа Арридея. Плутарх оставил нам описание этих времен, которое никто из прочитавших его не сможет забыть. В последних сценах «Жизнеописания Фокиона» мы видим, как афинский сброд может использовать свою так называемую свободу. Все это было остановлено Кассандром — во всяком случае, он сделал все, что было в его силах. В Афинах ученик Аристотеля Деметрий Фалерский (Деметрий из Фалерона), литератор и сибарит, поддерживал спокойствие с помощью македонского гарнизона, расположенного рядом — в Пирее.

Кассандр никогда не был полновластным хозяином Греции. Ему всегда приходилось противостоять представителям царской семьи, и только благодаря их внутренним распрям он мог вынашивать далекоидущие планы. Олимпиада, мать Александра, преданная своему сыну и его наследнику, какое-то время держала в руках Македонию и приказала убить Филиппа Арридея и его супругу Эвридику, внучку Филиппа II, чисто мужское честолюбие которой делало ее опасной. Она вполне могла пойти на устранение законного наследника, пока еще маленького ребенка. Но Олимпиада в своем мстительном порыве не ограничилась только этими претендентами. Она открыто свирепствовала, казнив многих сторонников Кассандра, и снискала такую сильную ненависть, что только ее большой авторитет заставил посланных к ней убийц сомневаться. Олимпиада умерла, как и жила, несломленной. Она использовала все свои силы и энергию для защиты внука, но столкнулась с таким множеством трудностей, которые ни одна женщина не смогла бы преодолеть.

Благодаря соглашению, заключенному соперничавшими сатрапами в 311 г. до н. э., после четырехлетней борьбы, в которой коалиция старалась одолеть Антигона, а Антигон — разгромить коалицию, Кассандр стал правителем Македонии, а Роксана и ее сын, которых смерть Олимпиады сделала пленниками, остались под его опекой, пока не повзрослеет наследник. Никто не осмеливался подвергать сомнению права мальчика, и каждый честолюбивый лидер делал вид, что отстаивает их, защищает от посягательств противников. Но Кассандр был единственным из диадохов, принявшим жестокое и хладнокровное решение уничтожить все семейство Александра и стать полновластным царем Македонии. Он женился на дочери Филиппа II (отца Александра) и снова завоевал авторитет, который имел Антипатр, прежде чем завещал власть Полисперхонту. Кассандр решил держать наследника и его мать под стражей в Амфиполисе. А когда в народе стали раздаваться голоса, сочувствовавшие несчастному царству, и его, и Роксану по приказу Кассандра тайно умертвили в 309 г. до н. э.

Монета Деметрия I

В истории мало найдется примеров столь трагических судеб, как та, что постигла этого тринадцатилетнего мальчика, взросления которого с тревожным нетерпением ждал весь мир. Он родился, не имея отца, который мог бы его защитить, и с раннего младенчества его перевозили из лагеря в лагерь, из провинции в провинцию. Он был лозунгом для разных группировок, покровом для амбиций, оправданием для убийств. Его растили две женщины, готовые ради него на все, — мать и бабушка. Постепенно им стали пренебрегать, ограничили его свободу, поместили в заточение. Будучи номинальным главой всего восточного мира, он стал пленником жестокого и безжалостного деспота. В конце концов он исчез, как исчезали некоторые английские принцы в Тауэре, его судьба так же печальна, как судьба Людовика XVII и Roi de Rome (Наполеона II, p. 1811 — ум. 1832, сына Наполеона Бонапарта от дочери австрийского императора Франца I Марии Луизы. — Ред.), с той разницей, что в истории не осталось никаких сведений о его личности, его характере. Его облик есть на монетах, на них он помпезно назван царем Александром, великим господином, благословенным, живущим вечно. Но для нас, впрочем, как и для людей, сделавших надпись, высокородный ребенок был не более чем именем. Но его фигура столь трагична во всех отношениях, что даже величайшие страдальцы, чьи героические муки известны всему миру, едва ли могут претендовать на более высокое место в иерархии мучеников.

После смерти царевича и его матери, последовавших вскоре после смерти Олимпиады и ее противников Филиппа Арридея и Эвридики, все претензии на поддержание и защиту династии Александра были отброшены. Его сестра Клеопатра жила вдовой в Сардах, и ее расположения добивались многие. Но те, кого она могла бы выбрать, Леоннат и Пердикка, погибли раньше, а других кандидатов она отвергала, как недостойных. Антигон держал ее при себе, а когда она в конце концов согласилась выйти замуж за Птолемея, чтобы избавиться от контроля, Антигон приказал ее убить, чтобы не дать правителю Египта возможность получить превосходство. Так приказал долго жить последний законный претендент на имперскую корону. На какое-то время выдвинулся незаконнорожденный сын Александра от Барсины Геракл, ставший обычной марионеткой, способной укрепить позицию всевозможных авантюристов, стремящихся к власти, но в 309 г. до н. э. и он был убит, как и все остальные.

Глава 6

ПОСЛЕДУЮЩИЕ ВОЙНЫ ДИАДОХОВ — ДО БИТВЫ ПРИ ИПСЕ (313–301 гг. до н. э.)

КАРЬЕРА ДЕМЕТРИЯ

Теперь мы подошли к моменту, когда все сатрапы, которые делали вид, что используют свое влияние в интересах царской семьи, стали независимыми правителями — царями. Начиная с 306 г. до н. э. монархия стала распространенной формой государственного управления во всей великой империи Александра. Титулы монархов не были переданы по наследству. Повторим, чтобы подчеркнуть: никто не выдвигал никаких претензий до смерти Александра Великого. Все считали, что он вел завоевания правомерно и владел своей империей по непреложному праву. Все последующие монархии пошли от него — в эллинской и восточной истории началась новая эпоха. Ее назвали эпохой эллинизма. Такие старомодные государства, как Спарта, больше не считались примерами для подражания. Отметим, что никто из сатрапов, каким бы могущественным он ни был, не осмелился назвать себя царем до тех пор, пока был жив хотя бы один член царской семьи. Зато потом они все стали царями практически одновременно: сначала Антигон и Птолемей, потом Кассандр и Лисимах; одним из последних бы Деметрий, получивший прозвище Полиоркет («Градоосаждающий»). Не было возражений и со стороны народов, чьим лозунгом была не только свобода, но и демократия. Афиняне первыми провозгласили Деметрия своим правителем (восстановившим здесь в 307 г. до н. э. демократический строй. — Ред.).

Такую ситуацию следует объяснить. Она, несомненно, в первую очередь, была вызвана грандиозностью влияния фигуры Александра на весь мир. Он наглядно показал, что абсолютный монарх — а он, по сути, таковым и являлся — может защитить и обогатить своих друзей, а также одолеть врагов, что не удавалось до того времени ни одной республике. Его нация, правящий класс которой взял бразды правления империей из его рук, сформировалась под влиянием монархических принципов. Итальянская республика еще оставалась в безвестности, греческие философы, ставшие важным элементом формирования общественного мнения, в своих трудах рекомендовали монархию. Они утверждали, что большинство людей, составляющих нацию, глупы и правление нескольких избранных или одной выдающейся личности — единственно возможная форма государственного управления для цивилизованных людей. Вряд ли этому стоит удивляться. В те времена никто не видел конца войнам между разными правителями, и в безопасности себя можно было чувствовать только под защитой могущественного и победоносного монарха. Нейтралитет означал уверенность в том, что ты будешь покорен одной из воюющих сторон или ограблен обеими сторонами по очереди. Более того, воюющие правители были слишком заняты и слишком непостоянны, чтобы оказывать тяжелое давление на местные свободы маленьких городов-государств. В целом все, что требовалось, — это вклад в войну людьми и средствами, и они щедро объявляли об освобождении греческих городов именно в этом смысле, об общественной автономии или праве вести свои местные дела по собственному усмотрению. Случающееся время от времени нарушение этих привилегий вооруженным вмешательством, отнюдь не редкое при упомянутых суверенах, считалось меньшим злом, чем постоянная тирания нуждающихся классов, которые в случае избирательного права для всех взрослых мужчин превращали свою политическую власть в источник ежедневного грабежа.

Был на самом деле один прием, который придет в голову каждому американскому читателю. С его помощью маленькие независимые государства могли обеспечить свою независимость, не подчиняясь иностранному монарху — я имею в виду принцип федерации. И, как и можно было ожидать, этот принцип применялся как средство уклонения от монархии. И небезуспешно. Кризис, случившийся около 306 г. до н. э., когда по всей территории империи Александра появились цари, показывает нам возникновение и развитие первой федерации, куда вошли приморские и островные города Леванта от Гераклеи Понтийской (совр. Эрегли. — Ред.) и Византия (позже Константинополь, ныне Стамбул. — Ред.) до Родоса, главного организатора системы. Эти города обладали преимуществом — были так хорошо защищены и снабжались морем, что их захват был практически невозможен, если противник не располагал сильным флотом, а этот род вооруженных сил был настолько силен у самой федерации, что вполне мог сдержать правителей, располагавших крупными сухопутными армиями. Итак, эта федерация свободных прибрежных и островных городов обеспечила себе уважение и внимание правителей соседних государств и занималась охраной торгового судоходства, обеспечивая свободу от пиратов и надежную систему морского права. Принятый на Родосе кодекс использовался вплоть до дней Римской империи.

Приведенные выше замечания поясняют ситуацию, сложившуюся в мире в 311–310 гг. до н. э., когда второстепенные претенденты на империю отпали, а пятеро стали хозяевами положения. Это Селевк, вернувшийся из Египта и ставший очень популярным в Вавилоне, и имевший власть, хотя и не абсолютную, в восточных провинциях. Далее следовал Антигон, во владения которого входила основная часть Малой Азии, Сирия и северная часть Месопотамии, но которому этого было мало, и он рассчитывал подчинить себе владения Селевка на Востоке. Он уже завоевывал восточные провинции в предшествующие годы и утратил их лишь потому, что его голова была забита проблемами, вызванными войной с Птолемеем за владение Сирией и, если возможно, Египтом, а также прибрежными городами Азии, которым Птолемей помогал флотом и средствами. Честолюбивые планы Антигона на северо-западе сдерживал Лисимах, чья власть, пока еще не твердая во Фракии, быстро становилась сильнее и после основания на Мраморном море новой столицы — Лисимахии распространилась и в Малую Азию. Коалиция Селевка, Птолемея и Лисимаха была усилена в Европе Кассандром, который неуклонно следовал политике отдельных царств, в то время как Антигон стремился единолично править всей империей Александра. Его власть была так велика, что он вполне мог считаться равным по силе всей коалиции, особенно с помощью его сына Деметрия, блестящего командующего, которого он отправил отобрать Грецию у Кассандра и произвести ложную атаку на своих противников на западе. О войнах Деметрия нам поведал Плутарх в «Жизнеописании Деметрия Полиоркета», и его рассказ не менее интересен, чем популярные произведения художественной литературы, и его меньше читают лишь потому, что исторический период, когда имели место все эти события, слишком сложен и недостаточно понимаем, и деяния этого военачальника не укладываются в привычные рамки. Мы хотим познакомить с ними читателей ближе.

Монета Деметрия I

Деметрий добился блестящих успехов в Афинах и по всей Греции. В Афинах его почитали, как защитника и освободителя. Его славили в храме богини-девственницы Афины в Парфеноне, хотя его привычки были свойственны скорее Дон Жуану. Парализовав Кассандра, Деметрий решил подчинить Родос и заставить его сильный флот присоединиться к силам Антигона. Если бы он добился успеха, Птолемей был бы сокрушен, потому что более сильный флот позволил бы Антигону высадить свои превосходящие сухопутные силы в Египте, избежав проблем, связанных с нападением на эту страну через Палестину и пустыню Синайского полуострова.

Так что внимание всего мира было приковано к великой осаде Родоса (305–304 до н. э.), где Деметрий использовал все имевшиеся в его распоряжении средства осады, а жители Родоса, получавшие активную помощь от Птолемея людьми, припасами и средствами, проявляли ничуть не меньшее упорство в обороне. К счастью, он не смог полностью блокировать город, и осада напоминала осаду Севастополя, который нападавшие пытались сломить обстрелом и атакой, а защитники постоянно получали помощь извне. Деметрий вел активный обстрел города. После Александра осадные машины получили значительное усовершенствование и не только могли метать камни и другие снаряды на расстояние 300 и более метров, но также могли разрушать стены, при этом, в отличие от обычных таранов, находились от них на значительном удалении. Действие большой осадной машины, которая использовалась Деметрием и называлась «захватчик города», можно сравнить с бортовым залпом старого линейного корабля, у которого снаряды вылетали из орудийных портов на нескольких палубах. Она имела несколько этажей, защищалась невыделанными шкурами и навесами от вражеских снарядов и имела внутри много людей, а также метательных машин меньшего размера, то есть имела возможность и обстреливать укрепления, сметая с них защитников, и ломать стены. Но все это оказалось бесполезным против Родоса, жители которого поддерживали постоянную связь с Египтом по морю, систематически перехватывали снабженческие грузы Деметрия и проявляли отчаянную храбрость при защите своих домов. (Родос понес тяжелейшие потери и едва держался, но и Деметрий устал. Кроме того, его силы потребовались в других местах. — Ред.)

Одновременно воюющие стороны обменивались пустыми любезностями, благодаря чему война в конце концов стала повседневным занятием высших классов и велась как часть политики, а не из страсти или принципа. Жители Родоса всячески старались сохранить нейтралитет. Они пошли на уступки по всем вопросам, кроме одного: они не хотели участвовать в активных военных действиях против Египта и отдать Деметрию для гарантии сотню своих заложников. Когда военные действия начались, стороны согласились возвращать пленных за пять мин за раба и десять — за свободного человека, что было очень высокой ценой, в сравнении с двумя минами (ок. 8 фунтов стерлингов — напомним, что фунт стерлингов во времена написания книги соответствовал 7,32 г чистого золота. — Ред.), обычной платой в дни Геродота и до него, в частности по всему Пелопоннесу. Когда жители Родоса узнали, что Деметрий захватил картину художника Протогена, изображающую историю Иалиса (одного из трех городов на Родосе), и просили пощадить картину, то Деметрий ответил, что скорее сожжет изображение своего отца, нежели покусится на произведение великого художника. Постоянно прибывали посольства из нейтральных государств всего греческого мира, предлагая свое посредничество, и заключались перемирия, во время которых обсуждались условия соглашения. Когда наконец Деметрий увидел, что осада может продлиться еще достаточно долго, чтобы повредить его интересам в других местах, он все же согласился на заключение мирного договора, причем на условиях, очень похожих на те, что первоначально предлагали жители Родоса. Они пошли на уступки в требовании заложников, оговорив условие, что те не должны занимать высокие государственные посты. Можно предположить, что это спасло главных магнатов, которых первоначально требовал Деметрий, от проживания (безусловно, в роскоши и комфорте) в Эфесе — городе, предназначенном для них.

Осада Родоса подтвердила силу и упорство, а также умеренность и здравый смысл республики Родос и укрепила ее позиции лидера в союзе торговых городов — наподобие Ганзейского союза. Несомненно, именно этот союз морских городов подсказал более мелким и малоизвестным государствам Греции, что необходимо создавать аналогичные союзы или укреплять и расширять те, что уже существуют. Среди нейтральных государств, предлагавших посредничество при осаде Родоса, были этолийцы, впоследствии ставшие практически лидерами греческого мира. Ахейский союз также существовал, но был малоизвестным. Только через поколение или даже два важность этой федерации стала очевидной. Однако уже сейчас она накапливала то, без чего невозможна власть, — богатство. Мы знаем, что торговля Леванта после падения Тира перешла к греческим морским городам азиатского побережья и островов и так обогатила их, что сделала их флот и финансы важными элементами в оценке общей расстановки сил. Подобным же образом и богатства, накопленные этолийцами, ахейцами и жителями Аркадии, которые издавна покидали свои горные долины, чтобы служить наемниками, теперь стали настолько велики, что они обогнали в комфорте и роскоши жителей более старых городов, которые пришли в очевидный упадок.

Пока внимание всего мира было приковано к другим событиям: Антигон возобновил свои попытки добиться господства, а коалиция Селевка, Лисимаха, Птолемея и Кассандра — сокрушить его власть. Силы противоборствующих сторон все еще были примерно равны. Центральное положение Антигона в Сирии (там, на Оронте, он основал столицу, названную в честь себя — Антигония) давало ему возможность сражаться с каждым из союзников отдельно, затруднив их соединение. Он отправил Деметрия в Грецию, и тот постепенно теснил Кассандра на север и собирался в ближайшем будущем покорить его. Но надежды Антигона рухнули из-за двух непредвиденных трудностей — стратегических способностей Лисимаха и оказавшихся громадными сил Селевка. Последний не появлялся в поле нашего зрения десять лет, во время которых, насколько нам известно, он вел кампании на восточной границе и среди тех народов, которых Александр скорее запугал, чем систематически подавил и усмирил. Пор, его верный подданный, был убит, появились другие претенденты. В дни Селевка приобрел большое могущество за Индом великий азиат Чандрагупта, и Селевк (после боев, в общем успешных для себя) предпочел договориться с ним, купив союз с ним путем уступки тех восточных провинций, которые лежат за великими пустынями Ирана, — Гедросии, Арахосии, Парапамисад (а также Арейи и Дрангианы; кроме того, Селевк отдал Чандрагупте в жены дочку. — Ред.). Но сам он получил 500 слонов и сокровища, такие большие, что смогли возвести его в лидеры диадохов.

Ника Самофракийская, памятник победы Деметрия Полиоркета над флотом Птолемея в битве у Саламина (Кипр) в 306 г. до н. э. А — сохранившиеся остатки; В — реставрация внешнего облика; С — монета Деметрия; D — реконструкция (с монеты) всего памятника

Его поддержка, однако, опоздала. Он не мог идти через Месопотамию и Сирию, не победив Антигона один на один. Ему пришлось идти через Армению, а этот маршрут оказался чреват большими трудностями. Тем временем Лисимах, ожидавший помощи раньше, вторгся в Малую Азию с севера и преодолел все препятствия до гор, опоясывающих Фригию с юга. Но поскольку руки Антигона были развязаны, а Птолемей был робок и вял, отклонившись в Палестину, Лисимах оказался перед лицом превосходящей силы и вдали от своей оперативной базы — Геллеспонта. И тогда он проявил свои качества блестящего военачальника. Он соорудил укрепления, отказался от сражения и вынудил Антигона предпринимать регулярные попытки осады, тем самым выиграв ценное время. Когда же атака его оборонительных линий стала неминуемой, он неожиданно отошел на юг, где повторил ту же тактику, причем с большим успехом. Так прошло все лето 302 г. до н. э.

Тем временем Птолемей добрался до Тира, но остановился и отступил, получив ложное известие о поражении Лисимаха. О подходе Селевка ничего не было известно. Все ждали, но союзники были отделены друг от друга, как уже было сказано, и не имели связи. Наконец появился Селевк. Как раз в это время Лисимах, находясь в своем укрепленном лагере, испытывал большие трудности. Он противостоял не только Антигону — тот послал за своим сыном Деметрием, как раз тогда, когда тот готовился одержать решающую победу над Кассандром. Более серьезная война затмила бои местного значения, и оба противника решили, что в Греции должен быть мир, пока они отправят свои силы на другой театр военных действий. Деметрий имел более сильный флот; он также неоднократно перехватывал помощь Лисимаху, отправленную из Македонии по суше. Если бы кампания затянулась, если бы Антигон уклонился от решающего сражения, империя вполне могла бы перейти в его руки. Но он был стар, нетерпелив и упрям. Он и его сын Деметрий встретили на поле у Ипса во Фригии в 301 г. до н. э. объединенные силы Лисимаха, Кассандра и Селевка. У последнего было 480 слонов и крупная кавалерия, которой командовал принц Антиох. Бой был кровавым. В сражении Деметрий с его кавалерией сыграл роль принца Руперта (времен войн Карла I с парламентом в Англии. Деметрий, как и Руперт, увлекся преследованием разбитого противника на фланге, в то время как на главные силы Антигона обрушились фаланга и слоны Селевка — Ред.). В конце концов Антигон пал — ему был 81 год; его войска были разгромлены, а сын бежал с отрядом в несколько тысяч человек, но с сильным флотом.

Так закончилась последняя серьезная попытка захватить империю Александра целиком. Хотя Деметрий так никогда и не отказался от этой мечты. После многих приключений — он был беглецом, пиратом, претендентом на трон Македонии, потом македонским царем (после смерти Кассандра) — этот человек, постоянный источник беспорядков и волнений, был взят в плен Селевком и окончил свои дни в раздражающей праздности. Об этом интересном персонаже можно прочитать в «Жизнеописании Александра» Плутарха. Если верить ему, Деметрий был настолько популярным до самого конца, что многие города просили об его освобождении (чего настолько боялся старый Лисимах, что предложил Селевку 2 тысячи талантов, чтобы тот избавился от пленника). Он был столь очарователен, что его супруга Фила, сестра Кассандра, постоянно была рядом с ним, терпя его измены и политические браки, и свела счеты с жизнью, лишь потеряв все надежды на его успех. Он был так притягателен, что его благородный сын Антигон, основатель новой царской династии в Македонии, предложил свою собственную свободу и даже жизнь за своего донкихотствующего отца.

Когда было покончено с сыновьями Кассандра — один был убит своим братом, другой Деметрием, самым сильным местным претендентом на трон стал именно супруг Филы, но ему надо было бороться, с одной стороны, с Пирром, царем Эпира, имевшим ярко выраженные наклонности авантюриста, и с Лисимахом — с другой. Эти правители были под стать Деметрию если не в стратегии, то, во всяком случае, в престиже и популярности. Лисимах являлся одним из соратников Александра — этот титул в то время мог перевесить любые другие. Пирр был гениален, однако великодушен и благороден, в этом отношении Деметрий ему уступал. Но авантюры Деметрия в последующие годы занимают значительное место в ряду исторических хитросплетений и способны лишь сбить с толку читателей, а не дать им полезную информацию.

Глава 7

ОТ БИТВЫ ПРИ ИПСЕ ДО ВТОРЖЕНИЯ КЕЛЬТОВ (301–278 гг. до н. э.)

С битвы при Ипсе для диадохов началась новая эпоха. Лисимах и Селевк вынесли основное бремя сражений и захватили львиную долю добычи. Птолемей вел себя вяло и затем покинул их в весьма тяжелом положении. Поэтому Селевк взял города Финикии и Сирии, на которые претендовал Птолемей, утвердив на них свое право. Под властью Селевка оказался весь Восток. Его империя протянулась до линии, проведенной от Трабзона до Исса, где от владений Лисимаха ее отделяла своего рода нейтральная зона из небольших государств — Понта, Армении и Каппадокии, — которые, хотя и были незначительными, проводили собственную политику и имели династии, ведущие начало от персидских царей. Они были последними из великой империи Александра, подчиненными Римом. Митридат Понтийский и цари Армении фигурируют в документах как союзники или враги Римской империи, когда более крупные государства уже давно вошли в ее состав. Лисимах, с другой стороны, получил ценные владения в Малой Азии, одно из которых — Пергам — стало важным царством. Он был вторым по значимости царем и, если бы не неуправляемый Деметрий, безусловно, занял бы Македонию после смерти Кассандра. Последний владел теми европейскими территориями, которые сумел отстоять, возможно, ему было предназначено и царство Пирра, если бы он смог его взять. Кассандр умер от болезни (нечастый конец среди его «коллег» в те времена) в 297 г. до н. э., и грекам была предоставлена возможность защищать свою свободу, а Деметрию — строить козни и всячески стараться утвердиться на троне Македонии, одновременно держа мир в страхе перед его военно-морскими силами и стремлением занять место своего отца. Лисимах, Селевк и Птолемей бдительно следили друг за другом и колебались в выборе союзников.

Все эти правители, а также Деметрий и Пирр были связаны узами династических браков. Они имели столько жен, сколько хотели, очевидно не считаясь с желаниями предыдущих супруг. Так что все враждующие цари были родственниками. Скажем, дочь сицилийского тирана Агафокла вышла замуж за Пирра из Эпира и затем пожелала сменить его на более симпатичного Деметрия. Пирр в этот период был подающим большие надежды честолюбивым правителем. Хотя и не в союзе с Деметрием, он стремился расширить свое Эпирское царство за счет Македонии и, несомненно, добился бы успеха, если бы не сила Лисимаха. Этот фракийский монарх, несмотря на серьезные неудачи против северных варваров, захвативших в плен и царя, и его сына, правда впоследствии благородно их отпустивших, имел прочное и благополучное царство, а главное, талантливого и добродетельного сына Агафокла. Так что его династия могла бы утвердиться, если бы не тлетворное влияние Арсинои, дочери Птолемея, на которой он, старый человек, женился в знак союза после битвы при Ипсе.

Читателю будет трудно понять сложную семейную ссору, приведшую к смерти сначала Агафокла, потом его отца Лисимаха, затем Селевка и последующему переустройству восточного мира без приведенной ниже таблицы. Она начата, из соображений удобства, с Птолемея, и в ней упомянуты только те из его жен и детей, которые нас интересуют в контексте настоящей книги.

Птолемей I Сотер родился в 367 г. до н. э., стал царем в 306 г. до н. э., умер в 283 г. до н. э.

Читатель, изучивший эту таблицу, безусловно, увидит главную причину неразберихи, связанной с историей этого периода. Каждый правитель был тестем, зятем, шурином или деверем другого. Более того, количество используемых имен крайне ограниченно, и они часто повторяются, применительно к разным людям [6].

Семейная ссора, изменившая мир, началась следующим образом: чтобы заключить союз после победы при Ипсе, старый царь Птолемей отдал свою дочь Арсиною в жены своему сопернику и другу Лисимаху, который, со своей стороны, отправил свою дочь, тоже Арсиною, чтобы та вышла замуж за молодого Птолемея — Филадельфа. Это был второй сын великого Птолемея, который избрал его наследником трона, обойдя своего старшего сына — Птолемея Керавна, человека вспыльчивого и безрассудного, который сразу покинул страну и отправился искать счастья при чужих дворах. Тем временем старый Птолемей из соображений безопасности возвел своего сына на египетский трон еще при жизни и сам отрекся от престола в возрасте 83 лет. Он не покинул двор и стал подданным своего сына. Керавн, естественно, первым делом посетил фракийский двор, где царицей была его сводная сестра Арсиноя, а родная сестра — Лисандра — была замужем за наследником престола — галантным и очень популярным Агафоклом. Керавн и царица составили заговор против Агафокла и убедили старого Лисимаха, что тот — предатель, и Керавну было предложено убить его. Это преступление вызвало необычайные волнения и ненависть по всей стране. Родственники и сторонники убитого Агафокла обратились к Селевку, призвав его отомстить, что тот и сделал, выступив с армией против Лисимаха, которого победил и убил в бою, имевшем место где-то в районе Ипса. Это было в 281 г. до н. э. Птолемей I умер двумя годами раньше — в 283 г. до н. э.

Остался последний и самый великий — азиатский царь Селевк. Но он отказался от всех своих азиатских владений от Геллеспонта до Инда в пользу своего младшего сына Антиоха и собирался дожить то, что ему осталось, в доме своих предков — в Македонии. Однако при въезде в македонское царство Селевк был убит Птолемеем Керавном, которого привез с собой. В результате этот кровожадный авантюрист остался с армией, у которой не было лидера, в царстве, где не было царя, поскольку сын Деметрия Антигон, самый сильный претендент, еще не имел достаточно прочного положения. Остальные монархи, по горло занятые своими делами — Антиох в Азии и Птолемей II, присоединились к Керавну, чтобы подкупить опасного Пирра людьми, деньгами и слонами. Они хотели отправить его в экспедицию в Италию и позволить им спокойно улаживать свои дела [7]. Греческие города, как обычно, когда менялись монархи в Македонии, восстали в борьбе за свою свободу, не позволив Антигону вернуть владения отца. А тем временем Птолемей Керавн обосновался в Македонии. Он даже, почти как Ричард, вынудил свою сводную сестру, давнюю союзницу против Агафокла, выйти за него замуж, но только для того, чтобы убить ее детей от Лисимаха, единственных опасных претендентов на фракийские провинции. Несчастная царица бежала в Самофракию, а оттуда в Египет, где окончила свою полную превратностей судьбы карьеру, став царицей при своем родном брате Птолемее II Филадельфе. Она была обожествлена при жизни!

Монета Птолемея II

Так обстояли дела в бывшей империи Александра Великого в 280 г. до н. э. Все первые диадохи, и даже сыновья двух из них — Деметрий и Агафокл — были мертвы. Сын первого из них был претендентом на македонский трон, который получил после долгой и сомнительной борьбы. Антиох, который долго был регентом восточных провинций за пределами Месопотамии, после убийства отца неожиданно получил такое обширное царство, что не смог контролировать прибрежные районы Малой Азии, где старались укрепиться свободные города и династии. Птолемей II уже был царем Египта и сюзереном Кирены, а также претендовал на Палестину и Сирию. Птолемей Керавн, злодей и убийца, восседал на троне Македонии, но находился в состоянии войны с претендентом Антигоном. Пирр из Эпира отправился покорять новые владения на западе. Такой была обстановка, когда на мир обрушилось новое бедствие.

Глава 8

ВТОРЖЕНИЕ КЕЛЬТОВ (ГАЛАТОВ) И ЕГО ПОСЛЕДСТВИЯ

Утверждают, что при вторжении кельтов или галлов, разгромивших римскую армию при Алии (река, приток Тибра) и захвативших город [8], были уничтожены также все древние архивы республики, и появился пробел в анналах, который можно восполнить только из устного народного творчества. Таким же образом вторжение кельтов в Македонию и Фракию в 278 до н. э. (весной 280 г. до н. э. — Ред.) положило начало новой эпохе. Вторжение почти совпадает со смертью последнего из великих диадохов, оно отмело претензии худшего из эпигонов — второго поколения, — поскольку первым защитником эллинизма, встретившимся с кельтами в бою, был Птолемей Керавн, которого они убили и уничтожили его армию. Нашествие кельтов на Грецию и Малую Азию наполнило сердца людей новым ужасом и не только вдохнуло в них отвагу, но также послужило источником вдохновения для скульпторов и поэтов. Искусство Греции претерпело если не полную трансформацию, то, по крайней мере, возродилось после беспокойных времен прошлого. Аполлон Бельведерский, Умирающий гладиатор (на самом деле галл), великий алтарь, недавно раскопанный в Пергаме, — все эти шедевры говорят о возрождении скульптуры. Послушный и неоригинальный Павсаний становится поэтом, рассказывая об ужасах вторжения кельтов в Македонию и Грецию. Очевидно, он использовал некую поэму, описывающую эти волнующие события, в которой есть любопытное повторение деталей персидского вторжения в пересказе Геродота — сражения при Фермопилах и поражения варваров, предательства, отклонения от курса для овладения сокровищами Дельф, с помощью которых бог чудесным образом защитил свой храм и обрушил кару на захватчиков. Нельзя не упомянуть о пугающих повествованиях и дикой жестокости галатов, их пренебрежении ко всем законам цивилизованной войны — о том, как они оставляли своих убитых непогребенными, разоряли древние гробницы, убивали и грабили, пожирали детей греков. Даже Полифем и лестригоны у Гомера не были столь ужасающими. Была такая же попытка объединения греков и разрушившие союз эгоизм и сепаратизм. Но на этот раз важными факторами греческой армии являлись не Афины и Спарта, хотя Афины все еще обладали некоторым весом. Этолия, выделившая около 10 тысяч воинов, вынесла основное бремя военных действий и получила основную долю добычи. Галаты, как это было в Италии, могли победить в бою, но не знали другого использования победы, кроме бесцельного грабежа и насилия. Опустошив Македонию и Фракию, они направились в Малую Азию, где каждое государство стремилось избавиться от них, передав соседу. Однако кельты стремились служить наемниками, и со временем во всех армиях того времени появились контингенты кельтских войск, долго считавшиеся почти непобедимыми, но поскольку они были готовы сражаться на обеих сторонах, то сами же нейтрализовали свою силу.

Чтобы кратко обобщить влияние кельтского вторжения и их поселения в Галатии (в центре Малой Азии), можно сказать следующее. После задержки в Дельфах, где был уничтожен лишь один отряд, кельты сразились с Антигоном Гонатом при Лисимахии (277 до н. э.). В этом бою царь одержал уверенную победу и приобрел такую популярность, что открыл дорогу для своего возвращения в Македонию. Может показаться странным, но впоследствии он нанял контингент варваров, чтобы те помогли ему в этом предприятии. Затем Никомед, царь Вифинии и греческих городов Пропонта (Пропонтиды — Мраморного моря), нанял их для защиты от врагов, и постепенно кельты осели в Галатии, обещав не выходить за пределы своей территории, но, как и другие варвары, совершая постоянные набеги на соседние поселения с целью грабежа. Они стали кошмаром Азии. Антиох I, сын Селевка, отличился и получил титул Сотер (спаситель), одержав большую победу над кельтами — дата и место сражения неизвестны, — после чего они были окружены множеством македонских укрепленных пунктов и были вынуждены оставаться в своей провинции. Эта победа была увековечена, как и победа при Ассайе (1803, в Индии) на флагах английских полков, в ней участвовавших, фигурой слона, которую мы видим на медалях Антиоха. Поколением позже (ок. 237 до н. э.) та же история повторилась в случае с Атталом из Пергама, который победил галатов и был вознагражден титулом царя. С этой победой напрямую связан всплеск художественного творчества в его столице. Каждое великое святилище Греции было украшено памятным изображением в честь победы.

Умирающий галат (гладиатор)

Битва богов с гигантами. Фрагмент рельефа большого фриза алтаря Зевса в Пергаме

Природа варваров, хотя их и удавалось периодически сдерживать, не изменилась. Они продолжали при любой возможности осуществлять набеги на соседей до тех самых пор, пока римляне под командованием консула Манлия Вулсона не нанесли по ним внезапный удар, хотя кельты делали все возможное, чтобы не давать повода для войны. Это случилось сразу после поражения Антиоха III Великого в 190 г. до н. э. Потерпев поражение от римлян, кельты успокоились и стали спокойными членами Римской империи. В Анкире (Ангоре), главном городе кельтов, была обнаружена знаменитая надпись с описанием деяний Августа, известная как Анкирский памятник. Когда среди них проповедовал святой Павел, они уже были частью эллинистического мира и говорили по-гречески, как остальные жители Малой Азии. Однако кельтский язык тоже не был забыт, и святой Иероним утверждал, что в его время деревенские жители все еще пользовались им (IV в. н. э.).

Монета Антиоха IV (правил в 175–164 гг. до н. э.)

Такова краткая история активного чужеродного элемента, вторгшегося в империю Александра и сначала угрожавшего ниспровергнуть ее цивилизацию. Этот элемент стал причиной пугающих беспорядков и разрушений, так же как и вспышка жестокости в ведении военных действий, которая надолго — вплоть до последнего Филиппа (Филиппа V) — опозорила эллинизм. И все же мы не можем не понимать, что вторжение варваров извне, других обычаев и религии, говоривших на чужом языке, имело мощное влияние, объединив чувства и интересы эллинистического мира. Люди думали, что даже индиец или эфиоп, если он говорил по-гречески и жил в цивилизованном царстве, радикально отличался от северных варваров, которые не уважали ни людей, ни богов, ни пол, ни возраст, ни клятвы, ни обещания, ни славу, ни беспомощность. Можно не сомневаться, что их действиям как наемников разных мелких тиранов, которые в те дни росли как грибы, мы можем приписать репутацию беспримерной жестокости, которую эти тираны приобрели. Это можно видеть в популярной трагедии об Аполлодоре, тиране Кассандрии, что в Фессалии, которую Ликофрон вывез в Александрию и которая стала образцом для будущих писателей.

Глава 9

ЦАРЬ ЭПИРА ПИРР

Среди тех, кто считал себя наследником империи Александра, и имел на это шанс, можно назвать эпирского царя Пирра. Он является одной из интереснейших фигур своего времени, сыгравших видную роль и в греческой истории, и в римской. Нам повезло, поскольку в нашем распоряжении есть «Жизнеописание» этого склонного к авантюрам и рыцарству царя, написанное рукой неподражаемого Плутарха. Рассказ начинается с чудесного спасения ребенка от врагов его дома. Он был передан этолийцу Главкию, который возвел его на престол, когда мальчику было 12 лет. Его старшая сестра Деидамия вышла замуж за блестящего Деметрия, и таким образом мальчик породнился с этим правителем, который повлиял на формирование его мировоззрения и характера, способствовал его обучению. Он прибыл как заложник ко двору Птолемея, где настолько вошел в доверие к царице, что она отдала юноше с весьма сомнительными перспективами свою дочь Антигону в жены. Так Пирр занял место среди великих царских домов Востока, добавил к этому союз с сицилийской державой Агафокла, который ранее стремился занять то же положение, выдав замуж свою дочь Ланассу.

Ранние годы своего правления Пирр то подавлял мятежи в своих владениях, то сражался с Деметрием и Лисимахом, а потом и с молодым Антигоном за господство в Македонии. Войны с Деметрием не уничтожили их старой дружбы, и Пирр был одним из тех, кто упорнее всех ратовал за освобождение этого царя, когда тот наконец попал в руки Селевка, в плен, где и умер. Во время вторжения кельтов все стороны желали избавиться от опасного претендента на корону империи. Пирр стал полководцем, которого никто, кроме старого Лисимаха, не мог одолеть. Искусство войны он изучал со всей страстью, считая все остальное недостойным интереса. Все соперники и враги снабдили Пирра людьми, денежными средствами и слонами и предложили создать для себя империю на Западе.

Монета Ахея, мятежного наместника Малой Азии в царстве Селевкидов при Антиохе III

Его приключения на Сицилии и в Италии относятся уже к римской истории. Сражения с римлянами открыли ему глаза на реальные опасности, угрожающие наследникам империи Александра, и он стал взывать к своим сторонникам и родственникам, но тщетно, прислать ему больше средств для борьбы с Римом. Если бы он получил адекватную поддержку, то, несомненно, сумел бы задержать экспансию Рима на одно или два поколения. Но восточные цари были слишком заняты междоусобицей, чтобы обратить должное внимание на его призывы. Поэтому Пирр вернулся проигравшим и одержимым жаждой мести за то, что он посчитал предательством. Ведь его отвлекли от возможного завоевания царства в Греции и Македонии, обещав достаточную помощь, чтобы направить на борьбу за создание царства в Магна-Греции (Великой Греции). И теперь Пирр начал наступление на царя Антигона Гоната, который после кельтского нашествия старательно перестраивал Грецию и Македонию в свое царство. Пирр всегда оказывался победителем в сражениях против этого царя, которого, по сути, превратил в беглеца, и теперь попытался завоевать Спарту и покорить Пелопоннес. Несомненно, его мечты были такими же, как у Деметрия, — снова начать с Македонии и захватить всю империю Александра. Вот только его атака на укрепления Спарты оказалась неудачной. Антигон Гонат, оправившись после поражения, как и его дед Антигон, собрал армию, и противоборствующие стороны встретились в Аргосе. В уличном бою за обладание этим городом Пирр, этот Ахиллес своего времени, был убит черепицей, брошенной с крыши дома старой женщиной (черепица только сбила Пирра с ног, попав в незащищенную шею, а уже на земле его добили. — Ред.). Так исчезло последнее крупное препятствие к становлению эллинистического мира. Пирр, обладая многими качествами царя, на самом деле годился только на роль командира или кондотьера. Он любил борьбу ради борьбы и даже в искусстве войны жертвовал более масштабными целями ради сражения. Он был величайшим тактиком своего времени, но не стратегом. Он противостоял упрямой силе нации, исполненной решимости не поддаваться, на которую поражения не оказывали особого влияния. Много поражений не поставили на колени этот народ, зато одна неудача при Беневенте стала крахом Итальянской кампании Пирра. Затем он встретил такого же антагониста в лице Антигона Гоната. Терпя поражения почти в каждом сражении, этот коварный и способный государственный деятель быстро приходил в себя и снова оказывался готовым к схватке, когда по всем законам должен был стать бездомным беглецом или послушным подданным.

Пирр был метеором, промелькнувшим по небу эллинизма, недобрым вестником, не имевшим реального влияния. Но он обнаружил для себя и показал всему миру эллинизма, что за всеми мелкими дрязгами и борьбой за власть между соседями лежит значительно более серьезная проблема. Это вопрос превосходства Востока или Запада. К счастью для эллинизма, в дело вмешался Карфаген. Его огромные военно-морские ресурсы, упорство его населения и гений полководцев из рода Барка (Гамилькара, Ганнибала и других) остановили решение этого вопроса на полях сражений на столетие. В этом веке последователи Александра сделали для мира все, что способен был совершить дух эллинизма. Именно эту заключительную стадию существования империи Александра мы попробуем описать в следующих главах.

Глава 10

ЗОЛОТОЙ ВЕК ЭЛЛИНИЗМА

Было три великих царства — Македония, Египет и Сирия (государство Селевкидов с центром в Сирии. — Ред.), которые существовали, каждое под управлением собственной династии, пока их не поглотил Рим. Первое из них, самое бедное и маленькое, но исторически самое важное, включало родовые владения Филиппа и Александра — Македонию, большую часть Фракии, Фессалию, а также имело более или менее определенный, иногда абсолютный протекторат над собственно Грецией, Кикладами и некоторыми частями Карии. Его сила заключалась в прекрасных лесах, которые там росли в изобилии, золотых рудниках, но главное — в воинственном духе народа.

Вторым по важности было Египетское царство, включавшее Кирену и Кипр, имевшее также протекторат над прибрежными городами Малой Азии до Черного моря и еще претензии на Сирию и побережье южной части Малой Азии. Его сила заключалась в компактности и единстве, в плодородии египетских земель, обширных транспортных связях — через Александрию проходило множество торговых путей — и, следовательно, финансовом превосходстве.

Третьим царством было то, которое мы сегодня называем Сирией, вследствие политики Селевка, который построил там свою столицу и хотел сделать греческий или эллинистический край обширных владений политическим центром тяжести. В Сирийское царство входил юг и юго-восток Малой Азии, Сирия, Палестина, Месопотамия и горные провинции, примыкающие к ней с востока. Также правители этого царства периодически претендовали и на территории, лежащие дальше к востоку, когда там не было царей вроде Чандрагупты, способных держать Индию, включая Пенджаб, железной рукой. Даже в этих удаленных районах присутствовал внушительный элемент эллинизма. Бактрийским (Греко-Бактрийским) царством управляла династия царей с греческими именами — Эвтидем был самым заметным (самым заметным, видимо, был сын Эвтидема Деметрий, правивший в 187–184 гг. до н. э., завоевавший Арейю, Арахосию, Дрангиану, Парапамисады и Северо-Западную Индию. — Ред.). Они чеканили монеты в греческом стиле и, должно быть, считали себя преемниками Александра.

Существует много исключений и ограничений к этому общему описанию, равно как и немало второстепенных и полунезависимых царств, что делает картину эллинизма бесконечно разнообразной и сложной. Конечно, была цепочка независимых царств, протянувшаяся от Мидии до Спарты. Все они отстаивали свою полную свободу и, как правило, достигали ее, умело балансируя между великими державами. Перечислим их по порядку. Атропатена — царство, возникшее в северной и западной частях сатрапии Мидия, созданное Атропатом, сатрапом Александра, утверждавшим, что происходит от семи персидских вождей, которые возвели на трон Дария I. Армения, едва ли покоренная Александром, существовала под управлением местной династии. Каппадокия, территория в самом сердце Малой Азии, сужающаяся между Киликией и Понтом, управлялась суверенами, также заявлявшими о своем персидском происхождении. Вместе с Арменией Каппадокия преграждала путь в Малую Азию Селевкидам. Оставался только маршрут по южному берегу полуострова. Понт, управляемый династией Митридата, — царство, занимавшее весьма значительное место в истории поздней Римской республики. Еще была местная династия Вифинии, которую поддерживало государство кельтов-талатов — последнее, которое было только что основано и являлось источником силы и опасности для всех соседей. Также примерно в это время было основано царство Пергам. Его укрепил первый Атталид — Филетер, офицер Лисимаха, теперь ставший одним из ведущих представителей эллинизма. Главная опасность исходила от галатов, не только азиатских, но и от тех, что осели во Фракии, в царстве Тилис, их горном оплоте. Это царство доходило до самого Стримона (Струмы). Почти все эти второстепенные государства (а с ними и свободные греческие города Гераклея, Византий и др.) были фрагментами распавшегося царства Лисимаха, которого Селевк убил в сражении, но не смог соединить части в единое целое до того, как его самого убил Птолемей Керавн. А у последнего не было ни способностей, ни времени этим заниматься.

Продолжим список фрагментов. Если Фессалия, Беотия и Аттика стремились утвердить свою независимость от Македонии и Антигону Гонату приходилось их или убеждать, или подавлять, федерация этолийских горцев действительно была независимой и силой, с которой нельзя было не считаться. Таким же был Эпир, после своего неожиданного взлета к славе при Пирре. В Пелопоннесе начал создаваться Ахейский союз, но Спарта оставалась независимой, правда бедной, незначительной и зависящей от египетских денег и флота, чтобы сопротивляться натиску македонцев. Другие греческие полисы — Аргос, Аркадия, Элида, Мессения слишком незначительны, чтобы подробно останавливаться на их описании. Все они были, как и прочие греческие полисы, бедны, горды и претенциозны, и надеяться на их поддержку было крайне опасно.

Пока мы не говорили о характерной особенности всех греческих царств, особенно Селевкидов — наличии крупных эллинских городов, основанных как центры культуры или крепости и имевших определенную степень независимости. Эти города, о большинстве которых нам ничего не известно, кроме названий, были настоящим хребтом эллинизма в мире. Александр основал 70 (так у авторов, но согласно общепринятым источникам — 16. — Ред.) таких городов и все назвал своим именем. Многие находились на крупных торговых путях, к примеру Александрия в Египте, которая существует до настоящего времени. Другие стали гарнизонными городами в центре отдаленных провинций, такие как Кандагар — Александрия Арахосия. Некоторые были обычными аванпостами, где македонские солдаты были вынуждены обосноваться, чтобы охранять границы от варваров — такие как Александрия Эсхата (Дальняя) на Яксарте (современной Сырдарье, ныне называется Худжанд, в недавнем прошлом Ленинабад, на севере Таджикистана. — Ред.). Преемники Александра — диадохи — во всем следовали его примеру, даже называли разные города одним и тем же именем. Было несколько Антигоний, Антиохий, Птолемаид, а также Кассандрия, Лисимахия, Деметрия — или даже две — и несколько Селевкий. Что касается Селевка, у нас имеется утверждение Аппиана, что он создавал города повсюду. С его легкой руки появилось шестнадцать Антиохий, названных в честь его отца, пять Лаодикей — в честь матери, девять Селевкий в честь себя, три Апамеи и одна Стратоникея — в честь жен. Другие города он называл, как известные ему греческие и македонские города, или в честь какого-нибудь подвига — своего или Александра. Поэтому по всей территории Сирии и Верхней Азии множество городов, носящих греческие и македонские названия, — Берея, Эдесса, Перинф, Ахея, Пелла и др.

В специальном каталоге Дройзена, признанного авторитета в области истории эллинизма, перечислено огромное число названий городов [9], и возникает естественный вопрос: где нашлось столько людей, говорящих по-гречески, чтобы их населить? Это правда, что Греция к тому времени опустела и так никогда и не оправилась от этого упадка. Только в наше время там снова наблюдается рост населения, которое обещает стать значительным. Основными причинами уменьшения численности населения стали внутренние дела страны, постоянные войны, эпидемии и обычай молодых людей уходить в чужестранные армии наемниками. Но даже если бы этого не было, всего населения Греции все равно не хватило бы и на десятую часть городов — больших городов, основанных по всей Азии диадохами. Поэтому мы приходим к выводу, что лишь малая толика — солдаты и чиновники новых городов — были греками-македонцами. Когда города основывал сам Александр, это были старые ветераны, недовольные, проникнутые мятежным духом войска, и обозники. К ним присоединялись люди из окружающих селений. У Александра была навязчивая идея — заставить людей отказаться от полной случайностей сельской жизни в деревнях и селах, поощряя создание городских общин. Города, соответственно, получали существенные привилегии — не только территорию, но и право обзавестись собственным правлением, налоговые льготы и др. Города имели только некоторые определенные обязанности перед империей по налогам и выделению людей в армию в случае войны. Греческий язык и политические обычаи были связующим звеном между ними — так необычайный колонизаторский гений греков снова проявил себя. Ни Александр, ни диадохи не имели в виду создание подобных колоний для освобождения или получения метрополией доходов. Люди из этих колоний, хотя некоторые из них, например в Бактрии, и предприняли такую попытку, услышав о смерти Александра, не должны были возвращаться домой в Македонию или Грецию, выручив некоторую сумму денег. Они должны были стать населением империи, единым по языку (и в какой-то степени по обычаям), имеющим одну военную систему и культуру. Все города, по крайней мере важные, были построены по единому плану с двумя большими дорогами, пересекающимися в центре города под прямым углом. Все второстепенные улицы располагались параллельно главным — почти как в Филадельфии (США). Все такие города имели особые святилища или мемориалы основателя. Большинство из них, как Александрия в Египте, имели отдельные кварталы для аборигенов и для «македонцев», как они себя сами предпочитали называть, или «греков», как их именовало местное население.

Если в таком городе поселялся монарх, вокруг него царила роскошь царского двора. Строжайшим образом соблюдался этикет. Здесь были камергеры, пажи, управляющие, форменная одежда и все остальное, что только могло быть скопировано со двора великого Александра или богатейших диадохов. Большое внимание уделялось произведениям искусства. Повсюду устанавливались статуи из бронзы и мрамора, стены украшались картинами, в городах строились красивые храмы, залы и галереи. Можно не сомневаться, что театры и игры были широко распространены, поэтому произведения Еврипида, Менандра и других получили здесь зрителей и распространили влияние греческой культуры по всей империи. В свое время мы еще вернемся к рассмотрению литературы и искусства этого периода, когда продолжим экскурс в историю золотого века. А сейчас поговорим о глубоких мыслях, которые будоражили людей, переживших войны и беспорядки, горе и разочарование, роскошь и невзгоды сорокапятилетней войны.

Глава 11

НОВЫЕ ТЕЧЕНИЯ В ФИЛОСОФИИ ПРИ ДИАДОХАХ

В греческом мире всегда было много философов. Сначала они процветали в Малой Азии, где были самые большие богатства и высокая культура, потом на Сицилии, в Италии, в общем, во всем греческом мире, как софисты (учителя философии и ораторского искусства). Сначала они объединились в нечто вроде религиозного союза типа монашеского ордена в Кротоне, который возглавил Пифагор. Потом, когда центром цивилизованного мира стали Афины, работали в школах этого города. Платон в первой половине IV в. до н. э. подвел в своих знаменитых «Диалогах» итог всего, о чем думали его учителя, и оставил советы, касающиеся почти всех систем, которые расцвели после него и существуют до сегодняшнего дня. Его «Беседы» о философии не образовали никакой ясной и легко понятной системы и всегда интерпретировались с присутствием некоего мистического элемента. Но у него мистика не в религиозном, а, скорее, в умозрительном смысле. Ведь он делает невидимое и незаметное вечным и самым реальным и заменяет факты, воспринимаемые чувствами, размышлениями и умозрительными построениями. Его философия была трансцендентальной, находилась над толпой, оставаясь непонятной простонародью и потому неприменимой к потребностям повседневной жизни. Это была теория для монастыря и школ, а не для больших дорог. Школа, или академия, которую Платон основал в Афинах, дав слово для обозначения подобных заведений во всех современных языках, была, по сути, местом уединенности, как Оксфордский колледж, откуда люди выходили в мир теоретиками, а не практиками.

Аналогичную критику, правда по несколько другим причинам, можно отнести к соперничающей школе Аристотеля. Он, конечно, видел, что не следует заменять умозрительными построениями опыт. Надо сначала собрать жизненные факты, а уже потом пытаться создать теорию. Но он был слишком силен в теориях и умозрительных построениях, чтобы стать чистым эмпириком. Его философия не только требовала энциклопедических исследований и изысканий, несовместимых с обычным жизненным опытом человека, но и когда все это сделано и мы приступаем к изучению его «Метафизики», то находим его таким же сложным для понимания и трансцендентальным, как Платон. Представляется немаловажным то, что он не является, как Локк или Милль, чистым аналитиком, наблюдателем жизненного опыта. Он вообще не был человеком мира. Аристотель довел свое коллекционирование фактов до каталогизации всех известных политических устройств цивилизованных народов — их он обнаружил по меньшей мере сто пятьдесят. Однако в его знаменитой «Политике», где он анализирует этот опыт, нет ни одного слова, заставляющего нас думать, что он предвидел или понимал великие проблемы эллинизма, решенные его учеником Александром. Для него варвары, пусть и цивилизованные, были отличными от греков, даже невоспитанных.

Возможно, лишь в одном Аристотель и Платон указали путь к новому положению вещей. Не решившись открыто выступить за монархию, они оба высказались против демократии в форме, известной грекам, то есть демократии свободных мужчин, маленьких сообществ, городов-государств, где меньшинство правит огромным числом рабов и чужеземцев. Чем меньше такая демократия, тем больше несправедливостей она творит. Все это философы видели, но единственным лекарством, которое применяли их ученики, когда начинали заниматься политикой, было взятие власти и провозглашение монархии, основанной на более высоких знаниях. Эта форма управления, известная у греков как тирания, настолько противоречила эллинскому чувству, что любой человек, ее принявший или поддерживающий, автоматически становился преступником, а его убийство становилось общественным долгом. Таким образом, философы шли не в ногу с общественностью. Платон и Аристотель, великие мыслители, не имели влияния на политику своего времени. Более того, они и их последователи являлись или религиозными скептиками, или придерживались религиозных воззрений, несовместимых для обычных людей с современной религией. Они, а также учителя, которые пытались соперничать с ними и подражать им, учили свободному мышлению в самом строгом смысле этого слова. А какая религия когда-либо могла посчитать такое интеллектуальное, умственное отношение соответствующим ортодоксальности?

Затем наступило великое волнение, связанное с приходом Александра, началось распространение греческих обычаев и культуры, замещение греческих демократий крупными и толерантными монархиями, основанными на такой превосходящей силе, что ее справедливость в те дни считалась неоспоримой. Появился один выдающийся человек, о котором давно мечтали философы, и сказал, что, если будет найден самый достойный, он станет по праву управлять человечеством. Но этот царь не был учеником Аристотеля в техническом смысле, хотя являлся таковым на практике. Он никогда не считался афинскими школами платонистом или последователем Аристотеля. Он был не студентом из академии, а великим практическим мыслителем, воспитанным в связи с царями, дворами и общественными делами. Мы можем быть уверены, что он с презрением относился к анализу политических устройств ста пятидесяти мелких государств, выполненному его учителем. Мы знаем, что он отклонил его совет обращаться с варварами — то есть цивилизованными азиатами — иначе, чем с греками, как устаревший.

Александр оправдал, но полностью видоизменил идею монархии. Для греческих городов это была монархия извне, а не взятие власти местными лидерами внутри каждого государства. Таким образом, устранялось чувство зависти, укоренившееся в умах греков, которое и сейчас заставляет их протестовать, если местный грек начинает управлять своими соплеменниками.

Но потом началась разрушительная сорокапятилетняя война, когда люди остро почувствовали бренность своего земного существования. Ни осторожность, ни благоразумие, ни старательность, ни политика не могли спасти людей от катастроф, неизбежных, когда рушатся империи. Теории были бесполезны. Сила, проницательность, или противопоставление силе некой иной силы, то есть дипломатии, приспособленчество — таковы были побудительные причины человеческих поступков и элементы, определяющие человеческую жизнь и счастье. Как же получилось, что при таких ужасных обстоятельствах, когда все жизненные теории оказываются несостоятельными, некогда презираемые и в высшей степени подозрительные философы неожиданно стали значимыми для общества? Если необходимо отправить важное посольство к враждебному монарху, угрожающему вторжением, это следовало доверить Ксенократу из академии. Если Антигону нужен был надежный человек, чтобы удержать Акрокоринф (акрополь города Коринф. — Ред.), ключ к Пелопоннесу, он выбирал Персея Стоика. Когда Александр, в отчаянии после убийства Клита (друг детства Александра, брат его кормилицы), впал в депрессию, не ел и не пил, то, чтобы привести его в чувство, к нему послали двух философов. По всей Греции люди, посвятившие жизнь размышлениям и умозрительным заключениям, превратились в почтенных и влиятельных советников, миротворцев и политиков. Они стали гордостью городов, которые они избрали для проживания, их расположения искали цари и сатрапы. Ученики почтительно записывали и публиковали их застольные беседы. Как произошла такая революция?

Эпикур

Сорокапятилетняя война видела рождение трех новых философских систем, предназначенных не только для отдельных кабинетов и рыночных площадей, но и для людей, устранившихся от общественной жизни и занимающихся только личными делами. Две из них, обладающие цельными доктринами и распространяемые очень известными людьми, имеют четкие названия — эпикурейство и стоицизм. Третья — скептицизм — была не столь общей и не так полно соответствовала общественному сознанию, однако имела огромную важность для ликвидации остатков старых верований и открытия дороги к чему-то лучшему и более глубокому. Но люди, ее создавшие, — Пиррон из Элиды, Аристон из Хиоса и Тимон из Флиунта не основали своей школы. Только двумя или тремя поколениями позже последователи Платона из так называемой Новой академии пришли к таким же выводам и стали учить им, при посредстве Аркесилая и Карнеада, даже в Риме [10]. Философии Эпикура и Зенона, основателя стоицизма, были, в сущности, практическими системами. Нет, они не исключали умозрительных построений, но выдвигали в качестве главной цели этику и законы моральных действий, а их размышления носили догматический характер: учитель излагал свои взгляды на высшую философию, а ученик брал их на вооружение, как решение великого человека. Счастье, а вовсе не знание было предметом этих школ. Все они были согласны с тем, что счастье само по себе тоже должно быть в пределах досягаемости мудреца, независимо от катастроф извне. Они расходились только в вопросе о методе его получения.

Эпикур, обосновавшийся в Афинах и оставивший свой дом и сады в наследство своим последователям, считал, что каждый человек должен иметь счастье своей целью, он всегда стремится к удовольствиям. Как можно получить удовольствие? Потакая страстям? Пренебрегая удовольствием других? Удовлетворяя любое желание, как только оно появится? Ни в коем случае. Есть много удовольствий: одни для тела — сильные, недолговечные, приносящие последующую боль, другие для ума — более спокойные, но долговечные, не оставляющие боли. Мудрец найдет равновесие между ними, отсрочит худшее ради лучшего, будет поощрять любовь и дружбу ради себя самого. Иными словами, философия и добродетель заключаются в этой осмотрительной дальновидности, которая удовлетворяется умеренными и безопасными радостями и находит счастье в миросозерцании, в воспоминаниях, дружбе, даже когда физическая боль и бедность омрачают последующие дни. Более всего философия устраняет страх перед грядущим, поскольку уничтожает любые упоминания о провидении. Эпикур верил только в то, что чувствовал. Мечты и видения, умозаключения и трансцендентальные теории — все это чепуха. Если есть боги, им наплевать на смертных людей, и они никогда не вмешиваются в их дела. Смерть — конец всего, и единственное бессмертие заключается в памяти друзей и последователей, которые ценят мудреца и увековечивают его добродетели.

Если читатель хочет полнее ознакомиться с этой философской системой, пусть прочитает философскую поэму Лукреция «О природе вещей» или произведение Уолтера Патера «Марий-эпикуреец». Там доступным языком изложены детали системы, как ее понимали изощренные умы. Это тонкая и продуманная наука жизни, и она нашла отклики во всех передовых и мыслящих человеческих обществах.

Если в каждом веке есть эпикурейцы, которые презирают высокие размышления и рассматривают культуру с утилитарной точки зрения, в каждом веке есть и другие люди, более строгие, которые придерживаются другого образа мыслей и ведут жизнь, исходя из совершенно других принципов. Это стоики. Зенон и его последователи Клеант и Хрисипп проповедовали свои учения в украшенном картинами Полигнота портике (по-гречески «стоя») в Афинах. И хотя эта школа сначала носила имя зенонианской, важность двух других учителей оказалась столь велика, что в истории сохранилось другое название — Люди портика — Стоики. Эти люди не были простыми эмпиристами, верящими только в то, что чувствуют. Они верили в богов, как проявление одного великого Божественного провидения, командующего человеческими делами и предписывающего человеку, какую роль он должен играть в мире, сообразуя свое поведение с правителем мира. Если счастье на самом деле его цель, его следует достичь не прямой погоней, а выполняя свой долг, делая то, что правильно, не заботясь о последствиях, отстаивая достоинство и величие мудрого человека при всех ударах судьбы. Тот, кто таким образом «сотрудничает» с Божественным провидением, может быть рабом, пленником, страдальцем — кем угодно, но при этом он будет по-настоящему свободен, богат и велик. Его суждение будет безошибочным, а счастье прочным. Выражая то же самое современным языком, он найдет мир.

Обе школы считали, что больше нет грека и варвара, иудея и язычника, человека связанного или свободного. Все они были, по существу, космополитичными и, значит, в отличие от предшествующих систем Платона и Аристотеля, подходили для всего мира, говорящего по-гречески, помимо истинных потомков Елены Прекрасной. Но все же в этом отношении существовала некоторая разница. Учение Эпикура, афинянина по рождению, больше подходило любящему удовольствия, утонченному, эгоистичному и интеллектуальному греку. А более суровая школа Зенона, основанная пришельцем с Кипра и продолженная чужеземцами, в основном из Юго-Восточного Леванта, имела строгий полувосточный аспект и нашла сторонников среди тех внешних эллинистов, которые имели более мрачные взгляды на человеческую жизнь и перспективы. Интересно, что очень немногие «чистопородные» греки становились стоиками. У этой школы последователи находились в основном в Киликии, где стоическое мышление долгое время преобладало в Тарсе, что, безусловно, известно читателям, изучавшим стоические аспекты учений святого Павла. Стоиков было немало в Пергаме и в Македонии при царе Антигоне Гонате. Мало-помалу они завоевали Рим, где эта философия наконец взошла на императорский трон вместе с Марком Аврелием. Примечательно, что, хотя стоики учили, что мудрый человек полностью независим от всего мира и презирает человеческую политику, которой занимаются глупцы, они были готовы теоретизировать для простонародья и направлять общественную деятельность, если подворачивалась возможность. Поскольку они действовали опираясь на голый принцип, обособленно от любви, ненависти и личных интересов, то временами становились самыми опасными и отчаянными из непримиримых. Такими были советники царя Клеомена из Спарты, с которым мы еще встретимся, Гракхов в Риме; таким был Брут, сыгравший столь печальную роль в трагедии Юлия Цезаря.

Стоики не всегда были квиетистами (то есть последователями квиетизма), но этого нельзя сказать об эпикурейцах и скептиках, которые утверждали, что любое вмешательство в политику является лишь источником беспокойства и раздражения для мудрого человека, а значит, его необходимо избегать, как зла. Поэтому они сторонились общественной жизни и увели вместе с собой многих способных и думающих людей, которые должны были повлиять на сдерживание междоусобной борьбы, внедрение терпимости и гуманности. Соответственно, активное влияние философии вылилось в появление большого числа чистых теоретиков, которые верили в правление одного высшего человека и оправдывали его и таким образом отстаивали требование абсолютной монархии. Пассивное влияние философии заключалось в уходе из политики людей робких, осторожных и чувствительных и обращении их к достижению личного счастья.

Я пока ничего не сказал о школах Платона и Аристотеля. Они существовали в Афинах, так же как стоики и эпикурейцы, и были известны как академия или перипатетическая школа (говорят, что последнее название пошло от греческого слова перипатос — общественный сад, где учил Аристотель). В них работали высокообразованные и исключительно достойные люди, и в самом начале рассматриваемого периода, когда Афинами управлял Деметрий Фалерский (317–307 до н. э.), главой школы стал Теофраст. Главы обеих школ занимали положение как христианские епископы в Средние века — они посвящали все свое время весьма специфической работе и отрывались от нее, только чтобы помочь городу (если ему грозила большая опасность или он оказывался во власти кризиса) в качестве послов или миротворцев. Все главы школ, кроме эпикурейцев, достигали такого положения, если длительное время достойно руководили своими сторонниками, — Ксенократ, Менедем из Эретрии, Зенон и др. Поэтому довольно часто чернь, действующая под влиянием низменных эгоистичных мотивов, тем не менее почитала тех, кто живет более чистой и праведной жизнью. Если эпикурейцы никогда не достигли такого положения, то не только потому, что их систематический квиетизм не позволял им ни при каких условиях вмешиваться в общественную жизнь, но и потому, что их доктрина сильно пострадала оттого, что достижение удовольствий, как принцип человеческой жизни, превратилось в явную пародию. Повара и куртизанки, обжоры и дебоширы — все они могли не без оснований претендовать на приверженцев эпикурейства.

В начале золотого века серьезной стороной эллинизма было упрочение положения духовенства, появление высоких учений. Таково было духовное наследие поколения, ведшего бесцельные и аморальные войны, исчерпавшие жизнь диадохов. Но здесь, как и в будущие дни, когда философия стала религией у греков и заняла прочное место у тех, кого я осмелюсь назвать профессиональными священнослужителями, появилась широкая трещина между мирянами и церковниками, причем жадность, чувственность и жестокость первых соседствовала с глубоким уважением к противоположным качествам вторых. Все доминирующие философские идеи были рождены в начале великих войн. Пока честолюбивые сатрапы спорили относительно владения империей, а сердца людей щемило от усталости, вызванной бесконечными и бесцельными войнами, великие умы нашли мир и комфорт там, где его только и можно найти, — в спокойствии чистой совести и удовлетворении тихой и умеренной жизни. Контрастом к этому серьезному развитию философской жизни, для которой центром и домом стали Афины, было на удивление фривольное и поверхностное общество — причем в тех же Афинах, что проявлялось не только в публичном подхалимстве и политической деградации. Это было отражено не только в написанных Плутархом жизнеописаниях Фокиона и Деметрия, но и в модной современной комедии. Она — так называемая новая комедия Дифила, Филемона, Менандра и других поэтов — пережила другие формы поэзии и даже была перенесена в Александрию, став развлечением для высших классов. Что касается стиля, Менандр и его последователи заслуживают всех похвал, которые получили. Но если древние критики приходят в экстаз, говоря о превосходных картинах жизни на сцене и великолепных характерах, мы можем утверждать лишь одно: хорошо, что есть стоики и их противники в других школах, чтобы опровергнуть такие картинки, претендующие на правдивое изображение аттической жизни. Общество в новой комедии обычно мелкое, ленивое, по большей части аморальное. В нем строгость и честность обычно высмеиваются, как деревенские добродетели, и аморальные персонажи изображают людей, понимающих жизнь. Юный шалопай, ведущий распутную и позорную жизнь, обманывающий отца и проматывающий состояние, в пьесе пользуется явной симпатией автора. Дама легкого поведения, разрушающая мир в семье, часто является героиней, а иногда (как, например, у Тита Макция Плавта) вообще изображается ангелом-хранителем, который в конце пьесы налаживает все дела. Но даже худшими, чем аморальные молодые люди, представляются аморальные старики, которые не стесняются, когда сыновья видят их занимающимися постыдными делами, для которых единственным оправданием может являться юность и глупость. Никто не думал о благородной стороне жизни, об интересе, который вызывали, к примеру, монастыри. Единственные достоинства, которые превозносились в этих пьесах, — хорошее расположение духа, терпимость, мягкий скептицизм и готовность прощать грехи юности. Таковы общие черты, с утомительным однообразием повторяющиеся в латинских копиях новой комедии. Копии, безусловно, уступают оригиналам по изяществу и стилю, не содержат изысканных деталей, но дают нам (по крайней мере, это можно отнести к Теренцию) адекватное представление о социальных и моральных точках зрения, с которых поэты считали нужным изображать хорошее общество в Афинах. Композиция этих пьес и их исполнение оставались неизменными еще несколько поколений после литературного упадка Афин. Но даже развитие великих школ и влиятельность замечательных учителей этики не повлияли на изображаемые в них персонажи. В этих комедиях никогда не изображались великие люди. Они навсегда остались убогими, банальными свидетельствами о пустой и низкой афинской жизни.

Глава 12

СТАДИИ ЭЛЛИНИЗМА В III СТОЛЕТИИ до н. э

III в. до н. э., золотой век эллинизма, четко подразделяется на стадии, отличающиеся количеством империй и суверенов. Более того, даже римские дела, которые теперь оказывали ощутимое влияние на Восток, согласовываются с этим делением. Смерти последних спутников Александра — Птолемея, Лисимаха, Селевка, вторжение кельтов — и начало конфликта между западными греками и Римом — все это случилось около 280 г. до н. э. в момент великого кризиса, не урегулированного войной или наследованием престола до 270 г. до н. э., когда, собственно, и начался век эллинизма. С этого момента в течение половины столетия отношения Востока и Запада полностью установлены. Короткая хронологическая таблица (на с. 106) лучше всего проиллюстрирует, что это значит (в таблице указаны даты начала царствования). В очень важный момент — 223–220 гг. до н. э. на три трона Востока взошло трое юношей — им было меньше 20 лет. Филипп V и Антиох III были побеждены римлянами, а Птолемей IV фактически устранился от власти. Но это — последующая стадия эллинизма, которую описывает Полибий. Нас интересуют две предыдущие стадии: 276–245 гг. — в это время три трона принадлежали великим монархам, а в Сирии два правителя претендовали на величие; и 246–222 гг., когда Египет был под властью одного сильного монарха, а в Македонии и Сирии их оказалось по два. Даже меньшее, но очень важное царство Пергам сменило правителя почти одновременно с Сирией (263, 241), и началось правление Аттала, которое продлилось дольше, чем кризис 221 г., — до начала следующего века.

Монеты Антиоха III и Птолемея IV

Это общее соотношение вносит некую систему в очень сложный исторический период, поскольку все эти царства были постоянно связаны торговлей, дипломатическими отношениями, союзами, если, конечно, не сражались друг с другом за верховную власть или за изменение баланса сил. Эта борьба велась не только прямо, как, например, в так называемых Сирийских войнах или кампаниях Птолемеев и Селевкидов друг против друга с переменным успехом, которые обычно велись в Палестине, но и косвенно, когда Грецию подстрекали к выступлению против Македонии, Кирену против Египта, небольшие государства Малой Азии против Селевкидов и т. д. Все цари имели постоянный источник беспокойства, подавляя выступления, инициированные своими соперниками. Островной Родос и Пергам проводили политику вооруженного нейтралитета. Все это время римляне были настолько заняты своей великой борьбой с Карфагеном, что могли лишь утвердить свое превосходство над эллинизмом в Италии и Сицилии, и ничего больше. Только успешно преодолев кризис с Ганнибалом, они стали обдумывать идею о глобальной империи и воспользовались вмешательством Филиппа V во Вторую Пуническую войну, чтобы протянуть руку — не ради безопасности, а для достижения господства — через Адриатику. Это было началом последнего акта независимости эллинизма.

В короткой книге очень трудно, пожалуй, даже невозможно перечислить все факты, рассказать о военных кампаниях местного значения и дипломатических конфликтах такого большого количества царств. Приходится выбирать только главное, действительно важное, показательное, имеющее очевидное влияние на ход человеческой истории.

Глава 13

ТРИ ЮНЫХ ЦАРЯ

РАССКАЗ ОБ АНТИГОНЕ II ГОНАТЕ, ЕГО ДЕЯНИЯХ И ХАРАКТЕРЕ

Антигон II Гонат [11] был царем с 276 по 239 г. до н. э. Он претендовал на трон Македонии и по линии отца, Деметрия Полиоркета, и по линии матери — Филы, дочери Антипатра. После смерти отца, захваченного Селевком в Сирии, он делал все возможное, чтобы получить то, что считал своим законным наследством. В юности его воспитывала благородная и энергичная мать, которой он, вероятнее всего, был обязан глубиной характера, но он также много времени проводил в Афинах среди философов, в то время как его отец участвовал в военных кампаниях по всему эллинскому миру. В рассказах о жизни философов есть упоминания о его приверженности серьезной учебе, о дружбе с учеными людьми, в первую очередь стоиками. Он предложил себя в качестве пленника вместо отца, а когда тот умер, привез его тело в Коринф, чтобы похоронить в городе Деметрия. Потом он заявил о своих претензиях на трон Македонии, но без особого успеха — против Лисимаха и Пирра бороться было трудно. Италия на время освободила его от Пирра, которому он даже помог кораблями, а сражение при Курупедии — от Лисимаха, но против старого Селевка у него не было шансов. Когда ветерана убили, Антигон как раз воевал с Птолемеем Керавном, убийцей Селевка, который имел преимущество — готовую большую армию, когда занял дворец своей жертвы. Но вторжение кельтов затмило все разногласия, и, когда они убили Керавна, именно Антигон больше всех старался нанести им поражение, чтобы занять трон Македонии.

Это была первая большая победа. Затем, усмиряя Македонию, Антигон Гонат столкнулся с ужасным тираном Аполлодором из Кассандрии (в Фессалии), которого подчинил с трудом, благодаря военной хитрости. Это дало ему право рассчитывать на благодарность северных греков. А тут еще Пирр, тщетно просивший его помочь справиться с римлянами, когда понял, что экспедиция будет тяжелой, вернулся с запада, чтобы создать царство в Элладе и Македонии — в Италии он завоевать для себя царство не сумел. Антигон снова лишился своих владений — был вытеснен Пирром, но с помощью сильного флота и греческих друзей продолжил борьбу, и в конце концов Пирр был убит. Наконец Антигон стал полноправным хозяином Македонии. Хотя он еще раз, воюя с Афинами, был изгнан из своего царства Александром, царем Эпира, однако его сын так быстро вернул его — уже в следующем сражении, — что этот эпизод можно и не брать в расчет.

Более тридцати лет Антигон II Гонат был одним из ведущих суверенов империи, содержал просвещенный и утонченный двор в Пелле, изучал стоическую философию и науку и одновременно проводил довольно сложную политику. После войны с Антиохом II он заключил с этим царем постоянный мир, и не только благодаря новым родственным связям (Антигон женился на сестре Антиоха II Филе). Такая связь уже существовала — супруга Антиоха II Стратоника была сестрой Антигона. Просто Антиох II был вынужден позволить нескольким промежуточным царствам, а также прибрежным и островным грекам отстоять свою свободу. Антигон II вел постоянную борьбу с Птолемеем II, причем оба правителя старались тайно действовать в стране другого. Они подстрекали к организации волнений и потом помогали их участникам деньгами и флотом. Так Птолемей всегда призывал греков бороться за свою свободу; он даже фигурирует в надписях этого времени как их главнокомандующий, и он организовал по крайней мере одну большую коалицию против Антигона II, которую возглавили Афины, — так называемую Хремонидову войну. С другой стороны, Антигон имел влияние в Карии, откуда мог угрожать Египту напрямую. Он послал своего брата Деметрия Красивого в Кирену, чтобы организовать важный и действенный мятеж против Египта. Проблему Хремонидовой войны он урегулировал, сначала нанеся поражение спартанцам, царь которых Арей погиб в сражении при Коринфе, куда спартанцы направились, надеясь снять осаду Афин. Затем Антигон Гонат одержал большую морскую победу при Косе, в которой шедший на выручку египетский флот был уничтожен, и Афины были вынуждены капитулировать (266 до н. э.).

После этого со стороны Птолемея II Филадельфа больше активного вмешательства не было, хотя отношения между двумя царствами оставались напряженными, а их интересы — разными.

Трудности Антигона II Гоната в отношениях с Грецией были достаточно серьезными, поскольку интриги Птолемея совпали с настроением нации, с ее самыми благородными устремлениями. Серьезная и цельная философская система стоиков стала жизненным правилом не одного только Антигона. Она повлияла и на афинское общество, точно так же, как красноречие Демосфена взволновало афинян в конце борьбы с Филиппом. Люди стали относиться к политике с большой серьезностью и сражались на совесть. Эти стоики часто выступали против Антигона из принципиальных соображений и не были удовлетворены результатами борьбы. Их оппозиция стала непримиримой. Еще более серьезным стал подъем федерализма в Этолии и Ахайе, что сплотило демократии городов в демократии союзных государств (Эгейского и Ахейского союза) и создало силы, способные бороться с Македонией. Антигон II Гонат всю жизнь боролся с этими трудностями, контролируя города, такие как Коринф, гарнизонами, изолируя отдельные полисы и ставя во главе их тиранов, преданных его интересам. Эти тираны не были все, как один, гордыми стоиками, как их хозяин, и потому совершили много несправедливостей и произвола. Так что народный гнев против македонского царя возбудить было нетрудно.

Таким образом, теории о том, что Македония должна возглавлять Грецию, но при этом каждый греческий полис может свободно управлять собственными делами, была противопоставлена другая теория, утверждающая, что федеративный совет полисов справится с этим делом лучше. А в конце жизни Антигона произошло чудесное возрождение Спарты при Агисе, и появилась еще одна теория: реформированная царская власть в Спарте — естественная верховная власть всех жителей Пелопоннеса. Об этом мы поговорим чуть позже.

Все перечисленное ослабляло позицию македонского царя и делало его положение трудным. Его первой обязанностью стало создание из Македонии оплота против северных варваров, что он и сделал весьма эффективно. Но насчет эффективности его действий в Греции есть большие сомнения. Судя по всему, греки были не способны действенно управлять своими делами, однако история Ахейского союза заняла место среди их самых почетных деяний. Антигон в конце был вынужден признать силу этого союза и заключить мир с Аратом. Ложный маневр в Кирене тоже не принес пользы. Деметрий Красивый, отправленный туда как будущий жених юной наследницы Береники, завел интригу с ее овдовевшей матерью и в конце концов был умерщвлен вместе с ней почти что в присутствии оскорбленной девушки. Затем была устроена ее свадьба с Птолемеем Эвергетом, и этот царь также нанес поражение флоту Антигона в Андросе (при Андросе флот Антигона Гоната нанес новое, как и при Косе, сокрушительное поражение египетскому флоту Птолемея II Филадельфа. — Ред.). Но дела на Востоке отвлекли внимание Птолемея Эвергета, и на Западе воцарился мир. Как раз в это время римляне отдыхали после Первой Пунической войны, а старый царь умер в почете и славе (239 г. до н. э.).

Птолемей Филадельф правил с 282 по 246 г. до н. э., и в отличие от Антигона Гоната, которому снова и снова приходилось сражаться за свою корону, он мирно взошел на трон в возрасте 24 лет, даже без неприятностей со стороны своего отчаянного старшего брата, который умудрился поджечь всю остальную империю. На самом деле он воспользовался неразберихой, вызванной убийством Селевка, чтобы захватить Келесирию и Финикию, которую Антиох не мог вернуть в течение десяти лет. Большую часть своей жизни старался захватить побережья Ликии и Карии, контролировать греческие города Малой Азии и расширить свое влияние за Черное море, вплотную приблизившись к северному торговому пути с Востока в Европу. Все свои войны он вел скорее политическими комбинациями и ассигнованиями — он был очень богат, — нежели активными военными кампаниями, поскольку сам он не был полководцем. Так что он поднимал против Антигона его врагов в Греции. Также он натравил династии Вифинии и Понта против их сюзерена Антиоха. Он даже стал искать дружбы римлян, к которым в 273 г. до н. э. послал дружественное посольство — как раз после поражения Пирра. Римляне приняли посольство радушно и с большими почестями, поскольку Птолемей в то время считался самым могущественным монархом в мире.

Давайте сначала поговорим о столице Птолемеев. Александрия, основанная великим завоевателем Александром, расширенная и украшенная Птолемеем I Сотером, теперь была крупнейшим городом империи Александра. Она стала первым из новых городов, которые характеризуют эллинизм. Были и другие города — крупные и важные: Антиохия, Селевкия на Тигре, Никомедия, Никея, Апамея, которые простояли долго, а также Лисимахия, Антигония и другие, быстро исчезнувшие. На самом деле Македония была единственной из великих держав в те дни, которая довольствовалась весьма скромной столицей: Антигониды не заняли детище Кассандра — Кассандрию, но вернули звание столицы старой резиденции македонских царей Пелле. Александрия же стала образцом для всех остальных. Пересечение двух главных дорог, украшенное колоннадами для пешеходных дорожек, было центром — омфалос — города. Другие улицы располагались под прямыми углами к этим дорогам, так что город был вполне упорядоченным. Считая старую часть, Ракотис, которая все еще была местом жительства египтян, Александрия имела пять кварталов. По крайней мере, в одном из них жили евреи, которые с самого начала селились в этом городе в больших количествах. Смешение македонцев, греков, египтян и евреев придало населению Александрии смешанный и изменчивый характер.

Не стоит забывать и о большом количестве чужеземцев из всех частей света, которых привели сюда торговля и политика. В целом Александрия была крупным рыночным центром, где переходили из рук в руки товары из Европы и Азии. Александр открыл морской путь, обследовав берега Персии. Караваны от верхней части Персидского залива и суда вокруг Аравии и через Красное море привозили сюда все диковины Цейлона и Индии, а также Китая. Здесь можно было увидеть также богатства Испании и Галлии, продукцию Италии и Македонии, янтарь Балтики. В Александрии соленую рыбу Понта Эвксинского (Черного моря), испанское серебро, кипрскую медь, лес Македонии и Крита, гончарные изделия, оливковое масло Греции и тысячи диковин со всего Средиземноморья обменивали на специи Аравии, чудесных птиц и вышитые изделия Индии и Цейлона, золото и слоновую кость Африки, антилоп, обезьян, леопардов и слонов. Отсюда происходили огромные богатства династии Лагов (то есть Птолемеев), поскольку в дополнение к чудесному плодородию почв и большому населению Египта — утверждают, что оно достигало 7 миллионов, — немалые доходы приносила торговля.

Мы можем получить хорошее представление о великолепии египетской столицы из сохраненного для нас Афинеем описания великого торжества, посвященного началу правления Птолемея II Филадельфа. Перечисление всех проходивших в государственной процессии довольно скучно читать, но, должно быть, было в высшей степени интересно созерцать. Потребовался целый день, чтобы пройти, что не удивительно, поскольку только воинов, одетых в роскошную парадную форму, было около 60 тысяч. Напоказ выставлялись не только золото и серебро, но и диковинные экзотические цветы, и еще со всего света были собраны дикие животные, от белых полярных медведей до носорогов Эфиопии, не говоря уже о газелях, зебрах, ослах, слонах, зубрах. Более того, были маскарады с участием мифологических и аллегорических фигур — как в Средние века. Публика наблюдала за сценами охоты и старомодными представлениями с сатирами, выжимающими виноградный сок. Там были негры и индусы, воплощения всех городов и времен года и многое другое.

Все это представляется праздной роскошью и ленивым сибаритством. Птолемей II Филадельф был совсем не такой. Он был исполнен решимости испить жизнь до дна и для этого испробовал все возможные удовольствия, за исключением воинской славы, которая была для него недостижима из-за слабого здоровья. После восхождения на престол он убрал всех потенциальных конкурентов с быстрой и кровавой безжалостностью восточного деспота, но после этого неизменно оставался мягким, великодушным и милосердным. Дипломатия, очевидно, была его главным занятием, и он охватил дипломатическими отношениями весь известный мир. При каждом дворе у него были эмиссары, а в каждом царстве — сторонники. Все свои войны он начинал, поднимая против своих соперников их врагов на их земле. Он завоевал расположение и поддержку многих правителей. Именно Птолемей II Филадельф положил начало египетской торговле с Италией и сделал Путеолы портом для приема судов из Александрии, каковым он оставался много столетий. Именно он исследовал Эфиопию и области Южной Африки и привез обратно в Египет не только любопытные образцы фауны для своих зоологических садов, но и первые знания о троглодитах для ученых. При Птолемее II Филадельфе ускоренное развитие получили наука и литература. Прогресс в этой области был настолько очевиден, что этот период в Александрии стал отдельной эпохой мировой истории. Из этого краткого перечня мы намеренно исключили университет (академия, Мусейон и знаменитая библиотека. — Ред.) Филадельфа и его профессоров, чтобы посвятить им отдельную часть главы.

ОБРАЗЦЫ ГРЕЧЕСКОЙ АРХИТЕКТУРЫ, ПОПУЛЯРНЫЕ ВО ВРЕМЕНА ЭЛЛИНИЗМА

Ионическая капитель

Коринфская капитель

Коринфский пилястр

Коринфская капитель

ЕГИПЕТСКАЯ АРХИТЕКТУРА ВО ВРЕМЕНА ЭЛЛИНИЗМА

Пилон (портал) храма, Эдфу

Храм в Филах

Колонна из Фил

Статуя Осириса

Птолемей не довольствовался чисто интеллектуальными удовольствиями или хитрыми дипломатическими интригами. Как Август Сильный Саксонский и Людвиг I Баварский, он сочетал занятия искусством и политикой с легкомысленными приключениями, и его любовные авантюры были частыми темами разговоров в столице. Он женился на своей родной сестре Арсиное [12], когда ей было уже почти сорок, а значит, она успела многое повидать и, вероятно, утомилась от любви и ревности. Муж боготворил ее. Супруги появлялись вместе на всех публичных мероприятиях. Мы не слышали, чтобы они когда-нибудь ссорились, но знаем, что Арсиноя предоставляла мужу полную свободу в поисках новых удовольствий, возможно с условием, чтобы он не заключал новых царских браков. Так что фаворитки царя свободно жили, как княжна Долгорукая (любовница, а затем жена русского императора Александра II. — Ред.), в царском дворце, и их портреты имеют нечто общее с фотографиями профессиональных моделей. В общем, жизнь, которую вел Птолемей II Филадельф, была так полна дипломатией, искусством, наукой, литературой и любовью, что мы вовсе не удивляемся, услышав, что царь желал наслаждаться ею дольше, чем отпущено обычному земному человеку, и увлекался еще и всевозможными мистическими обрядами в поисках эликсира бессмертия. Тем не менее у него были и проблемы, главная из которых — плохое здоровье. И когда его особенно сильно мучила подагра, он смотрел на феллахов, работавших на палящем солнце или отдыхающих за скромной полуденной трапезой, и мечтал быть здоровым, как они. Зато он и его супруга были богами, им поклонялись, как Филадельфам, и канефора Арсинои пользовалась большим влиянием, как и великие жрицы в Аргосе и других городах.

Неудивительно, что Филадельф, со всеми своими докторами и магическими зельями, не достиг преклонных лет своего великого соперника Антигона Гоната. Он умер в возрасте 63 лет, изнуренный многочисленными трудами и наслаждениями своей чудесной жизни. Но он оставил крепкую и очень богатую империю своему блестящему сыну. Птолемей II Филадельф мог по праву утверждать, что передал своему преемнику факел империи ярко горящим. Он внедрил и усовершенствовал в своей стране многое, что было добрым и великим в эллинизме. Родос, Пергам, Антиохия, несомненно, были великими и прекрасными, но никто так и не смог сравниться с Александрией в своем влиянии на мировую цивилизацию. Мы еще вернемся к разговору об Александрии, когда дадим, полноты ради, краткое описание третьего монарха империи — Антиоха, который укрепился в своей столице — Антиохии и старался подражать торговле и культуре Антиохии.

Антиох I Сотер — последний из этих трех царей. Сирийские монархи правили меньше, чем их противники. Антиох I участвовал в сражении при Ипсе, когда его кавалерия и он сам потерпели поражение от Деметрия Полиоркета. Он взошел на трон в возрасте 45 лет, после того как очень долго управлял «верхними провинциями» великой империи Селевка вместе со своей супругой Стратоникой, сестрой Антигона Гоната. Стратоника вышла замуж за его отца Селевка, но отец отдал ее сыну, когда обнаружил, что его отпрыск умирает от любви к своей мачехе. Диадохи явно не были излишне строгими, когда речь шла о брачных отношениях. Взойдя на престол после внезапного убийства своего отца Птолемеем Керавном и обнаружив, что в его владения вторглись с северо-запада кельты, а с юго-запада — Птолемей, храбрый царь не смог удержать все, что было ему завещано. Он заключил мир с Антигоном Гонатом, уступив ему Македонию, которой тот никогда не владел, и отдав ему сестру Филу в жены. Затем он был вынужден отказаться от власти над Понтом, Вифинией и греческими городами севера Малой Азии. Благодаря победе над кельтами-галатами он получил имя Сотер (спаситель) и приобрел влияние на небольшие царства, которым угрожали варвары. Армения сохранила свою независимость, а на юге он не смог отбить Келесирию и Палестину у Птолемея.

Богиня судьбы Тихэ. Статуэтка из Антиохии на Оронте. Работа Евтихида. III в. до н. э. Мрамор

Тем не менее Антиох I Сотер управлял могучим государством со столицей в Антиохии, которое, благодаря удачному географическому положению, отличному водоснабжению с нависающих над ним гор, сказочным окрестностям (в первую очередь это Дафна на высоком склоне), превосходному порту (Селевкия на Оронте) и близости к другим городам и богатым равнинам Внутренней Сирии стало любимым всеми местом жизни. Город Антиохия был построен по плану Александрии, но тянулся вдоль Оронта, поскольку подступавшие к нему горы мешали городу расти вширь. У каждого частного дома было отдельное водоснабжение, во всех общественных местах — фонтаны. Здесь собрались люди самых разных национальностей, чтобы насладиться плодами греческой культуры и общаться на греческом языке. Антиох I увлекался и литературой. Астроном Арат был при его дворе, так же как и при дворе Антигона. С легкой руки Антиоха I начался перевод книг с других языков на греческий. Берос, халдей, по приказу царя опубликовал мифологию и историю Вавилона с клинописных надписей, а потом осел на острове Кос, где учил астрологии. Также, вероятнее всего, Манефон перевел на греческий аналогичный труд по истории Египта с иероглифического письма для Филадельфа. Более чем вероятно, что ранняя греческая версия Пятикнижия, от которой происходит современная версия Септуагинты, была создана примерно в это время и с той же целью — познакомить людей, говорящих по-гречески, с мудростью и тайнами всех древних народов и культур. Истинный эллинизм, как и христианство, беспристрастен. Все народы, обладающие культурой, которые могли внести вклад в человеческие знания или счастье и сделать это на греческом языке, приветствовались в сфере великой цивилизации. Эллинизм тогда был устоявшимся понятием, таким как «европейская культура» сегодня.

Хотя мы очень мало знаем об Антиохе I Сотере как о человеке, мы чувствуем, что он был достойным и полезным пропагандистом великого духа своего времени, и, когда он умер в возрасте 64 лет, сразу после неудачной попытки подчинить Эвмена, нового правителя Пергама, отказавшегося ему покориться, мир понес большую потерю.

Ему наследовал сын Антиох II, прозванный Теосом (богом) жителями греческих городов (Милет и др.), которые он объявил свободными, когда понял, что больше не может их контролировать. Об этом царе мы знаем еще меньше, чем о его отце. Нам известно, что он вел завоевательные кампании вплоть до Фракии, стараясь возместить некоторые потери отца, что он не смог покорить Пергам, но освободил соседние большие города, возможно, чтобы поднять их против нового представителя Пергамской династии. Также мы знаем, что он вел долгую и скучную войну с Птолемеем Филадельфом, которая настолько утомила этого монарха, что он достиг урегулирования на базе нового союза, в котором Антиох II должен был отказаться от своей предыдущей жены, изгнать ее вместе с детьми и жениться на Беренике, дочери египетского царя. Этим средством старый дипломат хотел обеспечить практическое превосходство в Сирии, но Филадельф прожил достаточно долго, чтобы узнать о катастрофе, расстроившей его планы. Свергнутая царица и ее сторонники сумели заманить Антиоха II к себе в Сарды. Там он был отравлен, а юную царицу после преследования захватили и убили. Эта трагедия послужила поводом для великой войны, которая имела место во время правления уже следующего Птолемея, который ввязался в нее сразу после восшествия на престол (246 до н. э.).

Монета Селевка III Сотера Сирийского

Такие события будоражили Восток в последние годы жизни ветерана Антигона II Гоната. Но правление Антиоха II Теоса значительно интереснее по другой причине. Оно дает нам дату, когда серия мятежей в верхних провинциях не только оторвала их на какое-то время от наследия империи, но оказала большое восточное влияние на эллинизм. Читателю уже известно, как империя Чандрагупты вторглась в восточные провинции Селевка и как Селевк уступил то, что не мог удержать. Выбор места для столицы и вся его политика показывала, что его взгляд был устремлен на запад, на Средиземноморье — истинный дом эллинизма, настоящей культуры и прогресса. Несомненно, устройство своей резиденции в западной оконечности царства было главной причиной того, почему верхние провинции отпали. И на первый план выдвинулась Атропатена в Северной Мидии, названная в честь сатрапа Атропата, объявившего себя царем после смерти Александра. Независимая Северная Мидия блокировала путь с востока вдоль нижней части Каспийского моря — его называли Селевкийским (Гирканским. — Ред.) морем — а значит, все движение товаров по северному пути к Черному морю. Можно не сомневаться, что этот бунт спровоцировала дальновидная дипломатия Птолемея, хотя конкретные факты мы уже никогда не узнаем. Далее мы видим, что в провинциях Бактрия и Согдиана, фактически отделенных от империи этим мятежом, возвели на трон своих царей и, что самое примечательное, эти цари имели греческие имена — Эвтидем и Диодот. С греческими надписями были отчеканены и монеты. Дошедшие до нас скудные остатки архитектуры этих далеких азиатских царств (царство образовалось одно — Бактрийское, включающее Согдиану и др. — Ред.) показывают, что там существовала эллинская культура и их цари были преемниками Александра. Значит, пока еще эллинизм оставался победоносным, хотя и с множеством уступок и компромиссов в части религии и языка. Теперь все царство Чандрагупты было в руках его благочестивого внука Ашоки, и его принятие вероучения Будды, возможно, стало событием не менее великим, чем принятие христианства Константином Великим. Влияние великого царя предоставило полную свободу действий миссионерскому духу буддийских жрецов, и мы знаем из надписей, что их приверженцы приходили и в царства эллинского мира. Антиох, Антигон, Магас, Птолемей, Александр Эпирский… Значит, в восточных провинциях существовало и активно работало влияние, антагонистичное эллинизму, и у нас есть все основания считать вероятным то, что буддистские миссионеры проповедовали в Сирии на два столетия раньше, чем в Северной Палестине впервые услышали об учении Христа. Это правда, что у каждой великой исторической перемены есть свой предвестник и что людские умы следует подводить к новым великим истинам, являющимся даром Божественного вдохновения, постепенно. Терпимость эллинизма, более того, любопытство, подталкивавшее к переводу священных книг евреев, египтян и вавилонян на греческий язык, должно быть, способствовало распространению этих более глубоких моральных систем. Трудно сказать, в какой степени ими был затронут более поздний стоицизм. Стоики, определенно, были в контакте с Сирией и Киликией и могли оказаться под влиянием доктрины, вместе с пантеизмом проповедовавшей покорность, воздержание, милосердие и благожелательность намного полнее, чем мог думать эллин. Если бы учение Будды было переведено на греческий язык и начало распространяться, не может быть сомнений в том, что оно нашло бы своих миссионеров и приверженцев по всему Средиземноморью и, возможно, даже в Риме. Но без этого шага оно оставалось совершенно чуждым эллинизму. Именно этот шаг, перевод евангелий на греческий язык, дал христианству доступ ко всем цивилизациям Запада.

Но мы должны оставить эти рассуждения, которые уходят далеко в последующую историю, и вернуться к насущным проблемам. Мы долгое время откладывали рассказ о литературе Александрии и всего эллинского мира в дни Птолемея II Филадельфа.

Глава 14

НАУКА И ЛИТЕРАТУРА АЛЕКСАНДРИИ ПРИ ПТОЛЕМЕЕ II ФИЛАДЕЛЬФЕ

К несчастью, мы вынуждены очень много говорить о войнах и союзах, о глупости или смелости правителей и военачальников. При этом лучшая часть истории — развитие идей, прогресс культуры и литературы, расширение политических и моральных знаний — иными словами, жизнь людей, а не их случайных правителей пропускается или отодвигается на задний план. Поэтому нам представляется чрезвычайно приятным уйти от сложных дипломатических интриг и противоречий, выбраться из запутанного лабиринта союзов между царскими домами и рассмотреть, какое научное и литературное наследие нам оставил век эллинизма. Сохранились труды пяти александрийских поэтов. Ранние книги Септуагинты — образец греческой прозы того времени. У нас есть некоторая информация о науке, но история создания университета и формирования его штата окутана туманом. Музей и библиотека были в самом строгом смысле слова тем, что мы называем университетом, причем оксфордского типа, где ученые мужи, занимающиеся научными работами, становятся членами братства и проводят досуг возле обсерваторий и богатейшей библиотеки. Как и средневековые университеты, это исследовательское учреждение постепенно превратилось в учебное, поскольку в такие центры слетались все, кто жаждал знаний, и убеждали члена братства стать учителем-наставником.

Модель была взята из Афин. Там школы, начиная с академии Платона, имели определенную собственность — дом с окружающим его садом, и, чтобы сделать учреждение надежнее, его называли святилищем, где поклоняются музам и где глава школы, или назначенный жрец, выполнял определенные жертвоприношения. Эту собственность, которой управляли по доверенности преемники дарителя, завещавшего ее школе, было бы кощунством захватить. Так появилось название для школы — Мусейон (Музей). Деметрий Фалерский, друг и покровитель Теофраста, привез эту идею в Александрию, когда его тезка отправил его в изгнание (см. главу 6), и, несомненно, создал это учреждение по его совету Птолемей I, хотя получил признание за его развитие Филадельф, снова выславший Деметрия. Более того, ученик Аристотеля внушил царю мысль о необходимости собрать в одном центральном хранилище все, что мир знает или может произвести, чтобы установить законы вещей, произведя тщательный анализ деталей. Поэтому появилась не только величайшая библиотека, которая в те времена имела несравненно большее значение, чем любая библиотека сейчас, но также были основаны обсерватории, зоологические сады, были собраны коллекции экзотических растений и многих разных новых и странных вещей, доставленных исследовательскими экспедициями из дальних регионов Аравии и Африки.

Библиотека и музей воистину оказались обителью муз, и там сформировалась группа блестящих студентов, изучающих науку и литературу. Библиотекарями были: Зенодот, филолог и критик; Каллимах, о поэмах которого мы еще поговорим; Эратосфен, астроном, заложивший основы процесса, с помощью которого сегодня определяется размер Земли. Еще эту должность занимали: Аполлоний Родосский, ученик и враг Каллимаха; Аристофан Византийский, основатель школы филологической критики; и Аристарх Самофракийский, имевший репутацию величайшего критика древних времен. Изучение текстов Гомера было главной работой Зенодота, Аристофана и Аристарха, и именно Аристарх в основном закрепил форму, в которой «Илиада» и «Одиссея» остались до сегодняшнего дня.

В это время напряженной умственной деятельности Эратосфен посвятил себя, среди прочего, хронологии, желая поставить ее на научную основу. Он сделал попытку определить Троянскую эру, посчитав, что это 1183 или 1184 г. (даты осады Трои 1194–1184 гг. до н. э. — Ред.). Дата сейчас считается предположительной и только приблизительной, но признается, как имеющая право на существование. Страбон противопоставил этого великого человека Каллимаху, которого считал единственным сравнимым с Эратосфеном по разносторонности. Он отметил, что Эратосфен был не только поэтом и филологом, как и Каллимах, но также достиг высочайшего мастерства в философии и математике. Его репутация основана в основном на открытиях, поскольку его литературные труды до нас не дошли, за исключением нескольких фрагментов. Такие люди под покровительством Птолемея сохранили для нас лучшие образцы греческой литературы, которые пощадило время. Их неустанное стремление к знаниям, необычайные таланты и безграничное честолюбие сделали Александрию очагом литературной деятельности.

Обширные собрания библиотеки и музея определили весь характер литературы Александрии. Одно слово обобщает все: эрудиция, в философии ли, критике, науке или поэзии. Удивительно, но великие люди, о которых идет речь, отрицали не только риторику, для которой не было возможностей, но даже, в определенной степени, историю. Последнее, вероятно, объясняется тем, что история до Александра не имела привлекательности для эллинизма. С другой стороны, мифические практики, странные традиции и любопытные слова были предметами для исследования, дорогими их сердцам. В науке эти ученые вершили великие дела, то же самое можно сказать о географии. А о систематическом переводе с иностранных языков священных книг уже упоминалось ранее.

Но неужели они ни в чем не были самобытными? И не добавили ничего своего к превосходному собранию произведений греческой литературы?

В следующем поколении появилось искусство критики, которую Аристарх развил в настоящую науку. Но даже в этом поколении мы можем говорить о трех оригинальных или почти оригинальных событиях в литературе: пасторальной идиллии — она представлена у Феокрита, элегии — она представлена у римских подражателей Филета и Каллимаха — и романтической, или любовной, повести, прародительнице наших современных романов. Все это имело ранние прототипы в песнях Сицилии, любовных песнях Мимнерма и Антимаха, в сказаниях Милета, но их возрождение по праву может считаться оригинальным открытием.

Из всего сказанного пасторальная идиллия является самым выдающимся явлением. Едва появившись, она навсегда завладела миром. И для педантов в уединенных монастырях, и для богачей, живущих на жарких улицах Александрии в окружении песчаных пустынь, ничто не могло быть привлекательнее, чем свежесть прохладных нагорий, тень у заросшего папоротником колодца, шелест листвы и музыка падающей воды, блеяние овец, мычание коров…

Стон голубок в старых вязах,

Жужжание бесчисленных пчел.

Людям нравилось слушать в песне о соперничестве пастухов и о звуке дудочки, разносящемся по долине, затихшей в жаркий полдень, когда обозленный Пан отдыхает и не потерпит никакого беспокойства, кроме успокаивающего стрекота обожженных солнцем цикад.

Эта поэзия была такой же искусственной, как «Аркадия» Санназаро, картины Ватто или «Трианон» несчастной Марии-Антуанетты. В идиллиях даже педанты были одеты пастухами и назывались придуманными именами. Но искусственная природа всегда была очень популярной у цивилизованных народов. Размеры данной книги не позволяют использовать много цитат, но совсем без них обойтись тоже нельзя. Далее приводится несколько отрывков из лирики Феокрита.

Идиллия IX

ПАСТОРАЛИ

Дафнис, Меналк, пастух

П а с т у х

О, песня Дафниса! Пусть он начнет.

Он начинает, и вступает Меналк:

Пока ягнята сосут, а с бесплодными коровами

Молодые бычки пасутся или бродят по колено в листве

И никогда не уходят далеко. Но песне твоей,

Дафнис — скоро Меналк ответит.

Д а ф н и с

Сладок хор телят и коров,

И сладкозвучна дудочка пастуха. Но никто не может соперничать

С Дафнисом; моя постель из тростника

Возле прохладного ручья, и я на ней лежу

На мягких белых козьих шкурах. С высокой вершины холма

На меня обрушивается сильный западный ветер,

Срывающий ягоды земляники; как вышло, что я

Больше не обращаю внимания на лето с его огненным дыханием,

Тогда любовники прислушиваются к словам матери и отца.

Так говорит Дафнис, а Меналк отвечает:

М е н а л к

О, Этна, мать моя! Хороший грот Есть у меня в горах: и там я храню

Все, что в мечтах рисует человек! Там

Много коз и овец, в шерсть которых укутанный с ног до головы

я сплю.

Костер, который греет мой котелок дубовыми и буковыми

поленьями,

Сложен — сухие буковые бревна, когда снег глубок;

И бурю, и солнце, я их презираю,

Как беззубый грызет орех, когда готова похлебка.

Я хлопал в ладоши и сразу показал свои дары:

Посох для Дафниса — это ручная работа

Природы, он вырос на землях моего отца.

А чтобы гончар не придрался,

Я дал его другу большую раковину:

Мы вытащили ее обитателя на Икарийские скалы

И съели, разделив на пятерых.

Там мы лежали,

Полускрытые на ложе из ароматного тростника

И свежесрезанных виноградных лоз, кто счастливее нас?

Богатые вяз и тополь шумели над головами;

Неподалеку, журча, тек святой источник

Из грота Нимфы; и в темных ветвях

Трудолюбиво стрекотали цикады,

Скрытые в густых колючих кустах вдали.

Слышался голос древесной лягушки; украшенный хохолком

жаворонок

Пел со щеглом; стонали горлицы,

И над водой висела позолоченная пчела.

Все имело вкус лета, близкой осени:

Груши под нашими ногами и яблоки сбоку

Лежали в изобилии: ветви на землю

Опустились под тяжестью тернослива, а мы счищали

С бочонка корку четырех долгих лет.

Скажите вы, живущие на вершинах Парнаса,

Нимфы Касталии, старый Хирон когда-нибудь

Ставил перед Гераклом чашу столь прекрасную

В пещере Фолуса — не этот ли ароматный напиток

Заставил пастуха, в руке которого

Скалы, как галька, Полифема могучего,

Танцевать на лужайке?

О, дамы, вы идете для нас

Мимо святилища Деметры в праздник урожая?

Рядом с чьими стеблями кукурузы я часто снова

Ставлю мое широкое крыло: а она стоит рядом и улыбается,

Держа в руках маки и снопы колосьев.

ПОХВАЛА ПТОЛЕМЕЮ

И земля и море,

И журчащие реки прославляют царя Птолемея.

Многочисленны его всадники, много у него солдат,

На груди которых блестит сталь;

Пусты все царские сокровищницы, полна только его,

Ведь богатства отовсюду день за днем везут

В его богатое царство — где процветает мир.

Вражеская поступь не пугает населенный монстрами Нил,

Где на войну поднимаются даже самые далекие деревни.

Ни один грабитель с оружием не сходит с военного корабля,

Чтобы отравить стада Египта. Такой царь Сидит на троне.

В его правой руке Трепещет копье — великолепный Птолемей.

Как истинный царь, он свято хранит

Богатства, завоеванные для него силой оружия предков, и своего.

Не разбросаны праздно по дворцовым залам

Груды, кажущиеся работой трудолюбивых муравьев…

Не бросает священный вызов песням,

Тот, чьи уста могут выдыхать сладкую музыку, и он получает

Справедливую награду из рук Птолемея.

И Птолемей получает гимн сторонников

За свои хорошие дары — что может быть лучше для человека,

Чем заслужить славу?

Птолемей идет по дороге, пыль которой

Покрыта следами предков,

И он ступает по ним.

СЕРЕНАДА

Я играю для Амариллис, а мои козы

Под присмотром Титира бродят пока по горам…

О, моя милая Амариллис, почему ты теперь

Приветствуешь своего милого друга из сумрака пещеры,

Стыдливо выглядывая? Ты над ним смеешься?

Или я вблизи показался тебе похожим на сатира?

Или длиннолицым? Я скоро повешусь!

Смотри, я принес тебе десяток яблок, сорвав с твоего

Любимого дерева; завтра принесу еще.

Видишь ли ты мои сердечные муки? Как бы мне хотелось

Быть маленькой пчелкой жужжащей.

Тогда я мог бы проникнуть в твою пещеру,

Раздвинув густой папоротник и плющ, за которыми

Ты прячешься. Теперь я знаю, что такое любовь.

Труды других поэтов, дошедшие до нас из времен Птолемея II Филадельфа, значительно хуже по качеству, но ни в коем случае не являются жалкими и достойны самого пристального внимания. Речь идет о Каллимахе, оставившем нам свой «Гимн богам», созданный по образцу гомеровских гимнов, Аполлонии Родосском, оставившем нам эпос об аргонавтах, Арате — до нас дошел его трактат по астрономии гекзаметром, Ликофроне, чья «Александра» прославилась своей неясностью. Все эти поэты испорчены своей эрудицией. Они всегда стремились к неясным мифам и сложным для понимания аллюзиям. Словарь, ими используемый, — это не живая речь греков, а педантичная коллекция диковин из произведений более ранних поэтов. То же самое можно сказать об эпиграммах, которыми увлекались все школы и которые стали в Александрии такими же модными, как двойные акростихи сейчас.

Каллимах, также бывший библиотекарем в великой библиотеке (то есть он занимал самый высокий, связанный с литературой пост в Александрии), был известнейшим поэтом своего времени. А Аполлоний Родосский, насколько нам известно, считался лучшим после Феокрита. Его эпос о приключениях аргонавтов демонстрирует не только огромную эрудицию автора, его глубокие знания трудных для понимания мифов и мифической географии. Это романтическая история великой страсти, любви Медеи к Ясону, которая вдохновила благороднейшего из римских поэтов Вергилия на создание несравненного эпизода с Дидоной.

Изображение любовной страсти, в конце концов приведшее к появлению прозаических греческих литературных произведений — романов — таких как «Дафнис и Хлоя» Лонга, было, вероятно, самой важной чертой александрийской литературы. Не изображение мести и роковой страсти, как Медея и Федра у Еврипида, а просто анализ процесса наступления влюбленности, ставший новым и очень привлекательным для эллинских чувств. Более раннее произведение того же типа — метрическое повествование Каллимаха об Аконтии и Кидиппе. Нам известно, что в нем рассказывается, как двое красивых (их красота описана очень подробно) молодых людей полюбили друг друга, но на их пути к счастью встали родители. Последовали обычные в таких случаях волнения и ссоры, не обошлось без болезни и совета дружелюбно настроенного пророка, но в конце концов все препятствия были преодолены, и молодые люди поженились. Представляется нелепым говорить о таком сюжете как о новом течении в литературе, но он был именно таковым. Впоследствии он соединился с другим романтическим направлением — описание чудесных путешествий и приключений в дальних странах. Нечто подобное рассказано об Александре в романтическом произведении, которое некоторые авторы приписывают Каллисфену, но на самом деле оно увидело свет в Александрии намного позже. Но, во всяком случае, материалы для его создания уже присутствовали в городском фольклоре.

Труды Арата, который был ученым и писал метром, и неясные пророчества Александры (Кассандры), данные на маловразумительном греческом языке Ликофроном, не являются литературой, которой кто-либо может заниматься ради удовольствия или дохода. Тем не менее произведения Арата активно использовал Вергилий, описывая погодные приметы в «Георгиках» — в латинской версии это очень красивый отрывок.

Семь трагических поэтов, названные плеядой, для нас только имена, а комические поэты, которые перенесли модную комедию из Афин в Александрию, оставили нам лишь несколько разрозненных фрагментов, показывающих, как точно они придерживались аттических моделей. Но давайте не будем забывать, что эти второстепенные александрийские поэты стали первыми моделями, принятыми римлянами, когда этот народ был допущен к эллинской культуре. Каллимах и его соперники были источником, из которого черпали вдохновение Катулл, Проперций и даже Вергилий с Овидием. Только с приходом Горация мы обнаруживаем, что римляне раскрыли более чистую и высокую поэзию в Алкее и Сапфо и приблизились к чисто эллинскому искусству.

Необходимо упомянуть еще о самом важном и замечательном, хотя и не самом художественном из литературных памятников, дошедших до нас из Александрии Птолемея II Филадельфа. В Септуагинте — греческой версии иудейского Ветхого Завета, первом великом иностранном произведении, переведенном на греческий язык, — мы имеем исключительный образец разговорного языка тех дней, обычного и понятного. Согласно легенде, эта работа была выполнена по приказу египетского царя, и все версии, созданные учеными мужами, прибывшими по его просьбе из Иудеи, превосходно согласованы. На самом деле, возможно, книги переводились постепенно, чтобы помочь евреям, осевшим в Египте, которые стали забывать свой родной язык. Возможно, Птолемей II Филадельф стимулировал процесс, заказав экземпляр для своей библиотеки, в которую, похоже, входили только греческие книги. Также возможно, что сначала было переведено Пятикнижие, потом работа продолжилась, и примерно в 140 г. до и. э. уже можно было говорить о завершении перевода основных трудов.

Из Септуагинты видно, что в эллинистических столицах говорили на грубом, в сравнении с аттической утонченностью, греческом языке, в который активно вплетались разные местные слова из разных провинций. Однако практичный и удобный общий язык, такой как латынь, распространился в Европе лишь в Средние века. Таким же, возможно, когда-нибудь станет английский язык. Надо только сделать орфографию такой же простой, как грамматика, и отказаться от абсурдной привычки писать один звук, а произносить другой.

Великая общая культура невозможна без общего языка, и единство, которое сейчас существует в европейской цивилизации, было создано церковью с латинскими ритуалами и постоянным обучением латыни, как языку общения образованных людей. Если бы не это, великие нации Европы и сегодня оставались бы неизмеримо далекими друг от друга. Так культуры Сирии и Македонии, Египта и Греции оставались изолированными друг от друга, пока их не объединил общий язык. Индийский царь Ашока считал всех жителей этих стран ионийцами, и был прав. Египетские папирусы того времени называют захватчиков греками, но те были греками только по языку и, возможно, в самых поверхностных элементах своей культуры. Но язык стал величайшим связующим звеном, которое помогло коренным образом ускорить прогресс.

Описание научного прогресса — его главным показателем стала великая книга Эвклида (Евклида), которая изучается и поныне, географии, развитой Эратосфеном, а также трудов по медицине и естественной истории — ими с успехом занимались в Мусейоне Александрии — выходит за рамки этой книги.

Глава 15

ТРЕТЬЕ ПОКОЛЕНИЕ ЭЛЛИНИЗМА — ТРИ ВЕЛИКИХ ЦАРСТВА

Давайте еще раз обратимся к хронологии и составим таблицу третьего поколения эллинизма в трех великих царствах империи. (В таблице указана дата начала царствования.)

1 — Конечно, в Спарте было два царских дома — Агиады и Проклиды. Второй царь — Леонид — был низложен Агисом, и его место занял Клеомброт. Затем Леонид вернулся, изгнал Клеомброта и умертвил Агиса. Сын Агиса был еще младенцем, и его мать вышла замуж за Клеомена, сына Леонида — и тогда в Спарте был один царь. То же самое было, только ситуация стала еще более определенной, когда сын Агиса умер — его брат был в изгнании — и Клеомен стал преемником своего отца Леонида. Но для наших целей приведенной выше таблицы вполне достаточно. Надо только помнить, что Клеомен представляет Проклидов, а Агис — Агиадов.

На протяжении всего этого поколения и даже в следующем в Пергаме правил царь Аттал.

Наши знания об этом периоде основаны на трех важных и весьма колоритных жизнеописаниях Плутарха — Агиса, Клеомена и Арата. Но одновременно не следует забывать о восточных царствах, которые как раз вели большую войну — в это время еще был жив старый Антигон. Эта война была поспешно начата Птолемеем III Эвергетом или для спасения жизни его сестры Береники, или чтобы отомстить за ее убийство. Новый сирийский царь Селевк II, совсем еще юный, находился в Малой Азии. Птолемей III первым подошел к устью Оронта, захватил Селевкию, потом Антиохию, всю Сирию, а потом и другие части царства своего соперника. Он даже добрался до Бактрии и привез домой из Персии, Мидии и Сузианы богатейшие сокровища, удивившие даже видавших виды египтян. После этого Птолемея стали называть Эвергетом, благодетелем, тем более что среди добычи оказались некоторые египетские боги [13]. Имей он амбиции Александра, наверняка пожелал бы покорить Восток целиком. Но дела потребовали, чтобы он вернулся на Запад — очевидно, из-за мятежа в Кирене. Кроме того, начались беспорядки в греческих городах Малой Азии, выступавших за наследника Антиоха, судьба которого оказалась с самого начала его карьеры очень тяжелой. Итак, проявив египетское хитроумие и сообразительность, Эвергет выдвинул младшего брата Селевка — Антиоха Гиеракса, и война между братьями ослабила Сирию на долгие годы. И Египет установил свое господство на Востоке. Египет владел значительными территориями юга Малой Азии, греческими городами вплоть до Пропонтиды (Мраморного моря), частью Фракии до македонской границы, всей Палестиной и Сирией, вместе с Селевкией на Оронте.

На какое-то время царство Селевкидов, раздираемое внутренними противоречиями и внешними врагами, утратило свои позиции в империи. Интересно отметить, что Птолемей III Эвергет оставил сатрапом своих восточных завоеваний, Персии и Индии, знаменитого солдата удачи Ксантиппа, который только что вернулся после победоносной кампании против Регула в Африке (разбив римлян в 255 г. до н. э.). Но, несмотря на все награды и почести, между ним и купцами Карфагена воцарилось недоверие.

Естественно, господство Египта должно было вызвать сначала опасение, а потом сопротивление небольших государств, которых это непосредственно касалось. А войны братьев Селевкидов настолько растревожили Малую Азию, что галаты, которые воевали во всех армиях в качестве наемников, снова получили шанс свободно грабить своих соседей. В связи с этими опасностями возвысились Пергам и Родос — они стали настоящими лидерами эллинистического мира. Эти два государства, одно — монархия, другое — республика, начали принимать активное участие в политике и заняли ведущее место в искусстве. О них мы еще поговорим, когда прервем хронологическое изложение фактов и рассмотрим социальную жизнь и культуру этого нелегкого периода.

А пока скажем еще несколько слов о характере и достижениях Эвергета и Египте его времени, поскольку это знаменитое царство и династия, которые он привел на вершину славы и величия, практически рухнули после его смерти из-за некомпетентности и пороков последующих правителей. С Птолемеем III, похоже, ушли все добродетели этой великой династии, кроме, возможно, желания покровительствовать науке. К сожалению, мы не располагаем связным повествованием об этом царе. Все наши знания о его великолепных делах почерпнуты из надписей, которые, по существу, являются лишь помпезными панегириками (ценное признание автора. — Ред.). К тому же они фрагментарны и неполны. В маленьком храме в городе Иена, построенном Эвергетом, имелись надписи о его войнах, которые видели и поняли Росселлини и Шампольон в 1829 г., но после этого они были скрыты или уничтожены вместе с храмом, по крайней мере, сейчас они недоступны для историков. Но остатки других храмов показывают, что Птолемей высоко чтил архитектурные традиции древних египетских царей. В «Волосах Береники» (Вероники) Катулла, переведенной на латынь поэме Каллимаха, поэт прославляет молодую киренскую царицу Беренику, посвятившую свои роскошные волосы богам после благополучного возвращения из военного похода своего мужа, который мстил за смерть своей сестры Береники, царицы Сирии.

Судя по всему, Эвергет первым осуществил план Александра обогнуть Аравию, тем самым открыв ее берега для эллинистической торговли. (Первым это сделал грек Скилак Кариандский. Во главе экспедиции, организованной Дарием I, Скилак в 517 г. до н. э. пересек всю Переднюю Азию и дошел до нижнего течения Кабула. Здесь под его руководством были построены суда, пригодные не только для речного, но и для морского плавания. На них экспедиция Скилака прошла 1500 км до устья Инда, а затем 7500 км вдоль берегов Азии и Аравии и в 514 г. до н. э. достигла вершины Суэцкого залива. — Ред.) Мы располагаем замечательной Адульской надписью, на восточном побережье Африки, недалеко от современного Суакина (ныне в Судане. — Ред.). Ее египетский монах Козьма Индикоплевст видел в V в. н. э. на мраморном троне, воздвигнутом Эвергетом в память о его визите в самом конце правления. К счастью, монах скопировал надпись, в которой содержатся подробные сведения не только о восточных кампаниях царя, но и его исследованиях и экспедициях в Южную Аравию и Эфиопию, где он прокладывал дороги, очищал моря от пиратов и привозил обратно слонов, из которых впоследствии делали боевых. Возможно, южные кампании и путешествия объясняют очевидное безразличие Эвергета к эллинистической политике.

Прогресс науки в то время не может не удивлять. Географические исследования не остались без теории, которая могла систематизировать и объяснить факты. Эратосфен, отец научного изучения Земли, узнав, что в точке летнего солнцестояния солнце не дает тени в Сиене (Асуан), стал отмечать тени в Александрии и в промежуточных местах, замеряя расстояния. Таким образом, он открыл или доказал, что Земля круглая, и подсчитал, что путь от Сиены до Александрии составляет 1/50 часть длины окружности земного шара (поскольку полуденное солнце в Александрии в день летнего солнцестояния отклонялось от зенита на 7°12′ —1/50 окружности Земли. — Ред.). Одновременно Аполлоний исследовал свойства части конуса, которые в конце концов привели к чистой науке астрономии и практической науке систематической навигации. А Аристофан Византийский, впоследствии ставший главным библиотекарем, занимался исследованием текста поэм Гомера и основал школу, сторонники которой научили нас понимать литературную историю ранних произведений всех народов.

Египет в это время полностью затмил не только Сирию, но и Македонию, о царе которой — Деметрии — мы почти ничего не знаем. Известно, что он был вовлечен в жестокую борьбу с варварами из Иллирии и Дардании, которые угрожали вторжением Греции. Их бесчинства на побережье Италии были остановлены, как знают все читатели, изучающие римскую историю, активным вмешательством римлян, которые тогда впервые переправили свои вооруженные силы через Адриатику. Северные варвары этого периода были как северные язычники в легендах об Артуре, и первой обязанностью каждого македонского царя после восшествия на престол было укрепить и обеспечить безопасность этой границы его владений. А варвары нападали снова и снова, им помогали отряды завидовавших македонцам ахейцев, спартанцев и этолийцев. Поэтому царь Деметрий потратил свою жизнь на то, чтобы сначала покорить варваров, потом греков, которые уже дошли до Фессалии, но затем поспешно вернуться, чтобы защитить северную границу, где после девяти лет правления он был убит в сражении против дарданов.

Таковы были внешние события его жизни. О характере Деметрия, его внешности и дворе мы не знаем ничего. Я заранее изложил все главные события вплоть до его смерти, чтобы мы теперь могли вернуться немного назад и рассмотреть по жизнеописаниям Плутарха социальные и политические движения в Греции после усиления Ахейского союза. Эти движения начались во времена Антигона II Гоната и продолжались вплоть до поглощения наследников империи Александра римлянами. Но чтобы несколько упорядочить столь сложный предмет, лучше проследить за историей трех главных царств — наследников империи до тех пор, пока второстепенные царства не возвысились настолько, что стали ведущими в эллинистическом мире. Так было с Грецией после середины III в. до н. э., а также с Пергамом и Родосом примерно в это же время.

Глава 16

ПОДЪЕМ АХЕЙСКОГО СОЮЗА ПРИ АРАТЕ. ЕГО ПОЛИТИКА

Надеюсь, читатели этой книги не упустят возможности познакомиться с жизнеописаниями Плутарха и насладиться живописнейшими картинами жизни людей того времени. Самыми колоритными у Плутарха являются первые главы жизнеописания Арата, информацию для которых он, несомненно, почерпнул в некогда хорошо известных мемуарах этого деятеля. Так что вместо суровой истории Фукидида, который с презрением отвергал личные подробности, наследие большинства выдающихся авторитетов теперь включало немело пикантных историй, остроумных высказываний и блестящих военных хитростей. Ход серьезной истории подобные реплики часто делают непонятным. Бывает, что великие народные движения приписываются случайному результату деятельности того или иного человека — люди всегда предпочитают видеть определенные личные мотивы для крупных и не слишком понятных событий, проследить за назреванием которых они не могут. Возможно, мы что-то теряем в понимании политических событий и не до конца осознаем их суть, применив биографический подход к отражению истории. Но при этом мы несравненно больше приобретаем в осмыслении социальных и моральных стадий, в оценке человеческой природы, да и в полноте впечатлений, даже если нарисованная нами красочная картина несколько отличается от реальности.

Арат, как и Пирр, в детстве едва избежал смерти от рук одного из многих тиранов, которые по очереди захватывали власть в Сикионе. Такое очень часто случалось по всей Греции, где любой амбициозный человек, который мог, благодаря убийствам или каким-либо другим способом, стать правителем, рассчитывая на поддержку Антигона II Гоната или Птолемея. Дело было в следующем: эти цари считали, что намного легче иметь дело с греческими городами, когда их представляет один человек, чем с народным собранием. Когда рассматриваемый тиран — его звали Абантид — убил Клейния, отца Арата, и хотел убить ребенка, мальчику удалось сбежать. Он долго скитался в страхе и одиночестве и в конце концов пришел к дому своего дяди, который был женат на сестре тирана. Добрая женщина спрятала его и отправила в Аргос.

Пусть даже в изгнании, Арат вырос среди богатых друзей и, очевидно, сам имел вполне достаточно средств. Было замечено, что он уделял все свое время не обучению философии или искусству стратегии, а атлетике, чтобы соревноваться в пятиборье (бег, прыжки, борьба, кулачный бой, бросание колец) на публичных играх. Такое обучение считалось посредственным, второстепенным. Ведь Арат не был утонченным писателем или оратором, зато был хорош в военном деле. Этому статному, сильному человеку, закаленному занятиями спортом, особенно удавались внезапные ночные нападения и в то же время — тайные уловки уклончивой дипломатии. Интересно то, что, будучи заклятым врагом местных тиранов, он всегда высоко ценил благосклонность великих царей — Птолемея II и Антигона II Гоната и был, по сути, льстецом. Теперь эти суверены признавались имеющими законные, данные свыше права, в то время как тираны-выскочки были своими же согражданами, которых греки, со свойственной им врожденной завистью, не могли терпеть над собой, каким бы справедливым и просвещенным ни было их правление.

Мечтой Арата было освобождение его родного города, где тираны сменяли друг друга, и Плутарх поведал нам, вероятно основываясь на автобиографии героя, волнующий рассказ об успешной авантюре, на которую он пошел, после того как тщетно просил о помощи царей. Сначала шпионы тирана в Аргосе отбросили свои подозрения, видя Арата прожигающим жизнь в веселых пирушках со своими сверстниками. А когда они получили возможность понаблюдать за поющими девушками с гирляндами и букетами цветов, регулярно посещающими его дом, они лишь посмеялись над страхами хозяина-тирана. От такого беспечного юнца не могло исходить никакой опасности. Но слухи о его планах оказались правдивыми. Последовала подготовка осадных лестниц, попытка приручить собак садовника, живущего возле места, где легче всего перебраться через стены Сикиона. Отряд прибыл перед рассветом и установил лестницы, несмотря на тявканье двух маленьких собачек, которые сумели сбежать, когда был схвачен их хозяин. Псы оказались драчливыми и бескомпромиссными. Отряду пришлось залечь, когда вдоль стены проходила ночная стража, а потом закричали петухи, и заговорщики стали опасаться, что на рынок отправятся первые торговцы и покупатели. Но тявканье собачек садовника и вялый ответ им большого сторожевого пса, жившего в одной из башен, посчитали реакцией на колокольчик ночной стражи. В конце концов заговорщикам удалось проникнуть в город и, не прибегая к убийствам, захватить его. Они сожгли дом тирана, а сам он спасся.

План развалин Эфеса с местоположением знаменитого храма Артемиды (сожженного в 356 г. до н. э. Геростратом)

Следующим политическим актом Арата стало включение Сикиона в Ахейский союз, который еще был небольшим и мало кому известным, так что со стороны дорического города присоединение к этому союзу было изрядной снисходительностью. Уже тогда Арат видел, что без больших средств возвращение изгнанных станет гибельным: когда они потребуют свою собственность, будет невозможно удовлетворить их запросы, не изгоняя новых владельцев. Именно тогда он предпринял авантюрное [14] путешествие в Египет и попросил у Филадельфа 150 талантов, с помощью которых удовлетворил претензии всех противников перед судом пятнадцати независимых судей. Нам известно, что он завоевал благосклонность, Птолемея подарками, имеющими большую художественную ценность, — статуями и картинами, которыми в те дни славился Сикион. Арат разбирался в искусстве. Его политикой было принятие стороны Египта в конфликте со своим ближайшим врагом — Македонией. История о его захвате Коринфа в 243 г. до н. э. не менее романтична, чем о вторжении в Сикион, и стала серьезным ударом по старому Антигону. Это укрепило лигу и дало ей возможность претендовать на распространение по всему Северному Пелопоннесу. Преклонный возраст, а потом и смерть Антигона, несомненно, ослабили Македонию в этот период и дали Арату время претворить в жизнь все его планы. Но ему все еще требовалась иностранная помощь, поскольку средств катастрофически не хватало, и Птолемей Эвергет был назначен главой лиги в войне на суше и на море. Это, разумеется, подтолкнуло Антигона к союзу с этолийцами, соперничающей с ахейцами федерацией на севере Греции. Как никому не известная провинция Пелопоннеса выдвинулась при Арате, так и глухая удаленная часть Северной Греции оказалась в лидерах. Этолийцы объединились для совместной обороны, их лига не была настоящей политической системой, что, впрочем, не делало ее менее серьезной военной силой. Ее влияние на греческую историю было катастрофическим. Но мы не станем описывать принципы и состав этих федераций, довольно интересные, особенно для американцев. В это время в Пелопоннесе появилась новая выдающаяся личность — «революционер» — спартанский царь Агис VI (III).

Глава 17

ЦАРЬ СПАРТЫ АГИС IV — ПОЛИТИЧЕСКИЙ ТЕОРЕТИК СВОЕГО ВРЕМЕНИ

Мы отметили, что Арат не был ни философом, ни теоретиком. Он был практиком, часто дипломатом, проводящим своеобразную политику, подгоняемый амбициями или, возможно, руководствуясь некими высшими принципами, но, как мы увидим, он никогда не действовал без зависти и эгоизма. Он жил в столетии, когда благородными умами прочно владела практическая философия, а такие люди стремились воплотить свои теории в жизнь. Некоторые философы, как те люди в Сикионе, считавшиеся друзьями Абантида, которые заманили его на дискуссию в свой сад, где он был убит, были решительными противниками монархии, все еще находясь во власти старого греческого инстинкта республиканской свободы. Это чувство было настолько сильным в Эпире, что, когда дочь Пирра царица Деидамия потеряла двоих сыновей, наследников трона Пирра, народ в 234 г. до н. э. решил упразднить монархию, пусть даже старую, наследственную, имевшую славное прошлое, и создать федерацию городов, несомненно по образцу Ахейского союза. С другой стороны, серьезные мыслители, в первую очередь стоики, видели в правлении одного человека единственную гарантию против социализма и власти толпы. Одни писали трактаты на эту тему, другие даже сами стремились к такой власти, чтобы претворить свои теории. Последнее, вероятнее всего, можно отнести к галантному Лидиаду, тирану Мегалополя (235 до н. э.). Когда он обнаружил, что риск и опасности для народного благополучия превышают преимущества, которые он надеялся дать людям, он добровольно отказался от власти и стал вместе со своим городом лояльным и очень ценным членом Ахейского союза.

В Греции было одно государство — Спарта, где монархия была настолько древней и уважаемой, что там, если это вообще было возможно, царь не вызывал недобрых чувств. Но раздел трона (было два царя одновременно) и приход к власти эфоров уже давно свели царскую власть к положению сходному с современной британской монархией, имеющей высокий престиж и большое влияние в политической жизни, но не контролирующей правительство страны. Идея вновь обрести реалии этой древней наследственной власти и попробовать воссоздать нечто подобное в Греции, но не с выскочкой-тираном, а с высокородным и уважаемым представителем знати, была чрезвычайно привлекательной для многих.

Рассказ Плутарха о Спарте тех далеких лет очень любопытен. В то время как старые формы конституции сохранялись, социальные условия в стране изменились. Чистокровных спартанцев осталось не больше семи сотен, и всей собственностью владела сотня семейств, остальные были нищими и не имели равных гражданских прав. Более того, значительная часть собственности находилась в руках женщин, вероятно из-за обычая делать наследницами дочерей, обделяя сыновей. По нашему мнению, спартанцы тех дней считали, что сыновья сами могут обеспечить себе независимость и даже богатство, став наемниками, да и вдали от Спарты им будет лучше. А дочери, не имея состояния, становились беспомощными и презираемыми окружающими, зато, обладая средствами, они пользовались влиянием и уважением в обществе. Но, как это обычно случается, эта, как и любая другая, мера предосторожности не избавила Спарту от обедневшей знати — так сказать, мелкопоместного дворянства. Так сформировался большой и опасный класс нуждающихся или обремененных долгами людей, которые продолжали вести праздный образ жизни, завидуя и ругая богатое меньшинство и тоскуя о старой полумифической прославленной жизни при Ликурге, которую многие законодатели-теоретики, такие как Платон, сделали моделью идеальной республики. Здесь мы встречаемся с земельным вопросом в самой тяжелой форме, а вместе с ним возникает и более масштабный вопрос — о социализме, праве бедных на равенство с богатыми во всех отношениях.

Агис, благородный энтузиаст, юный и полный надежд, так далеко не заглядывал. Он только хотел применить снова предполагаемые мероприятия Ликурга — раздел земли в долине Спарты (долина реки Эврот). Самые богатые, лучшие наделы должны быть выделены 4500 безземельным спартанцам, остальные распределены между 15 тысячами периэков — так называлось подчиненное Спарте население (которые таким образом становились гражданами). Люди должны отбираться крепкие и сильные, способные носить оружие, пусть даже из числа чужеземцев, если местного населения не хватит. Далее следовало обычное предложение ликвидировать все долги. Оно было поставлено дружелюбно настроенным эфором перед собранием (243 до н. э.) и, конечно, встретило яростную оппозицию. Намерения Агиса были самыми серьезными. Он убедил свою мать, бабушку, а также всех своих друзей и знакомых последовать его примеру и отдать всю свою собственность государству. С ним были все молодые и нуждающиеся, а также те богатые люди, которые имели долги и стремились от них избавиться, но не лишиться своей собственности. Более того, поскольку царь не тронул старую конституцию, можно было использовать ежегодные выборы эфоров, чтобы сорвать его реформы. Это и было сделано с помощью царя Леонида, которого консервативная партия вернула из изгнания. Молодой царь, не имевший выдающихся военных достижений и не позаботившийся защититься от преследований закона, был вызван к эфорам и нашел убежище в храме Артемиды. Оттуда его выманил кто-то из его же спутников, и в 241 г. до н. э. царь был убит в тюрьме по приказу эфоров. Вместе с ним погибли его благородные мать и бабушка, поспешившие на помощь. Полное описание этой патетической трагедии приведено у Плутарха в жизнеописании Агиса. Брат казненного царя был изгнан, а царь Леонид стал хозяином положения.

Каково было отношение Арата и Антигона II Гоната к этому молодому герою? Для обоих он представлял собой большую опасность. Ведь если Спарта восстановила бы свое главенствующее положение на Пелопоннесе, то с федерацией, ставшей делом жизни Арата, было бы покончено. Престиж Спарты был так высок, что ни один греческий город не стал бы присоединяться к Ахейскому союзу, если бы мог получить те же преимущества или даже меньшие от Спарты. У Арата не было явных оснований для ссоры. Более того, он должен был искать союза с Агисом против их общего врага, которого послал против них Антигон I Гонат, их соперник в борьбе за господство на Пелопоннесе. В великом вторжении этолийцев, которое достигло самой Спарты, вершилось много грабежей и убийств, несомненно имея в виду глубинную цель — сделать юного царя непопулярным. Чтобы противостоять возобновлению этого вторжения, Арат и Агис согласились объединить свои силы возле Коринфского перешейка и отбить нападение этолийских разбойников. Но когда армии разбили лагерь вместе, Арат решил, что спартанский царь для него опаснее, чем враг. Где бы ни появился Агис, за ним шли толпы народа. Он вдохновлял энтузиазм людей своим боевым духом, а также откровенностью и превосходным воспитанием, которого нельзя было не заметить, тем более в сравнении с искателем удачи, желательно денежной, из Сикиона [15]. А главное, нуждающиеся и недовольные, услышавшие о грандиозных планах Агиса по распределению земли и ликвидации долгов, провозгласили его освободителем и великим реформатором, выразителем новых идей в политической экономии и праве. Ничто не могло быть неприятнее для Арата. И дело даже не в зависти, которую мелочная натура испытывает к герою, и не в презрении практичного человека к идеалисту. Арат был человеком богатым и действовал в интересах своего класса. Как мы увидим чуть позже, конституция Ахейского союза давала преимущество богачам. Более того, Арат надеялся сохранить свое преимущество и с помощью золота Египта, с помощью своей союзной армии. Это его должны были превозносить бедняки и его влияние укреплять. Поэтому он отклонил помощь Агиса и предпочел поражение в кампании опасному союзу с более привлекательным и ярким царем-революционером. Антигон II Гонат тоже в последние дни своей жизни был избавлен от этой опасности, хотя потеря Коринфа, который он захватил, а потом утратил в результате военной хитрости, была серьезной. Но царь был слишком стар, чтобы ввязываться в новые войны, и старался перед смертью укрепить мир в своем царстве.

Давайте рассмотрим устройство Ахейского союза, который теперь занял видное место в нашей истории.

Глава 18

ПОДЪЕМ И РАСПРОСТРАНЕНИЕ ФЕДЕРАЦИЙ В ЭЛЛИНИСТИЧЕСКОМ МИРЕ. АХЕЙСКИЙ И ДРУГИЕ СОЮЗЫ

СОЮЗ СТАНОВИТСЯ ПОПУЛЯРНЫМ

Как всем известно, географические особенности территории Греции — небольшие долины, разделенные морем и горами, — изолировали людей, живших небольшими сообществами. Город в каждом из этих округов становился отдельным государством, так что город и государство стали одним и тем же словом в греческом языке — полис. Таким образом, вся Греция разделялась на небольшие города-государства, в каждое из которых входила небольшая городская территория и несколько окрестных деревень. Эти города стремились быть независимыми и самостоятельными и общались со своими соседями, как с иностранными государствами, так что договоры между соседними греческими городами, такими как Тегея и Мантинея, Сикион и Коринф, являлись, по существу, международными. Мистер Гроут утверждает, что инстинкт автономии настолько глубоко укоренился у греков, что даже множество происходивших из-за такой раздробленности неприятностей не смогло заставить греков от него отказаться, пока он окончательно не сокрушил совокупность городов, называемую греческой нацией.

Профессор Фримен в замечательной работе «История федерального правительства» показал, что этим людям была чужда даже идея представительского правительства. Каждый человек считал своим законным правом лично идти и проголосовать или высказать свое мнение, когда речь шла о делах его города. Так что принцип представительства признавался только в религиозных вопросах, таких как отправка делегатов на проводимые раз в полгода религиозные собрания в Дельфах и Фермопилах.

Подъем великих государств, таких как Египет и Македония, широкое распространение пиратства и грабежей в ужасной сорокапятилетней войне — все это доказало большинству греков, что независимость каждого отдельного города больше невозможна. Осталось лишь две практические возможности. Можно было отдать город под прямой контроль сильного государства вроде Македонии, что требовало присутствия гарнизона этого государства или местного тирана с войсками, которые будут подавлять республиканские настроения, или перейти после общего голосования под покровительство другого государства. Вторая возможность — объединение в федерацию, в которой ни один город не будет главенствовать и каждый будет иметь возможность самостоятельно заниматься внутренними делами. Зато во внешней политике, в военное и мирное время, при выборе федеральных чиновников и т. д. каждый город сможет посылать своих граждан в некий общий центр, где будет принято решение на общем собрании. Эта последняя модель, которая с тех пор вызывала восхищение всего мира, зародилась в глухом уголке Греции, где четыре больших греческих города изобрели или возродили эту форму политического союза [16].

Те, кому удалось побывать на красивейших северных склонах горы Эриманф, могли убедиться, что величавые зазубренные вершины надежно преграждают доступ с юга. А те, кто смотрели на сапфировую гладь Коринфского залива с островами, лежащими в его устье, и довольно высокими горами Этолии на противоположном берегу, те, кто видели из Патр, территории одного из старейших членов союза, береговую линию на обеих сторонах залива Патраикос, сразу могли прийти к выводу, что Ахейский союз был сформирован против пиратов. Нападение с суши чрезвычайно затруднено — если вообще возможно, а глубокая изрезанность береговой линии создает идеальные укрытия для пиратов. С другой стороны, с возвышающегося на берегу склона горы легко заметить приближение противника и принять меры к отражению нападения, быстро собрав всех соседей к месту ожидаемого вторжения.

Теперь, когда закаленные горцы нашли себя в роли наемников и узнали, что жить, оказывается, можно совсем иначе — в роскоши, можно не сомневаться, что их родные селения стали менее защищенными, так что были все основания укреплять союз. Люди сочли возможным примерно в 255 г. до н. э. покончить с практикой выбора двух главных чиновников и выбрали одного, некоего Маргоса из Керинеи. Это был человек честный и благородный, но, пожалуй, ничем не прославившийся.

Мистер Фримен заметил, что члены союза избежали ошибки и не сделали местом встречи большой город, который легко мог стать столицей и превзойти своих соседей. Не пришла им в голову и американская идея сделать политическую столицу отдельной от всех ведущих городов. К счастью, Эгион, центральный город первоначального союза, который долго оставался обычным местом встречи, идеально подходил для этой цели: он был респектабельным и незначительным. В конце концов было принято решение встречаться в городах по очереди. Но поскольку практика представительства не была общепринятой и каждый житель всех городов имел право присутствовать, было необходимо, с одной стороны, не допустить, чтобы город, в котором проходила встреча, имел перевес голосов над удаленными городами, из которых прибывало меньше народу, с другой — сделать встречи по возможности нечастыми и недолгими. Это достигалось следующим образом.

Обычные конгрессы проходили в Эгионе дважды в год и могли продолжаться не более трех дней. На них не должны были обсуждаться другие вопросы, кроме тех, которые подготовлены советом и считались предложениями правительства. Внеочередные встречи могли проходить и в других городах, что и делалось отнюдь не редко, но только если возникала срочная проблема. На таких собраниях люди голосовали по городам, каждый город имел один голос. Таким образом, тридцать или сорок человек, прибывшие из удаленного города, имели не меньше влияния, чем большинство людей, оставшихся дома. На протяжении остальной части года управлением занимались стратег — глава союза и военачальник, начальник конницы, главный секретарь и Совет десяти, совещательный орган при стратеге. Был еще сенат из 120 человек, который, вероятнее всего, являлся комитетом, в котором обсуждались законы.

Преимущество явно отдавалось богатым. Понятно, что, хотя совет выбирался, его выбирали из людей, которые имели средства и свободное время. Позднее мы узнаем о предложении денег от Аттала для инвестирования, чтобы из процентов платить жалованье. Неизвестный и бедный человек не мог подняться до высоких постов, да и не мог он рассчитывать жить на побочные доходы, которые все греческие политики всегда получали от своих должностей. Нельзя было занимать должность главы союза два года подряд — в крайнем случае через год, как и получилось с Аратом в самый удачный период его жизни. Если тиран того или иного города, из принципа или из страха, отказывался от власти и присоединял свой город к союзу — как Лидиад из Мегалополя или Аристомах из Аргоса, — обычно его из любезности делали главой. Некоторые из этих людей, в первую очередь Лидиад, проводили серьезные реформы, давая беднякам больше влияния в Ахейском союзе, лояльность других представлялась весьма сомнительной.

Во всяком случае, политика Арата состояла по большей части из заговоров и угроз новым тиранам, что заставляло их присоединяться к союзу, а также хитрых дипломатических приемов, направленных на уменьшение влияния этих самых тиранов после вхождения их городов в союз. Он был или законченным эгоистом, или таким ярым консерватором, что не мог терпеть никаких изменений в Ахейском союзе, за исключением его расширения. Но даже здесь есть основания предполагать, что он был против включения в союз Афин, когда представилась такая возможность, поскольку литературная и философская слава города и большое число философских радикалов в нем заставили Арата опасаться афинского влияния. Он знал, что его первый и самый влиятельный противник — Антигон II Гонат — долго не протянет, и Арат просто ждал его смерти, чтобы воспользоваться сменой правителей и расширить союз военной силой. Подъем царя Агиса в Спарте, должно быть, испугал его чрезвычайно. Но Агис мелькнул на политическом небосклоне, как метеор, и, когда Антигон II Гонат умер, Арат сразу образовал союз с этолийцами, чтобы напасть на Македонию в Северной Греции.

Этолийцев нам описали только их враги. По их словам, Этолийский союз был создан только для грабежей и разбоев, собрания его членов проходили в столице союза — Ферме (Термоне), где выбирался командующий для предстоящих походов с жалованьем, составляющим одну треть будущей добычи. Многие города — вплоть до черноморских — присоединились к этому союзу. Но это, равно как и выплата определенного сбора, на самом деле не спасало их от набегов других членов лиги, зато давало возможность пожаловаться правительству и получить компенсацию. Более того, при нападении чужеземной силы члены союза могли обратиться за помощью, которую получали, и это было очень выгодно, потому что этолийцы в это время стали очень сильным военизированным сообществом и держали в напряжении все греческое побережье и острова.

Самым аморальным аспектом этого союза было то, что его члены разделяли с жителями Иллирии, Дардании и другими северными варварами убеждение, что любой член союза имеет право отправляться на войну, когда пожелает, и, если какое-то соседнее государство атаковано, любой этолийский город может присоединиться к атакующим. Члены лиги утверждали, что скорее отберут Этолию у Этолии, чем откажутся от права грабить, когда идет грабеж. Этолийцы организовали свой союз намного раньше Ахейского. К моменту смерти Александра они уже были выдающейся силой в Греции и выступали, как я уже говорил, за полную свободу. Они участвовали в Ламийской войне, сражались с кельтами. Можно сказать, они спасли Грецию. Но если они сделали это в те времена, то впоследствии они Грецию сокрушили. Ведь не кто иной, как этолийцы, ради собственных эгоистичных целей, привели первые римские армии и корабли в Грецию.

Говоря об этих союзах, мистер Фримен сравнивает их с американской федерацией и старой Швейцарской Конфедерацией соответственно. Он показывает, что Ахейский союз и американская федерация похожи, насколько это вообще возможно. Ахейский союз — союз на равных условиях маленьких независимых городов, американская федерация — союз, также на равных условиях, крупных провинций, некогда зависимых от далекой британской короны. Фримен показывает, что, если Ахейский союз теоретически более демократичен, поскольку каждый горожанин мог пойти и проголосовать в конгрессе, на практике он стал аристократическим, поскольку все ключевые посты находились в руках богачей. Хотя глава Ахейского союза назывался командующим, символом его должности была печать, и к нему не обращались, как к президенту Ликийского союза, именуя «достопочтенным». Любопытно определенное сходство с современными премьер-министром и его кабинетом. Этолийский союз, наоборот, может сравниваться со Швейцарской Конфедерацией, состоявшей не из городов, а из кантонов горцев, объединившихся для обороны. Боевое мастерство швейцарцев было достаточным, чтобы обзаводиться подданными или новыми членами союза из немцев и итальянцев, присоединившихся к ним на условиях, часто весьма далеких от равенства.

Мы уделили вопросу состава союзов довольно много времени. Он важен для понимания последующей истории империи Александра Великого, поскольку таким союзам подражали все греческие племена, желавшие защититься от домашних тиранов или чужеземных хозяев. Эпир и Акарнания были первыми, а в Ликии мы находим любопытный, необычный союз, отличающийся от всех греческих союзов и федераций тем, что составляющие его города имели разное количество голосов, зависящее от населения. Самый крупный город имел три голоса, мелкий — один [17]. Так они исправили изъян, существовавший в Ахейском союзе: крупные города, такие как Коринф и Мегалополь, войдя в лигу, имели один голос, как и маленькие ахейские города.

Глава 19

СОБЫТИЯ В ПЕРИОД ПРАВЛЕНИЯ ЦАРЯ ДЕМЕТРИЯ II. ПЕРВОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО РИМЛЯН В ДЕЛА НАСЛЕДНИКОВ ИМПЕРИИ АЛЕКСАНДРА

Теперь мы можем кратко рассмотреть дела и положение Деметрия II и определить степень важности его правления (239–229 до н. э.) в истории империи. Как и каждый новый царь Македонии после Филиппа II, он принял пошатнувшееся царство, — бунты, вторжения врагов и предательства, казалось, были везде. Он подвергся натиску жителей Дардании на севере и объединенных сил этолийцев и ахейцев на юге. Сначала он одолел всех. Но когда нападение повторилось, ситуация радикально изменилась. Его союзники из Акарнании были настолько обеспокоены действиями этолийцев, что, отчаявшись получить помощь от Деметрия, обратились за помощью к Риму, восстанавливавшему силы после Первой Пунической войны, завершившейся в 241 г. до н. э. У римлян появился крупный военный флот, и их положение стало намного прочнее. Римский сенат давно стремился быть признанным эллинистическими царствами, которые раньше считали римлян обычными варварами, и все заигрывания со стороны эллинистического мира принимались с большой гордостью и застенчивой чувствительностью. Хотя римляне к этому времени покорили всех греков Италии и Сицилии и в честной борьбе разбили величайшего эллинистического военачальника того времени — Пирра, все же они чувствовали себя далекими от истинного очага цивилизации и желали, чтобы восточные дворы посчитали их достойными дружеских отношений. Усилия римлян, направленные к достижению этой цели, были по меньшей мере забавны. Когда Птолемей II Филадельф через год после изгнания Пирра сделал шаг к ним навстречу, они оказали ему всяческие почести и выделили свободный порт — Путеолы. После окончания Первой Пунической войны римляне пожелали предложить помощь Птолемею Эвергету, прослышав, что он в состоянии войны с Сирией, но война закончилась. Представляется странным вот что: утверждают, что противник Птолемея — Селевк II — предложил римлянам союз, на который они согласились, прислав ответ на греческом языке, при условии, что он освободит от всех обременений народ Илиона (Трои), с которым у римлян имеются древние родственные связи (через Энея. — Ред.). Должно быть, это письмо изрядно позабавило многих! А факт, что его широко обсуждали, доказывает то, что жители Акарнании, обратившись за помощью к римлянам, особо отметили, что являются единственным греческим народом, не присоединившимся к экспедиции Агамемнона и других против Трои (в 1194–1184 гг. до н. э.).

Когда этолийцы, несмотря на предостережение римлян, вторглись в Акарнанию, Деметрий II напустил на них диких иллирийцев, которые разграбили Эпир, нанесли поражение и этолийцам и ахейцам, посеяв страх на всей территории Западной Греции. Мы не знаем, почему эти ужасные разбойники так долго сохраняли спокойствие и как получилось, что они неожиданно появились на исторической сцене в зените сил. К несчастью для них самих, иллирийцы вовремя не остановились, продолжив грабежи и на противоположной, римской стороне — они стали нападать на береговые итальянские поселения и корабли. Тогда Рим показал силу — унизил царицу Тевту, сделал Диррахий, Керкиру и Аполлонию своими союзниками и отправил вежливые посольства этолийцам и ахейцам, чтобы объяснить свои действия и предостеречь против злого умысла в их вмешательстве в чужие дела.

Пока все было хорошо. Ужасное бедствие, угрожавшее Греции, было остановлено, и греческие союзы отнеслись к римским послам со всем возможным почтением. Но туча на западе никуда не делась, и, даже не будучи пророком, можно было предсказать надвигающуюся опасность. Тем временем Деметрий II был так занят северными войнами, что Арат сумел изрядно увеличить свой союз в южной части Греции. Спарта была парализована после смерти Агиса. В 229 г. до н. э. был убит и Деметрий II, его сын Филипп V был еще ребенком, и началась обычная борьба за существование македонского престола. Вроде бы ничто не мешало процветанию греческих союзов. Теперь давайте ненадолго отвлечемся и посмотрим, что происходило в восточной части Леванта, где, как и в Греции, второстепенные государства пытались сдержать грозную силу Египта, обуздать претензии Сирии и остановить бесчинства собственных варваров — галатов.

Глава 20

КУЛЬТУРА И ТОРГОВЛЯ ПЕРГАМА И РОДОСА

Мы оставили восточную часть бывшей империи Александра в беспорядке. Птолемей III Эвергет после победоносной кампании в Азии оккупировал Сирию до порта Антиохия, захватил побережье Леванта до Фракии и, чтобы отвлечь внимание своего противника Селевка II, выдвинул и поддержал его младшего брата — Антиоха Гиеракса, — чтобы тот оспорил порядок престолонаследия. После долгой и изнурительной борьбы последний получил корону Малой Азии — его владения были ограничены Лаврскими горами, но для его честолюбивой натуры этого было мало, тем более при поддержке Египта. Он напал на галатов, но потерпел сокрушительное поражение, а его походы настолько растревожили Малую Азию, что мародеры выбрались с указанной им территории и снова начали грабить греческие города, до которых могли добраться.

Тогда (ок. 235 до н. э.) Аттал I, правивший Пергамом с 241 г. до н. э., встретил галатов и разбил их в сражении, что принесло ему такую популярность, что он смог назваться царем и расширить свое влияние за пределы унаследованной им территории. Затем он нанес поражение беспокойному Антиоху III Гиераксу, который был убит во Фракии — возможно, по пути в Македонию. Когда с этим претендентом было покончено, политика Птолемея III Эвергета, направленная на подъем силы Аттала против Сирии, продолжила приносить плоды. Двор Пергама процветал, и через некоторое время Аттал уже контролировал большую часть территории Малой Азии. Во время своего долгого правления этот правитель, как и царь Египта, представлял искусство и культуру эллинизма. Его великая победа над галатами была отпразднована передачей таких роскошных даров разным святилищам, что пергамская школа определенно повлияла на всеобщий вкус. Критики насчитали семнадцать разных типов статуй того времени; самая известная из них — «Умирающий гладиатор», который на самом деле является умирающим галатом. Но недавние открытия Хуманна в Пергаме явили миру великолепный фриз вокруг алтаря Эвмена II в ознаменование этой и последующих побед, и теперь в историю греческого искусства будет вписана новая глава о стиле и характере пергамской школы.

Монеты Родоса и Пергама

Литература еще более интересна. Взяв пример с Александрии с ее величайшей библиотекой, Аттал быстро достиг успехов и даже оказался удачливее Птолемея, сделав университет резиденцией философии стоицизма. Критицизм тоже не отставал, и уже в следующее правление Кратет (Кратес) стал толкователем и редактором гомеровских текстов, ничуть не худшим, чем великие александрийцы.

Дружественный характер царского дома, в котором наследование престола, хотя и, по большей части, непрямое [18], проходило без зависти, интриг и убийств, задавало тон всему столичному обществу. В немногих эллинистических городах были созданы такие хорошие условия, причем не только для искусства и литературы, но и для частной жизни, которая всегда была окружена тайной, а значит, в домах людей обеспечивался мир и порядок.

Монета Филетера

Единственным соперником Пергама в этом отношении был Родос, великий город, представлявший свой остров с 408 г. до н. э., когда он был основан добровольным слиянием нескольких менее значительных городов. После долгих и разнообразных конфликтов между его народом, демократией, поддержанной Афинами, и аристократией, в свою очередь поддержанной Спартой и Персией, в дни Александра Родос стал важной и достойной республикой. В мореплавании того времени он занимал примерно такое же место, как Идра (Гидрея) в предыдущем веке, — маленький скалистый остров с безопасной гаванью, энергичным населением, состоящим из моряков, и отличной коммерческой репутацией. Население пользовалось безусловным доверием, благодаря безукоризненной честности в торговых сделках и делах, связанных с вложением капитала, и сумело настолько разбогатеть, что не только украсило свой город красивыми постройками, но и заимело собственность на соседнем побережье. Осада города Деметрием Полиоркетом показала не только силу, но и многочисленные достоинства этой морской торговой аристократии (см. главу 6). Город был отстроен с еще большим великолепием. Люди использовали металл брошенных Деметрием машин для знаменитого Колосса, бронзовой фигуры высотой более 30 метров, которая, однако, была повалена и разбита землетрясением 227 (224 или 226 до н. э. — Ред.) г. до н. э. и веками лежала у набережной, вызывая изумление гостей [19]. В это же время на Родосе усовершенствовали систему морского торгового права, которая была принята не только всеми эллинистическими государствами, но признавалась и римлянами до дней империи.

Вряд ли такое возможно, что вежливый обмен любезностями, который, как намекнул Полибий, имел место (304 до н. э.), с римлянами мог привести к заключению морского договора [20]. Мы не знаем, каковы были детали существовавшей торговой транспортной системы. Известно только, что имелась действующая полицейская эскадра, которая занималась уничтожением пиратства или вытеснением его из зоны конфедерации. Также до нас дошли сведения о том, что упорный нейтралитет Родоса был отброшен, только когда коммерческие интересы острова оказались под прямой угрозой. В каждой войне они выступали посредниками и миротворцами. У Платона есть упоминание о молодых людях, которых отправляли на Родос изучать бизнес, как сегодня их посылают в Гамбург или Геную. Богатство и культура людей, а также величавая красота города вдохновляли скульпторов и художников, и многие имена скульпторов Родоса сохранились на пьедесталах давно погибших статуй. Но две знаменитые работы — оригиналы или копии, точно не известно — и в наше время подтверждают гениальность представителей родосской школы. Это группа Лаокоона, которая сейчас находится в Ватикане, и «Фарнезский бык». В литературе представители родосской школы тщательно развивали и оттачивали красноречие и поэзию. Аполлоний стал называться Родосским, поскольку долго жил на острове. Эсхин, противник Демосфена, обосновался там и учил риторике. До римских времен Родос считался лучшим местом, куда можно посылать молодых людей для получения образования [21].

Группа Лаокоона. Работа родосских скульпторов Агесандра, Полидора и Афинодора. I в. до н. э. Мрамор

В рассматриваемый исторический период жители Родоса были решительно настроены не позволить Птолемею III Эвергету монополизировать торговлю и установить свое господство в восточной части Эгейского моря. Поэтому родосцы нарушили свою давнюю традиционную дружбу с Египтом и начали сопротивляться его натиску. Подробности этой войны неизвестны, но, очевидно, жители Родоса добились своей цели. Было хорошо известно, что они будут сражаться, только пока их торговля остается под угрозой и их условия мира будут простыми и щедрыми. В последующий период они достигли зенита славы, и ни одно из небольших государств не могло с ними сравниться. А сильный военно-морской флот выдвинул их в первые ряды и среди крупных государств. Он никогда не был крупным — до нас дошли сведения лишь о 72 кораблях, — но эффективность родосских моряков была настолько велика, что они могли выйти победителями из схватки со значительно более крупными силами. Они унаследовали военно-морской престиж Афин. Как англичане XVIII в., они на море не боялись ничего, легко пускались в опасные авантюры — и в военное время, и в мирное — и потому поддерживали баланс сил, обеспечивавший для них уважение и свободу торговли.

Фарнезский бык. (Родосская школа)

Ничто не доказывает величие Родоса или солидарность эллинистического мира лучше, чем то, что случилось в 227 (224 или 226. — Ред.) г. до н. э., когда землетрясение почти разрушило их город. Жители Родоса разослали повсюду посольства, чтобы рассказать об этой трагедии и попросить о помощи. Было ясно, что, если их положение не восстановится, вся торговля Средиземноморья окажется под угрозой. Скорее всего, жители Родоса являлись банкирами половины торговых городов Леванта. Полибий дает нам список царей и городов, которые направили на Родос пожертвования, и этот список не может не удивлять. Не важно, находились ли города в состоянии войны друг с другом и с Родосом. Войны тоже не могут вестись без кредитов, поэтому все друзья и враги временно объединились, чтобы помочь острову возродиться. 75 талантов было отправлено Гелоном и Гиероном, тиранами Сицилии, для закупки масла, и 10 талантов, чтобы увеличить число жителей, вероятно, чтобы заплатить взносы за бедных. Еще было послано 10 талантов для жертвоприношений и 50 катапульт, в общей сложности 100 талантов. Сиракузы стали для родосцев открытым портом. Более того, на острове был установлен памятник, символизирующий благосостояние Родоса, увенчанный короной Сиракуз. Птолемей объявил об отправке дара — 300 талантов серебром, а также огромного количества пшеницы, материалов для постройки 20 кораблей, 3 тысяч талантов медью для восстановления Колосса, 450 мастеровых и их заработной платы за год. Царь Македонии (теперь это был другой Антигон — Антигон III Досон) отправил 100 талантов серебром и большое количество смолы, дегтя, железа, свинца, леса и пшеницы. Сирийский царь послал пять готовых кораблей, древесину, смолу, канаты и пшеницу, но вместо денег гарантировал свободу всех его портов. Полибий утверждает, что дары всех мелких царств перечислить невозможно.

Монета Родоса

Итак, эллинистический мир, помимо общего языка, обладал единством торговли, центром которой, вероятнее всего, был Родос, и родосская система, видимо, была справедливой и щедрой, иначе она бы не обеспечила себе столь широкую поддержку. Примечательно, что родосцы тем не менее были требовательными хозяевами на земле, особенно на территории в южной части Малой Азии (Кария и Ликия), которую они называли Регсеа, где они обложили жителей суровыми поборами. Спустя несколько лет царь Пергама утверждал в Риме, что для свободного города Малой Азии быть под его правлением лучше, чем оставаться независимым, иными словами, отданным на милость родосских купцов, которые могут навязывать любые условия, остановив его торговлю.

Теперь мы на время оставим Восток, где на смену Селевку II, умершему после падения с лошади, в 225 г. до н. э. пришел его сын Селевк III Сотер, продолживший с переменным успехом борьбу на востоке против мятежных сатрапов, а на западе — против Пергама. Птолемей Эвергет старел и хотел мира, и на какое-то время здесь наступило затишье. А в Македонии и Греции появились новые лидеры, и назрел очередной важный конфликт.

Глава 21

ПОДЪЕМ АНТИГОНА III ДОСОНА И КЛЕОМЕНА III (229–223 гг. до н. э.)

Мы остановились на том, что трон Македонии был вакантным, иллирийских пиратов сокрушило могущество Рима, который ступил на землю Эпира, а царская власть в Спарте оказалась в руках глупого и эгоистичного консерватора. У свободных городов не было других возможностей, кроме присоединения к одному из союзов — Ахейскому или Этолийскому: один привлекал справедливой конституцией, другой — активной и эффективной военной поддержкой с соответствующими опасностями для тех, кто ее отверг. Если бы тогда у Ахейского союза был хороший военный лидер, он мог бы подчинить своему влиянию всю Грецию. Схватка с этолийцами представлялась более чем проблематичной. Но все изменилось, когда на исторической сцене появились два новых человека — один в Спарте, другой в Македонии, обладавшие всеми необходимыми качествами лидера. Они вынудили вышеупомянутые союзы отойти на второй план. Давайте коротко поговорим об их пришествии.

Когда Деметрий был убит, его дела остались в полном беспорядке. Северные варвары побеждали. Фессалия перешла к этолийцам, Керкира была в руках римлян, которые захватили владения Карфагена на Сицилии и управляли всеми греками Запада, кроме незначительного царства Гиерона в Сиракузах. Они захватили даже Сардинию и Корсику и, когда карфагеняне предприняли попытку расширить свои владения в Испании, остановили их (228 до н. э.) у реки Ибер (совр. Эбро). Хотя римляне и извинились перед греками, любому политику стало ясно: на исторической сцене появился новый опасный игрок, которого необходимо встретить во всеоружии, собрав воедино все силы эллинизма.

Мы знаем очень мало о первых годах правления Антигона II Досона, но то, что нам известно, доказывает его понимание важности проблемы. Сын Деметрия, убитого в Кирене (см. главу 13), он был двоюродным братом покойного царя. Сразу приняв регентство, он настолько скрупулезно соблюдал интересы наследника маленького принца Филиппа V, сына Деметрия II, что даже женился на овдовевшей матери Филиппа, правда, честно поставил своих собственных детей ниже Филиппа. Даже в завещании он оставил четкие указания, касающиеся защиты его прав. Все это показывает, как далеко от него были личные амбиции. Насколько мы можем понять, первой заботой Антигона III была победа над этолийцами, но он заключил с ними чрезвычайно выгодное соглашение, согласно которому у них осталось достаточно сил, чтобы они могли соперничать с ахейцами. Кроме того, он не забыл подбить их на продолжение завоеваний на Пелопоннесе. Элида всегда была союзницей этолийцев, но теперь они продвинулись дальше, и Мантинея, новый член Ахейского союза, взбунтовалась. Оставив соперников в состоянии извечной вражды и понимая, что римляне пока не намерены предпринимать наступления, Антигон III смело захватил земли в Карии, вероятно с молчаливого одобрения или по совету родосцев и свободных городов Малой Азии, которые все еще опасались превосходства здесь Египта. Так македонский царь обошел отдаленные форпосты Египта во Фракии и закрепился на побережье, откуда мог напрямую угрожать Египту. Это он сделал, вероятно, для того, чтобы парализовать отсюда источник помощи его противникам в случае наступления на Афины и Пелопоннес — Египет всегда им помогал. У острова Кос, недалеко от этого побережья, его великий тезка Гонат решил последнюю войну с Афинами в свою пользу, разгромив египетский флот (см. главу 13). Мы не знаем, какие средства использовал против Антигона III Досона Эвергет, но в последние годы имел место странный упадок активности этого некогда могущественного завоевателя. Обладая немалыми силами, он, похоже, пребывал в спячке и не делал ничего, кроме разве что выплаты субсидий то одной, то другой воюющей стороне.

Уверенные и мудрые действия Антигона III Досона вскоре восстановили могущество Македонии, и он смог начать кампанию очень близкую его сердцу — покорение Греции, и в первую очередь Ахейского союза. Мы уверены, что он в завершение покорил бы этолийцев и был бы готов дать твердый отпор римлянам. Но как раз в это время, когда он был царем уже два года, возникло самое опасное осложнение, с которым только может столкнуться человек, — гениальный юноша, причем занимающий положение, в котором гений мог развернуться во всю мощь.

В Спарте после смерти Агиса его брат был сослан, и другой царь, Леонид, глава консервативной реакции, вернул былое положение дел: бедность, долги, недовольство, отчаяние подданных, которых удерживали в подчинении строгие эфоры. Но их надзор дал слабину — они позволили некоему философу-стоику Сферу проповедовать свою доктрину и писать книги о независимости и традициях спартанской политики, которые явно привлекали и поощряли лучших и надежных молодых людей. Леонид настоял на том, чтобы вдова Агиса вышла замуж за его сына, юного Клеомена III — так и она, и ее маленький сын оказывались под надлежащим контролем. Возможно, что именно она, а не Сфер приобщила царского сына к теориям Агиса, в результате чего он проникся величайшим почтением к чистоте и жертвенности молодого царя, сожалением о его безвременной и трагической кончине. Клеомен был человеком терпеливым и настойчивым. Вынашивая свои планы, он продолжал выказывать глубокую почтительность отцу и подчинялся эфорам.

Взойдя на трон в 235 г. до н. э., он уделил главное внимание военным вопросам — армию следовало сделать эффективной. Довольно скоро он показал себя умелым и думающим военачальником, способным справиться с любым противником на Пелопоннесе. Ему было нелегко не только склонить эфоров к войне с Ахейским союзом, но и добиться, чтобы война продолжалась до тех пор, пока он не завоевал сердца солдат. Он создал безусловно преданную ему армию наемников и показал городам Аргосу и Аркадии, что он — лучший друг, нежели Арат или этолийцы. Эфоры сильно завидовали успехам Клеомена III и неоднократно отзывали его, когда он собирался осуществить важное завоевание. Во время двух первых лет правления Клеомена III неожиданно умер его пасынок — сын Агиса, и его смерть произошла при очень подозрительных обстоятельствах. А брат Агиса, вернувшийся из ссылки по приглашению Клеомена III, был убит. В результате Клеомен III остался единственным наследником обоих царских семейств Спарты. Мы не можем точно сказать, что стало причиной этих смертей. Возможно, сам Клеомен III считал их необходимыми и неизбежными для политики, которую он впоследствии обнародовал, или его враги стремились таким образом ослабить его могущество, вызвав ненависть народа. Хотя не исключено, что младенец умер по естественным причинам, а взрослый — из-за какой-то личной ссоры, не имеющей отношения к политике. Люди были разделены — одни являлись восторженными поклонниками Клеомена III и, соответственно, считали его невиновным в этих преступлениях. Другие были не менее ярыми сторонниками его противника Арата и возлагали всю вину за убийства на Клеомена III. Мы склонны присоединиться к тем, кто оправдывает царя, поскольку считаем, что его жизнь — пример благородной преданности и необычайного терпения. Ему пришлось очень долго ожидать возможности претворить в жизнь свои планы.

Арат, с другой стороны, вел себя как слабый и завистливый человек, который чувствовал свою беспомощность и потому боялся встретиться с Клеоменом III в сражении. Он не только пожертвовал своими благородными коллегами вроде Лидиада, оставив их без поддержки, но и неоднократно предавал интересы лиги. Не может не изумлять терпимость, проявляемая членами Ахейского союза к Арату, которого регулярно через год избирали главой (ежегодное избрание было запрещено), но также позволяли ему мешать и запугивать глав Ахейского союза, избранных в другие годы. Ясно, что имущие классы боялись радикальных перемен в Ахейском союзе. Планы Агиса показывали, что ликвидация долгов и перераспределение земли были идеями, витавшими в воздухе. Нищета уже показывала свою уродливую физиономию за богатым фасадом, и во всех городах были толпы недовольных, готовых отобрать все, что можно, у богачей. Очевидным доказательством аристократического характера Ахейского союза является то, что партия Арата могла долгие годы противостоять натиску бедняков. Впрочем, ее внешняя политика тоже была слабой и позорной. Арат и его приспешники стояли на защите своих интересов ценой всего остального. Думается, что люди, занимавшиеся столь жалкой дипломатией, были стариками, свято верившими в полезность хитрости и коварства, но не открытости и широты кругозора. Арат не был человеком преклонного возраста, но был старым государственным деятелем, и его методы ведения дел больше подошли бы старику. Он всегда избегал решающих сражений, стараясь наносить удары исподтишка. Он не участвовал в публичных дискуссиях и являлся на собрания, когда все вопросы были заранее решены.

Наконец Клеомен III подготовился к государственному перевороту. В 226 г. до н. э., возможно узнав, что олигархия пытается от него избавиться, он оставил все спартанские войска, утомленные длинными маршами, в районе Орхомена и Мантинеи и пошел со своими наемниками на Спарту. Падение ранее Агиса показывало, что конституционные предложения не только будут отвергнуты аристократией, но и закончатся его собственным падением, поэтому Клеомен III избрал более смелый путь. Он явился ближе к ночи, чтобы доложить эфорам о ходе своей кампании, но приказал передовому отряду напасть на них и убить. Только один эфор, оставленный умирать, сумел скрыться в храме. Несколько человек, поспешивших на помощь, тоже были убиты, и город был взят под контроль. На следующий день, когда народ созвали на собрание, люди обнаружили все кресла эфоров брошенными, за исключением одного, которое собирался занять Клеомен III. Он заявил людям, что уничтожил узурпаторов спартанского трона и теперь объявит новую конституцию для граждан, предусматривающую отмену долгов и распределение земли. Так единственный царь Спарты стал военным деспотом, по сути тираном. Все было бы так, если бы он не был законным наследником древнего трона. Его реформы действительно были выполнены, но все детали нам неизвестны. Благодаря реформам новый царь получил не только 4 тысячи новых граждан пехотинцев, которых вооружил, как македонскую фалангу, отказавшись от старой спартанской тактики, но также привлек на свою сторону все радикальные партии Пелопоннеса. Его монархия имела демократическую основу; она обещала ликвидацию богатой аристократии и щедрость к бедным. Таким образом, в разные времена и в неодинаковых обществах царь становился могущественным, выступая в поддержку бедных против богатых. Рядом с Клеоменом III постоянно находился его верный советник Сфер Борисфенит (Борисфеном греки называли Днепр, близ устья которого находилась греческая колония Ольвия. — Ред.) (иначе Боспорский), о стоических доктринах которого мы уже упоминали. Плутарх, проведя параллель между двумя революционными царями Спарты и Гракхами, указывает на это среди многих любопытных аналогов. Блоссий из Кум играл роль Сфера в Риме.

Судя по известным нам сведениям о Клеомене III, это был в высшей степени привлекательный человек. Благодаря спартанским традициям он был далек от показухи Деметрия II, пышного великолепия Птолемея III и вообще полувосточной роскоши эллинистических дворов. Он имел простые привычки, хорошие манеры, был приветлив с окружающими, активен и практичен, управляя делами. Клеомен III обладал безусловным шармом, который был наследием его славных предков и был недоступен новомодным монархам-выскочкам. Он даже, гостеприимства ради, ослабил строгость обращения с чужеземцами. И разрешил драматические представления. В общем, Клеомен III был кумиром и народа, и армии. Неудивительно, что он вскоре начал теснить Арата, которому надо было дать понять, кто станет хозяином на всем Пелопоннесе.

Глава 22

ВОЙНА КЛЕОМЕНА III (224–221 гг. до н. э.) ДО СРАЖЕНИЯ ПРИ СЕЛЛАСИИ. ПОЛИТИКА АРАТА

Арат отчетливо понимал, что в одиночку ему с Клеоменом III не справиться. Если он не найдет средства нейтрализовать спартанского царя, Ахейский союз развалится. Он все еще получал «субсидии» из Египта, но, как мы уже отметили, политика этого царства стала медлительной, сонной, и Арат не мог ожидать оттуда достаточно быстрой и эффективной помощи, чтобы спасти ситуацию. Этолийцы, похоже, нашли общий язык с Клеоменом III — они спокойно уступили ему три города в Аркадии, которые входили в их союз. Полибий даже предполагает, что существовал тайный союз, но этолийцы ни разу не вмешались в борьбу активно, что представляется очень странным фактом для такого активного сообщества. Думается, истина заключается в том, что сдерживающим фактором служил Антигон III Досон, который ожидал шанса вмешаться, позволив кризису распространиться по южной части Греции. Ему не пришлось ждать долго.

Город Мегалополь находился в самой большой опасности, часто осаждаемый Клеоменом III. Арат подбил власти этого города направить посольство Антигону III с просьбой защиты, если Ахейский союз не может ее обеспечить. Подобные акты в международной политике шли вразрез с первыми принципами федерации, и мы увидим, что именно из-за этого грубого нарушения принципов римляне в конце концов уничтожили Ахейский союз. Арат, который, вероятнее всего, не мог убедить собрание обратиться к старому врагу напрямую, сумел «пробить» эту отдельную миссию. Вскоре после этого, когда главой Ахейского союза — ее стратегом — стал другой человек — Гипербат (224 до н. э.), Клеомен III одержал другую важную победу над ахейцами при Гекатомбеоне. Возможно, Арат втайне был доволен убийством своих сограждан, поскольку это ускорило проведение его политической линии. Однако требования Антигона III, которые теперь были повторены, было очень трудно удовлетворить. Македонский царь не собирался вмешиваться, не обладая Коринфом — ключом к Пелопоннесу, а жители Коринфа, свободного члена лиги, которых спас лично Арат, не стали бы даже рассматривать подобное предложение.

Тем временем Клеомен III направил лиге другое предложение. Он хотел только гегемонии, военного лидерства, которое давно было отдано Птолемею в обмен на денежную помощь. В качестве жеста доброй воли спартанский царь вернул много захваченных им пленных. Лига была собрана в Лерне, чтобы встретиться с Клеоменом III, и он наверняка сумел бы получить желаемое, если бы не внезапная болезнь. И великолепный шанс был упущен. Клеомен III выздоравливал долго, и за это время Арат успел нейтрализовать влияние противника. Он предложил тому настолько оскорбительные условия организации встречи (царским войскам запрещалось приближаться к Аргосу, а для гарантии его безопасности предлагались заложники), что Клеомен III, потеряв терпение, прервал переговоры, в письме обвинил Арата в вероломстве и предательстве и объявил Ахейскому союзу войну. Тем не менее нам непонятно, почему этот великий человек, раньше проявлявший бесконечное терпение, все же не согласился на неприятные условия, чтобы добиться своей цели. Возможно, он опасался за свою безопасность или узнал, что Арат заранее позаботился о принятии собранием нужного решения. На такую встречу, организованную вскоре после другой особой встречи, большинство бедняков не явилось бы, и решение было бы в пользу Арата и его богатых друзей.

В разразившейся войне Ахейский союз распался на части. Клеомен III захватил города на ахейском побережье, другие восстали и присоединились к нему, даже Аргос и Коринф. Эгион, Сикион и акрополь Коринфа Акрокоринф остались у Арата. Он обратился, или сделал вид, что обратился, в Афины и Этолию за помощью. Клеомен III осадил Сикион. Хотя Арат взял на себя диктаторскую власть и осуществлял ее с большой жестокостью, это ему не помогло. Наконец он довел остаток Ахейского союза (Мегалополь и ахейские города — первые члены лиги) до такого состояния, что на формальной встрече в Эгионе его стали просить призвать на помощь Антигона III Досона. Этой просьбой он неизменно оправдывал свое поведение. Такой человек не смог быть даже честным предателем. Можно себе представить ярость жителей Коринфа. Они призвали Арата на собрание и потребовали объяснений. Он начал с комплиментов и призвал собрание сохранять спокойствие, но, заметив, что его вот-вот схватят, едва успел спастись — благо, он предусмотрительно прибыл верхом. Его обширные владения в Коринфе, дарованные ему, как освободителю города, были конфискованы и отданы Клеомену III. Антигон III ждал момента начать наступление и захватить вожделенную цель — Акрокоринф. Но на перешейке стояла армия Клеомена III, и переход по суше был невозможен. Море, однако, оставалось открытым для македонцев, хотя Антигон III почему-то долго медлил, прежде чем воспользоваться этим путем.

Птолемей, снабжавший Клеомена III средствами, не отправил свой флот, чтобы его поддержать. Представляется в высшей степени вероятным, хотя наши авторитетные авторы об этом молчат, что весь флот Антигона III находился у побережья Карии, наблюдая за Египтом, готовый отразить любую попытку выхода на помощь Клеомену III. Таким образом, Антигон III, возможно, действительно не мог перевезти свою большую армию даже через узкий залив. Сделай он это, исход, вероятнее всего, был бы другим. Тем временем цитадель Коринфа удерживалась гарнизоном Арата против сил города и армии Клеомена III. Антигон III, наступавший в большой спешке, уже начал испытывать недостаток продовольствия, когда решающий ход сделал Арат. Он убедил своих сторонников в Аргосе, которых благородный спартанец не изгнал и не казнил, взбунтоваться против Спарты и осадить спартанский гарнизон в крепости. Аргос, как видно на карте, находился в тылу Клеомена III, и, если на помощь Аргосу придет Сикион, ахейцы могли отрезать гарнизону путь к отступлению [22]. Клеомен III сразу же отправил на помощь гарнизону отряд, но тот был разбит, а его командир погиб. У Клеомена III не было выбора. Ему пришлось отвести армию с перешейка, спасти свой гарнизон в Аргосе и отходить на юг.

Так Антигон III стал хозяином положения и действовал соответствующе. Арат и его друзья, хотя к ним относились с исключительной любезностью, были вынуждены позаботиться о том, чтобы статуи тиранов, которые они разрушили, были снова установлены, а статуи патриотов, которые они установили, — разрушены. Им пришлось терпеть гарнизоны там, куда их пожелал ввести Антигон III, и принять поддержку его крупной и, несомненно, наглой армии. Таким вот новым хозяином низкий предатель Арат заменил благородного Клеомена III, который оказался в положении свободного торговца, имеющего дело с протекционистами: все его добрые и щедрые дела были приняты без изъявления благодарности и обращены против него, без каких-либо угрызений совести.

Можно было ожидать, что Антигон III сразу начнет наступление и завершит войну активной кампанией против самой Спарты. Но, как выяснилось, он этого не сделал. Это и следующее лето (222 до н. э.) он провел хозяйничая в Северном Пелопоннесе. Там он держал войска только для охраны крепостей, что позволило Клеомену III совершить много удачных набегов. В одном из них он захватил Мегалополь и благородно призвал население, бежавшее в Мессению, вернуться и заключить с ним союз. Против него выступил Филопемен, молодой горожанин, тогда впервые заявивший о себе. Позже он стал главой Ахейского союза. Клеомену III пришлось разрешить разграбление города, поскольку удержать его он не смог, но он постарался сделать этот процесс как можно менее болезненным для горожан. Антигон III и Арат стерпели это, вероятно, потому, что Мегалополь, проникнутый энтузиазмом, был предан демократическим интересам, в нем кипел сильный философский дух, несовместимый с выжидательной позицией Арата. Если все так, Арат действительно был отвратительной личностью. С другой стороны, Мантинея, дважды восстававшая против Ахейского союза, была захвачена Антигоном III, и его люди повели себя там со свирепой жестокостью, не вписывающейся в законы войны, причем с согласия Арата, который впоследствии восстановил город под новым названием — Антигония. Действиям Арата нет оправданий, да и вполне понятно, какую игру вел Антигон III. За время двухлетнего бездействия на Пелопоннесе он уменьшил свою армию до минимума, который держал бы спартанскую армию в тонусе. Одновременно он натравил на спартанцев Ахейский союз, который, со своей стороны, надеялся, что он будет отстаивать его интересы. Антигон III знал, что, затягивая войну, он истощит ресурсы Клеомена III и в конце концов спартанцы откажутся от борьбы. Для этой цели он всячески старался ослабить Египет и заставить Птолемея III отказаться от помощи Спарте.

А на Востоке снова начались волнения. Они были вызваны убийством юного царя Селевка III Сотера, который воевал в Малой Азии, надеясь вернуть свои владения, захваченные Атталом. Он оставил сына-младенца, который ненадолго был провозглашен царем, но войска призвали на трон Антиоха III, младшего брата покойного царя. Предварительно от престола отказался Ахей, его дядя, который участвовал в войне против Аттала и вел кампанию с большим энтузиазмом, признав царем своего второго племянника. И действительно, Ахей довольно скоро вернул все территории, захваченные Атталом, взял крепость Сарды и даже осадил Пергам. Новый царь Антиох III, бывший наместником в Вавилоне, оставил восточные провинции Мидии и Персии под управлением двоих доверенных людей — Молона и Александра, передал Ахею управление в Малой Азии и сам обосновался в Антиохии с твердым намерением вернуть захваченную Египтом Келесирию. В первой кампании Антиоха остановили египетские гарнизоны на перевалах, и он вернулся в Антиохию. Полибий утверждает, что он находился под влиянием некоего советника — карийца Гермия, который ревниво избавился от всех прочих советников и постоянно нашептывал хозяину советы выступить против Египта. Очень вероятно, что этот кариец действовал в интересах Антигона III. Планы Антиоха III были временно расстроены мятежом Молона и Александра в восточных провинциях. Они отбили первую экспедицию, высланную против них, так что Антиоху III пришлось лично отправляться на Восток. Это вызвало большое недовольство Еермия, который был вынужден присоединиться к царю, чтобы удержаться у власти и не потерять положение при дворе. Зато завоевания Ахея более чем компенсировали эту паузу. Аттал, союзник Египта в Малой Азии, был почти уничтожен, Антигон III удерживал часть Карии.

Можно не сомневаться, что шли активные переговоры между Македонией и Египтом и что одной из главных целей Антигона III было заставить Птолемея III отказаться от своего союзника Клеомена III. Возможно, это также было одной из причин, почему отсрочивалось решающее сражение в Греции. В любом случае, учитывая возрастающую опасность со стороны Сирии и, очевидно, уступку Карии Македонией, Птолемей III наконец решился послать сообщение Клеомену III о том, что лучше бы ему побыстрее решить свои проблемы с Антигоном III, поскольку на помощь Египта он может больше не рассчитывать. Утверждают, что Клеомен, предполагавший такой результат и уже подготовивший корабли, ожидавшие в Гифии, ближайшем к Спарте порту, чтобы увезти его вместе с близкими, решил дать еще одно сражение, а уж потом покинуть свое царство. Если все так, можно только удивляться тому, что благоразумный и очень практичный Антигон III атаковал Клеомена III, рискуя большим поражением, когда и так все козыри были в его руках. Как бы то ни было, случилось следующее: в июле 221 г. до н. э. Антигон III выступил с большой армией, куда входили даже иллирийцы, которых он заполучил благодаря союзу с Деметрием Фаросским, личностью известной в римской истории. Он нашел Клеомена III, занявшего сильные позиции в узком ущелье, которое шло вдоль русла реки, текущей к Эвроту, возле Селласии. Спартанская армия занимала высоты по обе стороны ущелья, и на правом берегу расположился со своими войсками брат царя Эвклид, причем высота здесь была настолько крутой, что атаковать ее было бессмысленно. Именно здесь иллирийцы при активной поддержке Филопемена и ахейцев, которые наступали в центре в долине реки, нанесли поражение противнику и взяли высоты. Если мы правильно информированы, Эвклид, находившийся на крутом обрыве, совершил ту же ошибку, что и Дж. Колли на холме Маджуба против буров. Он держал настолько твердую оборону, что позволил врагу забраться на холм, не мешая их действиям активными наступательными маневрами. Наш главный авторитет по ахейцам — Полибий — утверждает, что, если бы не просьбы Филопемена позволить ему атаковать в центре, битва Антигоном III была бы проиграна. Когда Клеомен III увидел, что у него фактически нет левого фланга, ему оставалось только броситься на противника в лоб. Удар оказался неудачным (в ходе тяжелого рукопашного боя стороны попеременно теснили друг друга, но македонцы все же одолели), и он с несколькими друзьями сумел уйти с поля боя, на котором пали почти все воины-спартиаты. Вернувшись в Спарту, он посоветовал людям сдаться Антигону III, сел на корабль и отправился в Египет.

В жизнеописании Плутарха можно прочитать, как Клеомена III приняли в Египте — сначала безразлично, потом люди начали им восхищаться. Птолемей III видел в нем орудие своих будущих побед, но, увы, почти сразу умер. Его сын — молодой глупец — возложил все государственные дела на недалеких и завистливых министров, ненавидевших Клеомена III и боявшихся его. Им не составило особого труда убедить царя, что этот человек опасен, и его поместили под арест. Клеомену III с двенадцатью друзьями удалось освободиться из узилища, и он призвал Александрию к свободе. Горожане взирали на него в недоумении и, вероятнее всего, посмеивались — они в точности не знали, что означает это слово. Не сумев подтолкнуть к бунту даже тюрьму, где у Клеомена III, несомненно, было много друзей, эти благородные мечтатели совершили общее самоубийство. Такой выход Сфер Борисфенит (Боспорский) нередко рекомендовал тем, кто считает, что его жизнь потерпела крах. Мать и детей Клеомена III убили египтяне. Так исчез с лица земли лучший представитель старейшего и самого достойного царского рода, известного истории. Клеомен III был последним спартанским царем.

Победа Антигона III в Селласии была омрачена новостью о вторжении иллирийских племен в Македонию, и он поспешил обратно, впрочем сначала наведя порядок на Пелопоннесе. Иными словами, он создал на полуострове союз, главой которого стал лично и в который вошли все, кроме Элиды. Спарта вернулась под власть старых олигархов, в дополнение к которым был назначен управляющий — чиновник из Беотии. Обнаружив грабителей в своем царстве, Антигон III немедленно дал бой и полностью разбил их, но от чрезмерного напряжения у него разорвался сосуд, и сразу после блестящей победы царь умер. Этот великий человек ушел рано, как раз тогда, когда преуспел во всех своих начинаниях. Он сделал то, что не удавалось никому раньше: он заставил этолийцев в течение девяти лет воздерживаться от активных действий и избавился от единственного серьезного врага в лице Клеомена III. Очень скоро весь Пелопоннес должен был оказаться под его контролем, Афины и Этолия, безусловно, последовали бы за ним; он уже установил контакт с иллирийцами. Таким образом, Антигон III почти успел создать бастион, который мог выдержать то, чего весь Восток ожидал с ужасом, — нашествие римлян.

Глава 23

СИТУАЦИЯ В ЭЛЛИНИСТИЧЕСКОМ МИРЕ В 221 г. до н. э

Полибий избрал 221 г. до н. э. для начала своей масштабной истории цивилизованного мира, поскольку, по его мнению, именно этот год стал поворотным пунктом в человеческих делах. Некоторые величайшие монархи именно в это время умерли — Антигон III Досон, Птолемей III Эвергет, Клеомен III; Антиох III Сирийский только что взошел на престол — всего лишь неопытный юноша. Еще два неоперившихся юнца — Птолемей IV Филопатор и Филипп V тоже заняли «вакантные» троны. Тем, кто ожидал римского нашествия, оно теперь казалось неизбежным. В это время римляне могли покорить империю Александра Великого, не испытав никаких трудностей. Но неожиданно и для римлян на западе появилась туча: Ганнибал осадил и взял Сагунт (в 219 г. до н. э.) и пересек реку Ибер. И в течение следующих почти двадцати лет им пришлось сражаться за свое существование с могущественным карфагенянином. Угроза вторжения римлян несколько отодвинулась, эллинистический мир получил отсрочку и еще целое поколение мог развиваться относительно спокойно.

Но создавалось впечатление, что время, отмеренное ему природой, стремительно истекало. Египет после первых трех блестящих царей возводил на трон только глупцов и распутников — в лучшем случае педантов. Македония, которой правили великолепные Антигониды, отдававшие себя целиком патриотическим делам, теперь досталась эгоистичному тирану и мелочному глупцу. Только в Сирии еще оставался Антиох III Великий, продолжавший кипучую деятельность, но в середине жизни он, похоже, утратил силу и пал перед римлянами в единственном бутафорском сражении. (Крупных сражений у Антиоха III с римлянами было два — при Фермопилах в 191 г. до н. э. и при Магнесии в 190 г. до н. э. И «бутафорскими» они не были. — Ред.) Великолепная культура эллинизма теперь переместилась во второстепенные государства — в Родос, Пергам и многие свободные греческие города, такие как Византий и Кос, и даже царства на обширном пространстве от Греции до Востока. Цари Вифинии, Каппадокии и Понта строили эллинистические столицы, развивали эллинистическое искусство и литературу. Даже дикие галаты, как этолийцы в Греции, использовали свою добычу для украшения своей столицы и приобрели некоторый стиль.

Мы не встречаем особых свидетельств претензий жителей Востока. Однако царство Атропатена в Северной Мидии было теперь захвачено парфянами Аршакидами. Их пришествие датируется около 250 г. до н. э., когда они успешно освободились от власти Антиоха II Теоса и, как парфянская монархия, надолго стали оплотом Востока против натиска Запада. Но и до них дошло (и было воспринято) греческое искусство. Даже в Бактрии были греческие монеты и некоторые эллинистические традиции. Мы знаем, что римский сенат рьяно стремился стать частью великого единства — сходного с тем, что сегодня зовется «европейской культурой». Можно себе представить, с какой тщательностью читалось и перечитывалось греческое письмо Селевку II теми, кто считал себя греческими учеными в Риме, и только грамматические ошибки могли выдать в них вульгарных выскочек. Если восточной границей эллинизма была поднимающаяся Парфия, на западе он достиг Карфагена, семитские корни которого (из Финикии) являли собой резкую противоположность греческим. Противоречия становились все глубже, благодаря векам торгового соперничества. Но возможно, даже в Карфагене эллинизма было больше, чем мы можем предположить. Постоянный приток добычи с Сицилии, изрядной частью которой являлись произведения искусства и рабы, не мог не повлиять на пунических правителей-торговцев. Мы знаем о переговорах Ганнибала со Сципионом (до сражения при Заме), правда через переводчика — нам не известно, чтобы он говорил по-гречески.

Монета Антиоха III

Общий язык был самыми прочными узами для всего цивилизованного мира, следующим по важности было широкое распространение торговли. Торговали всем — от китайского шелка до испанского серебра, от белых медведей Сибири до тропических носорогов. Торговые пути от Цейлона и Ганга к Средиземному морю были постоянной заботой сирийских и египетских царей, и много войн велось именно из-за этих торговых путей, бывших источником огромного богатства. К сожалению, с ростом количества драгоценных металлов и возможностей получить большие состояния углубилась пропасть между бедными и богатыми, и мы знаем, что в Антиохии и Александрии были толпы голодных отчаявшихся людей, такие же, как позже в Париже и Лондоне. В Греции мы видели, что земельный вопрос, так знакомый нам по Риму Гракхов и современной Европе, стоял достаточно остро. Можно сказать с уверенностью, что предводители бедноты пользовались аргументами стоиков, хотя философы и были аристократами, чтобы показать: все люди равны перед Богом, а значит, могут рассчитывать на равные права и привилегии. К сожалению, все это не было отражено в литературе, которая использовалась высшими классами, и мы узнаем о таких вещах лишь косвенно, когда какой-нибудь царь, вроде Агиса IV (III), становился на сторону народа.

Примечательно, но не удивительно, что ни в одном из новых центров культуры, кроме разве что Александрии, не появилось по-настоящему оригинальной выразительной литературы. Такая литература идет прямо из людских сердец и возникает лишь на том языке, который выражает всю историю развития народа. Так было со старой греческой литературой. Но в новых эллинистических центрах греческий язык был искусственным растением, повсеместно развиваемым для торговли и общения — и только для этих целей. С таким же успехом мы могли бы ожидать появления, скажем, оригинальной французской литературы при дворах Германии, Польши или России, где довольно долго свободно говорили на французском языке. Вероятнее всего, в таких образовательных центрах, как Пергам, Родос или Таре, не было необходимости в новых книгах. В Афинах главы школ выплескивали в мир бурные потоки трактатов, но эти книги не были литературой в самом высоком и чистом смысле этого слова. Александрийские писатели творили во всех возможных стилях и размерах. Они считали, что каждый образованный человек должен уметь писать трагедии, лирические поэмы, гекзаметры, эпиграммы, причем на разных диалектах. Они проводили время в яростных литературных спорах, писали сатиры и памфлеты, мелкие критические статьи. Круг лиц, связанных с Мусейоном Александрии, был, наверное, таким же узким, как сегодня преподавательский состав Оксфорда или Кембриджа. Тогда, как и сейчас, люди создавали тексты произведений и искали способы их улучшения, но только поле тогда было новым и с него можно было собрать большой урожай. Труды Аристарха, к примеру, стали целой эпохой в развитии литературы — благодаря ему до нас дошли произведения древних греческих поэтов. Школой Аристарха труды старых мастеров были не только исправлены и очищены, но, и это главное, объяснены. Первой работой были поэмы Гомера — своего рода библия греков, а потом труды Гесиода, Пиндара, Аристофана, Софокла. Благодаря комментариям, составленным, когда их смысл был еще доступен, мы понимаем бесчисленные загадки словаря и аллюзий, которые иначе так навсегда и остались бы неразрешимыми. Если читатель желает в этом убедиться, ему достаточно посмотреть схолии к произведениям Аристофана, полученные от александрийцев из вторых или третьих рук. Вместе с тягой к рассказам и повествованиям о личных приключениях, о которой уже говорилось, пришла склонность к мемуарам, таким как воспоминания Арата или иссушенных солнцем Птолемеев, из которых историки черпали пикантные детали, так забавляющие нас у Плутарха. Может быть, поэтому этот историк имел большее влияние на мир, чем, скажем, Фукидид. Его труды носят характер биографичный, личный, современный. Автор не гнушается деталей, которые ранние историки опускали, считая недостойными. В ту эпоху люди увлекались древностями, исследованиями старых обычаев и их происхождением. Подобное становится популярным, только когда люди устают и начинают оглядываться назад, пытаясь отвлечься от своего недовольства настоящим.

Такие исследования, а также более близкое знакомство людей с разными религиями и культами привели к возникновению интереса к философии религии и, естественно, к прогрессу скептицизма, поддержанного философским скептицизмом школ. Последним было все равно, в какого бога верить, да и цари проявляли терпимость к самым разным верам, так что люди постепенно стали считать их обычной модой. Этот продвинутый скептицизм нашел свое отражение, к примеру, в труде Эвгемера из Мессены (ок. 300 до н. э.), который смело заявлял, что все боги были обожествленными людьми, а вера — влияние жуликов на глупцов. Насколько модной была эта книга, доказывает ее перевод на латынь Эннием, причем в то время, когда Рим был далек от подобного отношения. Если бы такой труд принадлежал перу римлянина, его наверняка в рассматриваемый период (ок. 200 до н. э.) с проклятием изгнали бы из государства, но римляне были готовы терпеть все греческое, как оправданное цивилизованными народами.

Самой удивительной чертой этого сложного мира было развитие реальной науки. Немалые шаги вперед сделали медицина, хирургия, ботаника, а также математика и механика. Мы с изумлением читаем у Атенея рассказ о гигантских судах, которые строились в Сиракузах и Александрии, вмещавших царей, придворных и совмещавших удобства дворца и роскошь парка на воде. Нельзя забывать и об Архимеде и его защите Сиракуз (212 до н. э.), которая доказывает, что механика того времени достигла достойного уважения даже с позиций нашей современной науки.

Глава 24

ПОСЛЕДНИЕ НЕЗАВИСИМЫЕ ПРАВИТЕЛИ ИМПЕРИИ. СУДЬБА АНТИОХА III И ПТОЛЕМЕЯ IV ФИЛОПАТОРА

Читатель, вероятно, уже убедился в удобстве хронологических таблиц. Приведем еще одну.

Начнем с Антиоха III Великого, поскольку он первым из нового поколения царей взошел на трон и уже активно занимался подавлением мятежей Молона и Александра в восточных провинциях, одновременно угрожая Египту войной за обладание Келесирией, когда остальные только взошли на престол. Мы упоминали (глава 22) о его первой неудаче против Птолемея и стремлении его визиря Гермия подтолкнуть его к войне с Египтом, возможно по наущению Антигона III. Но восстание в «Верхних провинциях» оказалось настолько серьезным, что царь был вынужден лично отправиться на Восток. Здесь мы можем убедиться, как прочно внушили Селевкиды восточным народам мысль о законности своей власти. Молон легко победил военачальников Антиоха. Он вроде бы даже собирался создать независимое царство, такое как Атропатена или Бактрия, но при появлении Антиоха III солдаты покинули Молона и перешли на сторону своего законного хозяина. Измена и необоснованные претензии на корону — гнусное преступление, и у бунтовщиков выбора не оставалось. Впрочем, выбор был, но ни одна из возможностей не представлялась заманчивой. Можно было покончить жизнь самоубийством или закончить ее под пытками, что в подобном случае считалось вполне законным, как и в Средние века. На самом деле божественные права царей в эллинистическую эпоху особенно выставлялись напоказ. А если царю воздавались божественные почести, значит, бунт против него есть святотатство. И тело покончившего с собой Молона было повешено на видном месте.

Аналогичные чувства господствовали и в другом уголке империи. Пока царь улаживал восточные дела и вторгся на территорию Ариобарзана в Северной Мидии, его дядя Ахей, еще недавно так лояльно уступивший ему трон, вдохновленный собственными успехами и обещаниями Птолемея, принял царскую тиару, назвал себя царем и двинулся в Сирию, рассчитывая достичь ее и оккупировать раньше, чем Антиох III успеет вернуться с востока. Но когда солдаты узнали, что он задумал, они наотрез отказались выступить за самозванцем против своего законного царя, и Ахей был вынужден довольствоваться разграблением Писидии. Добыча там оказалась богатой, и войска успокоились. Когда Антиох III возвратился в Антиохию, он немедленно направил Ахею царский протест, обвинив его в измене и в сговоре с Птолемеем, но временно отложил кампанию в Малую Азию. Сначала он хотел попытаться вернуть Келесирию. Несомненно, он подстрекал Аттала продолжать войну с Ахеем, тем самым отвлекая его внимание от сирийской войны. Начал Антиох III с того, что штурмом взял Селевкию на Оронте, приморский город, удерживаемый египтянами с тех самых пор, как его взяли войска Эвергета. И благодаря предательству этолийского командира отряда войск Птолемея, удерживавшего горные проходы в Палестину, сумел дойти до Газы, но предварительно потратил много времени на дипломатические переговоры, о которых Полибий оставил нам интересный отрывок. Их предметом был следующий: после первоначального разделения империи диадохами Сирия досталась Антигону III. Впоследствии ее завоевал Птолемей I, но сделал он это для себя или чтобы там воцарились Селевкиды? Антиох III на время отложил вопрос, не следует ли считать оккупацию Селевком Сирии после Ипса (301 до н. э.) законным завоеванием, хотя и не соответствующим предыдущим договоренностям трех царей. Эти переговоры старательно затягивались египтянами, потому что юный царь Филопатор не занимался армией и страна не была готова к войне. Были наняты греческие наемники, по большей части этолийцы, и в Александрии шла большая муштра. Но сирийские послы ездили в Мемфис и обратно по восточному (Пелузийскому) устью Нила и этого не видели. Наконец, когда разговоры кончились, Антиох III, решительно настроенный завладеть уже занятой Келесирией и не желавший признавать права мятежного Ахея, повел свою армию вперед. Противоборствующие стороны встретились возле Газы, и произошла великая битва при Рафии близ Газы (217 до н. э.). В этом сражении, хотя африканские слоны (73) Птолемея так и не смогли на равных бороться с индийскими слонами (102) Антиоха III, а последний имел преимущество в кавалерии (6 тысяч против 5 тысяч), исход сражения решил бой фаланг. (Египтяне имели 70 тыс. пехоты против 62 тыс. у противника. — Ред.) Антиох III был разбит и потерял 12 тысяч человек. (Сирийцы потеряли убитыми около 10 тыс. пехотинцев и более 300 конников, пленными более 4 тыс. чел., пало от ран 5 слонов из 102. Египтяне потеряли убитыми около 1500 пехотинцев, 700 конников и 16 слонов из 73. — Ред.) После погребения воинов он отступил к Антиохии и предложил перемирие на год, поспешно принятое Птолемеем IV. Египетский царь вновь обрел Палестину и Финикию, в то же время отказавшись от владения Селевкией.

Антиох III очень спешил. Ему было необходимо немедленно выступить против Ахея, который теперь правил во всей Малой Азии, за исключением нескольких городов и крепости Пергам, в которой он осадил Аттала. В двухлетней кампании Антиох III вернул все свои владения и запер Ахея в Сардах. С помощью умных греков он начал штурм, но Ахей держался — крепость была практически неприступной. А тем временем египтянин Сосибий делал все от него зависящее, чтобы выручить Ахея. Его агенты вели переговоры в Родосе и Эфесе, чтобы устроить побег Ахея через вражеские ряды. Представляется, что в этих войнах, которые вели в основном критские и этолийские наемники, всегда имелось хорошее понимание между вражескими армиями, поскольку многие теперешние противники раньше служили одному и тому же хозяину. Критяне, в свою очередь, вели переговоры с Антиохом III о выдаче Ахея и, получив взятки от обеих сторон, решили, что в их интересах надуть египтян, которые далеко. Полибий приводит волнующий рассказ об этом ночном приключении. Ахею была устроена возможность тайно покинуть крепость и пройти через вражеские позиции. Все участники авантюры подозревали друг друга. К тому же ночь была чернильно черной, и заговорщики до последнего момента не были уверены, что Ахей действительно находится среди беглецов. И лишь когда они увидели, что к одному из них все остальные относятся с подчеркнутым почтением, сомнения исчезли. Ахея связали и отвели в шатер Антиоха III, который сидел в одиночестве и ждал. Увидев, что злейшего врага бросили связанным к его ногам, царь разрыдался, но вовсе не от сострадания. На следующий день спешно собрался совет «македонцев». Было решено, что Ахей будет расчленен и обезглавлен, потом его тело поместят в шкуру осла и повесят.

Все эти детали противоречат поведению Антиоха III в Восточной кампании, которую он через некоторое время начал. Став хозяином Малой Азии (213 до н. э.), он обратил свой взор на дальние провинции, давно объявившие себя независимыми царствами. Он напал на быстро возвышающееся Парфянское царство, преодолел парфянские горные проходы, проник в Бактрию, где обнаружил Эвтидема, провозгласившего себя царем. В нескольких фрагментах Полибий рассказывает нам о войнах Антиоха III в Парфии, Гиркании и Бактрии. Во всех царствах он был готов оставить действующего суверена, если тот обещает покорность и лояльность. Политика Антиоха III заключалась в признании до определенной степени претензий потомков бунтовщиков — следовало только позаботиться, чтобы они больше не выступали против него. Зато выскочек или личных врагов он карал с ненужной жестокостью. Разбитый Антихом III Эвтидем объяснил царю, что, уничтожив новую династию в Бактрии, он оставит ее открытой для разграбления туранскими ордами — кочевниками степей (что и произошло между 140 и 130 гг. до н. э. — Ред.), и она быстро вернется в состояние варварства.

Итак, заключив договоры о признании Парфией и Бактрией зависимости от него, Антиох III пошел далее на восток по пути Александра и дал почувствовать свою власть правителям по эту сторону Инда. Он получил от них слонов и сокровища и вернулся южным маршрутом, который Александр счел таким трудным, перезимовав в Кармании или Гедросии. Не удовлетворенный этими достижениями, Антиох III провел кампанию в Аравии (в частности, высадился на островах Бахрейн), возможно подражая не только кампаниям, но и планам Александра. После нескольких лет триумфальных войн, в которых он не раз подвергал свою жизнь опасности и продемонстрировал личное мужество, он в 204 г. до н. э. вернулся в Антиохию с сокровищами Востока и по праву получил прозвище Великий. Обычно читатели встречаются на страницах книг с этим царем, только когда он выглядит уже нерасторопным и слабым — в его войне с римлянами, но Полибий особо подчеркивает большой контраст между его действиями в ранние годы и позднее. Войны и удовольствия лишили его энергии, и после возвращения, о котором мы только что говорили, Антиох III, похоже, не сделал ничего, чтобы подтвердить свое прозвище Великий.

Монета Птолемея V

Все это время его противник Птолемей IV вел бездеятельную и роскошную жизнь в Александрии. Удовлетворенный — после победы при Рафии — возможностью восстановить мир и вернуться к удовольствиям, он вошел в историю, пожалуй, только благодаря своим многочисленным любовницам и их статуям, которые расставил по всему городу, а также огромному кораблю, который построил, чтобы перевозить весь его роскошный двор по Нилу. Делами занимался Сосибий, а потом некая греческая дама и ее брат, с которыми мы еще встретимся. И хотя Полибий упоминает, что Птолемей IV позднее участвовал еще в какой-то войне или подавлении восстания, это не имело особого значения, поскольку он никак при этом не отличился. Полибий даже не указывает, где это было. Убийства, случившиеся в ранние годы правления Птолемея IV, — в том числе его матери, брата, жены и сестры, и дяди, а также Клеомена III и его семьи, — Полибий приписывает его министру. Нам известно, что при Птолемее IV продолжали развиваться литература и наука. Но если при этом и не было очевидного упадка, то исключительно благодаря величию и неистощимой энергии его предшественников. Нам известно, что он настолько увеличил налогообложение, что восстановил против себя, в частности, иудеев, которые до этого предпочитали египетское правление сирийскому. Но все же его финансы были в таком плачевном состоянии, что он даже выпустил медные разменные монеты, повлиявшие на стоимость серебряных монет. Иными словами, он ближе всех (из древних, конечно) подошел к нашим бумажным деньгам. Мятежи и внутренние беспорядки при его преемнике в основном приписываются несправедливости этого царя. Он умер в 204 г. до н. э., когда Антиох III только что завершил свою Восточную кампанию. Наследником трона стал четырехлетний ребенок, известный как Птолемей V Эпифан.

Глава 25

СИТУАЦИЯ В ПЕРГАМЕ И НА РОДОСЕ

Прежде чем мы вернемся к третьей монархии, Македонии, и познакомимся с царем, которому предстояло потерпеть поражение в войне с римлянами, давайте посмотрим, что происходило в ставших важными второстепенных государствах в период активности Антиоха III и бездеятельности Птолемея IV. Полибий рассказывает нам о состоянии греческой торговли в это время в замысловатом предисловии к войне Родоса и Византия (219 до н. э.). Отбросив его рассуждения о постепенном заполнении Черного моря наносами впадающих в него великих рек, отметим, что он весьма поучительно рассказывает о направлении течения, несущего корабли в гавань Византия (в будущем — Константинополь, ныне Стамбул. — Ред.). Тем же, кто хотел попасть в Халкедон (на противоположном берегу Босфора), приходилось преодолевать большие трудности. Это природное преимущество обеспечило Византию господствующее место в торговле Понта Эвксинского (Черного моря) предметами первой необходимости (по словам Полибия), скотом и рабами, предметами роскоши, медом, воском, соленой рыбой, шкурами, а также зерном. Греки были бы всего этого лишены, если бы не этот сильный город — потому что галаты с одной стороны и фракийцы с другой разграбили бы все. Поэтому Византий был жизненно необходим для эллинистического мира — он держал ключ к торговле и всем городам, расположившимся на побережье Понта Эвксинского. Но трудности тоже были колоссальными: ничто не могло заставить успокоиться фракийцев — ближайших соседей, которых невозможно было ни подкупить, ни завоевать. Фракийцы регулярно совершали набеги и уносили все, что росло на полях. Так что Византий действительно был аванпостом во враждебной стране, удерживая проливы для греческого мира с большими неудобствами и потерями для себя.

Так продолжалось довольно долго, пока не вмешались галаты, создавшие свое царство (Тилис) во Фракии — рядом с Византием. Эти мародеры были стократ хуже фракийцев, и дань, которой они шантажом обложили Византий, постепенно увеличилась до 80 талантов в год. После этого горожане разослали посольства соседям с просьбой о помощи, поскольку город занимал стратегически важное положение, имея значение для всего цивилизованного мира. Можно предположить, что успешный пример помощи родосцам (см. главу 20) позволял им надеяться на положительное решение проблемы. Когда же его не последовало, византийцы решили обложить налогом суда, проходящие через проливы. Торговцы возмутились и обратились к родосцам, занимавшим ведущее положение в торговых делах. Это было, как если бы сегодняшние европейские государства обратились к Англии с просьбой вмешаться и удержать Суэцкий канал открытым для европейского судоходства. Жители Родоса выразили протест, но, не одержав верх в споре, начали войну, как обычно, не собственными силами, а деньгами и силами союзников. Они обеспечили себе активную помощь Прусия, царя Вифинии. Византийцы обратились к Атталу и Ахею, которые тогда воевали друг с другом, причем Ахей был хозяином почти всей Малой Азии, и оба обещали помочь — любопытное доказательство интереса, вызванного этой войной. Но родосцы откупились от Ахея, убедив Птолемея IV отдать им Андромаха, который оставался заложником в Египте. Война Византия и Прусия продолжалась, и в конце концов жители Родоса добились своего, и проливы остались открытыми для движения судов.

Аттал в то время не мог помочь. Он практически не участвовал в истории Малой Азии на протяжении следующих нескольких лет. Во всяком случае, нам об этом не известно. Он воевал с Ахеем в интересах Антиоха III, который, соответственно, заключил с ним выгодное соглашение. И когда его положение укрепилось, благодаря поимке и казни Ахея, он обратился к западной политике и в 211 г. до н. э. присоединился к коалиции, образованной римлянами и этолийцами против Филиппа V Македонского. Мы тоже вернемся в Европу — в Македонию, история которой в этот период была очень бурной.

Глава 26

ПРАВЛЕНИЕ ФИЛИППА V МАКЕДОНСКОГО ДО ЕГО ВМЕШАТЕЛЬСТВА В ВОСТОЧНЫЕ ДЕЛА. ЕГО ВОЙНЫ В ГРЕЦИИ

Благодаря умелой политике Антигона III Досона Филипп V был первым за много веков македонским царем, который занял престол мирно, без ожесточенной борьбы за трон. Он был приятным юношей с хорошими манерами, которого эллинской политике учил хитрый и очень опытный Арат, с которым он был в хороших отношениях по желанию покойного царя. Северные варвары были спокойны, даже иллирийцы были устрашены вмешательством новой могущественной силы — римлян (219 до н. э.), которые легко вытеснили Деметрия Фаросского, их бывшего союзника, из всех его прежних владений, превратив в беглеца.

Довольно скоро возникли проблемы с этолийцами, которых Антигон III умел сдерживать и контролировать, не желая тратить время на их подчинение и организацию союза. Ревность и зависть к расширению Ахейского союза подтолкнули их к нападению, якобы чтобы защитить восточные города Пелопоннеса, давно считавшиеся их союзниками. В последовавших затяжных войнах противоборство обычно имело место между следующими сторонами: Этолия, Элида, Мессения и Спарта против Ахейского союза, призвавшего на помощь своего союзника — македонского царя. Этолийцы были его давними врагами. Они всегда требовали, и, как правило, удерживали, города Фессалии, тем самым угрожая его наземным связям с Южной Грецией.

Подробности борьбы не представляют большого интереса. Важным можно считать честолюбивое стремление Филиппа участвовать во Второй Пунической войне против Рима и немедленные последствия этой неосмотрительности. Этолийцам удалось оторвать от союза Спарту, где на какое-то время снова появились два царя — один законный, другой — за большую взятку, но они оба вскоре освободили место тирану Маханиду, так что и в истории Спарты была своя эпоха тирании. Этолийцы получили также помощь от Аттала, который с самого начала был против юного македонского царя. Но последний оказался человеком быстрым и решительным. Он сразу доказал, что является фигурой, с которой нельзя не считаться. Он даже совершил успешный набег на столицу этолийцев Ферм (Термон) — взял город и разграбил его. Мир наступил около 217 г., когда этолийцы устали от борьбы, не приносящей никакого дохода, и Филипп V получил возможность обратить свой взор на запад.

На самом деле вся Греция видела, что грядут большие неприятности. Мудрые люди даже в среде этолийцев настоятельно советовали всем помириться и сплотиться перед лицом грандиозной войны, уже начавшейся в Италии. Было ясно, что, поскольку все древние нации считали завоевание процессом легитимным, победитель в этой борьбе обязательно нападет на эллинский полуостров. Не приходилось сомневаться в том, что римляне — ближайшие и самые опасные соседи. Они как раз заявили о себе, одержав победу над Иллирией (219 до н. э.). Единственным вопросом была альтернатива между сильным вооруженным нейтралитетом и активным вмешательством на стороне Карфагена. Поэтому, когда новость о поражении римлян на Тразименском озере дошла до Филиппа V, который присутствовал вместе с Деметрием Фаросским на Немейских играх (217 до н. э.), было нетрудно убедить товарища присоединиться к Ганнибалу. Хотя Филипп V, конечно, был рад воцарившемуся дома миру.

Деметрий бежал от римлян, которые даже потребовали, но не могли заставить выдать его. Он был прирожденным авантюристом, иллирийским пиратом, который любил войну, поскольку она приносила доход, да и терять ему было, в общем, нечего. Однако и ему, и Филиппу V явно не хватало понимания ситуации. Отсюда роковые задержки, вызванные борьбой с иллирийскими вождями, а не занятостью строительством флота, необходимого для защиты транспортных судов в Италию. Только когда распространилась новость о сражении при Каннах (216 до н. э.), они начали действовать. Но поскольку Ганнибал не владел ни одним портом, послы, которых Филипп V отправил через Кротон, были захвачены римлянами и, хотя они сумели отговориться, потом были снова схвачены вместе с договором, так что римляне, а вовсе не Филипп V получили информацию об угрозе на востоке Италии и с тех пор держали там флот.

Несмотря на эти трудности, Филипп V все же сумел связаться с Ганнибалом, отправив к нему другое посольство, и в 215 г. до н. э. заключил с ним договор, потеряв много ценного времени. Но, насколько нам известно, в нем ничего не было сказано о будущих владениях в Италии, что являлось его заветной мечтой. За свою помощь карфагенянам он потребовал только возврат всех захваченных римлянами земель на его побережье (кроме собственности Деметрия Фаросского) и подчинение всей Греции. Но даже теперь он не сделал ничего — только атаковал и не сумел взять даже Керкиру и Аполлонию. Несомненно, он боялся столкнуться с адриатическим флотом претора Левина — возможно, отказ отдать ему греческую Италию охладил пыл Филиппа V, и он предпочел воевать с иллирийцами. Более того, он не имел дружественного порта для приема войск вторжения. Этот вопрос так и не был решен, пока Ганнибал в 212 г. до н. э. не захватил Тарент. Это был год великих карфагенских успехов в Испании. И теперь римляне были настолько встревожены перспективой македонского вторжения, что решили отвлечь Филиппа V, натравив на него греков.

В этом они легко преуспели. После 217 г. до н. э. он успел восстановить против себя людей капризами, жестокостью и несправедливостью. Он избавился от увещеваний ветерана Арата, отравив его в 213 г. до н. э. Филипп V без всяких угрызений совести грабил греческие города и продавал свободных горожан в рабство. По сути, он вел себя как восточный тиран, а вовсе не как глава союза свободных государств.

Римляне, в 212 г. до н. э. захватившие Сиракузы, отправили флотоводца Левина в синод этолийцев, чтобы подтолкнуть их к войне с Филиппом V. Из всего завоеванного римляне претендовали только на движимое имущество и пленников — они не намеревались расширять империю, а этолийцам должны были достаться земля и дома. Ни одна сторона не должна была заключать мир с Филиппом V. Так римляне, которые раньше появлялись в Греции как вдохновители порядка и преследователи пиратства и мародерства, теперь выступили сторонниками всего того, что не одобряли прежде. Но нельзя забывать, что они действительно оказались в отчаянном положении. Они боролись за свое существование и, вероятно, считали, что на войне все средства хороши. Главное — результат — задержать войска Филиппа V в его стране.

Итак, началась новая война Этолии, Элиды, Мессении, Спарты (которую теперь возглавил новый тиран — Маханид), а также Пергама Аттала против Ахейского союза и Филиппа V (к которым примкнула Вифиния). Ахейцы были усилены возвращением Филопемена — в высшей степени компетентного военачальника. Этот человек вместе с Филиппом V, который отлично показал себя, столкнувшись с трудностями настоящей войны (это был его лучший период), организовал успешный отпор коалиции, особенно когда Аттал был атакован Прусием из Вифинии, а римляне, которым теперь угрожало вторжение Гасдрубала, не выслали помощи. Но римляне уже и так показали, что новая первоклассная сила, безжалостная в политике и жестокая в войне, отныне будет принимать участие в делах эллинистического мира. Предугадать конец было нетрудно. Пока же грекам и македонцам позволили воевать между собой, и когда Филопемен в 207 г. в битве при Мантинее убил Маханид а Спартанского, а Филипп V разграбил этолийскую столицу Ферм (Термон), обе стороны были готовы прислушаться к нейтральным государствам — Египту, Родосу, Афинам и другим, которые уже неоднократно предлагали посредничество (в 209, 208 и 206 гг. до н. э.) на основе статус-кво. Римляне были недовольны заключением мира, поскольку Филипп V вышел из войны настолько могущественным, что даже теперь вторжение в Италию представлялось вполне возможным. Его ждали. И хотя римляне явно собирались завоевать Карфаген, они были настолько измотанны, что не осмелились ввязаться в новую войну. Поэтому они немедленно направили консула с армией в Эпир, который старался заставить этолийцев присоединиться к нему. Те отказались, но зато Филипп V оперативно принял решение о мире с римлянами. Тем самым он решил и свою судьбу, и судьбу всего Востока. Это был последний момент, когда сила Македонии могла сдвинуть чашу весов мировой истории. Морской десант в Южной Италии с использованием нового построенного флота мог задержать там Сципиона и позволить Ганнибалу одержать еще одну решающую победу.

Монета Филиппа V Македонского

Мы подошли к новому поворотному пункту в истории империи Александра Великого. Антиох III как раз вернулся с победой с Востока и был готов к новым завоеваниям. Птолемей IV Филопатор умер, его преемником стал ребенок, бывший не более чем игрушкой в руках советников и фаворитов покойного царя. Родос, стоявший во главе греческих прибрежных городов, процветал и время от времени становился посредником в переговорах между воюющими сторонами. Иными словами, он принял на себя роль миротворца. Аттал со своим флотом начал активнее вмешиваться во внешнюю политику даже в Греции, особенно он был настроен против Македонии, которая угрожала ему с северо-запада. Филипп V и греки истощили силы друг друга двумя гражданскими войнами, если так можно их назвать, и эллинский полуостров все еще был поделен между свободными городами, тиранами, союзами и македонскими подданными. Несмотря на способности Филиппа V, проявлявшиеся в трудных ситуациях, и надежность Филопемена, стоявшего в главе Ахейского союза, теперь было очевидно, что очень скоро начнется война с Римом, который пребывал в тревоге из-за незащищенности своих восточных берегов от эллинистических рейдов. Пирр уже однажды предпринял вторжение, Филипп V им угрожал. Значит, эту опасность следовало ликвидировать в самом ближайшем будущем.

Глава 27

СИТУАЦИЯ В ЭЛЛИНИСТИЧЕСКОМ МИРЕ В 204–197 гг. до н. э. ПЕРВОЕ УТВЕРЖДЕНИЕ РИМСКОГО ГОСПОДСТВА

Мы приближаемся к концу рассматриваемого периода. Отношения между разными частями империи стали настолько близкими, что больше невозможно рассматривать их по отдельности. Филиппу V надо бы было проводить политику примирения, благодаря справедливым уступкам, всех своих соседей и стараться объединить эллинистический мир для совместного отпора неминуемому наступлению римлян. Но он с непонятным и необъяснимым упрямством и глупым эгоизмом делал все наоборот. Он раздражал римлян, посылая помощь Карфагену, и не только оскорблял свободные греческие города, но даже попытался избавиться от Филопемена, который приобретал все больше влияния на Пелопоннесе в военных вопросах, подослав к нему убийц, которые, к счастью, не преуспели в своем грязном деле. Потом он возвел на трон нового тирана Спарты Набиса, печально известного главу разбойников, друга пиратов и прочих отверженных, чтобы угрожать Ахейскому союзу. Судя по всему, военный гений Филопемена был изрядно преувеличен авторами панегириков, Полибием и Плутархом, поскольку хотя он и провел ряд успешных боев с Набисом, но так и не смог его подчинить. Будь он такой блестящий военачальник, как они утверждали, такое вряд ли было бы возможно.

Пока тянулся этот конфликт в Греции, Филипп V стремительно терял влияние, но, несмотря на это, ввязался в новую войну, что явственно продемонстрировало, насколько он деградировал. Не имея абсолютно никаких поводов для ссоры, он в 203 г. до н. э. заключил соглашение с Антиохом III, которому не сиделось на месте, для нападения и расчленения Египетского царства, находившегося теперь в руках шестилетнего ребенка Птолемея V Эпифана и его опекунов. Антиох III вступил в Келесирию и Финикию, которые ему уже дважды не удавалось завоевать, а Филипп V потребовал в качестве своей доли побережья и островные города Эгейского моря от Фракии до Карии, которые были союзниками или подданными Египта. У войны были постыдные цели, и велась она наемниками Филиппа V позорными методами. Он начал ее с захвата северных городов — Лисимахии, Перинфа, Халкедона, Хиоса, Тасоса. Все они располагались недалеко от Пропонтиды (Мраморного моря) и были союзниками не только Египта, но и Этолийского союза, или Византия, или царя Вифинии.

Таким образом, Филипп V бросил вызов всем этим силам, но, если этолийцы не стали ничего предпринимать, обо всех остальных этого сказать было нельзя, и они быстро привлекли на свою сторону Пергам Аттал а и родосцев, которые тщетно пытались вмешаться со своими посольствами, чтобы спасти эти города, понимая, что сами станут следующей целью Филиппа V. Поэтому, когда его флот дошел на юг до Самоса, новые союзники, особенно родосцы, дали ему большой морской бой, в котором македонцы потерпели поражение. Однако гибель родосского флотоводца Феофилиска и тяжелые потери, которые понес флот Аттал а, настолько парализовали союзников, что Филипп V сумел высадиться и жестоко разорить территорию Пергама. Когда его флот был отремонтирован и усилен, чтобы выступить, Филипп V вышел в море и ушел домой в Македонию, с трудом проскользнув мимо кораблей союзников. Было это в 200 г. до н. э. Примечательно то, что все союзники, «обиженные» Филиппом V, отправили послов с жалобами в Рим. Иными словами, уже тогда Рим считался главным арбитром восточных дел. С тех пор на протяжении как минимум полувека не было ни дня, когда толпы послов не осаждали дом сената, стараясь подкупом или красноречием убедить влиятельных римлян выслушать их.

Афродита (Венера) Милосская.

(Лучший образец греческого искусства скульптора Александра, датированный серединой II в. до н. э., который возвращает нас к идеальным моделям Фидия)

Давайте ненадолго вернемся назад — к моменту восхождения на престол маленького мальчика — Птолемея V Эпифана. Он был в руках любовницы покойного царя Агафоклеи, ее брата Агафокла — сановника, которого люди ненавидели и боялись, и Сосибия, сына бывшего министра. Завещание покойного царя народ посчитал подделкой, и начались волнения. Люди, находившиеся у власти, решили справиться с ними обычными методами. Толпа получила щедрые дары, и Агафокл отослал своих самых важных соперников, чтобы объявить о восхождении на престол Филиппу V, Антиоху III и др. Этолиец Скопас был направлен собирать войска. Но им не удалось избавиться от Тлеполема, греческого командующего, который надзирал за поставками зерна в Александрию и находился в Пелусии. Попытка втянуть этого военачальника в предательскую деятельность не имела успеха среди «македонцев», как все еще назывались дворцовые войска Александрии. Попытки подавить народные чувства тоже оказались безуспешными. Как-то утром обнаружилось, что все городские стены исписаны подстрекательскими надписями против министров. Постепенно волнения усилились. Народ считал, что царственный ребенок в опасности. Полибий весьма подробно описывает царившее в Александрии возбуждение: шум, крики, мелькание факелов, войска на улицах. Чтобы спасти свои жизни, политическая клика отдала ребенка, которого с триумфом пронесли по улицам, испуганного и плачущего, в театр. Оппозиция добилась от него приказа наказать «врагов народа» и, отправив ребенка в дом Сосибия, буквально разорвала на куски коварных самозванцев, считавших, что держат Египет в руках.

Новые регенты, Тлеполем и Сосибий, были совсем другими людьми: один — бесстрашный и благородный солдат, другой — честный дипломат. Тлеполем не мог отказать, когда у него требовали денег, и быстро истощил царскую казну.

Тем временем началось нападение Филиппа V и Антиоха III на египетских союзников. Родосцам, похоже, поручили вести войну на море. Этолиец Скопас был отправлен против Антиоха III, который вторгся в Палестину. После нескольких блестящих успехов Скопаса он потерпел в 200 г. до н. э. поражение от Антиоха III в битве при Панионе, Келесирия, а иудеи, которые обычно в подобных конфликтах хранили преданность Египту, на этот раз были на стороне Антиоха III — слишком уж плохо обращался с ними Птолемей IV Филопатор. Создалось впечатление, что Антиох III действительно может захватить Египет. Но тем временем римляне, закончившие Вторую Пуническую войну и готовившиеся напасть на Филиппа V, отправили посольство из трех своих самых отличившихся аристократов, чтобы объявить о своей победе Египту, поблагодарить его народ за поддержку Рима в трудные времена и предложить союз против Филиппа V. Судя по всему, регенты не только со всей сердечностью приняли предложения послов, но и попросили о вмешательстве против Антиоха III. Более того, они попросили римлян защитить юного царя. До нас дошла монета М. Эмилия Лепида, одного из послов, на которой изображен римлянин, возлагающий диадему на голову мальчика, и слова tutor regis (см. главу 31).

Статуэтка из Танагры.

(В отличие от прекрасной женщины на предыдущей иллюстрации эта терракотовая статуэтка изображает простую гречанку III в. до н. э.)

Первое послание римлян Антиоху III, судя по всему, было проигнорировано, а второе побудило его предложить брак своей дочери с юным Птолемеем, когда тот, конечно, повзрослеет. Антиох III обещал дать все территории, которые он к тому времени завоюет, ей в приданое. Это неопределенное предложение, которое никто и не собирался исполнять, пока было принято сенатом, поскольку Рим как раз вступал во вторую войну с Филиппом V.

У сената было лишь две трудности, связанные с этой войной. Рим считал чрезвычайно важным с дипломатической точки зрения сделать Филиппа V ответственным за ее начало, то есть показать всему миру, что агрессор — он. Это не было серьезным препятствием, поскольку его недавние деяния показали, что в искусстве дипломатии он новичок. Кроме того, сенат должен был убедить римское народное собрание, что Филипп V действительно угрожает Италии, потому что последняя война оказалась тяжелой и утомительной и людям хотелось мира. Поводом к войне послужило нападение Филиппа V на Афины. Разорение им Аттики, уничтожение произведений искусства вызвало волнение в греческом мире, и еще больше посольств отправилось с жалобами в Рим. Сенат, теперь выступавший в роли пламенного поклонника эллинства и защитника греческой свободы, обсудил вопрос и отправил М.Э. Лепида с миссией к македонскому царю, который вел в это время успешную кампанию на Геллеспонте (Дарданеллы). Это делалось, вероятно, для того, чтобы прикрыть свой тыл, когда начнется война с Римом. Филипп V осадил Абидос, жители которого начали совершать массовые самоубийства, лишь бы не становиться его подданными. Родосцы и Аттал не могли его остановить, и, когда римский посол потребовал возврата городов, отвоеванных у союзников, прекращения враждебных действий и возмещения убытков, которые будут подсчитаны третейским судьей, Филипп V ответил ему со всем высокомерием, на какое был способен [23]. Завершив свои кровавые дела в Абидосе, македонский царь поспешил домой и обнаружил римскую армию, высадившуюся в Аполлонии, и римский флот у Керкиры.

Было послано только два легиона, поскольку новая война в Италии оставалась непопулярной и сенат рассчитывал в основном на дипломатические методы и помощь греческих союзников, а не достижение победы римской кровью. Сенат сразу приступил к выполнению задачи дипломатической изоляции Филиппа V, одновременно заручаясь как можно большим числом союзников. Римляне были уверены в родосцах и Аттале, но в Греции надежными союзниками считались только афиняне. Этолийцы от них отдалились, а остальные заняли выжидательную позицию. Обе стороны хотели заполучить себе Ахейский союз, но в этот кризисный момент Филопемен потерпел поражение, стараясь всеми средствами обеспечить свое повторное избрание (что было противозаконно) стратегом. Он покинул страну и направился на Крит. Он был единственным человеком, способным держать в узде Набиса, и теперь Ахейский союз оказался в очень трудном положении. Он мог или рассориться с Филиппом V, тем самым поставив себя под удар со стороны и его и Набиса, или вызвать раздражение римлян, которые были явно сильнее. После долгих и бурных дискуссий Ахейский союз решил сохранить нейтралитет. Такую же позицию заняли этолийцы, по крайней мере до первых римских побед. Тогда они присоединились к более сильной стороне.

А Филипп V тем временем продолжал демонстрировать способности военачальника. Он держал римлян за границами Македонии, заблокировав горные проходы на хребте Пинд, который отделял Эпир от Македонии, и только после двухлетних усилий Фламинин сумел обеспечить проход римской армии в Фессалию. Почему римляне не задействовали флот на восточной стороне македонских владений, не вполне ясно, но некоторая задержка была вызвана некомпетентностью консулов и мятежом войск в римском лагере — новая и странная для римлян ситуация. Когда Фламинин закрепился в Фессалии, он провел зиму, продолжая изолировать Филиппа V и убеждая пока еще остававшиеся нейтральными государства присоединиться к Риму. После бурных дебатов Ахейский союз наконец согласился, правда исполненный страхом и сомнениями. Филипп V предложил переговоры и даже сумел добиться двухмесячного перемирия, чтобы обсудить условия с сенатом, но римляне заняли неуступчивую позицию: они хотели, чтобы он ограничился одной только Македонией, вывел все свои войска из Греции, в том числе Фессалии — иными словами, хотели вернуть его в первоначальные границы Македонии, какой она была при Демосфене.

Решающее сражение произошло при Киноскефалах (Собачьи Головы) в 197 г. до н. э. Численность армий была равной — по 25–26 тысяч. Там впервые после Пирра строй римлян встретил фалангу эллинистических царств. Римские командиры впоследствии говорили Полибию, что в жизни не видели ничего ужаснее. На ровной местности фаланга была неодолима, если только не атакована с тыла, но она была совершенно не приспособленной для быстрого наступления и передвижения по пересеченной местности. В рассматриваемом случае бой начался неожиданно. Римская кавалерия в тумане наткнулась на македонцев. Македонцы сначала добились успеха, потом потерпели поражение, после чего получили подкрепление и стали убеждать царя построить пехоту двумя фалангами, чтобы решить исход дня. Правая фаланга, наступая вниз по склону возвышенности Киноскефалы, действовала успешно, зато левая не сумела добраться до гребня в нужное время и в боевом порядке и была контратакована и опрокинута правофланговыми легионами римлян со слонами впереди. После этого римляне обнаружили, что находятся практически в тылу успешной правофланговой македонской фаланги, и окружили ее. Знак капитуляции — поднятие сарисы, длинной пики, — не был понят победителями. На поле боя было убито, ранено и пленено 13 тысяч македонцев. Царь спасся, сжег все свои секретные бумаги и предложил начать переговоры.

Разумеется, мелкие союзники, присоединившиеся к римлянам в последний момент и не оказавшие почти никакой помощи в военных действиях (это не относится к этолийцам), громко требовали уничтожения Македонии. Но римский полководец был спокойнее и мудрее. Он знал, каким долгим и трудным был переход по горным перевалам в это царство. К тому же он не мог не понимать, что у Филиппа V еще есть ресурсы. Заручившись помощью фракийцев и дарданийцев, он мог снова начать затяжную и опасную борьбу. Скорее римлянин хотел, не позволяя Филиппу V господствовать в Греции, все же оставить его с достаточными силами, чтобы македонцы могли дать отпор варварам, постоянно угрожавшим Греции. Ситуация усугубилась тем, что в Испании началось большое восстание, а восточный союзник Филиппа — Антиох III, — который вел себя с намеренной медлительностью и даже не подумал прийти на помощь, теперь ввязался в войну с родосцами. То есть на восточном горизонте появились новые трудности. И Филиппу приказали уменьшить армию и флот, отказаться от всех греческих владений и в дальнейшем воздержаться от нападений на союзников Рима.

Сделаем небольшую паузу. Итак, с запада был нанесен первый удар по империи Александра. Можно, конечно, отметить, что первое ограничение последовало со стороны Чандрагупты (см. главу 6), когда он занял провинции, протянувшиеся до Инда (и не только — занял Гедросию, Арахосию, Дрангиану, Арейю, Парапамисады. — Ред.), заставив Селевка уступить ему часть приобретений великого завоевателя. Но эти удаленные провинции вряд ли можно считать полноправной частью эллинистического мира. (Позже Греко-Бактрийское царство заняло эти территории. — Ред.) Более серьезным и реальным стал подъем около 250 г. до н. э. Аршака, который не только создал в провинции Атропатена прочную восточную монархию, но и отрезал от настоящего эллинизма царство Бактрия, которое явно стремилось к единству эллинистической культуры.

Но все эти потери ничего не значили в сравнении с унижением Македонии, сердцевиной и хребтом всей системы царств империи. Высший военный класс в Египте и Сирии до сих пор именовали македонцами. Тем не менее мы знаем о египетском регенте Сосибии (младшем), жившем как раз в это время, который, вернувшись после визита в Пеллу, взирал на «македонцев» Александрии с нескрываемым презрением. В горах и долинах Македонии жили хорошие мужественные люди, которые завоевали мир и не забыли этого, а теперь они были разбиты и лишены всего, кроме бессмертных традиций. Поэтому вряд ли стоит удивляться, что они приготовились к новой борьбе, пусть даже безнадежной. Потребуется еще одна трудная и кровопролитная война и еще одно генеральное сражение, чтобы завершить их покорение. Если они потерпели поражение, то исключительно по причине своей изоляции, в которой оказались из-за пороков царя, зависти и мелочной недальновидности соседей-греков, беспомощности Египта и преступной медлительности царя Сирии Антиоха III. Расплата за это вскоре последовала.

Глава 28

ЭЛЛИНИСТИЧЕСКИЙ МИР В 197–190 гг. до н. э. ВТОРОЕ УТВЕРЖДЕНИЕ РИМСКОГО ГОСПОДСТВА. БИТВА ПРИ МАГНЕСИИ

Действия Фламинина (в 198 до н. э. был римским консулом. — Ред.) в Греции после сражения при Киноскефалах отражены в любой книге по римской истории: лучше всего, пожалуй, у Моммзена, если мы сделаем скидку на его презрение к мелким государствам и открытое утверждение, что сильнейший имеет право господствовать. Фламинин в то время был не только римским проконсулом (то есть наместником), но и личностью, обладавшей большим влиянием в государстве, — предполагалось, что он много знает о греческом мире и, как человек культурный, будет хорошим представителем римского сената на Востоке. Для большинства римских аристократов греческая культура была чуждой. Они или не знали греческого языка вообще, или знали очень плохо, боялись, что их посчитают варварами, и вместе с тем хотели поддержать достоинство Рима на Востоке. Фламинин же был человеком новой культуры, умел разговаривать с царями и выступать в греческих синодах (собраниях). Этим он чрезвычайно гордился и мечтал войти в историю, как благодетель и освободитель Греции. Отсюда его первое объявление о свободе всех греков, бывших подданными Филиппа V, на Истмийских играх в 196 г. до н. э. Предполагалось, что остальные и так были свободными. Отсюда и его крайняя терпимость, снисходительность к наглости и несдержанности этолийцев, активно помогавших ему в кампании, особенно в начале большого сражения с Филиппом V, и не получивших от него позволения ни разграбить Македонию, ни расширить свою лигу за счет Фессалии. Отсюда же его терпимость к жителям Беотии, которые повадились убивать римских солдат по одному; и даже к спартанскому правителю Набису, которого Фламинин победил в кампании 195 г. до н. э., поддержав войска Ахейского союза, но не казнил его. Он оставил Грецию действительно свободной, но свободной только заняться своими собственными внутренними распрями, которым, как показали последующие события, она предавалась со всей страстью.

Тем более неблагоразумной была его настойчивость в сенате — и сенат, вопреки обыкновению, пошел на поводу у Фламинина, предлагавшего вывести все римские войска из трех крепостей, ранее занимаемых Филиппом V, — Деметриады (в Фессалии), Халкиса (Халкиды) и Коринфа. Дело в том, что прежний союзник Филиппа V Антиох Великий явно готовился оспорить у римлян часть их добычи. Он находился в Эфесе и строил планы занять место Филиппа V на Эгейском море. Он недавно принимал с максимальным почтением могущественного Ганнибала, которого римляне, все еще испытывая опасения, вынудили бежать в 195 г. до н. э. из Карфагена, где он проводил опасно популярные реформы. Перед лицом явной и нешуточной опасности сентиментальный римлянин в 194 г. до н. э. собрал греков в Коринфе и объявил о ликвидации оков, которые так долго стесняли их патриотизм и ограничивали свободу воевать.

Эти декларации независимости, сделанные не народом, а его хозяевами, были достаточно нелепыми еще в дни Полисперхонта, Деметрия Полиоркета и Птолемея I. Теперь это были всего лишь обещания циклопов, что мелкие государства будут поглощены последними, после того как помогут — средствами и кровью — подчинить крупные государства эллинистического мира.

Когда Фламинин говорил о свободе Греции и выводе гарнизонов, Антиох III уже воевал и устанавливал передовые посты во Фракии.

Говорят, у воров есть своеобразный кодекс чести. Ничего подобного не было у царственных воров того времени. Филипп V и Антиох III договорились покорить и разделить владения Египта. Филипп V выполнил свою часть сделки активными военными действиями на море, пока Антиох III воевал в Келесирии и Палестине. Но как только Филипп V схватился с римлянами, то Антиох III, вместо того чтобы прийти ему на помощь и поддержать дело эллинизма, остался в стороне, проигнорировал призыв своего союзника и явно вознамерился захватить владения не только Птолемея V, но и Филиппа V. Он попытался завоевать Эгейские острова и те части побережья Пропонтиды, в том числе фракийского, на которые временами претендовал Египет, но которые на самом деле были частью македонского царства. Так прежние союзники стали злейшими врагами, и Филипп V, в виде исключения, повел себя честно с римлянами, когда пожелал помочь им справиться с Антиохом III, который по праву был назван Великим в истории восточного эллинизма, но стал совершенно другим человеком, когда мы встретились с ним в римской истории (см. главу 24). Понятно, что оплотом римлян, пока война шла на азиатском побережье, были Родос и Пергам. Но им следовало сначала разобраться с Антиохом III в Европе. Предложенную Египтом помощь войсками и средствами римляне вежливо отклонили — можно предположить, потому что основную часть египетских наемников того времени составляли этолийцы, а этолийцы — это народ, который убеждал Антиоха III прийти в Европу. Точно также Эвмен, преемник Аттала в Пергаме, беспрестанно убеждал римлян начать войну, которая принесет доход его маленькому царству. Этолийцы настаивали, чтобы фессалийцы и жители Пелопоннеса, которые обычно выступали вместе с ними, присоединились к царю Сирии и он прибыл в Грецию с титулом главнокомандующего Этолийским союзом. Однако царь прибыл не с бесчисленной армией, а с относительно небольшим войском и всего лишь захватил Эвбею и Халкиду и укрепил Фермопилы. Но римляне удерживали Фессалию. Тогда Антиох III ушел в Халкиду, чтобы отпраздновать свадьбу с новой женой — красивой гречанкой. О дипломатии он, похоже, позабыл. Конец был очевидным.

Весной 191 г. до н. э. прибыла римская армия под командованием Ацилия Глабриона. Катон-старший был одним из его трибунов, кроме того, при нем было еще несколько человек консульского ранга. Ацилий Глабрион привел, среди прочих, нумидийскую кавалерию и слонов, и, с учетом иностранных наемников, его силы достигали 40 тысяч человек. Антиох III хотел удержать Фермопилы против этих превосходящих сил противника, пока его задержавшиеся подкрепления не прибудут из Азии. Катон был послан вокруг горного прохода в глубь территории, где этолийцы держали неактивную оборону и были застигнуты врасплох. Так сирийцы потерпели поражение и были вынуждены бежать в Азию, бросив сильные позиции. Среди греков только этолийцы сопротивлялись и защищались, так что мирный договор между ними и консулом был заключен с большим трудом исключительно дружелюбно настроенным и снисходительным Фламинином. Последовала долгая и упорная борьба на побережье и островах Малой Азии. Враждующими сторонами были флоты римлян, родосцев и Эвмена с одной стороны и Антиоха III с другой. В ней участвовал Ганнибал, который провел единственный морской бой, не добившись успеха, у берегов Ликии. Тем временем Селевк, сын царя, осадил Пергам, который был спасен от захвата постоянным отвлечением внимания вылазками воинов Ахейского союза, оборонявшихся в городе. В конце концов, после множества боестолкновений, вопрос о господстве на море был решен сражением при Мионнесе (190 до н. э.), которое состоялось в присутствии сухопутной армии Антиоха III и где его флот был разбит — таким образом, проход римской армии в Азию был обеспечен. Если бы Антиох III обеспечил гарнизоном Лисимахию у Пропонтиды (блокировавшую подход по суше к Геллеспонту. — Ред.), преодолеть трудности форсирования Геллеспонта было бы не так просто.

Номинальным главой кампании был малокомпетентный брат великого Сципиона Африканского Люций. Но при нем был и сам победитель при Заме Публий Сципион, вселявший уверенность в сердца людей. Со стороны противника была большая армия, собранная из самых удаленных провинций, имевшая превосходное вооружение и оснащение — такой ее описывает Ливий. Они встретились на равнине у Магнесии (190 до н. э.). Ганнибал был вместе с Антиохом III, но нам не известно, чтобы ему доверили хотя бы отряд, не говоря уже о командовании всей операцией. До нас дошли слухи, что сирийские военачальники и придворные относились к нему с большой завистью и недоверием и его советы игнорировались. Но при таком расположении войск при Магнесии представляется сомнительным, чтобы даже Ганнибал мог добиться победы. Если бы Антиох III предоставил ему свободу действий сразу по прибытии, если бы ему разрешили организовать боевую подготовку греков и сирийцев и действовать по своему усмотрению, можно не сомневаться, что он изменил бы ход войны.

А так все кончилось после одного большого сражения. Антиох Великий заключил мир на условиях римлян. Он оставил Малую Азию и теперь должен был поддерживать римскую армию на протяжении всего ее пребывания в Малой Азии, выплатив 30 тысяч талантов. Так пало второе эллинистическое царство. Оно пало от одного удара, в одночасье лишившись положения великой державы, и больше уже никогда не возродилось вновь. Македонцы, как мы увидим, еще не были покорены. Египтяне, хотя и находились под опекой римлян, еще долго бунтовали, оказывая упорное сопротивление чужеземцам. Сирия сдалась в одной нерешительной кампании. Битва при Магнесии была скорее пышной инсценировкой, чем настоящим сражением. Но все же описание этой битвы показывает, что при Антиохе III царство приобрело восточный характер, постепенно утрачивая эллинистический. Его войско распалось, как восточная армия, а царь молча покинул поле боя, как это сделал бы разбитый восточный деспот. Он был убит годом позже близ берега Персидского залива людьми, храм которых грабил, чтобы пополнить свою опустевшую казну. Мы покидаем его без сожалений — блестящего юношу сменил чувственный и неумный старик.

Если бы царь Сирии пожелал сдать Малую Азию без боя, римляне вряд ли приняли бы это предложение. Им надо было дать почувствовать свою силу. Они провели границу от Таврских гор до Галиса. (По договору с Антиохом III в Апамесе в 188 г. до н. э. северная граница государства Селевкидов устанавливалась по горам Тавр — Центральному севернее Киликии и далее по Восточному Тавру южнее озера Ван, далее южнее озера Урмия. — Ред.) В следующем году новый консул Манлий Вулсон повел свою армию через внутреннюю часть страны, имея целью нападение на галатов и их подчинение. Галаты в это время уже окончательно стали оседлым народом, и пока война их не коснулась. Трудно сказать, нужен ли был этот военный парад через недавно покоренные провинции, но мы можем только согласиться с историками, видящими в экспедиции Манлия новые ужасные черты. Римляне, появившиеся на Востоке в роли освободителей, быстро превращались в грабителей. В первые армии, набранные, чтобы подчинить Македонию, люди шли неохотно. Разграбление захваченных стран после Киноскефал и Магнесии привело к новому открытию: война на Востоке для римлян была тем же, чем была война на Востоке для греков и македонцев: необычайно выгодным предприятием. Также историки справедливо отметили следующее: потребовалось несколько столетий, чтобы Греки (с большой буквы) превратились в мелких людишек римской эпохи. Зато исполненные гордости и достоинства римляне времен Пунических войн всего лишь за одно, максимум два поколения деградировали до грубых и бесстыдных грабителей эпохи Гракхов. Объяснить такую разницу несложно. Уже давно было замечено, что невежественные, но благородные спартанцы становились продажными тиранами, стоило им только покорить всех противников и стать господствующей силой. В обоих случаях неожиданно возвышались необразованные люди, которым намного труднее противостоять соблазнам, чем тем, кто, воспитанный в традициях высокой культуры, знает истинную цену вещей.

Глава 29

ЭЛЛИНИСТИЧЕСКИЙ МИР В 190–179 гг. до н. э. — ОТ СРАЖЕНИЯ ПРИ МАГНЕСИИ ДО ВОСХОЖДЕНИЯ НА ТРОН ПЕРСЕЯ

Повествуя о великих сражениях, мы почти ничего не говорили о Египте, где, опекаемый разными учителями и воспитателями, рос маленький Птолемей V Эпифан. О его восхождении на престол упоминалось в главе 27. В дошедших до нас фрагментарных записях о его правлении мы читаем о ряде военачальников и гражданских чиновников, угрожавших мятежом, но уничтоженных своими же соперниками. Что стало с Тлеполемом, нам неизвестно, но мы знаем, что следующий командующий — этолиец Скопас, известный своей ненасытностью и несправедливостью в делах своего союза, — в Египте вел себя так же. Несмотря на большое поражение при Панионе, он командовал в кампании против Антиоха III, и небезуспешно, но в мирное время достиг высокого положения в Александрии, потребовал и промотал огромную плату, и вообще вел себя до крайности нагло. Его арестовал и казнил Аристомен, новый и, судя по всему, очень умный министр.

До нас дошло не только любопытное описание мятежа в Александрии по случаю восхождения на престол Птолемея V Эпифана, но и декрет министров и жрецов при его официальной коронации — Anacleteria — провозглашения царем. Коронация имела место на девятом году его правления (196 до н. э.) — когда он немного повзрослел — в Мемфисе, древней столице Египта. Прибыв в Мемфис на судне, он был встречен собравшимися жрецами и коронован в храме бога Птаха двойной короной Верхнего и Нижнего Египта. Затем был издан декрет в честь нового царя — это текст, нанесенный на знаменитый Розеттский камень, который сейчас находится в Британском музее. Этот камень известен не только потому, что имеет историческую ценность, поскольку дал нам ключ к расшифровке иероглифического и демотического письма, которым писали в Египте в древности. Сейчас в нашем распоряжении имеется еще один камень, я имею в виду надпись, обнаруженную Мариеттом и Лепсиусом в 1865 г. в Танисе (на востоке дельты Нила. — Ред.). Это декрет жрецов, собравшихся в Канопе на девятом году правления Птолемея III Эвергета (см. главу 15). Но ничто и никогда не вытеснит и не затмит Розеттский камень [24]. Найденный французами во время наполеоновской экспедиции в 1799 году и предназначенный для отправки во Францию, при капитуляции Александрии после сражения на Ниле он попал к англичанам и был отправлен в Лондон. Но лишь много лет спустя Шампольоном был найден ключ к расшифровке. Греческий текст был достаточно простым, но два других оставались тайной. К счастью, имена царя и царицы — Птолемей и Клеопатра — находились в таком месте греческого текста, что было ясно их соответствие двум овальным кольцам в иероглифических значках, заполненных символами. Их посчитали буквами имени. Начиная с этого ключа Шампольон создал свой алфавит, если его творение можно так назвать. Ему помогало глубокое знание коптского языка, давшее названия многих предметов, нарисованных на стенах гробниц с надписями над ними [25].

План храма Артемиды в Эфесе. (Восстановленн по этому плану в III в. до н. э.)

Текст надписи, коротко, таков: после перечисления всех титулов царя — которому Ра даровал победу, возлюбленного богом Птахом и т. д. — следует датировка, с упоминанием имен разных жрецов, служивших в том году жрецами прежних Птолемеев и их цариц, теперь обожествленных. Затем в преамбуле описываются добрые дела царя, как были снижены налоги, прощены должники, освобождены пленные, увеличились пожертвования короны на храмы, уменьшились налоги и сборы жрецов, были ликвидированы вербовщики на флот и т. д. Все это о том, что юный царь сделал в соответствии с пожеланиями деда царя, — здесь проявление легкого презрения к отцу царя — Птолемею IV Филопатору. Как следствие всего сказанного декрет предписывает, чтобы царю поклонялись во всех египетских храмах, его статую носили вместе со статуями богов во всех процессиях, а декрет был вырезан у ног каждой статуи царя священным (иероглифическим), простым (демотическим) и греческим письмом.

Теперь нам известно, что в этой надписи имеется нечто больше, чем просто официальная декларация. Жестокость Птолемея IV Филопатора в отношении налогов, систематическое использование греков не только в армии, но и на всех хороших гражданских должностях вызвали сопротивление нации. Нам известно о мятежах в египетских войсках, которые удалось усмирить лишь с большим трудом, позднее о восстании в Верхнем Египте и даже о Мадхи, который должен был стать освободителем своего народа от гнета чужеземцев. Мемфисский декрет — заявление жрецов, которые представляли национальную партию, о том, что юный царь действительно богоподобен и является законным обладателем короны Египта. Это заявление было сделано не без полученных уступок в части налогов и привилегий, данных храмам. Подобные национальные реакции были еще одним оружием, созданным временем, чтобы подорвать и разрушить завоевания эллинизма. Как парфянская монархия была основана на национальных принципах, так и египетские мятежи, продолжавшиеся с перерывами до окончательного покорения страны римлянами, приняли национальный характер. И третье удаленное царство, остававшееся независимым дольше, чем все его великие соседи, царство Понт, было скорее не эллинистическим, а восточного типа.

Эти соображения оправдывают короткий экскурс в историю Египта. Что касается внешней политики во время правления Птолемея V Эпифана, мы уже говорили о борьбе в Сирии, закончившейся тем, что молодая царица получила, по крайней мере номинально, Палестину в приданое. Владения на Эгейском море, состоявшие из протекторатов — свободных городов, теперь ожидавших помощи римлян, — отпали. Теперь у Египта остались только Кипр и Кирена.

Пергам, наоборот, расширил свои владения. Кроме греческих городов, независимых от него во время сражения при Магнесии, и небольшой части Карии, выделенной родосцам, Эвмен получил всю Малую Азию и европейское побережье Геллеспонта. Это, в дополнение к крупной компенсации ущерба, выплаченной ему Антиохом III, сделало Эвмена величайшим сувереном Востока, по крайней мере внешне. Но был и один неприятный момент — союз свободных городов побережья, во главе которого стояли родосцы, имел иные интересы. Поэтому, в полном соответствии с модой того времени на «свободу всех греков», города, оставшиеся под правлением Пергама, проявляли недовольство и стремились попасть в союз Родоса. Торговое могущество Родоса было чрезвычайно велико, соответственно, доходы тоже были отнюдь не маленькими. Впоследствии Эвмен, поссорившись с родосцами, заявил римскому сенату, что свобода в Родосском союзе предусматривала более строгую зависимость, чем нахождение в составе Пергамского царства. Возможно, так оно и было.

План египетского храма.

(Сначала мы подходим к большому пилону (А) или паре очень высоких опор по обе стороны главных ворот (В); далее — открытый двор (С), окруженный гигантской колоннадой; затем — вторые ворота (D), ведущие в вестибюль с еще более крупными колоннами (Е); после этого — ворота (F), ведущие в собственно храм с разными помещениями, а в самой глубине (G) — святилище бога)

В мире многие считали, что все эти силы были, конечно, царствами, союзами или свободными городами, но этот факт имел второстепенное значение. А главным было то, что они на самом деле всецело зависят от Рима. Но римляне пока не выказывали стремления вести завоевания за морями. Они даже не требовали контрибуций, чтобы поддержать мириады бедняков в Риме. Но, учитывая древние идеи о правомочности и законности завоеваний, не приходилось сомневаться, что в тот самый момент, когда политике Рима это будет выгодно, все эти царства, союзы и свободные города превратятся в обложенных тяжелой данью подданных.

Таким образом, мы имеем все основания утверждать: сражение при Магнесии стало концом империи Александра. После этого главная роль перешла к второстепенным силам, которым, в обмен на службу, римляне даровали вознаграждения и привилегии. Ахейский союз, Пергам, Родос — все они надзирали за оставшимися фрагментами некогда великих царств, но очень скоро стало ясно, что эти мелкие государства будут продолжать конфликтовать между собой за изменение баланса сил и свое превосходство. Это будет происходить так же, как в случае с великими эллинскими царствами, но в меньших масштабах. Ахейский союз, Пергам, Родос вели себя как маленькие Македония, Сирия и Египет, хотя их войны и дипломатические отношения не оказывали особого влияния на мировую историю.

С другой стороны, более значительные события, сделавшие это поколение интересным человечеству, являются частью римской истории и изложены в хороших книгах — а их очень много — по этому вопросу. Здесь мы будем краткими, поскольку Македонская империя, которая была предметом нашего изучения, распалась на части. Великие царства стали изолированными, и, если не считать одного вторжения Сирии в Египет (двух — в 170–169 и 168 гг. до н. э. — Ред.) и одной войны за независимость в Македонии, они или продолжали свое существование, терпимые римлянами, или были сломлены новыми завоевателями.

Весь мир, утверждает Полибий, после победы при Магнесии слал в Рим посольства с поздравлениями, что великий путь через Египет, Малую Азию и Грецию теперь продлился до Италии. Средиземноморье от Рима до Антиохии, от Александрии до Пеллы являлось средоточием цивилизованных людей, говорящих на одном языке и обладающих культурой эллинизма. И это было устойчивым результатом завоеваний Александра, который римляне не могли и не хотели уничтожить. Но в данный момент восточный мир пришел в Рим, желая посмотреть, что там можно получить, и, разумеется, многие его представители не были удовлетворены. Ахейский союз, переоценивший свое участие в кампании, желал распространиться на всю Грецию и был вынужден, не без недовольства, ограничиться Пелопоннесом. Доля Филиппа V в кампании была по-настоящему серьезной, поскольку через него проходили все римские связи с Азией. Но потом он стал опасным и в конце концов слабым и зависимым. Он лишился фракийского побережья, города которого были отданы Эвмену, а также островов Тасос и Лемнос. На самом деле всю оставшуюся жизнь он был вынужден терпеть оскорбления от римлян, отвечать на обвинения и объяснять свои действия по требованию бывших подданных. Этолийцы продемонстрировали свое упрямство и бойцовские качества даже после великой победы, и потребовалась специальная римская кампания и несколько длительных осад, чтобы наконец подчинить их.

Положение в мире в течение десяти лет после Магнесии было не таким, чтобы встревожить римлян, которые были заняты, как мы видим из их анналов, на редкость упорной Лигурийской войной, совместившейся во времени с мятежами в Истрии и на Пиренейском полуострове. Мы читаем о посылаемых в Лигурию каждый год консулах и армиях, и представляется странным, что эти тренировки не поддержали старый военный дух римлян, который уже в следующей македонской войне пришел в явный упадок.

Преемником Антиоха III Великого стал его младший сын Селевк IV Филопатор, который правил тихо и незаметно двенадцать лет (186–174 до н. э.), но не изменил традиции эллинистических царей и выдал свою дочь замуж за Персея, царя Македонии, в 179–168 гг. до н. э.

Несчастный царь Египта жил в лености и роскоши, уничтожая то, что сделали его способные министры, и, одновременно, свою репутацию, и в конце концов был отравлен в 181 г. до н. э., когда собирался возглавить кампанию в Палестину против царя Сирии.

Тем временем Филипп V, жизнь которого близилась к закату, тщетно пытался прийти в себя, вернув хотя бы несколько городов и повторно колонизировав покинутые территории во внутренней и северной части своих владений. Но бдительные соседи «сдали» его римской комиссии, призванной разобраться в его деяниях, и он был вынужден (184–183 до н. э.) отказаться не только от городов в Фессалии, которые были прежде ему дарованы, но и от оставшихся приморских городов Фракии. Глубоко оскорбленный царь решил посвятить остаток жизни подготовке к новой войне, однако ему помешала трагедия, случившаяся в его собственной семье, напоминающая нам историю Лисимаха из Фракии (см. главу 7). Началась яростная вражда между его сыновьями — старшим Персеем и младшим, более талантливым, Деметрием. Последнего римляне часто принимали в Риме и относились к нему (такая политика приобрела систематический характер) как к шпиону, живущему в царстве сомнительного союзника. Персей заявил, что его брат — «друг римлян» и желает свергнуть своего отца. Деметрий был отравлен, но вскоре после этого царь убедился в ложности обвинений Персея и умер от горя (179 до н. э.).

Во время длительного правления Филиппа V (более сорока лет) имел место упадок империи эллинизма. Когда он взошел на престол, Македония была сильной империей, даже сильнее, чем она была в течение столетия, благодаря гению Антигона III Досона. Придя к власти, он имел хорошие перспективы, но в границах здравого смысла и справедливости его ожидали только неприятности. Оказавшись в бездействии и безопасности, он проявлял свои худшие качества. Несчастьем для мира — и уж точно для него самого — было то, что ему не пришлось, как почти всем его предшественникам, завоевывать с оружием в руках царство, которое он унаследовал по праву.

Полибий и Ливий довольно полно информировали нас о политических отношениях, которые сложились в те годы между Римом и разными государствами Греции. Если в других местах были огромные царства и у власти единичные исторические личности, здесь всегда было множество разнообразных государств, союзов, свободных городов — ко всему этому добавлялось несколько тиранов. Все они находились в напряженных отношениях друг с другом, постоянно обращались к Риму, требуя принять то или иное решение, и дружно протестовали, когда требуемые решения принимались. В нашу задачу не входит подробное описание постоянных утомительных ссор, которые закончились умиротворением Греции кровавой вооруженной интервенцией. Но метод поглощения римлянами других государств в случае с Грецией описан подробно и ярко, и мы надеемся, что читателю будет интересно познакомиться с ним вкратце.

Представляется ясным, что римская политика была изменчивой и неуверенной, поскольку сильные партии в государстве придерживались разных взглядов. Старая школа — Катона — понимала только военное вмешательство и оккупацию. Ее представители неохотно удалялись от Италии, но если все же делали это, то исключительно для расширения границ государства на постоянной основе. С другой стороны, была школа более молодых государственных деятелей, таких как Фламинин. Ее представители были готовы действовать дипломатическими методами, не прибегая к оккупации. Они считали возможным контролировать большую империю, натравливая друг на друга союзные или подчиненные государства. Этот взгляд сначала приобрел популярность применительно к Греции, особенно учитывая сентиментальную благосклонность, которую римляне испытывали к свободным греческим городам. До войны с Антиохом III эти мелкие государства были очень полезными, изолируя три царства — Македонию, Сирию и Египет. Однако сдержанность римлян и их великодушие относительно свободы греков понималось ими совсем не так, как хотелось бы в Риме. Фламинин думал, что благодарность не позволит освобожденному народу выступить против римлян, но, если это произойдет, их свободы следует отменить. Постепенно стало ясно, что, возможно, придется вмешаться раньше, чем это произойдет, потому что римлянам нужны были на Востоке единичные свободные города, незначительные и бессильные, а вовсе не союзы, которые начали активно расширяться, превращаясь в крупные сильные образования. Такие лиги, даже если не могли сопротивляться римлянам, все же были неудобными, поскольку имели большой вес среди соседей и могли активно выражать свое несогласие и протест.

Первый конфликт такого рода, как мы уже отметили, имел место с этолийцами, которые первыми оценили истинный характер римского вмешательства и обратились за помощью к Антиоху III. Они также спровоцировали Набиса из Спарты на нападение на Ахейский союз, друга Рима, чтобы вернуть территорию, присужденную тому Фламинином. И в 192 г. до н. э. началась новая война между Спартой и войсками Ахейского союза, которыми командовал вернувшийся с Крита Филопемен. Набис был побежден, но, когда римляне об этом узнали, они не позволили ахейцам закрепить победу и настояли на заключении мира. Инициатором такого решения был Фламинин. Греки даже утверждали, что он завидовал военным успехам Филопемена. А этолийцы постоянно утверждали, что он был подкуплен во время предыдущего урегулирования после победы. Этолийцы и убили Набиса во время попытки захватить Спарту, после чего своими чрезвычайно активными действиями призвали Антиоха III в Грецию.

О результате мы уже рассказывали. После Магнесии этолийцы продолжали упорно держаться и лишь с большим трудом были завоеваны и сокрушены. Но в том же году, когда произошло их падение, имело место величайшее расширение противоборствующего с ними союза. Практически весь Пелопоннес теперь был вынужден присоединиться к Ахейскому союзу, и теперь ахейцы мечтали объединить всю Грецию. Это совершенно не устраивало римлян, и они заставили ахейцев отказаться от Закинфа — острова, взятого ахейцами и присоединенного к союзу, предупредив их, что не следует начинать военные действия, не проконсультировавшись с Римом. Римляне, несомненно, выделяли ряд богатых людей и превращали их в агентов. Патриотически настроенные государственные деятели все больше проникались духом демократии, а ведущая партия испытывала подозрения, потом отвращение, а затем и ненависть к Риму.

Монета Персея, царя Македонии

Более того, грубые ошибки Ахейского союза постоянно давали Риму повод для вмешательства. Мнимый союз всего Пелопоннеса под началом союза был не чем иным, как обманом. Даже в отсутствие Набиса Спарта снова взбунтовалась и изгнала ахейцев. Филопемен вернул их, потребовал выдачи лидеров мятежа, которые все были убиты — одни после видимости судебного процесса, другие без нее, и перешел к массовым казням и конфискациям. Фактически он уничтожал все спартанское, даже формально ликвидировал законы Ликурга. Побежденная партия, конечно, устремилась в Рим. Римляне создали комиссию, чтобы разобраться в случившемся, — к ним прибыло несколько разных спартанских миссий, — и приняли неуверенное решение установить мир, а также вернуть и простить изгнанников. Они отобрали у ахейцев право осуждать спартанцев в своем съезде, хотя оставили Спарту членом союза. Этот захват Спарты случился в 188 г. до н. э., и переговоры продолжались четыре года.

Аналогичная трудность возникла с Мессенией. Филопемен поспешил подавить вспыхнувшее там восстание, но наступал слишком стремительно и в 183 г. до н. э. попал в плен и был казнен (его заставили выпить чашу с ядом). Результатом стали войны с Мессенией и Спартой, которая не упустила возможности отомстить. Римляне отказались вмешиваться, и только благодаря величайшей энергии и осторожности Ликорта (отца Полибия) новый стратег Ахейского союза сумел навести некое подобие мира, точнее, остановить мелкие боестолкновения — это было в 181 г. до н. э. Таким образом, назрели условия, которые в конце концов привели к последней македонской войне и подчинению Греции.

Глава 30

БОРЬБА ПЕРСЕЯ С РИМЛЯНАМИ. ТРЕТЬЕ УТВЕРЖДЕНИЕ РИМСКОГО ГОСПОДСТВА. БИТВА ПРИ ПИДНЕ (168 г. до н. э.)

Персей стал преемником отца в 179 г. до н. э. и очень скоро доказал, что не имеет пороков, уничтоживших влияние Филиппа V. Он был превосходным солдатом, придерживался строгой морали и имел отличные манеры. Понятно, что он унаследовал глубокую ненависть к римлянам и был обучен только одной политике, способной принести ему некоторый успех. Речь идет о его упорном намерении стимулировать эллинистические чувства против римлян, установить дружественные отношения со всеми греческими государствами и создать союз, прежде чем нанести удар. Можно было не сомневаться: за ним станут следить, чтобы обвинить во всех грехах Рим, как это сделал царь Пергама, как только появятся подозрения о военных приготовлениях македонского царя! Кроме того, к нему не станут присоединяться греки, выжидавшие, пока не будет достигнут некий показательный успех. Страх перед Римом был велик, и осторожность заставит их сохранять лицо перед западными варварами, пока не появится возможность их сбросить. Поэтому Персей всячески старался соблюдать осторожность, и прошло пять лет, прежде чем он решился публично продемонстрировать свою силу.

Тем временем ситуация в Греции и Малой Азии постепенно ухудшалась. Римляне создавали или поддерживали проримские партии в государствах, действовавших в их интересах, и верили или изображали уверенность в том, что не может быть мира и безопасности без зависимости от Рима. С другой стороны, повсеместно существовали национальные партии, яростно сопротивлявшиеся всем попыткам объединения, считая это предательством и отстаивая право каждого греческого полиса жить по собственным законам. Неуверенная позиция римского сената возбуждала надежды и враждебность обеих сторон. С одной стороны, сенат часто и открыто признавал, что каждое греческое государство должно иметь свободу и местное управление. С другой стороны, любой практичный политик, отправленный на Восток, понимал, что активное вмешательство в эту свободу необходимо, чтобы сохранить жизнь и процветание богатых классов, если, конечно, римляне не готовы в ближайшем будущем объявить о независимости греков. Добавим, что характер и ум римлян — их гордость, узкий кругозор, плохое образование, пожалуй, даже глупость в сравнении с сообразительными греками — были весьма неприятными для остальных. Римлян не любили из-за надменности и властолюбия, проявляемых по отношению даже к самым достойным и уважаемым людям. К тому же они постоянно вмешивались в то, что мы можем назвать государственной собственностью, причем самым несправедливым и неразумным образом. Сначала они санкционировали Ахейский союз и выделили территорию на материке родосцам. Потом, когда члены союза или города на родосской территории пожаловались на жестокое обращение и обратились к римлянам с просьбой об освобождении, их защитили от хозяев, которым не было позволено навязывать законы или применять другое насилие.

Существует любопытная аналогия всего этого с современной Ирландией (1886 г.). Как здесь противоборствующие стороны настолько враждебны и ожесточены, что ни одна не признает достоинств другой, так и патриотическая партия Греции считала любого сторонника римлян предателем и разбойником. Во время перерыва в военных действиях Калликрат стал главой римской партии в Ахейском союзе. Полибий обвинил его в том, что он в 180 г. до н. э. совершал поездку в Рим, будучи одним из трех уполномоченных представителей, и там достиг тайной договоренности с сенатом. Он убедил римлян, что никакого мира и покорности в Греции нет и быть не может без повсеместной защиты аристократов и возвращения им собственности после изгнания. В то же время Полибий утверждает, что ахейцы — послы в Риме — ничего об этом не знали.

Здесь тоже во главе угла находился земельный вопрос. Упадок Греции увеличил нищету. Власть Рима уже остановила прибыльные войны наемников между суверенами эллинистического мира, и бедняки — мы видели это уже при Агисе и Клеомене — начали грабить своих более богатых соседей. В демократических конституциях единственной возможностью безопасности для богатого меньшинства была поддержка Рима, чужеземной силы, призванной не допустить беспорядков в подчиненных странах.

Из сказанного ясно, что в руках Персея было довольно много козырей — оставалось только верно их разыграть. Народ повсеместно считал, что власть Македонии намного предпочтительнее римской. Даже жители Родоса полагали, что в конце концов Рим разрушит их торговлю.

В 174 г. до н. э. Персей произвел пробную демонстрацию силы — наказал долопийцев (пиратов) за убийство македонского чиновника и продемонстрировал свою армию в Дельфах. Разумеется, Эвмен сразу устремился в Рим с жалобами и предостережениями — каждая сторона предвидела приближающиеся сражения. Персей стал искать союзников среди греков. И хотя беднейшие классы повсеместно выступали за него и во многих местах начались кровавые восстания против богачей, проримская партия сумела добиться, чтобы его официальное предложение о союзе с ахейцами было отвергнуто. На азиатском берегу, где Эвмена боялись и ненавидели, и большие города Геллеспонта, и родосцы были расположены стать на сторону Персея, но все боялись заявить о своих намерениях.

Послы из Рима прибыли в Македонию в 172 г. до н. э. с заявлением, что царь не соблюдает условия соглашения с Филиппом V. Персей ответил так, словно был уже полностью готов к войне — отверг свои обязательства по договорам отца. Война началась в конце года прибытием войск из Италии в Аполлонию. Оказалось, что Персей, годами готовившийся к этой борьбе, проявляет нерешительность. Вместо того чтобы сразу мобилизовать свою армию, войти в Грецию и дать возможность присоединиться к нему многочисленным партизанам в каждом государстве, он пребывал в бездействии. А римские посольства в это время проследовали по всей Греции и берегам Эгейского моря, устрашая эллинистический мир и требуя поддержки. Персей даже позволил римскому гостю, Квинту Марцию, ввести себя в заблуждение. По его настоянию царь направил в Рим посольство для обсуждения условий мира — и это когда война была уже делом решенным. Этот самый К. Марций сыграл далеко не положительную роль в истории своего времени. Его дипломатия, основанная на позорной лжи и мошенничестве, вызывала возмущение римских аристократов старшего поколения.

И дипломатия, и стратегия в этой войне показывали любопытную и быструю дегенерацию в римском характере. Хотя римляне обеспечили по крайней мере материальную поддержку от всей Греции и имели крупную армию и флот, первой кампанией командовал настолько некомпетентный консул П. Лициний Красс, что Персею поначалу удалось добиться существенной победы, и, прояви он достаточную энергию, он наверняка сумел бы разбить римскую армию. Помимо некомпетентности римляне демонстрировали жестокость и варварство, даже в отношении дружественных к ним государств. Все это, естественно, возбуждало надежды национальных партий в каждом государстве, и война приняла весьма серьезный характер. Консул и флотоводец следующего, 170 г. до н. э. вели себя ничуть не лучше и были виновны в аналогичных актах чудовищного угнетения и жестокости. Все это время Персей колебался и, что еще хуже, не спешил открыть казну и заплатить северным варварам, которые были его единственными эффективными союзниками. Следующий консул, наш лживый знакомый К. Марций, был активнее и довел свою армию до Македонии, но там все его связи нарушились, а наступление было остановлено Персеем, который занял сильную позицию.

Только когда был назначен знаменитый Л. Эмилий Павел, родственник великого Сципиона и отец Сципиона, разрушившего Карфаген, война приблизилась к завершению. Сначала Персея выманили с его сильной позиции, а потом он потерпел поражение при Пидне (июнь 168 г. до н. э.). В этом сражении фаланга снова атаковала и отбросила римскую пехоту, и Эмилий Павел признавался, что дрожал за свою армию. Но Персей, командовавший кавалерией, согласно введенной Александром моде не атаковал, когда легионы пребывали в смятении, а быстрое наступление фаланги нарушило ее боевой порядок. Тогда римляне перестроились и уничтожили ее. Александр обладал глубокими знаниями относительно возможностей использования фаланги, которую он никогда не использовал для атаки. Если бы при Пидне македонской кавалерией командовал военачальник вроде Филопемена и повел ее в атаку, когда легионы оказались в беспорядке, македонцы, скорее всего, одержали бы верх. А так царь бежал в Самофракию, где был взят в плен римским флотоводцем.

Даже Эмилий Павел, хотя он смог восстановить дисциплину в римских войсках и сделать их эффективной армией в поле, не сумел удержать в узде их алчность и жестокость. Он, гордый римлянин с древней родословной, с большим уважением относился к искусству и культуре Греции и с радостью выказал бы симпатию к покоренному врагу. Но декрет комиссии по Македонии, с которым он не мог не согласиться, был, вероятно, самым жестоким из всех, доселе изданных в Риме. Первым делом царство лишилось правящих классов, включая чиновников — их перевезли в Италию, чтобы они жили в уединении и убожестве (мы так считаем), если не в плену, в городах среди своих завоевателей. Сам царь, после того как его показали в триумфальной процессии Эмилия Павла, исчез, и мы точно не знаем, что с ним стало. (Умер в плену в 166 г. до н. э. Его гробница найдена близ города Л’Акуила, область Абруцци в Центральной Италии. — Ред.) Его сын впоследствии зарабатывал себе на жизнь помощником аукциониста. Иными словами, к последнему отпрыску великой царской семьи римляне отнеслись безо всякого уважения. Македония была разделена на четыре части, так надежно изолированные, что обитатели одной из них не могли приобретать собственность и заключать браки с жителями другой. Понятно, что римские торговцы — их защищала политика тирании и угнетения — могли пересекать любые границы и вскоре несказанно разбогатели. А македонцы, напротив, влачили жалкое существование, но не смирились с ним, и уже двадцатью одним годом позже кровавые восстания заставили римлян превратить эту страну в прямую римскую провинцию. И не важно, что с жителей требовали только половину налога, выплачиваемого прежним царям. Рудники были закрыты, вывоз леса запрещен — в общем, делалось все, и не без успеха, чтобы довести благородный и свободный народ до голода и нищеты.

Также, по специальному распоряжению сената, в Эпир, жители которого выказывали активную симпатию Персею, вторглись войска Эмилия Павла. Эпирские города были разграблены, большая часть населения уничтожена, 150 тысяч человек проданы в рабство.

Даже своему доверенному агенту и другу царю Пергама Эвмену II римляне дали понять, что теперь, когда он уже не может быть им полезен, его прежние заслуги не имеют особого значения. Они натравили на него царя Вифинии и галатов, и Эвмену II пришлось проявить величайшее терпение и приложить огромные дипломатические усилия, чтобы сохранить царство и передать его своему преданному брату Атталу II. Кстати, последнего сенат неоднократно, хотя и тщетно старался натравить на брата. Хорошо известно, что следующий царь, Аттал III, тридцатью годами позже (в 133 г. до н. э.) завещал свое царство непосредственно «римскому народу». Правда, хватало людей, утверждавших, что завещание — подделка, и, учитывая общий характер римской дипломатии, это было не так уже невероятно.

Политика Рима на Родосе была не менее скандальной и представляет очередной пример жестокой грубости, с которой римляне претворяли в жизнь свое намерение монополизировать мировую торговлю. Они совсем недавно обнаружили, какие богатства можно получить благодаря морской торговле с чужеземцами, и были исполнены решимости оставить этот источник обогащения для себя, уничтожив всех конкурентов. Однако родосцы пришли в лагерь К. Марция, чтобы предложить посредничество между римлянами и Филиппом V, иными словами, чтобы предложить мир, как делали это в каждой эллинистической войне в течение столетия, утверждая, что их торговые интересы есть интересы мира. Лживый консул, чтобы поставить родосцев в затруднительное положение, внушил им, что они должны ехать в Рим, где их примут с почетом. В Риме же это посольство посчитали неслыханной дерзостью, а если учесть только что поступившие новости о сражении при Пидне, еще и нелепостью. Так римские военная партия и торговая партия, которая также занималась подстрекательством, хотя и не появлялась на сцене, ухватились за возможность уничтожить этих стародавних и уважаемых союзников. Родосцев едва не постигла судьба македонцев. Можно сказать, большой уступкой со стороны римлян было то, что они всего лишь лишили островитян всех территорий на континенте, данных им Римом после Магнесии, и, по сути, разрушили торговлю, объявив свободным портом остров Делос (Дилос). Понятно, что одним из правил Родосского союза было требование фиксированных портовых сборов в каждом порту. Годовой доход островитян из этого источника сразу упал с 40 до 6 тысяч фунтов стерлингов.

Таким образом, римляне, сокрушив своих врагов на Востоке, приступили к подавлению союзников. Они отлично понимали, что Рим сделал вполне достаточно, чтобы заслужить лютую ненависть всего эллинистического мира, и, в то время как мелкие государства тщательно соблюдают условия договоров и соглашений, общественное мнение все чаще обращается против них самих. Самый показательный пример — случай с Ахейским союзом. Этот союз поддерживал Рим в войне с Персеем и выполнил все желания римлян, хотя национальная партия выступала против. К. Марций лез из кожи вон, использовал все свои лживые методы, стараясь спровоцировать ахейцев, но непоколебимая честность их лидеров делала это невозможным. Наконец римляне провели формальное исследование общественного мнения (167 до н. э.), и, когда честный Ксенон объявил, что национальная партия готова держать ответ перед кем угодно, даже перед римским судом, его поймали на слове. Ведущие народные лидеры — их было больше тысячи — были депортированы в Италию, где удерживались без всякого процесса семнадцать лет, несмотря на постоянные запросы и посольства. Наконец в 150 г. до н. э. триста человек, оставшихся в живых, возвратились домой. Они стали яростными и непримиримыми врагами Рима и были глухи к любым чувствам, кроме мести.

И в начале 146 г. до н. э. сюда вторгся консул Луций Меммий, разбивший, несмотря на отчаянное сопротивление, войска Ахейского союза. Коринф был разрушен до основания и сожжен. Все это, а также разрушение Карфагена, случившееся в том же году, завершило политику торговой партии. Теперь у торговли Рима не было конкурентов на Средиземном море.

Ахайя была сокрушена и доведена до отчаяния подлой несправедливостью, а мир получил бесценные исторические труды Полибия. Он был одним из вышеупомянутой тысячи пленных, всегда активно участвовал в жизни союза, стратегом которого нередко бывал его отец Ликорт. Еще будучи юношей, он нес к могиле прах Филопемена, впоследствии был с посольствами в Египте и Пергаме. После Пидны он охотился вместе с сыновьями Эмилия Павла в богатых охотничьих угодьях Персея, забытых во время войны и полных дичи. Он изучал не только политику, но и военное дело. Увезенный в Италию, он, благодаря влиянию Эмилия Павла, поселился в его доме и получил возможность вращаться в лучших кругах общества. От своих римских знакомых он узнал о деяниях великого Сципиона во Второй Пунической войне, о весьма своеобразном решении вопросов войны и мира римлянами. Они же подсказали ему идею написания «Всеобщей истории» (в 40 книгах, из которых полностью сохранились лишь первые пять), начиная от времени перед Второй Пунической войной (220 до н. э.; война началась в 218 до н. э.) до падения Коринфа (146 до н. э.). Эта книга — ключ к истории эллинизма. Написана она, конечно, с соблюдением римских интересов и преувеличивает достоинства Сципиона, чтобы польстить его потомкам, которым Полибий зачитывал главы из своей «Всеобщей истории». Она же защищает Ахейский союз и его национальную партию. Но тем не менее в целом это замечательное, умное произведение и дает нам, даже в отрывках, больше исторических фактов, чем все греческие историки вместе.

Глава 31

ПОСЛЕДНЯЯ СИРИЙСКАЯ ВОЙНА И ЧЕТВЕРТОЕ УТВЕРЖДЕНИЕ РИМСКОГО ГОСПОДСТВА. КРУГ ГАЯ ПОПИЛИЯ ЛЕНАТА (168 г. до н. э.)

Сирийский царь Селевк IV Филопатор — туманная фигура — умер в 175 г. до н. э. Его преемником стал человек, наделавший немало шума в мире, — его старший брат Антиох IV Эпифан, правивший в 175–164 гг. до н. э. У нас есть два изображения этого человека, жившего несколько лет заложником в Риме. Он родился в 221 г. до н. э. — в начале правления его отца, стал свидетелем подъема и падения царства при Антиохе III Великом и был уже зрелого возраста, когда по условиям мирного договора 188 г. до н. э. был отправлен заложником в Рим. Антиох IV Эпифан взошел на престол, когда ему исполнилось 45 лет, иными словами, был уже зрелым, опытным человеком, от которого можно было ожидать стабильного правления. Однако Полибий, описавший необыкновенные пиршества и празднества, которые устраивал царь, вероятно подражая александрийским или римским аналогам, дает нам понять, что, помимо ума и многих блестящих качеств, в Антиохе IV жила и искра безумия. Он метался взад-вперед государственных процессий, как собственный церемониймейстер, — вещь неслыханная при других дворах, а во время пиршеств сидел за одним столом с выходцами из низов. В еврейской Книге Маккавеев он изображен грубым тираном, оскверняющим иудейский храм, не гнушающимся бессмысленным кровопролитием. (Антиox IV дважды дочиста ограбил Иерусалим и его храм. В храме он установил алтарь, где принесли в жертву свинью. Был введен (до 167 до н. э., когда иудеи восстали) культ греческих богов, запрещено обрезание. — Ред.) Обе картины, несомненно, правдивы и интересны, поскольку дают нам некоторые знания о последнем настоящем сирийском царе — так Персей был последним настоящим царем Македонии.

Монета Антиоха IV

Он проводил политику своей династии и воспользовался войной в Македонии (отвлекшей римлян), чтобы напасть на Египет. (Сначала египтяне напали на владения Антиоха IV, а он ответил. — Ред.) Его сестра Клеопатра (царица Египта) умерла, ее преемником стал младенец Птолемей VI Филометор (а его опекуны возобновили авантюристические попытки отвоевать Келесирию. — Ред.). Антиох IV добился больших успехов, чем любой другой сирийский царь. Выиграв большое сражение на границе Египта, он смог вторгнуться в страну, добрался до Мемфиса и захватил царя — маленького мальчика. Но египтяне (в осажденной Антиохом IV Александрии) провозгласили царем его брата Птолемея VII Фискона. Антиох IV, не вступая в переговоры с Птолемеем VII, заключил мир с Птолемеем VI, вывел войска из Египта, оставив гарнизон в Пелусии. Но Птолемей VI воспользовался отсутствием Антиоха IV и помирился со своим братом. Тогда в 168 г. до н. э. Антиох IV предпринял новый поход и снова осадил Александрию. В Рим отправились срочные послания с просьбой о вмешательстве. Римские послы, те же, которые были посланы на Родос после сражения при Пидне, встретили сирийского царя в 4 милях (6,4 км) от Александрии. Вероятно, он уже готовился стать хозяином Египта. Ему передали послание сената, запрещавшее его войну. Царь попросил время подумать. Тогда Гай Попилий Ленат начертил прутом вокруг Антиоха IV круг и сказал, что решение должно быть принято здесь. Это было совсем другое посольство, отличное от посольства родосцев, прибывшего с той же миссией незадолго до этого. Им Гай Попилий ответил, что всего лишь возвращает египетскому народу их законного царя. Антиох IV хорошо знал римлян. Несомненно, сирийский царь лично знал Гая Попилия и понял, что его час пробил. Он отказался от продолжения войны и вернулся через Иерусалим (чтобы снова ограбить) в свою столицу.

Монета Лепида со словами tutor regis

Это был апогей римского вмешательства. Угрозы посла было достаточно, чтобы закончить последнюю сирийскую войну и остановить завоевателя, находящегося в непосредственной близости от своей мечты. Так империя Александра фактически перешла под власть римлян. У нас имеется список сирийских и египетских царей, правивших вплоть до того времени, когда Помпей в Сирии и Цезарь в Египте окончательно урегулировали ситуацию в этих царствах и устранили существовавших суверенов, но это всего лишь перечень имен. Последние монархи этих стран не имели ни влияния на окружающий мир, ни реальной власти в собственной стране. Они или следовали римской политике, или даже послушно выполняли приказы сената. Какой бы дух ни поддерживал в те времена народы, это был не эллинистический дух, а, скорее, местный, национальный. Мятежи и война против Юлия Цезаря в Александрии были по сути и духу египетскими. Войны восточных провинций Сирии против Рима были парфянскими. В год Пидны (168 до н. э.) все было решено. Борьба ахейских патриотов и разграбление Коринфа были всего лишь небольшими штрихами. Империя Александра, основанная гением-одиночкой и расчлененная его амбициозными военачальниками, была объединена духом и культурой, языком, интересами, торговлей. Она оказалась в полной зависимости от Рима и впредь не имела другой истории, кроме духовной.

Нам осталось лишь кратко обозначить влияние эллинизма на Рим и показать, что, даже когда империя и составлявшие ее царства перестали существовать, идеи Александра еще долго господствовали в цивилизованном мире.

Глава 32

ВЛИЯНИЕ ЭЛЛИНИЗМА НА РИМ

Когда римляне неожиданно для себя стали великими завоевателями, когда волею обстоятельств в их руках оказалась верховная власть, они были ниже Востока по культуре, но превосходили его по силе оружия, и знали это. Давным-давно, еще при децемвирах, которые занимались законотворчеством, и цензорах, надзиравших за населением, производивших описи, переписи, оценки имущества и т. д., римляне периодически отправляли посольства, чтобы учиться у греков — главным образом у афинян. Но их более близкие связи с греками датируются временем, когда они завоевали самнитов и вошли в прямой контакт с греческими городами Италии. В результате из Эпира пришел Пирр, и греческое оружие, так же как и греческая учтивость, было подвергнуто испытанию. Легенды, которые рассказывают об этой войне, показывают беспокойство римлян, желавших показаться равными по манерам вежливым эллинским правителям. Так постепенно возникло желание войти в круг цивилизованных народов, только его претворение в жизнь было задержано Пуническими войнами. Тем не менее оно не исчезло, а только усилилось, по мере того как развитие торговли объединяло мир. Представляется возможным, что жители Родоса общались с Римом еще до 300 г. до н. э. Точно известно, что Птолемей II отправил в Рим посольство до Первой Пунической войны (в 273 г. до н. э.). Так эллинистический мир узнал Рим, а Рим узнал греков, но не греков прежних дней, не таких гигантов мысли, как Перикл, Эпаминонд и Демосфен, а их выродившихся потомков, которые в основном воевали.

В это время римляне пытались создать собственную литературу; какой она могла бы стать, нам неведомо. Какими бы слабостями ни обладали греки — ближайшие и лучше всего известные представители мира эллинизма, — их книги намного превосходили все, что было написано римлянами. Представляется неизбежным, что римляне старались подражать тому, что им стало знакомо, и их литература не могла не быть созданной по образу и подобию греческой. Я не буду говорить о старом переводе «Одиссеи», из которой Андроник, процветавший в 240 г. до н. э., создал примитивный латинский стих, но подчеркну, что он первым показал пьесы, трагедии и комедии, иными словами, представил это греческое развлечение Риму. Хотя, конечно, лишь немногие понимали греческий язык. Даже сенат принял его только для ответов на послания с Востока. Мы уже говорили о нелепых попытках римлян говорить о себе как о представителях эллинистического мира, благодаря происхождению от троянцев (Энея и его спутников. — Ред.).

Наступили времена, когда римское влияние достигло восточного берега Адриатики и римляне — воины и дипломаты — стали появляться в греческих городах. Мы не можем не чувствовать, несмотря на скудные свидетельства, выраженный контраст между спокойными, сдержанными необразованными римлянами и даже слишком сообразительными, подвижными, изменчивыми, блестящими греками. Это было время, когда великая нация находилась под сильным впечатлением от нации зависимой и старалась ей подражать. Вероятно, важнейшей частью образования римской знати стало изучение греческого языка, особенно тех молодых людей, которые собирались заниматься дипломатией, но, что еще примечательнее, все считали себя обязанными взять на вооружение некоторые греческие идеи, чтобы продемонстрировать свое приобщение к эллинистической культуре. Представляется очень любопытным и важным то, что Энний, римский поэт, который ввел греческий гекзаметр в латынь и придал всей последующей литературе греческий оттенок, перевел для своего народа самое модное произведение греческого скептицизма — философский роман «Священная запись» Эвгемера из сицилийского города Мессены, написанный при дворе Кассандра в Македонии. Книга не была новой в Греции и приобрела известность из-за богохульства этого представителя скептицизма, превосходящего даже весьма нестрогие нормы тех дней свободомыслия. Эвгемер полагал, что кроме природных богов, таких как солнце и луна, все остальные персонажи всего лишь обожествленные смертные, которые жили на земле очень давно и, значит, давно умерли и их могилы вполне могут быть где-то найдены. Трудно представить, что мог почувствовать тихий деревенский грек, услышав подобное заявление о Зевсе, Аполлоне или Деметре. Ведь с этими божествами у него были связаны самые сокровенные священные чувства. Возможно, Эвгемер хотел оправдать обожествление эллинистических суверенов, таких как Птолемеи и Селевкиды, — такая практика не проникла в Италию до эпохи Августа. Как бы то ни было, именно эту книгу Энний выбрал для ознакомления с ней римского общества, и многие римляне, изучающие греческий язык, ее наверняка читали.

В предыдущей главе я рассказал, как нечто подобное имело место на сцене. Пьесы, переведенные Плавтом и впоследствии Теренцием для постановки в Риме, были глубоко враждебны надежной и здоровой морали простых римлян III столетия до н. э. Злоключения юных девиц, распутная жизнь не только модных юношей, но даже стариков и женатых мужчин, известность тунеядцев, сводников и проституток — все это изображалось как жизнь утонченных и приличных афинян, получивших образование и воспитание. Какой эффект могла произвести такая пьеса в Риме, кроме великого морального землетрясения? Значит, вот что получается, если отведаешь плоды с древа познания? Результатом мог стать крах старого традиционного образования и возникновение эпидемии грубого, отвратительно вульгарного скептицизма.

Люди, обладавшие высоким интеллектом и культурой, могли противостоять такому влиянию. Скептики, и в наши дни существующие в высших думающих классах, ни в коем случае не являются грубыми и ожесточенными. Они не нарушают приличий и правил традиционной морали, не оскорбляют чувства верующих, живущих рядом с ними. Но вульгарные и необразованные или полуобразованные люди, которые увлекаются скептицизмом, совсем другое. Сделав своим кредо агностицизм или эготизм, они выставляют его напоказ, оскорбляя чувства окружающих, и защищают с циничной откровенностью то, что другие считают преступлениями.

Нельзя не почувствовать эту разницу между римлянами и эллинистическими государствами во II в. до н. э.

В дипломатии, например, было столько же игры с правдой среди сирийских и египетских государственных дел, сколько сейчас (ок. 1890. — Ред.) у русских в улаживании иностранных дел или у англичан в партийной политике. Но если исключить пиратствующих этолийских флотоводцев Филиппа V, образно говоря, воздвигавшего святилища Неверию и Вероломству, которые всеми цивилизованными государствами считались преступниками и убийцами, то мы не встречаем такой систематической и откровенной лжи, какую использовал К. Марций в делах с Филиппом V, ахейцами и жителями Родоса. А то, как сенат сначала баловал и награждал зависимых от Рима правителей, таких как Эвмен, и обогатил их за счет соседей, а затем ревниво унизил их тогда, когда цели Рима были достигнуты, показывает не только отсутствие справедливости, но и недостаток стыда, позволяющий проводить политику, которая нас изумляет. Хуже того, обычным для римлян способом достижения цели был другой: выдвинуть сына или брата их союзника, как претендента, и дать ему понять, что они поощряют предательство. Таким образом, они сеяли семена раздора в династиях, не щадили даже самые лучшие и чистые чувства. Представляется естественным для слабых искать убежище в предательстве и обмане, но, когда этим занимаются сильные, причины тому — глубокая аморальность или уверенность в том, что удобнее выиграть хитростью и обманом, чем использовать силу.

Кажется, что неожиданный контакт с роскошным, богатым, часто развращенным, но культурным и изысканным Востоком имел серьезный эффект на римский мир. Он подстегнул не только ложь, но грубость и жестокость, поскольку мы обнаруживаем, что римляне вели себя в военных кампаниях так, как не позволяла себе ни одна эллинистическая армия. Мы знаем, что они были готовы перебить население любого города, если это способствовало всего лишь развитию торговли.

Все сказанное выше быстро дало свои естественные плоды. Когда дипломаты только лгут, а генералы воюют только ради добычи, лучшие чувства быстро умирают, а эгоизм вскоре порождает бессилие. Война против Персея продемонстрировала необычайный моральный упадок римской армии. И военачальники, и солдаты думали только о добыче, о разграблении территорий своих беспомощных союзников и по возможности всячески избегали встречи с врагом. В жизнеописаниях Плутарха можно прочитать о трудностях, с которыми столкнулся суровый и честный Эмилий Павел, стараясь создать пригодную к боевым действиям армию из имеющегося в его распоряжении материала. Утверждают, что если бы Персей при Пидне поддержал атаку фаланги кавалерией, перед которой дрожали легионы, то даже Эмилий Павел был бы разбит.

Итак, первый духовный результат воздействия империи Александра на Рим определенно был неудачным. Римлян привлекла и покорила неглубокая, поверхностная греческая культура, которую мы называем эллинизмом. Старые консерваторы, такие как Катон, держались от нее в стороне. Несколько действительно замечательных выдающихся людей, как те, кого Моммзен назвал «кружком Сципиона», проложили путь сквозь окружающую греческую культуру мглу ошибок и упадка и нашли великие истины, лежащие глубоко внутри. Но большинство молодых римлян черпали идеи из пьес, и их знания о жизни афинского и александрийского дворов ограничивались знакомством с людскими пороками.

Полибий сообщает нам ряд любопытных деталей о том, как эта грекомания повлияла на римлян. Он описывает некоего Авла Постумия, молодого человека благородного происхождения, на которого эллинизм повлиял так сильно, что от него отвернулись все его римские друзья. Впрочем, они отвернулись не только от него, но и от эллинистической культуры в целом. В конце он приводит греческую поэму и историю, в предисловии к которой просит прощения за возможные солецизмы, поскольку греческий язык для него не является родным. На это Катон заметил, что, если бы ему приказал писать по-гречески некий литературный орган, тогда подобные извинения были бы уместны, а так он похож на человека, записавшегося на атлетические соревнования и после этого просящего снисхождения у зрителей за то, что не продемонстрировал ни силы, ни выносливости. Последующая жизнь Авла Постумия, утверждает Полибий, была средней. Он подражал отрицательным чертам греков — их любви к удовольствиям и лени. Во время Греческой кампании он симулировал болезнь, но первым написал в сенат о боях и своем в них участии.

Далее Полибий рассказывает нам об играх, организованных претором Л. Аницием, который вместе с Эмилием Павлом покорил иллирийцев и их царя Гентия привез пленником вместе с Персеем в Рим. Он послал за лучшими артистами из Греции, велел воздвигнуть гигантскую сцену и собрать на ней флейтистов, чтобы они все одновременно играли, а хор танцевал. Но когда они начали величавое, неторопливое представление, зрители сочли его слишком медленным, и претор приказал им передать, что он хочет чего-то более оживленного, некоего состязания. Возможно, он считал, что греческое слово «состязание» означает только драку. Когда артисты не поняли, чего от них хотят, один из ликторов объяснил, повернув людей друг к другу и жестами показав, что надо драться. Артисты сообразили и, разделив хор на две части, начали играть нестройно, наобум, одновременно наступая друг на друга и снова отступая. Но когда один артист из хора встал в боевую стойку перед флейтистом, раздались крики и аплодисменты. Тогда танцоры и кулачные бойцы вместе с трубачами поднялись на сцену и, к большому удовольствию римлян, началась драка. Полибий добавляет: то, что он должен сказать о трагедиях и их исполнении, покажется неприличным. К несчастью, его записки не сохранились. Такова была культура римской публики спустя полвека после начала общения с эллинизмом.

Реакция на Востоке тоже была не слишком удачной. Подобно тому как римский сноб хотел изображать из себя афинянина, так и восточные правители, особенно те, которым доводилось быть заложниками или послами в Риме, изучили все недостатки и наглость его жителей; и если они не могли выдавать себя за римлян, то, по крайней мере, умело притворялись восхищенными всем, что делалось в Риме. Они льстили и развращали жителей Италии всякий раз, когда входили с ними в контакт. Картины римских сторонников, нарисованные Полибием, выполнены чрезвычайно враждебно настроенным свидетелем и, возможно, являются не более достоверными, чем современные изображения своих противников ирландскими политиками. Но мы не можем не признать, что у Полибия присутствует определенная доля правды. Он преувеличивает их вину, когда не приводит один сильнейший мотив, двигавший этими антинациональными политиками: они имели собственность и понимали, что, если одержит верх домашняя демократия, они будут ограблены. Это сильный и вполне естественный мотив, оправдывающий нехватку патриотизма. Человеку трудно признать, что он должен терпеть политику грабежей, даже если она носит другое, более респектабельное название. Тем не менее, когда антинациональная партия одержала верх, победа почти не принесла ее членам выгоды. Римский эгоизм и жадность очень скоро начали грубые посягательства на процветание эллинистического мира. Население Греции и Македонии продолжало уменьшаться. Это происходило явно не от хорошей жизни. Крупнейшие в греческом мире торговые центры, Коринф и Родос, были разрушены, а главные производства Македонии были запрещены законом. Хуже того, родосское господство на море с ухудшением ситуации прекратилось. В результате Киликию и Крит наводнили пираты, оправдывавшие свою жестокость справедливой местью за несправедливость римлян. Они быстро накапливали силы, поскольку беззаботная политика Рима не позволяла вмешиваться, и в конце концов стали позором, который и был использован для свержения республиканской формы правления в Римской державе.

Однако для цивилизованного мира существовал и положительный момент. Самые чистые и лучшие из римлян искренне хотели получить у лучших представителей эллинизма знания по философии, истории, поэзии, ваянию — все это в конечном счете распространилось по миру в римских формах. Пока Плавт и Теренций переводили греческие комедии и трагедии на латынь, такие люди, как Полибий, жили в больших римских домах, и долгое и тесное общение оказывало влияние, которого не могли добиться даже самые блестящие лекции философов.

Полибий говорит так, словно является единственным из ахейских изгнанников, которым так повезло. Но мы можем быть уверены, что и другие друзья Сципиона среди тысяч пленников, подолгу живших в Италии, находили по-настоящему образованных людей, с которыми было интересно общаться. Постепенно возникла мода иметь среди домашней челяди образованного грека — нечто вроде домашнего капеллана. Тем временем римляне импортировали из Александрии грамматику и критицизм. За ними последовала александрийская поэзия, и возникла школа латинских элегических и лирических поэтов, основанная на трудах модных эллинистических поэтов, таких как Филет и Каллимах. Первые латинские поэты обратились именно к ним, а не к более древним и чистым образцам.

А потом началось перемещение других видов искусств. В архитектуре (в которой римляне были очень практичны) они добавили к римской арке греческий архитрав — в самой новой, коринфской форме. В этом смешанном стиле они строили храмы по всему миру — римские, конечно, по масштабам и истинному значению, но греческие по красоте и выразительности. Когда великолепие Пальмиры и Баальбека появилось в домах прежней территории Селевкидской Македонии, оно являло собой дух империи Александра, которая не умерла. Прожив несколько веков на чужбине — в сердце Рима, оно вернулось, чтобы украсить самые далекие уголки, где Александр Македонский совершил свои первые величайшие завоевания.

Список имен, которые часто вводят в заблуждение

Чтобы не дать читателю запутаться в процессе чтения исторической книги, в которой постоянно повторяются одни и те же имена, мы составили список главных тезок с указанием некоторых деталей, которые позволят любому интеллигентному человеку их легко различить.

Агафокл — старший сын Лисимаха (женат на Лисандре), способный военачальник, наследник трона Фракии. Убит Птолемеем Керавном и Арсиноей.

Агафокл Сиракузский — известный авантюрист, тиран Сиракуз. Его дочь Ланасса сначала стала женой Пирра, а потом царя Деметрия.

Агис III — царь Спарты во время кампаний Александра; побежден и убит Антипатром.

Агис IV — царь Спарты около 244 г. до н. э., социальный и политический реформатор. Умерщвлен эфорами.

Александр Великий, строго говоря — Александр III Македонский.

Александр IV — его сын от Роксаны. Убит Кассандром еще в детстве.

Александр Молосс — брат Олимпиады. Совершил кампанию в Южную Италию и был там убит.

Александр — сатрап Персии, поднявший мятеж при Антиохе III [26].

Александр — сын Кассандра, умерщвлен царем Деметрием.

Александр — сын Пирра, его преемник на троне Эпира и последний царь.

Антигон III, прозванный Одноглазым — сатрап Фригии при Александре, впоследствии главный из диадохов, отец царя Деметрия Полиоркета, убит при Ипсе (301 до н. э.).

Антигон II Гонат — его внук, царь Македонии в течение тридцати четырех лет.

Антигон III Досон — племянник Гоната, сын Деметрия II, царь Македонии.

Антиох I Сотер — сын Селевка I, царь Сирии и восточных провинций.

Антиох II Теос — его сын и преемник.

Антиох Гиеракс — младший сын Антиоха II, правил Малой Азией и воевал против своего брата Селевка II.

Антиох III Великий — младший сын Селевка II, царь Сирии в течение тридцати пяти лет, потерпел поражение при Магнесии в 190 г. до н. э.

Антиох IV Эпифан — старший сын Антиоха III, царь Сирии, захватил Египет (кроме Александрии), но был остановлен римлянами.

Арсиноя — дочь Лисимаха от Никеи, первой жены Птолемея Филадельфа, получила развод, когда он женился на ее сестре, тоже Арсиное, только что так названной [27].

Арсиноя — дочь Птолемея I Сотера и Береники, вышла замуж за Лисимаха, потом обручилась с Птолемеем Керавном, убившим ее детей, и в конце концов вышла замуж за своего брата Птолемея II Филадельфа.

Аттал — брат Филетера, основателя династии правителей Пергама.

Аттал — македонец, дядя второй жены (седьмой. — Ред.) Филиппа II Македонского Клеопатры, военачальник Филиппа.

Аттал I — царь Пергама, сын Филетера.

Аттал II — царь Пергама, сын Аттала I, унаследовал трон от своего старшего брата Эвмена II.

Аттал III — царь Пергама, сын Эвмена II, последний царь Пергама.

Береника — дочь Лага, замужем за Птолемеем I, ее сводным братом, мать Птолемея II и его жены Арсинои.

Береника — дочь Магаса, обручилась с Деметрием Красивым, вышла замуж за Птолемея III.

Береника — дочь Птолемея II, замужем за Антиохом II; убита его первой женой [28].

Деметрий I — царь Македонии, сын Антигона III, известен как Полиоркет — «Осаждающий города».

Деметрий II — царь Македонии, сын Антигона II Гоната. Убит в бою в 229 г. до н. э.

Деметрий Красивый — младший сын Деметрия I, послан в Кирену своим братом Антигоном II Гонатом.

Деметрий Фалерский — философ, правитель Афин при Кассандре (317–307 до н. э.), изгнан Деметрием Полиоркетом, когда отправился в Египет к Птолемею I.

Деметрий Фаросский — иллириец, разбитый римлянами, советник Филиппа V [29].

Эвмен из Кардии (361–316 до н. э.) — ближайший соратник и дипломат Александра Македонского (в последние годы жизни Александра — гиппарх гетеров). Выступал за сохранение единства созданной Александром империи. Убит у Габиены по приказу Антигона.

Эвмен I — брат Филетера из Пергама, впоследствии продолжатель династии.

Эвмен II — сын Аттала I, царя Пергама.

Филипп II Македонский — отец Александра Великого.

Филипп Арридей — сводный брат Александра Великого, известный как Филипп III (преемник Александра).

Филипп IV — сын Кассандра, номинальный царь Македонии перед Деметрием I.

Филипп V — боровшийся с римлянами, отец Персея, сын Деметрия Красивого [30].

Птолемеи — цари Египта, отличающиеся номером и прозвищем, а именно: I — Сотер, II — Филадельф, III — Эверест, IV — Филопатор, V — Эпифан, VI — Филометор, VII — также Эвергет.

Птолемей Керавн — старший сын Птолемея I, в течение года был царем Македонии [31].

Селевк I Никатор — военачальник Александра. Потом царь восточных провинций, отец Антиоха I, дед Антиоха II.

Селевк II Каллиник — сын Антиоха II, четвертый царь Сирии и восточных провинций.

Селевк III Сотер — сын Селевка II, тоже царь Сирии.

Селевк IV Филопатор — младший сын Антиоха III, царь Сирии. Преемником стал его старший брат Антиох IV Эпифан [32].

Примечания

1

Почти на этом же самом месте в 750 г. имела место другая битва — одна из тех, что решили судьбу империи, когда арабы под руководством Аббаса основали новую династию Аббасидов, истребив Омейядов. См. «Историю сарацин», гл. ХХХV. (Здесь и далее примеч. авт.)

2

Рассказ о печальной участи Людовика XVI можно прочитать в «Истории Германии» С. Баринг-Гоулд.

3

Мистер Гроут определяет эллинизм как «совокупность обычаев, чувств, сил и знаний, которые были продемонстрированы греками в период автономии» или самоуправления. Это идет вразрез с определением, данным Дройзеном, — «совокупность царств, на которые разделилась территория, завоеванная Александром, которые объединялись повсеместным использованием греческого языка, наличием определенного числа греков — и среди населения, и среди чиновников, и наличием некоторых черт эллинской культуры». Определение Дройзена мистер Гроут считает вводящим в заблуждение или, по крайней мере, недостаточно строгим. См. «Историю Греции», гл. XCIV. Я предпочитаю говорить об эллинстве — это понятие включает распространение греческой культуры среди негреческих наций. Так что на самом деле вводящим в заблуждение можно считать определение эллинизма мистера Гроута.

4

См. «Историю Рима».

5

Достоинства Леосфена прославляются в великолепной погребальной речи Типерида, недавно обнаруженной на египетском папирусе.

6

Повторяющиеся имена с указанием родственных связей сведены в таблицу, которая приводится в конце книги.

7

О действиях Пирра в Италии можно прочитать в «Истории Рима».

8

См. «Историю Рима», битву при Алии в 390 г. до н. э.

9

Мистер Гроут не признает этот список по причинам, указанным в его труде, но согласен с тем, что число городов было отнюдь не маленьким.

10

См. «Историю Рима».

11

Говорят, что царя называли так, поскольку он вырос в некоем месте, носящем имя Гоны, — в Фессалии.

12

Отсюда прозвище — Филадельф, любящий сестру. Такой союз был оскорбителен для греков, которые с трудом терпели браки между дядей и племянницей и даже между двоюродными братьями и сестрами. А в Египте с глубокой древности подобное было принято у фараонов.

13

История этого царя хорошо известна не только по надписи из Адулиса, но и благодаря знаменитому камню, найденному в Сане (Танис) в 1865 г., на котором иероглифами, по-гречески и демотическим письмом был написан жреческий декрет, получивший название Канопский декрет. В нем сначала говорится о благородстве и доблести царя, который покорил всех своих врагов и вернул из Персии все статуи египетских богов, увезенные в прежние времена чужеземными царями. Он также, когда возникла угроза голода, поскольку уровень воды в Ниле не поднялся на обычную высоту, ввез много зерна из Финикии и с Кипра и накормил людей. Следовательно, ему и его царице должны быть возданы божественные почести во всех храмах Египта и устроены празднества. Основной праздник — в день восхода звезды Сириус, который не должен меняться в зависимости от дня месяца. До этого летние праздники, из-за того что египетский год длился 365 дней, постепенно перемещались, становясь зимними, и наоборот. Попытка реформы календаря и введение года, соответствующего циклу Сотис из 365 дней с четвертью, представляется чрезвычайно интересной. Божественные почести и особенная статуя с особенной короной, чтобы отличить ее от ее матери царицы, были установлены для умершей царской дочери Береники. Детали короны даны с большой точностью. Эта надпись, превосходно сохранившаяся и более древняя, чем Розеттский камень, может считаться ясным доказательством правильности расшифровки иероглифов Ф. Шампольоном.

14

Путешествие было чистейшей авантюрой, потому что флот Антигона II Гоната контролировал острова (поскольку до этого дважды, у Коса и у Андроса, громил египетский флот), и македонский царь уже официально считал Арата врагом — человеком, который, устраняя тиранов, выводит греческие города из-под контроля Македонии. По пути Арат едва не был схвачен.

15

Этот аспект Плутарх особо подчеркивает.

16

Читателю не следует путать с федерацией идею конфедерации под руководством доминирующего государства. Конфедерации давно существовали при главенстве Афин и Спарты или при Филиппе II и Александре. Потому что в случае конфедерации всю политику диктует хозяин, и даже во внутренних делах члены конфедерации были избавлены от вмешательства только тогда, когда господствующее государство было занято иными делами. Так Александр приказал принять всех изгнанных в их старые дома в Греции, хотя гарантировал автономию отдельным полисам, вступавшим в его союз против Персидской империи.

17

Эта идея была повторена императором Августом, когда он возобновил и переоформил Амфиктионский совет и предоставил всем городам Греции число голосов согласно своей императорской благосклонности.

18

Приведем очень любопытную генеалогию — любопытную, потому что ни один из правителей не пришел к власти благодаря убийствам или высылке родственников, как это часто бывало при прямом престолонаследии.

19

Говорят, что арабы, захватив остров в 977 г., продали остатки статуи — так сказать, сдали на лом.

20

Отрывок, который историки считают доказательством посольства, не оправдывает такого вывода.

21

Как явствует из «Истории Рима», Юлий Цезарь в течение двух лет учился там ораторскому искусству.

22

В этой сложной кампании противоборствующие стороны помещались следующим образом: Антигон III — на перешейке перед армией Клеомена III, с которым были жители Коринфа. За Клеоменом III цитадель Коринфа удерживалась ахейцами в интересах Антигона III. Южнее Аргос только что перешел на сторону Антигона III, ив цитадели Аргоса был осажден гарнизон Клеомена III.

23

Филипп V сказал, что прощает его дерзость, потому что он молодой красивый человек и римлянин.

24

Оттиски Розеттского камня есть в Америке.

25

Собственный рассказ Шампольона в Prècis du système hiéroglyphique я привел в истории открытия и его развитии вплоть до наших дней в моей работе Prolegomena to Ancient History (Longmans, 1871).

26

В истории этого периода фигурирует еще четырнадцать Александров.

27

Арсиноя — это еще название по меньшей мере пятнадцати городов, основанных Птолемеями.

28

Нам известны десять городов, носящих имя Береника.

29

В истории этого периода фигурирует еще восемь Деметриев.

30

В истории этого периода фигурирует еще семнадцать Филиппов.

31

Кроме перечисленных Птолемеев было еще пятнадцать.

32

32 — Следует различать города Селевкия на Оронте и Селевкия на Тигре. Существовало еще одиннадцать других городов, имевших меньшее значение и носивших то же название.

Content

Империя Александра Великого
Джон Магаффи, Артур Джилман

Предисловие

Глава 1 МЕСТО АЛЕКСАНДРА В ИСТОРИИ

Глава 2 ЮНОСТЬ АЛЕКСАНДРА И ЕГО ВОСХОЖДЕНИЕ НА ПРЕСТОЛ

Глава 3 БОРЬБА ЗА МИРОВОЕ ГОСПОДСТВО (334–330 гг. до н. э.)

Глава 4 МАКЕДОНСКАЯ ИМПЕРИЯ И ЕЕ ГРАНИЦЫ ДО СМЕРТИ АЛЕКСАНДРА (323 гг. до н. э.)

Глава 5 ПРОБЛЕМА ПРЕСТОЛОНАСЛЕДИЯ

Глава 6 ПОСЛЕДУЮЩИЕ ВОЙНЫ ДИАДОХОВ — ДО БИТВЫ ПРИ ИПСЕ (313–301 гг. до н. э.)

Глава 7 ОТ БИТВЫ ПРИ ИПСЕ ДО ВТОРЖЕНИЯ КЕЛЬТОВ (301–278 гг. до н. э.)

Глава 8 ВТОРЖЕНИЕ КЕЛЬТОВ (ГАЛАТОВ) И ЕГО ПОСЛЕДСТВИЯ

Глава 9 ЦАРЬ ЭПИРА ПИРР

Глава 10 ЗОЛОТОЙ ВЕК ЭЛЛИНИЗМА

Глава 11 НОВЫЕ ТЕЧЕНИЯ В ФИЛОСОФИИ ПРИ ДИАДОХАХ

Глава 12 СТАДИИ ЭЛЛИНИЗМА В III СТОЛЕТИИ до н. э

Глава 13 ТРИ ЮНЫХ ЦАРЯ

Глава 14 НАУКА И ЛИТЕРАТУРА АЛЕКСАНДРИИ ПРИ ПТОЛЕМЕЕ II ФИЛАДЕЛЬФЕ

Глава 15 ТРЕТЬЕ ПОКОЛЕНИЕ ЭЛЛИНИЗМА — ТРИ ВЕЛИКИХ ЦАРСТВА

Глава 16 ПОДЪЕМ АХЕЙСКОГО СОЮЗА ПРИ АРАТЕ. ЕГО ПОЛИТИКА

Глава 17 ЦАРЬ СПАРТЫ АГИС IV — ПОЛИТИЧЕСКИЙ ТЕОРЕТИК СВОЕГО ВРЕМЕНИ

Глава 18 ПОДЪЕМ И РАСПРОСТРАНЕНИЕ ФЕДЕРАЦИЙ В ЭЛЛИНИСТИЧЕСКОМ МИРЕ. АХЕЙСКИЙ И ДРУГИЕ СОЮЗЫ

Глава 19 СОБЫТИЯ В ПЕРИОД ПРАВЛЕНИЯ ЦАРЯ ДЕМЕТРИЯ II. ПЕРВОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО РИМЛЯН В ДЕЛА НАСЛЕДНИКОВ ИМПЕРИИ АЛЕКСАНДРА

Глава 20 КУЛЬТУРА И ТОРГОВЛЯ ПЕРГАМА И РОДОСА

Глава 21 ПОДЪЕМ АНТИГОНА III ДОСОНА И КЛЕОМЕНА III (229–223 гг. до н. э.)

Глава 22 ВОЙНА КЛЕОМЕНА III (224–221 гг. до н. э.) ДО СРАЖЕНИЯ ПРИ СЕЛЛАСИИ. ПОЛИТИКА АРАТА

Глава 23 СИТУАЦИЯ В ЭЛЛИНИСТИЧЕСКОМ МИРЕ В 221 г. до н. э

Глава 24 ПОСЛЕДНИЕ НЕЗАВИСИМЫЕ ПРАВИТЕЛИ ИМПЕРИИ. СУДЬБА АНТИОХА III И ПТОЛЕМЕЯ IV ФИЛОПАТОРА

Глава 25 СИТУАЦИЯ В ПЕРГАМЕ И НА РОДОСЕ

Глава 26 ПРАВЛЕНИЕ ФИЛИППА V МАКЕДОНСКОГО ДО ЕГО ВМЕШАТЕЛЬСТВА В ВОСТОЧНЫЕ ДЕЛА. ЕГО ВОЙНЫ В ГРЕЦИИ

Глава 27 СИТУАЦИЯ В ЭЛЛИНИСТИЧЕСКОМ МИРЕ В 204–197 гг. до н. э. ПЕРВОЕ УТВЕРЖДЕНИЕ РИМСКОГО ГОСПОДСТВА

Глава 28 ЭЛЛИНИСТИЧЕСКИЙ МИР В 197–190 гг. до н. э. ВТОРОЕ УТВЕРЖДЕНИЕ РИМСКОГО ГОСПОДСТВА. БИТВА ПРИ МАГНЕСИИ

Глава 29 ЭЛЛИНИСТИЧЕСКИЙ МИР В 190–179 гг. до н. э. — ОТ СРАЖЕНИЯ ПРИ МАГНЕСИИ ДО ВОСХОЖДЕНИЯ НА ТРОН ПЕРСЕЯ

Глава 30 БОРЬБА ПЕРСЕЯ С РИМЛЯНАМИ. ТРЕТЬЕ УТВЕРЖДЕНИЕ РИМСКОГО ГОСПОДСТВА. БИТВА ПРИ ПИДНЕ (168 г. до н. э.)

Глава 31 ПОСЛЕДНЯЯ СИРИЙСКАЯ ВОЙНА И ЧЕТВЕРТОЕ УТВЕРЖДЕНИЕ РИМСКОГО ГОСПОДСТВА. КРУГ ГАЯ ПОПИЛИЯ ЛЕНАТА (168 г. до н. э.)

Глава 32 ВЛИЯНИЕ ЭЛЛИНИЗМА НА РИМ

Список имен, которые часто вводят в заблуждение

Примечания