Елена Чалова

Ключ к тайне

Глава 1

Тускло светила лампа, и по небольшой комнате с низким потолком метались и прыгали тени, словно заблудшие души грешников. Двое мужчин спорили, не обращая внимания на духоту и сгущающийся вокруг полумрак. Дети подглядывали за ними в узкую щелку двери. Им было страшно и интересно, они ни слова не понимали из того, что говорили взрослые, но сама комната и эти тени были столь загадочны и живописны, что их тянуло к двери словно магнитом.

– Неужели вы сами этого не чувствуете, рабби? – в который раз вопрошал Карл фон Райнц. – Грядут иные времена, и люди отчаянно нуждаются в знаниях, в мудром руководстве.

– Вы говорите как мальчик, как неразумное дитя, увлекшееся яркой игрушкой и пленившееся красивой речью, – устало отвечал старик. – А ведь нужно смотреть вперед.

– Вот именно! Нужно смотреть в будущее! Люди, обладающие знаниями, должны нести свет просвещения! – Карл поискал глазами свет, но в комнате было лишь маленькое окошечко, почти под самым потолком. Сквозь его толстые мутноватые стекла почти не пробивались лучи солнца. На столе имелась лампа под тяжелым абажуром, сделанным из кусочков стекла и металла, и она служила фактически единственным источником не слишком яркого света в полуподвальном помещении, но свет этот был приглушенный и какой-то… слишком волшебный, что ли. Уж со светом знаний не ассоциировался никак. Тогда мужчина просто возвел очи горе, добавив выразительный жест руками. Однако в небольшой комнатушке подобные движения таили опасность, и Карл сморщился, угодив кулаком по темной балке, которая нахально выступала из стены. Старый раввин тихонько хмыкнул.

Мальчик, подглядывавший из-за двери, подумал, что мужчины удивительно похожи друг на друга: дядя Карл и этот старик. Действительно, оба они от природы довольно высокие и ширококостные, но долгие годы, проведенные за чтением ученых книг в душных кабинетах, ссутулили их плечи и сделали кожу похожей на пергамент тех книг, что они с такой любовью и почтением хранили и изучали. Впрочем, это было, так сказать, профессиональное сходство. Как бы мал и глуп ни был Клаус, он уже понимал, что между немецким аристократом и старым еврейским раввином не может быть родственного сходства. Рабби был ужасно стар, и Клаус всегда думал, что именно так выглядел библейский Моисей: с пышной седой бородой до пояса и длинными белыми волосами, тонкие пальцы с желтоватыми ногтями и пергаментной кожей гладят переплет книги, на которой лежит его сухая рука. Глаза старика стали хуже видеть, и он читал и писал при помощи лупы. Клаус не знал точно, сколько старику лет, но предполагал, что ближе к ста. Впрочем, когда тебе самому всего десять, то любой человек старше семидесяти представляется почти выходцем из могилы. Зато мальчик точно помнил, что его дяде Карлу недавно исполнилось пятьдесят семь. На здоровье дядя не жаловался, хотя и говорил порой, что «погода сегодня давит тяжко», или отказывался от еды, чтобы не перегружать желудок и облегчить работу сердцу.

– Смотреть в будущее… – пробормотал рабби. – И что же вы видите в будущем, друг мой Карл?

– Я вижу новые возможности для человечества! – Голубые глаза Карла горели, лицо с правильными чертами светилось искренней верой. – Подъем науки и искусств! Не проходит и дня, чтобы не свершались новые открытия в области физики или математики. И сейчас очень важно, чтобы старые знания вернулись к людям. Неужели вы не можете убедить совет, что время настало?

– Боюсь, даже пожелай я, мне это не удастся, – отозвался старик.

– Но почему? Люди обрели бы невероятные силы, сумей они сложить новые и старые технологии, и тогда будущее станет именно тем царством добра и мудрости, к которому мы все стремимся… Что с вами, рабби? – Карл увидел, что старик прикрыл глаза и черты лица его словно заострились. – Вам плохо?

– Нет-нет. – Старик махнул рукой, указывая на чашку, примостившуюся на краю стола.

Немец подал ему лекарство и смотрел, как раввин пьет. Несколько капель янтарной жидкости пролились на белую бороду, но старик не обратил на это внимания.

– Не нужно думать, Карл, что мы сидим на наших тайнах, как та собака, из поговорки, сидит на сене. Просто время еще не пришло…

– Но откуда вы знаете, что момент не настал? Ведь нельзя не чувствовать, что эта эпоха – переломная. И знаки указывают на это! Мы с вами вместе нашли эти знаки, вместе анализировали тексты. Да сейчас и так, даже не обладая специальными знаниями или даром провидения, можно почуять, что мир меняется, что назревает нечто…

– Да. – Не мигая, старик смотрел на свет лампы. – Тут вы правы. Все указывает, что это непростое время и что сейчас мы можем прозреть будущее.

– Вот! Вы смотрели? – Карл нетерпеливо отставил чашку и присел на скамью, вглядываясь в темные и странно непрозрачные глаза старика. – Что вы видели, рабби? Полеты в космос? Объединенное правительство Земли?

Что-то в лице старика заставило его умолкнуть. В маленькой полуподвальной комнатке воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием двух немолодых мужчин. А потом старик прошептал:

– Там тьма, Карл. Огонь и смерть.

Карл шел по улице, и на сердце его было тяжело и неспокойно. Клаус семенил рядом с дядей, подпрыгивая, чтобы приноровиться к широкому шагу взрослого мужчины. Он молчал, потому что ему было жалко дядю Карла. Он расстроен. Неужели они с рабби действительно поругались? Клаус закусил губу. Слезы навернулись на глаза – он больше не увидит Мири! Кто бы ему еще год назад сказал, что он подружится с десятилетней девчонкой, живущей в еврейском квартале Праги, по соседству с синагогой! Да Клаус в жизни бы не поверил в такую возможность! Но потомок германских аристократов Клаус фон Райнц и внучка рабби Гринберга Мири стали настоящими друзьями и вместе исследовали темные закоулки старого дома рабби или совершали вылазки в лавочку на углу, где продавались леденцы. В магазинчике всегда было полутемно и пахло корицей. За прилавком царила толстая и неопрятная женщина, и было ужасно смотреть, как она запускает свою короткопалую руку в банку с леденцами, захватывает их толстыми шевелящимися пальцами, вынимает и ссыпает сладкие комочки в газетный кулек. Клауса буквально передергивало от отвращения, но Мири следила за лавочницей своими темными внимательными глазами, поджимала губы – совсем как мать, – и старуха не осмеливалась обвешивать детей, хоть и шипела потом вслед что-то злобное. Но Мири ее не боялась. Она вообще ничего не боялась. Лишь встряхивала головой, так что тонкие косы, как две черные змейки, скользили по плечам, и шла домой, гордо подняв голову. Потом, забравшись в чулан, они вместе ели карамельки и придумывали страшные истории про старуху продавщицу. О, она уж точно была ведьма!

– Но ты только представь себе, как она летит на метле на шабаш! – давясь смехом, шептал Клаус. – Такая толстая, и в воздухе на метле!

Мири смеялась, прикрывая рот ладошкой. И мгновенно придумывала для толстой лавочницы более подходящее средство передвижения:

– Наверняка она летает не на метле, а на свинье. Точно – на толстом таком кабане! Фу, гадость!

Смешные истории помогали им не бояться полумрака лавочки и неприветливой толстой тетки, которая, похоже, ненавидела всех детей: и немецких, и еврейских, и даже чешских; как-то раз они видели, как она замахивается совком на двух мальчишек, живших в соседнем квартале.

Однажды Клаус и Мири вместе отбивались от этих мальчишек, которые пытались побить Клауса, признав в нем чужака. Да, с Мири дружить здорово и интересно. Сколько волшебных историй они придумали, сколько путешествий совершили, сидя в темном чулане… Мальчик прижал ладонь к груди, где висел медальон. Сегодня Мири была очень серьезна, даже печальна. Она не захотела играть в прятки, и они забрались в свой любимый чулан. Укрепив свечку на столе, девочка сняла с шеи цепочку с серебряным медальоном и протянула его Клаусу.

– Это тебе на память обо мне, – сказала Мири. – Он хранит от бед, и если прочесть, что на нем написано, то он выполнит любое твое желание.

– Ух ты! – Клаус с интересом разглядывал медальон. Странные знаки и буквы незнакомого алфавита покрывали серебряный кружок. Вот Давидова звезда, это понятно. А это что? Буквы? Надо бы почистить, а то не разобрать ничего толком…

– Никто пока не смог прочитать эту надпись, – сказала Мири, – хоть все пытаются уже больше ста лет. Но ты такой умный! Я думаю, когда вырастешь, ты ее прочтешь.

– Я тоже принесу тебе подарок, – сказал Клаус, чувствуя на ладони тяжесть медальона и при неверном свете свечей пытаясь рассмотреть сложный узор, нанесенный на металл древними мастерами.

– Ты не успеешь, – покачала головой Мири, и ее черные косы взметнулись над худенькими плечиками. – Вы с дядей не придете больше к нам.

– Почему это? – растерялся мальчик.

– Не знаю. Но раз дед так сказал, то это уж точно. – Девочка вздохнула. – Жаль.

– Да. – Клаус кусал губы, чтобы не разреветься.

Он исподлобья взглянул на сидящую рядом с ним Мири. Потом отвел глаза и принялся таращиться по сторонам, боясь, что слезы все же прольются. В чулане пахло травами, на полках стояли и лежали книги и разные вещи. Как-то Клаус нашел тут подзорную трубу и кучу глиняных черепков с непонятными надписями. Часть сундуков, стоявших вдоль стен, была заперта, в другие они с Мири нахально совали свои любопытные носы. Кажется, им так и не удалось исследовать их все. В чуланчике не имелось окон, и Мири приносила пару свечей. Однажды дети жутко перепугались. Клаус поднял свечу повыше, и из-под потолка на них блеснули чьи-то маленькие и налитые кровью глаза. Мальчик зажал рот ладонью, чтобы не закричать. А Мири зашипела, как кошка, и попятилась к двери. Они и не заметили, как оказались в коридоре.

– Позовешь маму? – шепотом спросил Клаус. Но девочка покачала головой.

Некоторое время они слонялись по кухне, пили воду и делали вид, что им совершенно не хочется возвращаться в чулан. Потом дети все же набрались смелости, вооружились парой бронзовых подсвечников и крадучись приблизились к тяжелой деревянной двери. Клаус обхватил обеими ладошками отполированный деревянный брусок, служивший ручкой. Массивная дверь заскрипела и начала открываться. Клаус быстро схватил в одну руку свечу в простой глиняной плошке, в другую – тяжелый подсвечник, и, решительно шагнув вперед, они подняли свечи, разгоняя тьму в дальнем углу. На полке под потолком сидела какая-то хищная тварь, похожая на кошку, и скалила на детей острые мелкие зубы. Неровное прыгающее пламя заставляло ее глаза светиться бесовским красным светом. Клаус невольно шагнул назад – он испугался, что тварь вот-вот кинется на них. Но Мири стояла как пригвожденная к месту, и он не посмел убежать. Ведь девчонка не испугалась. Несколько томительно долгих секунд они просто стояли, и чулан словно замер в ожидании. Мальчику померещилось, что не только зверь из-под потолка смотрит на них, но и таинственно поблескивающая стеклами подзорная труба щурится с полки насмешливо. И темные замочные скважины сундуков и ларцов – они как чьи-то глаза, что уставились на детей из полумрака. По спине Клауса тек пот, и ему казалось ужасно громким их с Мири дыхание и треск свечей. А потом девочка шепотом сказала:

– Это чучело.

– А?

– Чучело. Настоящий зверь не мог бы сидеть так неподвижно и не мигать.

Дети по очереди забирались на шаткую конструкцию из сундука и табуретки и трогали неприятно жесткую шкурку, чтобы убедиться, что зверек мертв давно и необратимо. Страх прошел, они нарекли зверька Алефом и даже порой здоровались с ним, входя в чулан. И все же Клаус нет-нет да и вздрагивал, если замечал вверху блеск маленьких злобных глаз.

Он и сейчас взглянул в ту сторону, и ему показалось, что хорек (Мири как-то удалось опознать животное) смотрит на него с нескрываемым злорадством. Клаус принюхался, но даже знакомый запах – пыли и трав – показался ему не таким, как всегда. «Это потому, что я теперь знаю, что больше не вернусь сюда», – с тоской подумал мальчик. Он вспомнил, что так же вдруг обострились чувства, когда он уезжал из родительского дома. Ему было страшно и тоскливо, и он словно впервые заметил, какая теплая и уютная у него кровать. Как гладко отполированы доски обеденного стола. Как тепло золотится солнечный свет на полу, и как вкусно пахнут теплые мамины волосы, когда она обнимает и целует его.

В день отъезда он старался запомнить маму, сестричек и отца. Вечером, забравшись в постель, он закрывал глаза и вызывал из памяти их лица. Мысль о том, что люди меняются и сестрички уже повзрослели и изменились, не приходила мальчику в голову – для этого он был еще слишком мал.

И теперь он искоса разглядывал Мири, чтобы запомнить и ее тоже. Рядом с Клаусом сидела, сгорбившись, худенькая черноволосая девочка. Темные глаза, большой рот. Когда она улыбается, видно, что верхние зубы у нее неровные, а внизу один зуб и вовсе сколот. Это оттого, что кто-то из мальчишек в пылу ссоры бросил в нее камнем. Еще на нижней губе виден шрам от того же удара. Она одета в темно-синее с серой отделкой платье, подол кое-где заштопан, потому что Мири вечно куда-нибудь лазает и за что-нибудь цепляется.

Клаус пощупал медальон, который Мири повесила ему на шею. Потом вздохнул, снял свой и протянул девочке:

– Возьми. Раз ты отдала мне свой оберег, я хочу, чтобы ты получила мой.

– Что это?

– Отец отдал мне его перед отъездом, – пояснил Клаус. – Он золотой, и это ключ от царства духа.

– А царство где? – Внимательные глаза девочки рассматривали золотой кружок, который Клаус держал за цепочку.

– Не знаю. Это такая легенда. В старом замке, что стоит не на земле и не на небе, есть путь, который ведет прямо в ад. Но если пройти по этому пути до конца и не струсить, то найдешь врата в царство духа, которые можно отомкнуть медальоном как ключом.

– Здо́рово! – прошептала Мири. – А где этот замок?

– Не знаю. Отец сказал, что медальон надо передавать от отца к сыну и повторять легенду. И когда-нибудь самый достойный найдет царство.

– Как же ты его отдаешь мне?

– Я думаю… ты достойна.

Мири уставилась на него темными глазами, потом взяла медальон. Золотой кружок лежал на худенькой ладошке, и Мири с интересом разглядывала его. Она хотела спросить, что именно изображено на медальоне, но тут где-то послышался голос дяди, который звал мальчика.

Дети выскочили из чулана. Клаусу казалось, что он попал в дурной сон. Дядя уже ждал его у двери, которую не мешкая открыла мать Мири – темноглазая и худая, она походила на дочь, только волосы прятались под головным убором да платье было другого цвета. Узкая улочка, на которую выходила парадная дверь домика Мири, выглядела размазанной и нечеткой, потому что на город опускались сумерки, да еще туман… Окрестные дома показались вдруг незнакомыми, фонарь на перекрестке притворялся луной – свет его был бледным и нечетким. Гости ушли из дома рабби навсегда. Не было никакого прощания, мужчина и мальчик спустились по двум неровным ступенькам, и Карл зашагал вперед, не оглядываясь. Дверь закрылась за ними, но все же Клаус, чуть ли не вприпрыжку следуя за широкими шагами дяди, оглядывался и видел худенькую фигурку в темном платье, которая провожала их до угла улицы, а потом растворилась в сумерках.

Наверное, дед Мири и дядя Карл рассорились из-за каких-то научных споров, думал Клаус, торопясь за дядей. Так бывает. Ах, как же он будет один, без Мири, без этих странных путаных домов, где так здорово играть в прятки, без гулкого эха, которое по-разному звучит в разных углах синагоги. Он оглянулся. Еврейский квартал тонул в сумерках. Окна домов светились дружелюбно, пахло хлебом, чесноком и неизменной рыбой. Клаус тихонько всхлипнул. Мири говорила, что медальон должен принести счастье. И, если повезет, даже желание может выполнить. Клаус опять прижал ладошкой медальон к груди, крепко зажмурился и страстно пожелал, чтобы и дальше они могли видеться с Мири. Вот если бы она была его кузиной, а не капризная Лотта, вечно боящаяся запачкать платье или растрепать волосы…

Два шага с закрытыми глазами, и нога мальчика угодила в одну из выбоин: улицы Праги, особенно в еврейском квартале, никогда не отличались ни чистотой, ни ровной поверхностью. Клаус упал, ободрал колено и ушиб руку. Карл, мгновенно вынырнув из своих мыслей, присел рядом с мальчиком на корточки. Ему стало стыдно. Он ругал себя, что шел слишком быстро и совсем позабыл о ребенке.

Он ощупал ногу и ушибленный локоть, увидел, что Клаус кусает дрожащие губы, и подхватил его на руки.

– Нет-нет, дядя, я сам дойду! Я уже не маленький!

Пришлось поставить мальчишку на землю. Тот тер колено и тихонько всхлипывал, но старался не плакать. Карл огляделся. Кажется, там, за углом, должен быть кабачок. До дома им идти пешком еще минут двадцать, пусть мальчишка посидит и передохнет. Они потихоньку добрели до кабачка и вскоре уже сидели в дымном, но теплом зале, где пахло пивом и жареными колбасками. Карл взял кружку пива, а потом решил и поужинать – заказал себе колбаски с капустой. Мальчик получил пирог с яблоками и стакан теплого сидра. Он устроился подле камина на старом половичке и невидящими глазами смотрел в огонь.

– Почему ты не хочешь мяса? – встревоженно спросил Карл. – У тебя что-нибудь болит?

– Нет. Я… я поел.

– Поел?

– Ну да. Пока вы разговаривали, мама Мири покормила нас. Рыба была вкусная.

Карл смутно припомнил худющую черноглазую девчонку, которая вечно вертелась под ногами, когда они со стариком разговаривали. Точно, рабби называл ее Мириам. И запах рыбы в доме стоял, кажется. Ну, раз мальчик не болен и не голоден – все замечательно.

Клаус плохо спал этой ночью. На Прагу опустился туман, и город, казалось, ворочается в нем, словно большое чудовище. Утром туман посерел и стал более тонким и проницаемым, но зато наполнился сыростью, которая противно липла к лицу и одежде. Карл решил, что сегодняшний день они проведут дома, и Клаус не возражал. Он получил задание и ушел к себе учить уроки. Честно сказать, сегодня мальчик, обычно весьма прилежный, был невнимателен к своим трудам. Он все смотрел в окно и пытался представить, как там Мири. Время от времени он клал ладошку на грудь, где висел медальон. Нужно быть внимательнее, чтобы дядя не заметил подмены. Взрослые такие глупые, им не понять, что они с Мири отдали друг другу самое дорогое, и важно лишь желание сделать добро, отдать частичку себя другу. Но ведь с дяди станется вспомнить о семейных реликвиях и о том, что золото не равно серебру по цене.

Клаус вспомнил, как ссорились отец и дядя Карл, когда разговор зашел о медальоне. По извечной детской привычке вертеться под ногами у взрослых Клаус оказался в комнате и стал свидетелем разговора, который не предназначался для его ушей. Услышав, что братья беседуют на повышенных тонах, он забился в угол за кресло и лежал там ничком на полу, глядя широко открытыми глазами на пляшущую в воздухе пыль и позволяя словам взрослых течь сквозь него. Не все он понял до конца, но сумел уловить немало.

Так, мальчик впервые узнал, что в Моравию[1] его семья потомственных германских аристократов переехала из-за бедности. Он-то этого не помнил – слишком был мал, а потому считал небольшой чистенький чешский городок на берегу реки Моравы родным. Клаус знал всех жителей соседних улочек, дружил и враждовал с их детьми, лазил по холмам, поднимавшимся за городом, и ни разу в жизни мальчику не пришло в голову, что он мог бы жить в другом городе и вести какую-то иную жизнь. А теперь выяснилось, что родители хотели бы остаться в Мюнхене, но жизнь в Моравии была дешевле, чем в самой Германии, и лишь в этом маленьком городке отец смог найти работу аптекаря и даже стал совладельцем лавочки. Мальчик прекрасно знал, что такое бедность: мать сама перешивала ему отцовские вещи, и только старшая сестра иногда получала новые платья – средняя и младшая донашивали за ней. Мясо они ели по выходным, и если он рвал штаны, то отец отвешивал ему затрещину, а потом долго и нудно читал мораль о том, как трудно заработать деньги и прокормить семью.

Клаус прежде не видел дядю, но знал, что Карл – старший брат папы, что он ученый и живет не так бедно, как они. Карл прислал письмо с известием о скором приезде недели две назад, и с тех пор в доме все пошло кувырком. Мать сходила с ума, пытаясь вычистить и привести в порядок их жилище. Ей хотелось хоть как-то скрыть следы бедности и недостатка средств, которые сквозили буквально отовсюду. Она чистила кастрюли и сковороды, скоблила пол в кухне, мыла окна и пыталась разорить мужа на новые занавески. Отец хмурился и ворчал. Сестры стирали и убирали с утра до вечера. Накануне приезда дяди Клауса искупали, и мать выдала ему чистую одежду, хотя была еще только среда, а не суббота. И еще она долго расчесывала его светлые локоны, а он сердился, потому что гребень царапал голову, и пытался вывернуться из ее рук…

И вот долгожданный дядя Карл приехал. Клаус разглядывал его, как некую диковинку. Карл фон Райнц был старше брата Пауля, выше его ростом, имел широкие, хоть и сутулые плечи, тонкий прямой нос и пронзительные голубые глаза. Дядя казался мальчику богачом, а кроме того, он много где побывал, и от его одежды пахло странно – травами и еще чем-то незнакомым. Он приехал в их маленький городок в гости на Рождество и теперь, поговорив с братом, пришел в ужас оттого, что мальчишка не получает должного при его происхождении образования. Отец лишь морщился и говорил, что он с трудом зарабатывает детям на одежду и пропитание, какая уж тут учеба. Клаус ходит в школу при местном монастыре. Читать и писать умеет. И раз уж Карл в кои-то веки задумался о судьбе племянника, то мог бы оплатить его учебу. Дядя некоторое время молчал, а потом сказал, что обдумает такую возможность. Отец, обрадованный, стал нахваливать Клауса. Мальчик с удивлением узнал, что все считают его сообразительным и способным, а вовсе не сорванцом и бездельником. Тем же вечером дядя подозвал его к себе, попросил прочесть отрывок из Библии, поговорил с ним по-чешски и по-немецки. И в конце концов сказал, что берет его к себе в ученики.

– Я подготовлю тебя к поступлению в гимназию, – сказал он, глядя на мальчика внимательными голубыми глазами. – А потом ты поступишь в университет. Раз уж так получилось, что у меня нет своих детей, я передам тебе все знания и оставлю все, чем владею. – Он еще раз потрепал мальчика по вихрам, повернулся к брату и сказал: – Хочу тебя кое о чем попросить.

Они перешли к камину, отец налил в кружки темное крепкое пиво, и братья сели друг против друга. Клаус сделал вид, что ушел, а сам, прежде чем закрыть дверь, упал на четвереньки и быстро скользнул обратно. Он приподнял край скатерти и залез под стол. Ну уж нет, он в жизни своей не слышал таких интересных разговоров и за время недолгого визита дяди узнал о своей семье больше, чем за все время совместной жизни с родными! Мальчишка осторожно перебрался в узкое пространство между столом и окном и лег калачиком, прислушиваясь. Мужчины курили у камина, мирно потрескивал огонь, за окном было холодно, и по полу тянуло сквозняком, но Клаус ждал. Он чувствовал напряжение, повисшее в комнате. Наконец дядя сказал:

– Я хотел попросить у тебя медальон.

Пауль ответил не сразу. Он отхлебнул пива и, не глядя на брата, проговорил:

– Ты же знаешь, отец отдал его мне. И таков обычай – медальон хранит тот, кому его передали из рук в руки.

– И в чем смысл этого хранения? Для многих поколений этот медальон был символом, движущей силой, которая заставляла мужчин нашего рода искать некий путь… каждый искал его по-своему: кто-то на войне, кто-то в науке или пытаясь достичь вершин власти. Они не преуспели, но поиск нужно продолжать… А для тебя медальон превратился в кусок золота, который ты носишь на шее как побрякушку! Ты будешь носить его до конца жизни, а потом?

Пауль молчал, и Карл продолжал, все больше распаляясь:

– А я мог бы попытаться исследовать его и найти корни легенды. Ты ведь не веришь, что за этой вещью стоит что-то реальное. А я верю! Понимаешь?

– Надеешься найти дорогу в рай при жизни?

– Я надеюсь сделать в этой жизни что-то на благо человечества!

– Ты всегда был идеалистом, Карл, – усмехнулся Пауль. – Может, перестанешь играть в мессию и сделаешь что-то конкретное? Поможешь реальному человеку, а не абстрактному человечеству?

– Ты забыл, что я хочу оплатить образование твоего сына? Я буду обучать его и содержать, чтобы его образование и будущее дали ему возможность достойно продолжить наш древний род.

Клаус осторожно поерзал, удивленный долгим молчанием отца. Пауль сидел в старом кресле, смотрел на огонь и молчал, но было видно, что плечи его ссутулились и думы его не из приятных. А потом он сказал:

– Я подумаю.

Мать плакала, но все же родители согласились отпустить Клауса с дядей. Сестренки завидовали, а он честно разделил между ними свои сокровища: стеклянные шарики – младшей, солдатиков – средней, а книжки и карандаши – старшей. Вечером накануне отъезда отец пришел в комнату к Клаусу, сел на край постели, надел мальчику на шею золотой медальон и рассказал легенду. Потом добавил:

– Если Карл попросит отдать медальон – не соглашайся. Он твой по праву. Его время прошло, и теперь ты – хранитель. Ты понял?

– Да, но… он сильный. Он ведь может его просто отобрать.

– Нет. – Отец покачал головой. – Этого он не сделает.

Потом отец погладил Клауса по голове и сказал, что если его действительно ждет лучшая доля и он станет ученым и унаследует деньги Карла – пусть не забывает о родителях и сестрах.

Клаус поймал себя на том, что водит пальцем по незнакомым буквам и знакам, которые покрывали медальон – не его собственный, золотой, а подарок Мири. Пожалуй, надо застегнуть рубашку и постараться, чтобы дядя не заметил подмены. «И вообще, – твердо сказал себе Клаус, – мой был медальон – и только мое дело, как им распорядиться».

Он со вздохом покосился на дверь, потом невнимательно прочитал пару абзацев из учебника химии, ничего не понял и опять уставился в окно. Клаус был разочарован, когда выяснилось, что дядя Карл тоже живет не в Германии, а в Праге. Но сразу после приезда город захватил его. Клаус буквально влюбился в его башни и соборы, мощенные булыжником улицы и красивые дома. Они жили в центре, и Карл разрешил мальчику гулять самостоятельно – но только после того, как все уроки сделаны.

Клаус часами бродил по улицам, сидел на берегу Влтавы и смотрел на Град. Он перечитал все книги по истории Праги, что нашлись у дяди в библиотеке, и теперь грезил таинственными колдунами короля Рудольфа, алхимиками и привидениями. Мальчик каждый день бегал к ратуше посмотреть на волшебные часы, которые местные называют Орлой. На этих часах было так много всего написано и нарисовано, что мальчик в конце концов упросил дядю пойти с ним и объяснить, что означают все эти чудесные знаки и цифры. Теперь он знал, что часы могут одновременно показывать время, движение Земли, зодиакальные периоды и много чего еще. Но самыми таинственными и пугающими казались Клаусу четыре фигуры, располагающиеся по обе стороны часов. Каждая из них представляет четыре вещи, презираемые каждым добропорядочным христианином. Смерть, которую олицетворяет скелет, отбивает время. Тщеславие представлено фигурой с зеркалом. Жадность – это человек с кошельком, и, наконец, иноверец – фигурка в тюрбане. А в дверных проемах поверх часов показываются фигуры апостолов, призванных уберечь людей от изображенных зол. Даже привыкнув к Орлою, Клаус все равно часто ходил на площадь, но наблюдал не столько за движением фигур на балкончиках, сколько за людьми вокруг, ибо одна из легенд гласила, что дух мастера, создавшего этот шедевр часового искусства, часто появляется на площади и ревниво следит, восхищаются ли люди его творением. Клаус одновременно и боялся и мечтал увидеть это тщеславное привидение.

Вообще-то, честно сказать, с дядей жилось неплохо. Про медальон он не заговаривал и с удовольствием занимался обучением Клауса. Открыв рот мальчик восторженно слушал рассказы дяди о Ньютоне, Копернике и других великих ученых прошлого. Он с удовольствием учил латынь и алхимические формулы, даты исторических битв и геометрические функции. Все бытовые проблемы решала экономка фрау Тереза – строгая, но честная и заботливая женщина. Она следила за тем, чтобы и Карл, и Клаус были сыты и хорошо одеты, чтобы в доме всегда был запас дров и угля. Клаус, привыкший к материнской ласке, порой плакал вечерами, и тогда фрау Тереза приходила к нему и сидела на краю его постели, гладя худенькие плечи и светлые локоны. Он прижимался к ее шершавой ладони щекой, закрывал глаза и представлял себе лицо мамы. Экономка вздыхала, качала головой, но не могла не жалеть мальчишку, и иногда Клаус находил у себя на подушке липкий леденец или засахаренную вишню. Вот друзей у мальчика не завелось, проказничать было не с кем, и он всю свою энергию отдавал учебе. Сколько интересного он узнал! И понимание того, что это лишь незначительная толика знаний, которыми ему предстоят овладеть, вызывало в душе Клауса трепетный восторг. Он станет ученым, таким, как дядя Карл. О нет, лучше! Дядя сам говорил, что ученик должен превзойти своего учителя, чтобы порадовать его. Сперва Клаус немного боялся дяди и ужасно скучал, но потом привык, и ему понравилось, что у него есть своя комната, есть можно досыта и книги у дяди интересные. По выходным они ходили обедать к родственникам. Там был мальчик чуть постарше, который ужасно задирал нос, потому что учился в гимназии и у него имелась настоящая гимназическая форма. Его младшую сестру звали Лотта – кукольное создание со светлыми кудряшками и голубыми глазами. Разговаривать с Лоттой было не о чем, она интересовалась только куклами, платьями и конфетами. Скука в такие вечера была смертная, и Клаус ненавидел эти походы в гости. Уж лучше дома сидеть и книжки читать.

А потом дядя взял его с собой в еврейский квартал, и Клаус подружился с Мири. Долгие часы Карл проводил в обществе старого раввина. Они читали книги, рассматривали какие-то картинки и разговаривали, разговаривали… Иной раз предметом их изучения становились древние сосуды или монеты. Порой дети играли тут же, у ног взрослых. Но потом им становилось скучно, и они пробирались в маленькую кухоньку с низким потолком и дровяной плитой. Мать Мири кормила их, наваливая в щербатые миски вареную рыбу, капусту или кашу. Клаусу казалось, что никогда в жизни не едал он так вкусно. Вылизав миски, дети убегали играть. Иногда они забирались в один из залов синагоги, садились подле стены или скамьи, покрытой резьбой, и, водя пальцами по абстрактным узорам, придумывали истории и рассказывали, что видят. Вот замок, к нему летит дракон. Вот рыцарь. Он будет спасать принцессу.

– Ты будешь принцесса, – говорил Клаус.

– И что, я должна сидеть в замке? – Мири фыркала с негодованием. – Еще чего! Да я сама этого дракона… заколдую, вот!

– Ты не умеешь.

– А вот и умею! У дедушки много волшебных книг. Я знаю, где они лежат, и умею читать. Даже Тору могу читать, хоть мне и нельзя.

– Почему нельзя?

– Не положено по обычаю, – важно отвечала Мири. Она оглядывалась через плечо и продолжала шепотом: – А еще у дедушки есть волшебный сундук… его нельзя открывать, потому что в нем – дух.

– Чей дух?

– Не знаю… Но он там заперт.

– А еще что есть?

– Еще такая бутыль, непрозрачная. Она залита воском и запечатана. И вся покрыта священными символами… Там живет демон.

Мири рассказала ему про голема, которого сотворил раввин Лев.

– Он тоже был моим прапрапрадедушкой, – важно заявила она. – Он был великий ученый и колдун. Хочешь, я покажу тебе его могилу?

Дети пробрались на кладбище. Здесь не было ни травы, ни дорожек, ни цветников, лишь несколько деревьев сплетали свои ветви над могилами. Каменная ограда тесным обручем окружала серые плиты, наползающие друг на друга, жмущиеся вплотную. Мири показала своему другу могилу раввина Льва бен Бецалеля. Клаус, которого била дрожь то ли от испуга, то ли от холодного ветра, круглыми глазами разглядывал теснившиеся одно к другому надгробия и плиты, покрытые буквами непонятного алфавита. Иной раз на древних камнях кроме букв и звезд Давида угадывались силуэты животных – так граверы передавали фамилии. Например, если на плите имеется изображение гуся, то это значит, что здесь покоится человек по фамилии Ганс, а если мышь – то Майзель. Иной раз попадалась корона – символ доброго имени и мудрости или гроздь винограда – символ богатства. Никогда в жизни не видел он так тесно заселенного кладбища – могилы располагались в несколько слоев.

Надгробие знаменитого ученого и алхимика с виду несколько отличалось от других: имело подобие колонн и выщербленную резьбу. А еще на нем лежало несколько мелких монеток и засохших цветов.

– Это всякие дураки приносят, – пояснила Мири шепотом (на крошечном кладбище никому не приходило в голову говорить в полный голос). – Думают, что так загаданное желание исполнится. Но дедушка говорит, что это чушь. Если хочешь, чтобы твое желание исполнилось, надо не просто хотеть, но еще и делать…

Карл смотрел на огонь, и мысли его были безрадостны. Уж как только он не убеждал, как не уговаривал рабби и других старцев, что пришло время разделить с лучшей частью человечества их знания. Но иудеи были упрямы. Сперва они вроде бы колебались, но потом, по мере того как истолковывались знаки и знамения, их решимость и дальше скрывать от всех тайные знания становилась все крепче. И вот сегодня рабби произнес слова окончательного отказа. Должно быть, ему было видение о будущем. И то, что старик увидел там, сильно напугало его. Он словно враз стал ближе к могиле. Карл невольно поежился. Да, оккультные ритуалы порой забирают жизненные силы, поэтому немцы и пытаются поставить весь процесс на научную, так сказать, основу. Должны вестись серии экспериментов, нужно разделить оккультистов на теоретиков и практиков. Только человек, обладающий аналитическим складом ума и стоящий как бы над опытами, может заметить и выделить закономерности, правильно оценить приоритеты… Но пражские мудрецы продолжали действовать по старинке и слушать не желали о сотрудничестве! Карл вздохнул. Чертовски жаль, потому что их многовековые знания пригодились бы, стали бы цементом, скрепившим фундамент нового мира. На секунду мелькнула мысль, что можно бы поговорить с герром Шрайвером. У него в подручных есть группа крепких молодых ребят, и вообще он умеет организовывать всякого рода акции… но потом Карл отверг эту мысль. Даже если разобрать по камушку Старую синагогу, они все равно ничего не найдут. Ну, может, отыщутся глиняные остатки голема.

Легенда гласит, что Лев бен Бецалель, который был раввином той самой синагоги, создал глиняного великана. Он оживлял его, вкладывая в рот безмозглому созданию свиток со священным текстом из Торы. Голем усердно трудился от зари до зари, а когда текст вынимали, замирал до следующего дня. А потом что-то пошло не так. То ли помощник раввина забыл вынуть свиток, как ему было велено, то ли этот помощник захотел попробовать свои силы и сам вложил свиток в глиняного истукана. Короче, случился сбой программы, и голем обезумел. Он крушил все на своем пути, и лишь возвращение раввина спасло еврейский квартал от полного разрушения. Лев бен Бецалель уничтожил свое творение, разрушил голема, но говорят, что в одном из подвалов Старой синагоги до сих пор хранятся куски глины – тело истукана. Карл вздохнул. Какой смысл в глине? Тот священный свиток, что оживлял чудовище, – вот что надо бы искать. Однако это бессмысленно. Сегодня рабби практически прямо сказал ему, что они не будут дальше встречаться и вести совместные исследования. Само собой, он сослался на болезнь, старость и немощь, но Карл прекрасно понял: виной тому страх, поселившийся в душе старика. То, что он увидел в будущем, едва не убило его. Карл взглянул на пылавшее в камине пламя. Старик сказал, что там огонь и смерть. Что же он видел? Знать бы, какие именно силы и средства задействуют мудрецы, можно было бы хоть приблизительно оценить точность предсказания. Впрочем, рабби мог видеть свое будущее, личное, так сказать. Но тогда почему огонь? Пожар? Карл покачал головой. Раввин слишком стар и мудр, чтобы испугаться собственной смерти. Скорее всего, он видел будущее своего народа. Значит ли это, что будет новая война? Так поговаривают… но эти разговоры начались чуть ли не сразу же после Первой мировой. Карл всегда был далек от политики, но не мог не слышать бесконечных разговоров о том, что мирный договор, который не принес Германии ничего, кроме унижения, в скором будущем должен быть пересмотрен.

Не хотелось думать о войне, но в том, что перемены грядут, и это будут радикальные и великие перемены, Карл не сомневался ни минуты. Знаки и знамения указывают на скорые изменения в судьбах многих народов и стран.

Взгляд ученого остановился на худенькой фигурке мальчика. Клаус сидел подле открытого очага, его вихрастая голова была низко опущена, он смотрел в огонь и думал о чем-то своем. Карл улыбнулся. Он успел привязаться к мальчишке. Ученик не был ему в тягость. Мальчик одинаково хорошо запоминал латинские тексты, геометрические теоремы и значения рун. Карл решил, что постарается максимально облегчить задачу племянника: «Ему не придется по крупицам собирать знания, я научу его всему, что знаю сам. Клаус отточит свой ум, и тогда, возможно, его ждут великие открытия и славные дела. Он станет настоящим и достойным гражданином нового мира». Растроганный собственным великодушием, Карл допил пиво и решил, что теперь ему нечего делать в Праге. Он примет предложение герра Зоммера и переедет в Кёнигсберг. Там сейчас собрались светлые умы, группа единомышленников, чьи труды на благо нации будут оценены по достоинству.

Пожалуй, руководство выбрало Кёнигсберг не случайно. Получив предложение о переезде, Карл, со свойственной всякому истинному ученому скрупулезностью, изучил имеющиеся в библиотеке данные об истории города.

Еще в XIII веке на этом месте жили племена пруссов; нехристи и язычники, они строили свои капища на землях у реки Преголь, которые считались местом силы. С благословения папы римского рыцари Тевтонского ордена огнем и мечом прошли по землям пруссов, насаждая христианство. Они же заложили первую крепость, назвав ее Кёнигсберг. Затем орден переуступил территорию Польско-Литовскому княжеству. Но уже тогда, взволнованно думал Карл, уже тогда магические ритуалы проводились в этих местах. Тевтонский орден был известен приверженностью к мистике и магии. Земли переходили из рук в руки, а в середине XV века Кёнигсберг служил резиденцией Великого магистра ордена.

Постепенно три отдельных поселения – Альштадт, Лебенихт и Кнайпхоф, – расположенные неподалеку от крепости, официально объединились в город, принявший имя Кёнигсберг. Произошло это в 1724 году.

В 1806-м Кёнигсберг по приказу Наполеона становится столицей Пруссии. Мудрый император французов называл этот город жемчужиной и понимал, что ему суждено сыграть немалую роль в истории, хотя лишь в 1861 году Кёнигсберг вместе с Восточной Пруссией вошел в состав Германии.

Поезд Клаусу понравился. Он стучал колесами, навевая неясные, но приятные мысли и ожидания. Совсем как перед Рождеством. Мимо проплывали города и деревни, поля и леса. Стояла ранняя сухая осень 1935 года, и Клаусу только исполнилось одиннадцать лет. Карл чувствовал себя виноватым перед мальчиком, потому что не разрешил ему повидаться с семьей перед отъездом. И дело было даже не в потере времени. Карл искренне считал, что после года разлуки боль мальчика притупилась, а если отправиться сейчас в Моравию, то он опять попадет домой, и мать вновь будет рыдать, расставаясь с ним, а потом и Клаус станет плакать по ночам. Он отправил письмо брату и его семье, в котором написал, что срочная работа призывает его в Кёнигсберг. Он забирает Клауса с собой, будет и дальше учить его, а затем подготовит для поступления в Альбертину – университет Кёнигсберга. Еще он отправил им фото Клауса. Снимки получились хорошие: красивый светловолосый мальчик, в аккуратных бриджах и белой рубашке, с чуть напряженным лицом смотрел в объектив.

Клаус, кажется, воспринял быстрый отъезд как должное, но Карл все же чувствовал себя тираном, а потому старался быть с мальчиком помягче: купил ему конфет, хотя обычно не позволял сладкого, и в поезде не стал нагружать учебой. Велел лишь прочитать главу из учебника истории про Восточную Пруссию, столицей которой был раньше Кёнигсберг. Увидев, что мальчик опять глазеет в окно, Карл строгим голосом спросил:

– Ты прочел то, что я велел?

– Да, дядя.

– Расскажи мне.

Клаус послушно принялся излагать историю Кёнигсберга. Рассказал про племена пруссов, тевтонцев, потом перешел к более позднему времени. В первой половине XVI века последний магистр Тевтонского ордена Альберт провозгласил себя герцогом Прусским, основал в городе университет, названный в его честь Альбертиной, а еще он собрал огромную библиотеку…

– Ты будешь учиться в Альбертине, – сказал Карл, благосклонно взирая на своего подопечного.

– Правда?

– Конечно! Ты прочел про Иммануила Канта?

– Да, но я не очень понял… Философия такая скучная вещь, не то что химия!

– Просто ты еще слишком мал, – снисходительно заметил Карл.

…Клаус обживал Кёнигсберг. Новый город – это всегда приключение. Они поселились на острове Кнайпхоф на тихой улочке. Клаусу понравилась комната, которая ему досталась. Под самой крышей, с мансардным окном, из которого видны были башни собора. Мальчик скучал по Праге и по Мири, но он пошел в гимназию и вскоре подружился с двумя братьями, жившими по соседству, – сыновьями одного из профессоров Альбертины. Карл против таких знакомств не возражал, и в свободное от занятий время мальчишки носились по острову, который соединялся с сушей семью мостами.

Клаус развлекал своих новых приятелей рассказами о Праге, алхимиках и доме у последнего фонаря. Зиги и Алф не оставались в долгу и пересказали Клаусу все местные страшилки, а также показали ему вход в древние каменоломни, где, по совершенно точной информации, до сих пор живет дракон.

Мальчишки оборудовали себе штаб на чердаке дома, где жили братья, собирались там после занятий, рассказывали друг другу всякие истории, жевали украденные с кухни пирожки, сидя на дощатом полу, меж старья и сундуков. Свет проникал через старые стекла круглого окна, а издалека доносился шум еще мирного города: звонили часы, гремели по мостовой колеса телег и рычали авто, оскверняя воздух запахом бензина. Мальчишки тащили сюда найденные в подвалах и старых каретных сараях железки, чертили бесконечные схемы и читали книги. В конце концов ребята составили свою собственную карту города, на которой были не только дома и улицы, но и знаки, ведущие к Тайне. Что Тайна есть, никто из них не сомневался. Что за жизнь без непознанного? Иначе зачем так много странных знаков на стенах домов? Почему так много тайн и темных мест в истории города? Множество легенд рассказывали о городе и о земле древних пруссов, и так интересно было бродить по местам, где раньше твердой поступью шли тевтонские рыцари.

Откуда взялся дракон, толком никто не знал. Зиги слышал от старика сапожника, которому было лет сто, не меньше, что давным-давно, едва ли не до начала времен, пришли сюда мудрецы из земель разных, в том числе и из колен Израилевых. Мудрецы эти по звездам и другим знакам определили, что именно в этом месте, там, где река Преголь круто огибает каменный берег, есть место, способное удержать зло. И они привели сюда большое зло, и заточили его в глубоком подземелье, и подписали договор с воинственными пруссами о том, что будут они охранять Тайну, чтобы зло не вырвалось на свободу, потому как принесет оно бедствия неисчислимые, и в душах людских не останется ничего, кроме слепой гордыни и жажды власти. А когда люди не будут знать ни жалости, ни сочувствия, настанет конец времен.

Но Алф твердо заявил, что это все чушь и старый полусумасшедший сапожник не может служить экспертом и надежным источником информации. И вообще, все знают, что драконов усмиряют не всякие там мудрецы Израилевы, а юные девственницы. И да, многие говорят, что когда-то давно жил в этих местах дракон и помогал местным жителям защищаться от воинственных соседей, но потом девушка, которая была над ним властна, влюбилась. А как только она согрешила, тотчас же дракон озверел и сожрал и ее, и ее возлюбленного. Ну и заточили его в подземелье, наверное. Подумаешь, дракон!

А вот ему, Алфу, всю правду рассказал библиотекарь, тот горбун с горящими глазами, что живет в комнатушке под крышей в доме фрау Морен. Так вот горбуну доподлинно известно, что все дело в тевтонских рыцарях. Они вернулись из Палестины и привезли с собой сосуд, в котором заперт самый настоящий демон. И если демона этого выпустить, то он принесет разорение и опустошение на все земли. Но и это не самое страшное. А хуже всего то, что есть где-то Серый камень. Его тоже нашли тевтонские рыцари, но куда дели – неизвестно. Камень проще спрятать, чем все остальное, можно хоть у дороги бросить; если на нем ничего не написано, то никто и не догадается… «А на нем написано?» – с замиранием сердца спросил Клаус. А как же! Но видно только одно место – куда нужно приложить ключ. Тогда проступят остальные буквы, и появится надпись, в которой и говорится, что это тот самый Серый камень. И тогда демон освободится и воссядет на Серый камень, и камень тот расколется, и выйдет из него прекрасный золотоволосый юноша с серповидными глазами и уродливым телом, и звать его будут Армилос.[2]

Клаус нахмурился, пытаясь вспомнить, где, собственно, он слышал это имя?

Может ли быть, что его упоминал дядя, обсуждая что-то с учеными господами, которые иной раз захаживали к ним в гости? Если так, то все правда и где-то здесь, под городом, под всеми этими домами с мирными обитателями, под булыжной мостовой и костелами, под рекой, неспешно текущей и пахнущей водой и кувшинками, – где-то здесь дремлет зло, древнее и страшное, и если оно вырвется наружу, то это и будет означать конец времен.

Мальчишки дрожали, сидя на пыльном чердаке и глядя друг на друга круглыми от страха глазами. Но чем страшнее им было, тем с большим рвением они бегали по городу, собирая и нанося на карту полустертые знаки, выслушивая рассказы всех, кто мог или хотел что-нибудь им рассказать, чувствуя себя причастными к Тайне. А в детстве нет ничего интереснее и важнее.

Глава 2

Ирада быстро шла по коридору, опустив голову и не глядя по сторонам. Она даже волосы распустила, и они упали на лицо, скрывая предательские слезы, дрожащие на ресницах. А вот уже соленые капли текут по щекам… и наверняка оставляют дурацкие полоски туши, которые не так просто будет смыть. Она влетела в туалет, захлопнула за собой дверь и взглянула в зеркало над раковиной. Ну, надо отдать должное производителю – тушь потекла самую малость. Девушка вздохнула, достала косметичку и занялась своей внешностью. Плакать будем дома. Человек работающий не может себе позволить долго отсутствовать на рабочем месте, и эмоции себе тоже не очень-то позволишь. Конечно, это обидно. Рада почувствовала, что к горлу опять подступают слезы, и, наплевав на все правила и заботу о собственном здоровье, быстро сделала пару глотков из-под крана. Водичка, признаться, на вкус оказалась весьма отвратной, но все же ей полегчало. Надо увольняться, решила она. Девушка твердо пообещала себе сегодня же составить резюме и разослать его по кадровым агентствам… и на сайты соответствующие в Интернете повесить. Шефу она все объяснит. Вот как есть… Ну, может, не совсем как есть. Он ведь может и не поверить. Просто удивительно: такой приятный дядька – и женат на такой записной стерве. Впрочем, при нем-то она характер не слишком показывает. Но стоит генеральному директору пусть не самой крупной, но все же вполне приличной маркетинговой компании покинуть офис, как хозяйкой в нем становится его жена. Причем ведет она себя именно как хозяйка имения. Каждое утро мадам приезжает в офис. При этом шофер звонит заранее, еще только сворачивая в переулок, чтобы предупредить о нашествии. Охранники распахивают сверкающие стеклом и металлом двери и застывают по стойке «смирно». Наталья сбрасывает шубу (если зима) и шарф или палантин (если лето) на руки неотступно следующему за ней телохранителю и фурией проносится по комнатам и коридорам. Достается всем: уборщицам – за пыль и плохо вымытые полы. Офис-менеджеру – за то, что купили не тот сорт туалетной бумаги или размер скрепок. Охране – за небоевую выправку. Сотрудникам – за нерасторопность, леность, неумение гореть на работе. Ну а уж секретарше – секретарше достается за все.

Сегодня утро началось неплохо. Шеф приехал один, поздоровался с Радой и Раисой Петровной, которые сидели в приемной, прошел к себе, подписал бумаги, отдал распоряжения, провел встречу с потенциальным заказчиком и в половине двенадцатого отбыл куда-то по своим директорским делам. Рада и Раиса Петровна дружно налили себе по чашке чая, угостились парой баранок из казенных запасов и уселись обратно за рабочие столы. В компании «Маркетология» при неплохих оборотах и обилии заказчиков двух секретарей вполне хватает. Раиса Петровна носит гордое звание личного помощника генерального директора, а Ирада в штатном расписании значится просто секретарем, и им, собственно, и работает. Нельзя сказать, что работа девушке очень уж нравится. Но платят неплохо, до дома ездить недалеко, и коллектив вполне нормальный подобрался – кроме жены шефа.

– Хоть бы мадам сегодня не приехала, – сказала Раиса, аккуратно макая баранку в чай. – У меня давление с утра не очень, а как она начинает орать, я все время боюсь, что меня гипертонический криз хватит.

– Ой, да ну что вы, нельзя так нервничать, – отозвалась Рада.

– Да я знаю, знаю. Но ведь это тебе все как с гуся вода. В крайнем случае новую работу найдешь. А мне лет уже пятьдесят с хвостиком. И таких хвостатых не больно-то куда-нибудь берут.

– Ну, у вас же опыт, – попыталась утешить даму Ирада. – И вообще, перестаньте себя накручивать. Никто вас не уволит. В вашем случае возраст является заслугой, потому что Наталья никогда не возьмет мужу личного помощника моложе пятидесяти лет.

– Это точно. Она тебя с трудом терпит именно из-за молодости и мордашки симпатичной.

– Да я вообще что? Я даже и не крашусь почти, лишь бы не выделяться особо. Вот Анастасия Павловна из отдела разработок: и блузочки прозрачные носит, и глазки строит шефу. Чего бы нашей мадам на нее не сорваться?

– Анастасия – жена нужного человека из налоговой инспекции, – оглянувшись на дверь, прошептала Раиса Петровна. – Так что даже если она голой придет, наша мадам только улыбаться будет. Она понимает, что шеф не полезет к жене налогового начальника – он себе не враг.

– Ох, не офис, а мадридский двор какой-то.

– Точно.

И в этот момент по коридору зацокали каблучки. Секретарши взглянули друг на друга и хором вздохнули: помяни черта, он и появится. Явилась Наталья – жена шефа – и за каких-то десять минут умудрилась довести Раду до слез.

Сегодня хозяйке под хвост попала новая шлея: она вдруг вспомнила, что родом из Арзамаса, окончила медицинское училище, работала медсестрой и лишь потом подцепила себе в мужья тогда еще начинающего, но весьма перспективного бизнесмена. А потому может считаться самостоятельно пробившейся в люди, селф, блин, мейд. И вообще бизнесвумен. Она и в ведомости значится как заместитель генерального! Это вам не кошкин хвост. Круг обязанностей муж и начальник обрисовал ей несколько неопределенно, ведь в бизнесе Наталья ровным счетом ни черта не понимала, и реально толку от нее никакого быть не могло. Но она делала что могла – строила и муштровала персонал, совала везде свой нос и пребывала в твердой уверенности, что таким образом поддерживает дисциплину и повышает производительность труда в компании.

Жена шефа прошлась по приемной, одарила секретарей презрительным взглядом, улыбнулась своему отражению в зеркале на стене… и поймала брошенный на нее украдкой взгляд Ирады.

– И что, долго будем меня разглядывать, вместо того чтобы работать? – завелась Наталья. – Я в твои годы, между прочим, впахивала как лошадь… И не в теплом офисе с кондиционированным воздухом, а в вонючей больнице!

Ирада опустила голову и застучала по клавишам компьютера. Ясно, сегодняшняя кампания по унижению персонала фирмы проводится под лозунгом: «Москвичи ничего не умеют и не хотят. Привыкли на всем готовом. А вот как работать…»

Ну как такой симпатичный человек, как Святослав Алексеевич, мог жениться на этой фурии? Да на нее единственный раз взглянуть – и все ясно. Губы тонкие, блондинка крашеная, постоянно голодная, потому что если даже просто посмотрит на кусок хлеба, то сразу килограмм прибавляет. Да, дорогой парикмахер и маникюр много значат. Но выражение лица и этот голос… бр-р. Как у торговки на вокзале, которая собачится с товаркой из-за места. «Наверное, шефу некогда ее разглядывать. Да и вообще, не мое это дело, что ему нравится в личной жизни. Может, он скрытый мазохист. Вот уж жена у него садистка точно», – думала девушка.

Наталья цеплялась и наезжала на секретаршу, пока не довела девчонку до слез. После того как Ирада, хлюпая носом, убежала в туалет, жена шефа победно ухмыльнулась, поправила волосы перед зеркалом и, бросив Раисе Петровне «Кофе мне», удалилась в свой кабинет.

«И ведь что она ко мне пристала, – с тоской думала Ирада, разглядывая себя в зеркале. – Ничего ведь особенного. Ну, симпатичное личико, но не кукла Барби. Просто зеленые, как у мамы, глаза, русые волосы и хорошая фигура. Так я не крашусь почти – только тушь и пудра, чтобы нос не блестел! Волосы в пучок или гладко на пробор, стрижка каре до плеч почти не требует укладки. Ношу костюмы и юбки не короче середины колена. Мне что, паранджу надеть?» Мысли о том, что она вполне симпатичная, и никакая Наталья этого не изменит, помогли успокоиться, и Рада решила, что пора покидать убежище.

Она оценивающе оглядела свое отражение. Ну, вроде с лицом все нормально. Итак. Вдох-выдох – и вперед, на боевой пост, к компьютеру и телефону.

Телефон не звонил. Ирада поднималась по лестнице пешком, потому что денег на фитнес-центр нет, а талия должна быть стройной и бедра тоже. Вот уже и ее девятый этаж. Дверь тонкая, и, когда в квартире разрывается телефон, его истеричные трели прекрасно слышны на лестничной площадке. Она торопливо вытащила из сумочки ключи, открыла замок и вошла в дом. Чертова трубка лежит на столике в коридоре и даже не думает звонить. Рада пожала плечами и, сделав вид, что ей это совершенно безразлично, сбросила туфли и пошла в комнату. Она аккуратно сняла юбку и блузку, повесила одежду в шкаф, натянула любимую футболку, которая доходит ей почти до колен, грустно улыбнулась маминому портрету, который стоит на полочке серванта, и отправилась в кухню. Сварила себе зеленой фасоли и две сосиски, вернулась в комнату и, забравшись с ногами на диван, уставилась в телевизор. В конце первой сосиски телефон все же зазвонил. Душу Рады наполнило торжество. Ага! Раз Андрей все же звонит, значит, понял, что неправ, решил извиниться! Пусть не напрямую, но если он делает первый шаг…

Она уже была в коридоре и сняла трубку.

– Да? – Надо, чтобы голос звучал спокойно-приветливо. Ну, тут Рада мастер: два года работы секретаршей – и в любом состоянии она могла изобразить внимание, приветливую улыбку и заинтересованность.

– Ирочка, это ты? – Голос в трубке был совершенно незнаком, и это, несомненно, голос старого человека.

– Кто это? – растерянно спросила она.

– Ирочка, это Николай Андреевич.

– Николай Андреевич? – тупо переспросила Ирада.

– Да я, можно сказать, дядя тебе. Муж Терезы Арнольдовны.

– Ах да, простите, я вас не узнала.

– Детка, я хочу попросить тебя приехать.

– Что-то случилось?

– Да… Терезочку я похоронил…

– Как? Тетя умерла?

– Да, детка. И я хотел… Я болею последнее время. Надо бы передать тебе наследство. Она так велела.

– Конечно, я приеду. Что же вы сразу не позвонили, вам одному было трудно справиться с похоронами и остальным.

– Что ж теперь… Ты приедешь, детка?

– Да. – Девушка в панике подумала, что ее не отпустят с работы. Не станет Наталья слушать ее оправдания. Рада подняла глаза, взглянула в сторону комнаты, где на полочке стоял мамин портрет, и твердо сказала: – Я обязательно приеду, как только смогу купить билет. Только, пожалуйста, скажите мне ваш адрес и телефон, а то я могу не найти дом. Где-то у мамы записано, но…

– Да-да, пиши, Ирочка…

Остаток вечера Рада провела у телевизора. На одном канале пели и веселились, причем все те же лица, что и десять лет назад (демонстрируя не столько талант, сколько чудеса пластической хирургии), на другом канале стреляли и «мочили всех», а на третьем серьезные дядечки и тетечки с умными и оттого усталыми лицами в который раз пытались ответить на вопросы «Кто виноват?» и «Что делать?». И ситуация с поисками ответов выглядела так же безнадежно, как во времена Ивана Сергеевича Тургенева. Собственно, каналов было больше трех, но это ничего не меняло. Рада в конце концов остановилась на каком-то старом фильме. Фильм показывали в миллион сто первый, наверное, раз, к юбилею актера. Рада вспомнила, как они смотрели этот же фильм вместе с мамой, и тихонько похлюпала носом. Потом решила думать о дне сегодняшнем, но и тогда мысли ее остались печальны. После смерти мамы тетя Тереза стала для Рады единственным родным человеком. Они никогда не были близки, виделись всего несколько раз, потому что тетя жила в Калининграде, а ее сестра Клара с дочкой Ирадой – в Москве. Но все же мысль о том, что кто-то о ней думает и помнит, согревала сердце девушки. Приехав на похороны Клары, своей младшей сестры, Тереза почти не плакала. Она лишь старалась как можно больше времени находиться рядом с племянницей, а перед отъездом сказала:

– Я, если нужно, все для тебя сделаю. Ничего, что мы мало общались. Ты обязательно должна помнить, что я у тебя есть.

Рада кивнула, она тогда плохо воспринимала происходящее. Но тетя слов на ветер не бросала. Раз в месяц она звонила в Москву, а еще они с Ирадой стали переписываться по электронной почте. В письмах этих не было ничего особенного. Так, обычные вопросы вроде «Ты как? Хватает ли денег? Получил ли твой молодой человек повышение?». Но интерес тети к ее жизни позволял Раде не чувствовать себя совсем одинокой. Пусть и далеко, но есть родной человек, который думает о ней, волнуется. Девушка тоже регулярно интересовалась здоровьем Терезы и ее мужа, но тетка всегда отвечала, что все «неплохо и слава Богу». Иной раз упоминала о работе или о том, что происходит в городе. Рада все собиралась поехать в гости – Тереза Арнольдовна очень звала, писала: «Обязательно приезжай, детка. Берега нашего моря янтарные, и здесь есть все, чтобы такой молодой и общительной, как ты, не было скучно. Знаю, что природа в твоем возрасте не главное – но и кафе и дискотек тут достаточно». Рада обещала… но так и не собралась… В Турции ведь теплее, и солнца больше, и вода голубее, чем на Балтике.

А теперь вот и тети Терезы не стало, и никто не ждет ее на Янтарном берегу.

На следующий день все получилось именно так, как Рада и предполагала. Наталья, курсировавшая по коридору вдоль открытых дверей, услышала, как девушка просит в отделе кадров отпуск.

– Куда это ты собралась? – Жена шефа вплыла в кабинет, распространяя запах безумно дорогих духов, от которых у Ирады болела и кружилась голова. Мадам не обратила ни малейшего внимания на Катерину Сергеевну, начальницу отдела кадров. А девочки, сидевшие в противоположном углу, вообще сжались в комочки так, чтобы спрятаться за мониторами и никак не выдать своего присутствия.

– У меня умерла тетя, – деревянным голосом повторила девушка. – В Калининграде. Вчера позвонил ее муж. Я должна поехать туда и помочь ему. Он пожилой и не очень здоровый человек.

– Наследство поедешь оформлять? – Тонко выщипанные брови вздернулись. – Так, может, тебе, как богатой наследнице, работа больше и не нужна? Вот так взять и «мне надо уехать!», а кто за тебя работать будет?

– Я заменяла Раису Петровну, когда та болела, – ответила Ирада. – Она могла бы теперь подменить меня на неделю.

– Она личный помощник генерального директора и не может крутиться как белка в колесе, отвечать на дурацкие телефонные звонки и печатать кучу бумаг.

– Я могу подать заявление об уходе, – неожиданно для самой себя выпалила Рада. – Это решит проблему?

– Ирочка, что же вы… – Катерина Сергеевна вскинулась было, но, взглянув на Наталью, умолкла. Ей было искренне жаль девочку, и она, само собой, дала бы ей отпуск, но… Но не она тут хозяйка.

Меж тем глаза у жены шефа вспыхнули, как у кошки.

– Ах вот как! Мы, оказывается, такие гордые? Такие решительные? Нам не нужны рекомендации и работа? Тогда пиши! Пиши заявление немедленно! Только предупреждаю – чтобы я тебя тут больше не видела! И ни копейки не получишь, поняла? Ни копейки! Никаких там выходных пособий и прочих глупостей!

Ирада присела на стул и взяла чистый лист бумаги. Она начала писать заявление об уходе молча, ровным почерком, решив не унижаться до скандала с мерзкой бабой. Отольется ей когда-нибудь. Не зря поговаривают, что шеф завел любовницу.

Наталья, посверкав глазами, но не встретив отпора, фыркнула и вылетела из комнаты. Начальница отдела кадров, вспомнив что-то, встала, тихонько сказала Раде: «Не уходи никуда, я сейчас», – и выскользнула в коридор.

Она вернулась буквально через пять минут, вынула из папки конверт и ведомость. Нервно оглядываясь на дверь, сказала:

– Расписывайся скорее, это зарплата за последний месяц.

– Но она же…

– Бухгалтер скажет, что ты с самого утра деньги получила. Кто же знал, что тебя уволят! Пособие по увольнению она тебе, конечно, не даст, но хоть свои заработанные забери.

Ирада поблагодарила, расписалась в ведомости, которую Катерина Сергеевна тут же спрятала в папку. Деньги она пересчитывать не стала, просто убрала в сумочку. Потом вернулась на свое рабочее место.

Она печатала новое штатное расписание, когда на пороге приемной появилась Наталья.

– Ты почему еще здесь? – Аккуратно выщипанные брови взлетели под светлую челку, руки неудержимо поползли к бедрам: принять позу торговки-скандалистки.

– Но я же не могу вот так уйти, – удивилась девушка. – Люди звонят… И Святослав Алексеевич к обеду должен подъехать.

– Вот и будет ему сюрприз! Давай, собирай манатки и выметайся, ясно? Чтобы через пять минут тебя тут не было! А не то прикажу охране вывести тебя вон.

Каблуки мадам уже звонко цокали по коридору, а Рада все еще смотрела на дверь. Ну не дура ли? Ведь дело ее мужа пострадает: кто будет к телефону подходить, на звонки отвечать, посетителей встречать? Что за фирма без секретарши? Впрочем, раз дело дошло до угроз, надо уходить. С этой чокнутой станется натравить на нее своих качков.

Ирада открыла ящик стола и принялась собирать в пакет личные мелочи: кружку, чай, учебник английского, пару журналов. Коробку конфет, которую вчера презентовал ей кто-то из клиентов, она решила по дороге занести Катерине Сергеевне. Они с бухгалтерами чайку попьют, когда Наталья умотает куда-нибудь.

Так, остались туфли на удобном каблуке и палантин, который она иной раз накидывала, если кондиционер вдруг начинал работать с излишним энтузиазмом. Все в пакет – и до свиданья всем. Раиса Петровна чуть не плакала: она искренне огорчилась тем, что такая милая, воспитанная девочка уходит. Неизвестно еще, кого возьмут на ее место.

Девушка попрощалась со всеми сослуживцами, благо мегера сидела у себя в кабинете и ворковала с кем-то по телефону. Благодаря редкому имени Ираду звали по-разному: кто-то Ирой, кто-то Радой. И теперь сотрудники и сотрудницы, которые, общаясь по электронной почте, уже были в курсе увольнения, выскакивали в коридор и, посматривая в сторону кабинета Натальи, торопливо говорили:

– До свиданья, Ирочка, так жаль, что ты уходишь.

– Пока, Рада, удачи тебе!

– Надеюсь, что на другом месте больше повезет!

– Не расстраивайся, Ирада, любые перемены к лучшему!

Девушка кивала, улыбалась и благодарно отзывалась на любой вариант, хотя ей больше всего нравилось имя Рада. Так звала ее мать и на вопрос девочки, почему ее назвали таким сложным, непривычным русскому уху именем, отвечала: «Потому что оно похоже на слово „радость“. А ведь ты – моя радость».

И вот Рада уже идет по улице, немного растерянная от собственной свободы и нежданно наступивших в ее жизни перемен. Начало сентября почти не отразилось на городе: Москва была по-летнему тепла и солнечна… хотя многие сказали бы, что в городе ужасно пыльно и жарко. Люди уже обрели загар, и многие изо всех сил старались его продемонстрировать, оголяясь по максимуму. Над улицами висела туманная пелена: пыль и смог делали перспективу чуть смазанной, а краски окружающего мира не слишком яркими. Не спеша девушка шла по улице к метро, улыбаясь солнышку, отмечая интересные новинки в витринах и рассматривая прохожих. «Ах, какие туфли роскошные на той тетке… На мне бы эта кофточка смотрелась лучше… Ого, он чуть шею не вывернул, глядя мне вслед… впрочем, даже если бы попытался познакомиться, я бы его отшила – староват и почти лысый». Рада села за столик кафе и некоторое время делала вид, что смакует посредственный капучино, за который тут драли безбожные деньги. Но приятно сидеть вот так, зная, что не надо никуда спешить и что завтра никто не будет придираться по пустякам. Сама себе хозяйка, пусть и временно! Здорово! Она допила кофе, еще немножко посидела просто так, лениво и бездумно разглядывая текущий мимо людской поток. Потом решила, что если хочет добраться до дома, пока не начался час пик, то самое время двигаться, и поднялась с места.

Решительно, почти печатая шаг, прошла Ирада мимо «Атриума», твердо повторила себе, что никакие распродажи ей сейчас не интересны – не ко времени. Неизвестно, что там в Калининграде. Возможно, придется помогать дяде деньгами… Так, где тут у нас авиакассы? Ага, вот. Конечно, на поезде было бы дешевле, но ведь это через границу, а значит, нужны визы. Да и долго слишком.

Некоторое время Рада озадаченно переминалась неподалеку от окошечка авиакассы, не в силах решить, брать ли билет туда-обратно или только туда. Потом подумала, что раз работы нет, а Андрей все равно не звонит, то и торопиться домой не стоит. И купила билет в один конец. Самолет вылетает сегодня же поздно ночью, а потому билет ей достался со скидкой. «Так даже лучше, – решила девушка. – Собраться успею, а времени на беспокойство и тревогу не останется».

Она вернулась домой, поела и принялась прибираться. После того как два года назад умерла мама, Ирада живет одна, так что если она оставит в своей небольшой «двушке» полный бардак, никто, кроме нее, этого не увидит. Но все же так нехорошо, как-то даже перед собой неудобно. Поэтому она вытерла пыль, вымыла полы, перестирала немногое белье, скопившееся в тазике в ванной. Нашла в шкафу майку Андрея и вдруг разревелась. Он не звонит, и это ужасно. Это значит, что она осталась совсем одна.

Они с Андреем познакомились года три назад. Крепко сбитый, светлокожий, рыжеватые волосы, серые глаза, чуть вздернутый нос – симпатичный парень, но во внешности ничего особенного. Он работал на каком-то предприятии специалистом по наладке холодильного оборудования. Рада была удивлена, увидев в его ванной комнате целый арсенал средств по уходу за руками. Андрей тщательно следил за ногтями и пользовался кремами, чтобы не походить на работягу.

Родом молодой человек был из Челябинска. Окончил там техникум, отслужил в армии. В Москве смог устроиться на приличную работу и, понравившись начальству, поступил на вечерний в институт. К моменту встречи с Радой Андрей уже учился на последнем курсе и очень рассчитывал после получения диплома о высшем образовании перейти на должность менеджера, то есть стать «белым воротничком».

– Я, понимаешь, ценный специалист, – объяснял он Ираде. – Установки знаю все, какие у нас покупают и производят. Слежу за новинками, между прочим. Менеджеров-то в любой конторе пруд пруди, но такого, чтоб знал, что к чему, и разбирался в железе, – я один. Вот увидишь, через пару лет стану начальником отдела закупок.

Познакомились они на шашлыках у подружки на даче. Андрей понравился девушке умением пить умеренно и не пьянеть, обстоятельностью и чистоплотностью. И еще он мог поддержать разговор практически на любую тему. Позже она поняла, что молодой человек помешан на планировании и широкий кругозор был лишь частью плана продвижения вверх, к благосостоянию и руководящей должности. Андрей смотрел все хоть сколько-нибудь достойные киноновинки или, по крайней мере, читал на них рецензии, чтобы иметь возможность перемолвиться с шефом парой слов о последнем фильме братьев Коэн, а с ребятами обсудить новый боевик Бондарчука. То же и с книгами: читал Андрей не так уж много, но только то, что могло пригодиться в дальнейшем. Как-то Рада увидела среди его бумаг затертую газетную вырезку: «Сто книг, которые вы должны прочесть, чтобы считаться образованным и эрудированным человеком». Андрей продвигался по этому списку с завидной методичностью и уже перевалил за шестой десяток. В той же статье имелись инструкции, как именно нужно читать книги. «Обязательно просмотрите предисловие, – наставлял автор статьи будущих эрудитов. – Это даст вам общее представление о книге и поможет понять содержание, если оно окажется слишком сложным для вас. Заведите специальную тетрадку и после прочтения выписывайте в нее по паре ударных фраз или оригинальных мыслей из каждой книги. Тетрадь время от времени просматривайте и вплетайте в свою речь высказывания мудрых. Это заставит людей считать вас не просто человеком читающим и образованным, но и думающим». Ирада нашла и тетрадочку с цитатами. Ей это показалось трогательным и забавным, она посмеялась и рассказала об этом маме. Та вздернула брови и пробормотала, что это как-то… похоже на программирование робота. Они тогда поспорили. Ирада защищала Андрея, доказывая маме, что вовсе не плохо, когда человек знает, чего хочет, и упорно идет к своей цели.

– А было бы лучше, если бы он все деньги тратил на гулянки или копил бы на машину навороченную, а о завтрашнем дне не заморачивался? – горячилась она.

– Нет, я не к тому… – Мама качала головой. – План – это хорошо. Планирование – основа успеха, этому нас еще в школе учили… но вот расчетливость – качество двоякое. Не хочу ничего сказать про твоего Андрея, мы, в конце концов, только по телефону разговаривали, и я его в глаза не видела, но от расчетливости до бездушности только один шаг. И ты не боишься стать пунктом в его плане достижения благосостояния?

– Ой, мама! Ну ты просто смешная! Какое благосостояние? Да он зарабатывает прилично, больше тебя. А я вообще учусь, и моих лаборантских хватает… да ни на что их толком не хватает!

– У нас есть квартира, а для мальчика из провинции московская прописка и квартира – это немало, – упорно гнула свое мама.

После этих слов Рада обиделась, и мама стала извиняться: она не хотела плохо говорить о ее молодом человеке, просто любая мать переживает, и пусть Ирада сама решает, лишь бы была счастлива.

– Ты так говоришь, словно я за него замуж собираюсь! – возмущенно воскликнула девушка.

– А что, если он позовет, ты откажешься? – быстро спросила мама.

– Не знаю, – честно ответила Рада.

Андрей ей нравился. Очень. Что плохого, если у человека есть цель в жизни? У Андрея такая цель имеется. Он никогда не скрывал, что хочет стать богатым человеком, и для этого он много работает, занимается самообразованием и следит за собственным здоровьем. Он всегда был приветлив, неброско, но прилично одет. Глядя на других, Ирада все больше убеждалась, что ее Андрюша – мечта, а не парень. Он снимал комнату в Марьине, и Рада не раз подумывала, что надо бы предложить ему переехать к ним с мамой, но каждый раз откладывала это решение. Ей было неловко, что мама неизбежно будет слышать их охи и вздохи по ночам, сталкиваться с Андреем в ванной, готовить любимое им мясо. Мама вряд ли будет так уж сильно возражать, сама же сказала – главное, чтобы Ирада была счастлива. Но как-то все не с руки было ломать налаженный быт; девушка просыпалась утром в своей постели, в обнимку с плюшевым мишкой, мама целовала ее в нос по дороге в ванную, а потом готовила завтрак, и они вместе ели мюсли, или йогурты, или еще что-ни будь легкое и пили вкусно пахнущий кофе. Собирались на работу, меняясь помадой или одалживая шарфик или сумочку… И Рада опять откладывала предложение о переезде, потому что им так хорошо вдвоем с мамой!

А потом случилась та ужасная авария: маршрутка, в которой ехала мама, столкнулась с грузовиком и перевернулась на шоссе. Ирада осталась одна.

Андрей ей тогда очень помог. Он взял на себя все организационные моменты, похороны и поминки прошли очень достойно. И еще он переехал жить к Раде, решительно заявив, что не может оставить ее одну.

– А потом, когда пройдет положенное время и ты успокоишься, мы поженимся.

И она согласно кивнула, не чувствуя ничего, кроме горя и благодарности к человеку, который не бросил ее.

Они прожили вместе почти два года. Ирада получила диплом, но работу особо долго не искала и устроилась секретаршей. Андрей купил машину – подержанную иномарку, но в приличном состоянии. Они жили как семейная пара, и он не раз предлагал узаконить отношения, но девушка все откладывала и откладывала свадьбу, сама не зная почему.

Впрочем, это неправда, она прекрасно знала, почему тянет с ответственным решением. Брак – это обязательства. Выйти замуж за Андрея – значит принять на себя обязательства стать частью его плана. А именно этого Рада боялась. То, чем она хвалилась перед мамой и считала огромным достоинством своего молодого человека, через два года совместной жизни начало порядком действовать ей на нервы. Целеустремленность Андрея, а также его пристрастие к экономии и стремление все контролировать вызывали у Рады противоречивые чувства. Иной раз гордость – он такой умный, именно такие люди добиваются своего. Но порой накатывало раздражение и по-детски упрямое желание сделать наперекор. Например, когда они ходили по магазину со списком и он покупал только то, что нужно, и никогда – что хочется.

Или проблема с подарками. Ирада обожала выбирать подарки подружкам. Симпатичные вещички, милые пустячки или нужные в хозяйстве вещи, если речь шла о семейной паре. Но у Андрея имелась коробка с сувенирами. Часть из них составляли невостребованные подарки, принесенные кем-то из знакомых. Кое-что, например наборы бокалов, он покупал по случаю – на распродаже – и складывал, имея в виду приближающийся праздник. И он всегда настойчиво советовал Раде подыскать подходящий подарок в этой коробке, а не тратить деньги на всякую чушь. Из-за его планирования и ее страсти к экспромтам они и поссорились.

Не сказать, чтобы Рада была необузданной или совершенно без руля. Да ничего подобного! Обыкновенная девушка, довольно быстро научившаяся считать деньги, потому что они заработанные. Но иной раз какой-нибудь безрассудный порыв приносил ей столько удовольствия, сколько никогда не дарило хорошо подготовленное действие. Не важно, о чем речь – о покупке ли, походе в театр, прогулке или поисках работы. Андрей таких экспромтов не одобрял, и Рада довольно быстро научилась тихо радоваться таким моментам в одиночестве.

Однажды, когда Наталья – жена шефа – начала придираться к девушке, Рада вернулась вечером домой и заявила:

– Увольняюсь к чертовой матери! Это же немыслимо – терпеть такое!

Андрей поднял голову от книги и спросил:

– Ты нашла новое место?

– Нет, но что-нибудь подвернется.

– Так рассуждать неразумно. Уходить надо куда-то. И желательно на бо́льшую зарплату. Потерпи и потихоньку ищи работу. Вот когда найдешь – тогда и уволишься.

Само собой, она стала возражать, разговор пошел по кругу, и все эмоции девушки разбивались о железную логику Андрея: найди работу, потом увольняйся.

Это было месяц назад. Ирада разослала резюме, но поступившие предложения были не слишком привлекательны, и Андрей опять настойчиво посоветовал ей потерпеть. Да, это, наверное, было разумно. Но как же неприятно! И нервы выматывало! Однако Ирада терпела, сжав зубы, считая до ста, лишь бы не отвечать Наталье на бесконечные придирки и хамство.

Потом случился еще один эпизод. Она прибежала домой радостная: после работы заглянула в «Атриум», а там, в приличном магазине, идет распродажа.

– Там такие куртки кожаные – это нечто! Давай завтра после работы встретимся и вместе сходим, – щебетала Рада.

– У тебя три куртки, – заметил Андрей удивленно. – Куда четвертую?

– Да это тебе! Ну, то есть если деньги останутся, то я бы тоже не отказалась. Там такая есть травяного цвета курточка… Но прежде всего мы должны купить тебе на осень нормальную одежду. Ты же теперь почти менеджер (начальник уже пообещал Андрею повышение) и должен хорошо одеваться.

– Я купил куртку прошлой осенью и только забрал ее из чистки. Она в совершенно нормальном виде.

– Да ну, у тебя сейчас простая тканевая куртка, а будет кожа! Что ты сравниваешь?

– Нет, – он решительно покачал головой, – это не имеет смысла. Все цены в этом твоем «Атриуме» завышены так, что никакая распродажа их не покроет. Кроме того, в расходах на этот год куртку я не планировал. Куплю ближе к весне, когда будут настоящие зимние распродажи.

Девушка растерялась. Он даже не стал спорить. Сказал «нет» и вернулся к чтению как ни в чем не бывало. И читает ее благоверный не что-нибудь, а «Фауста» Гете. Само собой, по списку. Рада закусила губы. Не может быть, чтобы она разозлилась на своего мужчину. На него абсолютно не за что злиться! Он все делает правильно, даже придраться не к чему: он пришел с работы вовремя, принял душ, переоделся в домашнее. Поел и посуду за собой помыл. Читает на кухне, потому что здесь свет падает на книгу с левой стороны, как и должно быть. Он подстрижен, аккуратен и спокоен. И он просто невыносим!

И тут Ираду понесло. Все как-то сложилось в одно: постоянная нервотрепка на работе, невозможность потакать своим маленьким женским слабостям, страх перед будущим и бог знает что еще – и вылилось буквально в истерику. Она устроила классическую сцену: назвала Андрея бездушным роботом, человеком-арифмометром.

– Неужели ты не прочел ни одной книги помимо этого дурацкого списка? Просто потому, что тебе стало интересно? Не купил ни одной вещи просто потому, что она тебе понравилась? – вопрошала девушка. Она металась по комнате, не в силах сесть и успокоиться, еще больше раздражаясь от его удивленного вида. И наконец самый главный вопрос, который подспудно мучил ее все это время, тоже сорвался с языка: – А я? Я тоже часть плана? Москвичка с квартирой? Я тоже часть плана? Или ты все же любишь меня? А что будет, если я завтра забеременею? Просто так, вне плана? Если мне хочется ребенка? Ну, скажи, что?

Она вглядывалась в лицо Андрея, слыша свое бешено бьющееся сердце. Внутри кто-то жалобно голосил: «Истукан чертов, скажи, что ты меня любишь! Что я для тебя единственная и что ты готов любить меня такую, какая я есть, – взбалмошную и бестолковую. И все у нас будет хорошо».

Но Андрей внимательно оглядел ее и встревоженно спросил:

– Надеюсь, насчет беременности это была шутка? Сейчас мы не можем позволить себе ребенка.

Это Раду добило. Она велела ему уходить. Убираться. Просто вот так – «пошел вон из моего дома». Он опять взглянул на нее удивленно и с упреком, методично собрал свои вещи и ушел. И с тех пор не звонил. Ни разу. Просто вычеркнул ее из плана, из своей жизни. Зачем время терять на непредсказуемую девицу.

Перестав всхлипывать, Рада решила все же, что нельзя уехать просто так, ничего не узнав. Сразу звонить Андрею она не решилась и набрала телефон Скво, на даче которой познакомилась с Анд реем. Вообще-то родители нарекли девушку патриотично-исконным именем Прасковья, но черные прямые волосы и полная невозмутимость фигурантки вызвали из глубин детской памяти приятелей книжки про индейцев, и Прасковья еще в средних классах школы получила кличку Скво. Сама Прасковья не возражала, понимая, что альтернативным вариантом вполне может стать что-нибудь совсем уж посконное, типа Парашки, так что пусть лучше Скво. По мнению одноклассников, Скво была с «сильно в другую сторону резьбой», потому что всю жизнь интересовалась исключительно магией и половину времени пребывала в полусонном состоянии, словно где-то в другом мире. Однако загадочность, цельность и упертость девицы вызывали некое уважение, а если учесть наличие часто пустующей квартиры и дачи – то понятно, что Скво пользовалась в классе репутацией Центра единения. Когда славные школьные годы закончились, она по-прежнему охотно собирала у себя одноклассников, разбавляя их вновь приобретенными знакомыми и друзьями их друзей.

Вот и в тот раз, когда Рада познакомилась с Андреем, на даче Скво толклось немерено народу. Еду и выпивку везли свою, потому что хозяйка такими вещами не заморачивалась. Еще были гитары и вполне приличный музыкальный центр, шашлыки и много вина. Дача представляла собой здоровенный деревянный дом, двухэтажный и довольно старый, но сложенный на совесть. Старый поселок потихоньку обживали нувориши, но часть бывших дачников еще держалась, а потому здесь встречались интеллигентные старушки и дядьки с военной выправкой, колокольчики у дверей и цветные стеклышки в окнах, дороги были гравийные, но вполне проезжие.

А еще в поселке сохранилось много садов и сирени. Конец мая – начало июня – время мечтаний, когда лето только настает и кажется, что тепло и зелень бесконечны и обязательно что-то хорошее успеет случиться до наступления холодов и дождей. Большой участок Скво, обнесенный почти невидимой сеткой-рабицей, был засажен сиренью. Старые могучие кусты переплетали ветви, образуя аллею от дома до площадки с мангалом и летней кухней. Вдоль забора тоже все было зелено, и вообще тут никто не сажал роз и прочей чепухи. Смородина, крыжовник, ирга и вишни росли вперемежку с акациями и шиповником, березками и яблонями, образуя неожиданные полянки и укромные местечки. В тот вечер в просторной беседке собралось человек двадцать, Рада оказалась за столом рядом с Андреем, он все подкладывал ей шашлык и занимал разговором. Пил мало, зато смотрел внимательно и, когда стало вечереть и, соответственно, холодать, скинул джинсовую куртку и набросил на плечи девушки.

После ужина они попробовали было погулять, но даже на участке в двадцать соток оказалось трудновато отыскать угол, не занятый целующимися парочками. Тогда Андрей предложил сходить на речку.

– Боязно ночью как-то, – растерянно пробормотала Рада.

– Какая же это ночь? Десять часов всего. И тут нечего бояться – поселок тихий. Пошли, здесь недалеко.

И они пошли. Речка и правда оказалась близко. Ее едва видно было в высокой траве, да и не полезли они вниз по склону, потому что бежала вода в овраге. Нашли поваленное дерево и сидели, слушая соловьев и глядя на звезды. И разговаривали. Вернулись часа через два, когда Рада окончательно устала и замерзла. И опять же оказалось, что все места и лежаночки в доме разобраны. Смеясь, Андрей устроил ее в большом плетеном кресле, укрыл пледом, а сам куда-то ушел. Рада продремала часов до семи утра, а потом поползла в кухню ставить чайник – пить после вчерашнего мяса хотелось неимоверно. Андрей спал, сидя за деревянным кухонным столом и положив голову на руки. Раде ужасно трогательным показался этот сильный парень, который так ненавязчиво вел себя вчера, а теперь спал, словно мальчишка, умучившийся уроками. Она протянула руку и провела ладонью по коротко стриженным светлым волосам. Он вздохнул, поднялись широкие плечи. Открыл глаза и посмотрел на нее сонно. Поймал ладонь и, поцеловав, лег на ее руку щекой. Раде приятна была ласка, и смешно стало, потому что щека кололась. Он опять закрыл глаза и пробормотал:

– Отпущу, если пообещаешь накормить добра молодца.

– Клянусь.

– А напоить?

– Чай или кофе?

– Чай, крепкий.

– Ну, отпускай тогда, пойду скрести по сусекам.

Он опять улыбнулся, еще раз поцеловал ее ладошку и сказал:

– Давай, красна девица, готовь, а я пойду умоюсь пока.

Рада обшарила холодильник, быстро сваяла омлет с сыром и зеленью и заварила чай. Еще успела умыться из кухонного крана и нанести на лицо минимум косметики, чтобы выглядеть не совсем засоней и растрепой. Потом они завтракали, он проводил ее до дому и на следующий день позвонил и пригласил в клуб.

Вот так все и началось. Нормальный роман, вполне перспективный, только оборвался он как-то быстро и сразу, и теперь Рада никак не могла поверить, что отношения их действительно кончились. Честно сказать, мысленно она уже прокрутила несколько сценариев, взятых – пусть и бессознательно – из дамских журналов. «Надо все обсудить, – говорила она себе. – Мы слишком мало разговаривали. Если объяснить ему, что для душевного комфорта мне необходимо то-то и то-то, и подчеркнуть, что я для него поступаюсь многим, то он же просто обязан будет пойти мне навстречу». Ах, как хорошо все всегда написано в статьях, спрятанных под глянцевыми обложками! «Десять правил, как завести знакомство», «Десять правил, как удержать любимого», «Если хотите удачно выйти замуж – следуйте нашим советам!», «Как удержать мужа» и так далее и тому подобное. Советы на все случаи и этапы жизни. И так хочется им верить! Ну ведь разумно все написано и логично обосновано. И почему же он не поймет, если ему объяснить вот такими же словами? А ведь он не поймет. И не только потому, что не читал эту и подобные ей статьи. А просто потому, что ему это не надо. Не надо и все. Что и стало для Рады очевидно буквально через пять минут телефонного разговора с подругой.

Некоторое время девушки мирно щебетали, обсуждая погоду, распродажи и общих знакомых. Потом Скво напрямик спросила:

– Значит, ты с Андрюшей реально разошлась?

– Ну… – протянула Ирада.

– Если хочешь обратно отыграть, то придется потрудиться. Он уже некоторое время клинья к Насте подбивал, а вчера она мне позвонила и час ворковала: «Мы с Андрюшей ходили в театр, да мы с Андрюшей тут выбирали новые обои для кухни». Я так поняла, что он к ней переехал.

– Это какая Настя? – деревянным голосом спросила Рада.

– Ну, светленькая такая, с косой. Смышляева. Папенька у нее владелец каких-то магазинов. То ли мебельных, то ли ремонтных.

– А-а, – протянула Ирада, – ясно. Ну, если Насте я еще могу конкуренцию составить, то папеньке ее вряд ли. Так что пусть уж… Пошел он к черту!

– Ну и правильно, – мирно согласилась Скво. – А вот кстати, Борька обещал в отпуск приехать. Увидимся, компанию соберем.

– Не получится, – почти мстительно сказала Рада. – Я сегодня ночью лечу в Калининград.

Выслушав ее, Скво поахала, потом задумчиво протянула:

– Знаешь, я давно хотела закупиться аутентичным янтарем. Он все-таки камень целебный, и вообще, отдохнуть бы. Ты как устроишься – позвони. Я, может, подтянусь на бережок.

– Калининград не на побережье.

– Ну, гостиницы-то везде есть, найдем куда пристроиться. Но ты позвони, обещаешь?

Рада пообещала, и они распрощались.

Закончив разговор со Скво, Рада поняла, что ей нужно срочно выпустить пар, и ураганом прошлась по квартире. Перво-наперво она спустила майку Андрея в мусоропровод. Потом вымыла ванную и туалет, плитку в кухне, плиту и раковину. Пыль на шкафах и пол на лестничной клетке. Потом поняла, что зверски хочет есть, и приготовила себе совершенно неприемлемый с точки зрения диетологии ужин: омлет с сосисками плюс бутерброд с сыром. После того как Ирада все это слупила, запила чашкой чая и посмотрела на часы, оказалось, что уже девять. Пожалуй, пора собирать вещички и выдвигаться в сторону аэропорта. Она ехала сперва на метро – с чемоданом это сущее мученье: все толкаются, спотыкаются о ни в чем не повинный багаж и бормочут что-то нелестное. Потом, загрузившись в поезд-экспресс до аэропорта, Рада вздохнула с облегчением и даже купила какой-то очередной журнальчик в красивой обложке. Уже сидя в самолете, девушка сообразила, что прилетит в Калининград неприлично рано и, наверное, не стоит беспокоить пожилого человека в… сколько же это будет? Да, около пяти. «Ну, посижу где-нибудь в скверике», – решила она.

Пока самолет летел над бесконечными просторами нашей родины, а соседи шуршали газетами или спали, Рада думала о дяде и тете. Тетя Тереза была намного старше мамы. Мама вышла замуж, как она сама говорила, «за командировочного». Он был человеком веселым, но не слишком ответственным. Привез молодую жену в Москву, через год родилась Рада, а потом он завербовался на Север. Клара отказалась ехать с ним, но и возвращаться в Калининград не захотела. Тогда отец оставил ей квартиру и уехал. Больше они вестей от него не получали, и мама всегда говорила, что им и так хорошо – вдвоем. Тереза и Клара переписывались и изредка созванивались, но из-за большой разницы в возрасте – шестнадцать лет – настоящей близости между ними не было. Сама Ирада видела тетю три раза – один раз в детстве, когда ей было всего лет шесть и мама повезла ее на побережье Балтийского моря лечить привязавшийся после долгой зимы бронхит. Они погостили у Терезы буквально пару дней, а потом жили в Светлогорске. Дома осталась бережно хранимая с тех времен шкатулочка, наполненная кусочками янтаря, и мамины же янтарные бусы. Кстати, тогда Тереза была замужем за Клаусом. Рада почти не знала его, и память услужливо предложила вместо воспоминания картинку-фотографию из семейного альбома: Тереза и Клаус сидят за столиком кафе, а между ними маленькая Рада с немного растерянным лицом и в хорошеньком платьице. Тереза на этой фотографии выглядела едва ли не моложе мамы, а Клауса фотоаппарат запечатлел как седобородого и седовласого немного сутулого человека. Спокойный и молчаливый, он не произвел на маленькую девочку особого впечатления.

А потом они ездили на его похороны. Ирада училась тогда классе в седьмом. В этот раз она узнала, что муж Терезы был этническим немцем. Он был старше тети и считался крупнейшим специалистом по истории Калининграда. Вторую поездку Ирада помнила гораздо лучше. Во-первых, потому, что она впервые в жизни присутствовала на похоронах. А во-вторых, возраст был уже внятный и такой… впечатлительный. Остановились они у тети. Тереза Арнольдовна жила в трехэтажном доме, построенном еще немцами до войны. Там были высоченные потолки и очень много книг.

В эту встречу Тереза Арнольдовна произвела на девочку большое впечатление, а вернее, просто понравилась. Она была старше мамы, совершено седая, но волосы уложены аккуратно, на лице – ни следа слез, хотя мама не раз повторяла, что мужа своего она буквально обожала. Строгое черное платье прекрасно сидело на подтянутой фигуре. Суховатые пальцы отягощены несколькими старинными перстнями. Она цепко оглядела племянницу светло-зелеными глазами и, улучив момент, нашла время поговорить с девочкой. Рада не очень поняла цель расспросов, но честно и терпеливо отвечала на вопросы: часто ли она болеет, боится ли воды, есть ли у нее на что-нибудь аллергия и что ей больше нравится – солнце или луна? Вопросов было больше, также Тереза показывала девочке разные предметы, что-то давала подержать в руки, просила примерить браслет и, кажется, пару колец.

Мать, застав Раду за примеркой широкого ожерелья, недовольно нахмурилась и потребовала, чтобы сестра прекратила «свои фокусы». Тетя послушно забрала у девочки ожерелье, старинное бронзовое зеркало, в которое та смотрелась, и ушла. Мать некоторое время недовольно молчала, и, когда Рада, движимая любопытством и неясным чувством вины, принялась расспрашивать, а чем, собственно, занимается тетушка и кем работает, мать выпалила:

– Ведьмой, – потом, словно одумавшись, сказала: – Она историк, как и Клаус… был. Просто она очень увлекается всякими… старинными вещами. Ты не обращай на это внимания.

Сами похороны запомнились девочке пронизывающим ветром, отсутствующим выражением лица Терезы, которая смотрела на окружающих какими-то совершенно прозрачными, словно невидящими глазами. Потом, как водится, были поминки. Ирада помогала маме готовить, разносила блины и кутью, а потом сидела в уголке и слушала речи коллег Клауса и Терезы.

Само собой, говорили они про вклад покойного в восстановление Калининграда после войны и что он помогал спасать наследие города и многочисленные коллекции, спрятанные немцами. А когда понял, что отправленные в Москву ценнейшие экспонаты просто не доходят до хранилищ, растворяясь по пути, стал ратовать за создание местного музея. Клаус стал сотрудником, а потом замдиректора музея и во многом определял его работу. Уже заработав известность и авторитет историческими исследованиями, выбивал из властей деньги на восстановление собора и других исторических памятников. Он очень любил свой город, свой Кёнигсберг. Собирал не только исторические свидетельства, но и легенды и мифы, потому что уверен был: город живет не только зданиями и дорогами, но и атмосферой, сказками и былями и у каждого города обязательно есть свой фольклор. И даже хотел книгу издать с историями и мифами из фольклора Кёнигсберга-Калинин града и его окрестностей. Да вы сами знаете, как у нас трудно что-нибудь издать. Но материал он собрал богатейший. И конечно же коллеги не допустят, чтобы труды его пропали. Вот и Тереза Арнольдовна будет продолжать дело мужа…

Тереза кивала, чуть улыбалась одними губами и время от времени поглядывала на фотографию Клауса, стоявшую на буфете. Перед фото, как положено, стояла рюмка водки, накрытая хлебом. Тетя все время возвращалась глазами к снимку мужа, и тогда на лице ее вдруг мелькало растерянное и беспомощное выражение. Рада подумала, что она не может пока поверить в смерть Клауса.

В вечер перед отъездом тетя Тереза долго о чем-то говорила с мамой на кухне. Ираде казалось, что они спорят, но разобрать, о чем речь, она не смогла и уже почти заснула, когда мама и тетя пришли к ней в комнату. Тереза зажгла торшер и присела к девочке на диван. Мать стояла молча за ее спиной, недовольно поджав губы, но молчала.

– Я подарю тебе одну вещь, детка, – сказала Тереза. – Это очень старая вещь, она должна храниться в семье и передаваться из поколения в поколение, пока не выполнит своего предназначения. Она принадлежала Клаусу, и он оставил ее мне. Но у нас нет детей. Так что медальон теперь твой. С этими словами тетя сняла с шеи цепочку, на которой висел круглый серебряный медальон. Металл потемнел, и узор трудно было разобрать. Тереза надела его на шею девочки и погладила серебряный кружок ладонью, словно прощаясь.

– Не снимай его, – тихо попросила тетя. – И никогда никому не давай и не продавай. Он будет тебя беречь от всяких бед.

– Тереза, – предостерегающе сказала мать.

– Да-да, я помню и не стану морочить ей голову. Но она не обязана верить в то, во что верю я. А я верю и знаю, что он поможет и убережет… когда придет час. Обещай мне не снимать его, девочка!

– Обещаю, – прошептала растерявшаяся Рада.

Мама и Тереза ушли на кухню, а она лежала, скользя пальцем по сложному узору на теплом металле и удивляясь неприязненно-отчужденному выражению, которое сохранялось на мамином лице все время, пока Тереза рассказывала про медальон.

Ирада быстро привыкла к украшению. Единственное, купила цепочку подлиннее, чтобы медальон висел в ложбинке меж грудей и не виден был каждому любопытному. Рада девушка скромная и кофточки с глубоким декольте носит нечасто. Она не понимала знаков, нанесенных на медальон, не пыталась прочесть странные буквы. Воспринимала его как украшение и все. И вот теперь медальон возвращается туда, откуда уехал… девять… почти десять лет назад.

Глава 3

– А почему вы ничего не едите?

Ирада вздрогнула и уставилась на говорившего. В салоне самолета ей досталось место с краю, и через проход сидел симпатичный светловолосый молодой человек. Он улыбался и рассматривал Раду с очевидной заинтересованностью, но без нахальства.

– Не хочется, – честно ответила девушка, улыбнувшись в ответ. – Я перед отъездом спасала продукты, которые оставались в холодильнике… так что до утра мне точно хватит внутренних резервов.

– Ого! – хмыкнул парень. – Уважаю предусмотрительных людей.

– Хотите? – Ирада подвинула в его направлении пластиковый подносик с тем, что компания КЛМ называла поздним ужином. Видимо, люди из этой компании считали, что на ночь много есть вредно, а потому неудивительно, что здоровый молодой мужчина не удовлетворился скудной пищей.

– Вы мне жертвуете свой ужин? – задумчиво спросил молодой человек.

– Конечно, берите!

– Спасибо… только если вы после этого не станете считать меня своим врагом.

– А? – Ирада растерялась.

– Ну, знаете, как говорят: «Ужин отдай врагу».

Они вместе посмеялись, и Рада клятвенно заверила, что не станет считать врагом человека, съевшего вместо нее невкусный ужин. Она хорошенько рассмотрела соседа и решила, что он очень даже симпатичный: светлые волосы, голубые глаза, хорошего рисунка рот, твердый подбородок с ямочкой. Ирада инстинктивно поправила волосы и улыбнулась приветливо, зная, что от этого на щеках появятся милые ямочки. Они познакомились, и Алекс сказал, что впервые встречает девушку с таким необычным и торжественным именем. Рада дежурно улыбнулась: эту фразу она слышала множество раз.

В классе, где училась Рада, у нее имелся личный враг – противный мальчишка по имени Борька. Борис Ирзов. Сперва это был просто мелкий и сутулый ботаник, впрочем, даже на этой стадии мальчишеского развития задирать его особо никто не рисковал, потому что Борька, сочтя себя оскорбленным, начинал биться, как белорусский партизан и ниндзя одновременно. Не то чтобы он умел драться или сил резко прибавлялось, но на его худом лице вдруг проглядывало что-то сродни остервенению. И всем сразу становилось очевидно, что исход драки ему безразличен, но пощады он просить не будет. За это качество худой очкарик заработал солидную кличку Берсерк. А еще Борька умел делать четыре варианта контрольной по математике за урок и никогда не жадничал, а потому к старшей школе стал пользоваться у одноклассников неизменным уважением.

Но где-то класса с седьмого Ирзов доставал Раду, выискивая самые невероятные имена и называя ее то Юдифью, то Эсфирью, то Ариадной. Каждое имя сопровождалось историей, которой с интересом внимали окружающие. Особенно, помнится, всех впечатлил сюжет о Юдифи и Олоферне.

Борька, не поленившийся полазить в Интернете и почитать энциклопедию, в красках рассказывал затихшим одноклассникам, как ассирийский полководец Олоферн вторгся в Иудею во главе армии царя Навуходоносора. Навуходоносор поручил ему покарать обитавшие к западу от Ассирии народы за неповиновение; в их число попали и израильтяне. Олоферн осадил иудейский город Вестилуя и перекрыл жителям доступ к воде, обрекая их на медленную смерть. Тем временем молодая вдова Юдифь, стремясь спасти родной город, надела красивые одежды и отправилась вместе со служанкой в стан ассирийцев. Остановившим ее воинам Юдифь объявила, что собирается указать их полководцу легкий путь к захвату Вестилуи. Придя в шатер Олоферна, она рассказала ему, что израильтяне будто бы нарушили заповеди Бога, а значит, лишили себя Его защиты и обречены на поражение. Подчеркивая свое благочестие, она пообещала Олоферну помочь наказать отступников и провести его войско к Иерусалиму. За это Олоферн, восхищенный её красотой и мудростью, позволил Юдифи жить в его лагере. На четвертый день он устроил пир, на который повелел пригласить Юдифь.

Любуясь красавицей, Олоферн перебрал с вином и заснул. Когда слуги удалились из шатра, Юдифь обезглавила спящего Олоферна его собственным мечом и отдала отрубленную голову своей служанке, спрятавшей ее в мешок со съестными припасами. Затем израильтянки вернулись в город, показали голову горожанам, и те решили вывесить ее на крепостной стене. Лишившиеся полководца ассирийцы были обращены в бегство.

Поганец Борька не поленился и приволок из дома толстенный альбом с репродукцией какого-то итальянца,[3] где была изображена женщина в длинных одеждах и с мечом, попирающая ногой отрубленную голову. После этого сюжета Ирада дома ревела несколько дней подряд, потому что замучилась выслушивать от одноклассников предложения, чью голову она должна отрезать в первую очередь и что за это поиметь. Мама расстроилась и хотела даже идти в школу, жаловаться классной руководительнице, но Ирада, зная законы школы, уговорила ее этого не делать – могло стать только хуже. Однако, судя по тому, что скоро Борькины исторические параллели практически сошли на нет, все-таки Клара что-то высказала мадам Ирзовой на ближайшем же родительском собрании. В одиннадцатом классе до Рады наконец дошло, что Борька к ней неровно дышит, и тут уж она отыгралась на нем и за Фриду, и за Фрейю, и за всех остальных.

Впрочем, сказать, что она догадалась сама, было бы нечестно – на то есть подруги. А в подругах у Ирады ходила смешливая Надия, которая сразу после школы вышла замуж, была мужем упакована в длинное платье и глухой платок и перестала видеться с подругами. Может, ей просто было некогда: к двадцати годам у Надии было уже трое детей.

А еще была Скво – весьма разносторонняя девушка, пользовавшаяся редкой свободой, потому что родители у нее были люди творческие и всегда дико занятые. Мама пахала прибыльную ниву ландшафтного дизайна, а папа возглавлял какой-то фонд, служивший прикрытием для деятельности в России секты хаббардистов, и постоянно мотался то в Америку, то по России.

То ли в пику папе, то ли просто так Скво увлеклась мистикой. Она гадала подругам на картах, сперва на обычных, потом на Таро, знала все геопатогенные и прочие зоны Москвы, и где какое привидение живет, и как с ним можно пообщаться. Читала она исключительно литературу «по специальности», от сонника девицы Ленорман до мадам Блаватской, из-за чего имела проблемы с оценками по литературе.

Никто и предположить не мог, что из своего дурацкого увлечения Скво сделает вполне прибыльную профессию. Теперь она официально подвизалась в магическом бизнесе, составляя гороскопы, изготавливая амулеты, гадая и занимаясь прочими делами, позволяющими ей жить безбедно и, как она сама говорила, чувствовать себя нужной людям.

Именно Скво в одиннадцатом классе и сообщила Ираде, что Борька в нее влюблен, причем давно. Та фыркнула, но Скво, встряхнув темными длинными волосами и позвенев многочисленными браслетами, авторитетно заявила, что она раскладывала карты им «на судьбу» и получилось, что жизни их связаны. Ирада лишь плечами пожала: несмотря на все более мужские ухаживания, она Борьку всерьез не воспринимала – одноклассник-медалист казался ей экземпляром хорошо изученным, а потому совершенно неинтересным.

Борис поступил на мехмат, женился, в аспирантуре развелся. Они виделись редко, но Рада всегда была в курсе его жизни, потому что Скво от своего предсказания отказываться не собиралась и упорно информировала фигурантов о том, как там дела у второй «половинки». А в прошлом году Борис позвонил попрощаться: он уезжал по контракту в Америку.

Остаток пути – всего и лететь-то оказалось полтора часа – Рада и Алекс самым милым образом проболтали. После посадки Алекс подхватил свою сумку, и они вместе дождались выдачи багажа, хотя сам он сказал, что путешествует налегке. Рада с готовностью доверила молодому человеку свой объемистый чемодан. Он хоть и оснащен был колесиками, однако всегда имелись на дорогах какие-нибудь бортики и ступеньки, по которым не больно-то проедешь.

Они вышли из аэропорта со смелым названием Храброво, и Алекс спросил, как именно Рада планирует добираться до города.

– Такси берем или автобусом?

– Я бы поехала автобусом, – отозвалась девушка, решив, что вот так сразу с незнакомцем в такси садиться не стоит. Да и деньгами разбрасываться не следует.

– Тогда пошли на автобус, – легко отозвался Алекс, и они присоединились к недлинной очереди пассажиров, переминавшихся у остановки. Пока ехали в автобусе, молодой человек рассказал, что он аспирант-историк и едет в Калининград собирать материалы для своей диссертации. А Рада коротко сообщила, что едет к родственнику, который только что похоронил жену и теперь совсем один, так что надо будет то ли пожить с ним, пока не оправится, то ли просто помочь привести дела в порядок.

ЛИАЗ, чей почтенный возраст не располагал к высоким скоростям, катил по дорогам неспешно, и Рада искренне любовалась окружающей природой. Тронутые позолотой березы, сжатые нивы, луга, еще раскрашенные поздними цветами, яблоки в многочисленных садах. А кое-где на горизонте поднимались сюрреалистические конструкции ветряных мельниц.

ЛИАЗ выгрузил пассажиров на автовокзале Калининграда и, натужно всхрапнув мотором, уехал куда-то по своим автобусным делам.

– Куда теперь? – спросил Алекс.

– Мне нужно на улицу Соммера, только, наверное, сейчас слишком рано беспокоить дядю, все-таки пожилой человек, – нерешительно сказала Рада.

– А мне на проспект Мира, – бодро отрапортовал молодой человек. – Думаю, вы плохо знаете пожилых людей. Как правило, они встают рано и больше всего на свете не любят ждать. Так что вперед! – Он поставил на землю чемодан, чуть коснулся плеча девушки и нерешительно сказал: – Ирада, я не хочу показаться навязчивым… но вы здесь никого не знаете, как я понял. У меня есть люди, которые меня знают по работе, но приятелей тоже нет… Давайте обменяемся телефонами и адресами. Я обязательно вам позвоню, и, возможно, вы найдете время посидеть со мной в кафе и побродить по городу. А если возникнут проблемы, звоните не задумываясь – я помогу вам. Идет?

Рада согласилась, стараясь не выдать своей радости. Парень ей действительно понравился, и вот, похоже, она его тоже зацепила! Они достали мобильники и обменялись координатами. Убрав телефон в карман, Алекс решительно сказал, что намерен проводить ее до дома дяди и сдать с рук на руки.

Так он, собственно, и сделал. Молодые люди добрались до улицы Соммера, нашли нужный дом – старый, построенный, видимо, немцами: крупный кирпич, три высоких этажа под черепичной крышей, аккуратный палисадничек за низким кованым заборчиком. По-осеннему яркие кусты и лохматые астры. А впрочем, вот и розы еще цветут. Металлическая и явно довольно новая дверь снабжена домофоном, но, когда Рада повернулась к Алексу, чтобы попрощаться, тот покачал головой:

– Даже не думай. Этаж второй, но высокий. А лифта нет. Как ты чемодан потащишь?

Девушка кивнула. На домофоне имелись таблички с фамилиями, и Рада нажала ту, где было написано «Наперстков Н.А., Райнц Т.А».

Вскоре хрипловатый голос спросил:

– Кто там?

– Это Ирада. Я прилетела из Москвы.

Раздалось жужжание, и молодые люди вошли в темноватый подъезд и поднялись на второй этаж.

Николай Андреевич ждал подле открытой двери. Дядя оказался невысоким полноватым человеком, похожим на кого-то из старых актеров, Рада решила, что, пожалуй, на Леонова.

Он подслеповато щурился сквозь очки, пока девушка представляла ему своего спутника. Растерянно кивнул и пригласил заходить. Но Алекс отказался.

– Мне пора, – сказал он. – Поеду устраиваться, а то можно и без комнаты остаться. А в гостинице жить не по карману.

Они распрощались, и он шепнул Ираде:

– Звони, если что. – И побежал вниз по лестнице.

Ирада вошла в квартиру и огляделась. Как-то она не помнила совершенно ничего из прежнего интерьера. Впрочем, кажется, вдоль стен были шкафы? Или, будучи подростком, она просто не задумывалась о метраже и прочих прозаических деталях? Зато теперь Рада смогла в полной мере оценить все достоинства калининградской жилплощади. Да, это вам не московская панельная «двушка». Потолки никак не меньше трех метров, по периметру даже узкая полоска лепнины. Две солидные деревянные двери вели в комнаты и полукруглая арка – в просторную кухню. Пол – деревянные доски, покрытые лаком, светильники матового стекла, украшенные гроздьями желтых матовых шариков, удивительно похожих на янтарь; светлые, почти гладкие обои. Однако, подумала девушка, у тетушки был прекрасный вкус.

Словно угадав ее мысли, Николай Андреевич вздохнул и сказал:

– Вот, всего два года назад ремонт сделали…

Рада оставила чемодан в прихожей, и Николай Андреевич почему-то сразу повел ее в кухню. Рада с легкой завистью оглядела немецкую встроенную технику, удобный стол и стильные занавески на окнах. Она о таком могла только мечтать, и в ее московской жизни всегда находились дела и расходы более важные, чем ремонт кухни. Одежда, например, или горящая путевка в Египет. А уж туфли так и вовсе чистое разорение, порой денег до слез жалко! Но ведь девушка должна прилично выглядеть. Между тем дядя бестолково заглядывал в холодильник и гремел посудой. Говорил что-то про похороны, а потом вдруг повернулся к девушке и быстро спросил:

– А помнишь ли, детка, какой подарок сделала тебе тетя, когда ты приезжала сюда на похороны Клауса?

Ирада слегка опешила и подумала, что дядюшка, должно быть, не совсем в себе. Однако, ничего не говоря, вытащила из-под кофточки медальон. Николай Андреевич подошел поближе, приподнял очки и, щурясь, вглядывался в потемневший металл.

– Да-да, – сказал он наконец, – несомненно, это медальон Терезы. – Потом он схватился за чайник: – Что же это я, человек с дороги, а я и не угощаю ничем… Сейчас, детка, посмотрим, что нам Бог послал. Кажется, я вчера ходил в магазин. Или позавчера. Обычно Терезочка все покупала или давала мне список. Но я сегодня целый день дома, с работы отпросился, так что можем сходить на рынок и пополнить наши стратегические запасы… – Он опять открыл холодильник, задумчиво посмотрел внутрь. Потом полез в шкаф.

Взглянув на его растерянное лицо и дрожащие руки, Ирада сказала:

– Давайте я сама, а вы посидите. У вас, наверное, давление?

– Ну да, – покивал дядюшка. Он сел к столу и как-то словно обмяк. Разговор про болячки был для него привычным, и за несколько минут Рада прослушала полный отчет и теперь была вполне в курсе его анамнеза: несколько лет назад был микроинсульт, но в целом все ничего, только вот когда понервничает или перетрудится, давление поднимается. Но Терезочка всегда настаивала, чтобы он ходил пешком, потому что нагрузки физические все равно нужны, и всегда, смеясь, говорила: «Ты меня переживешь». Она, конечно, была на несколько лет старше, но всегда прекрасно выглядела, и он воспринимал ее слова как женское кокетство, а она вот, видимо, и правда знала… Вспомнив о своей утрате, Николай Андреевич смешался и замолчал, опустив голову.

Ирада торопливо поставила перед ним чашку чая. Еще она выставила на стол вазочку с пряниками, которая нашлась в шкафу, сахарницу и спросила, завтракал ли дядюшка.

Тот покачал головой, и девушка решительно углубилась в холодильник. Там имелись молоко и яйца, а также чуть-чуть масла и совершенно заветренный сыр. Вздохнув, она соорудила непременный омлет и поджарила на сковородке гренки.

Они поели. Взбодрившийся немного Николай Андреевич вполне внятно рассказал, что Тереза умерла в одночасье: занималась чем-то на работе, упала, и когда приехала скорая, то им осталось лишь констатировать мгновенную смерть. Сказали – обширный инсульт.

– На работе? – удивилась Рада. – Но сколько же ей было лет? Она вроде давно на пенсии.

– Что ж, на пенсию не очень-то проживешь, – вздохнул Николай Андреевич. – Да и не такой человек была моя Терезочка, чтобы сидеть дома и телевизор смотреть. Она работала и мне покою не давала.

– Вы вместе работали, да? – спросила девушка, собирая со стола посуду.

Николай Андреевич оживился и принялся рассказывать про Музей Кёнигсберга, старшим научным сотрудником коего он является много лет, «и Терезочка там же работала, перешла к нам из Музея янтаря, а до этого она заведовала библиотекой, но там стало тяжело, и я взял ее в свой проект». Да и не возникло у нее никаких проблем, потому что начинала она именно как музейный работник, еще с Клаусом…

Рада мыла посуду, стоя вполоборота к раковине и поглядывая на дядюшку. Николай Андреевич вполне оживился, руки перестали дрожать, и на лице появился слабый румянец.

– Наш Кёнигсберг, детка, город поистине уникальный, – хорошо поставленным голосом человека, привыкшего читать лекции, говорил он. – а-да, я знаю, что там, в Москве, его называют Калининградом. Но мы здесь все больше живем прошлым: и ради туристов, да и многим местным жителям так больше нравится. Поэтому для нас он – Кёнигсберг. Этот город был столицей Восточной Пруссии, здесь имелись богатейшие коллекции предметов искусства, невероятной ценности библиотеки. Многое пропало в годы войны и еще больше было разграблено позже, но, ты не поверишь, кое-что мы продолжаем находить до сих пор! Несколько лет назад среди строительного мусора было найдено несколько ценнейших артефактов!

А на Северной горе, в одном из старых фортов, нашлись ценнейшие экспонаты музейной коллекции Восточной Пруссии, которые долгое время считались утерянными. И кто знает, сколько еще кладов сокрыто в фортах и тоннелях, которые тянутся под городом.

В дверь позвонили, и Рада вопросительно взглянула на дядю.

– Думаю, это Владимир, сосед мой. Не забывает меня, заходит регулярно. Идем, я вас познакомлю.

Николай Андреевич пошел в прихожую, Ирада, вытирая руки полотенцем, – за ним.

Владимир оказался очкастым, крепко сбитым мужчиной. Темные с проседью волосы, короткая, аккуратно подстриженная борода. Джинсы, кроссовки, спортивная куртка.

– Я в магазин, Николай Андреевич, вам купить чего-нибудь? – Тут он увидел Ираду. – Здравствуйте!

– Доброе утро, – отозвалась девушка, улыбаясь.

– А вот ко мне племянница приехала, – радостно пояснил старик. – Хозяйничает.

– Ну и хорошо, – кивнул сосед. – Вам теперь повеселее будет. Так что насчет магазина?

– Я сама схожу, спасибо, – вмешалась Рада, решив, что холостой мужчина все равно ничего путного не купит. Почему-то она сразу поняла, что Владимир холостой. И не только из-за отсутствия кольца на пальце. Бородач кивнул, сказал, что попозже занесет Николаю Андреевичу одну очень интересную статью, и откланялся.

Когда они вернулись в кухню, Николай Андреевич принялся рассказывать о Володе. Ирада кивала, но слушала невнимательно. Само собой, дядюшка подробностями личной жизни соседа не интересовался, знал только, что живет он один. Работают они в соседних отделах музея, и Володя, по словам Николая Андреевича, считается прекрасным специалистом, просто очень многообещающий ученый. Его докторская вызвала большой отклик в научной среде. «Да и нам с Терезочкой он почти как сын, столько лет рядом прожили…»

Николай Андреевич замолчал, вдруг взглянул на Раду как-то растерянно, покраснел, а потом неловко спросил:

– Ты надолго приехала? Рада растерялась и выпалила:

– Не знаю. Некоторое время они смотрели друг на друга, не зная, что сказать. Потом девушка вздохнула, села к столу и принялась рассказывать:

– Я уволилась с работы. Начальница меня невзлюбила, понимаете? И даже не начальница, а жена шефа, что самое обидное. То ли приревновала, то ли что. Может, просто потому, что я молодостью своей глаза ей мозолила. А еще я рассталась со своим… женихом. Он теперь с другой.

Ирада оторвала взгляд от скатерти и посмотрела на сидевшего напротив дядюшку. Тот походил на печального Вини-Пуха и, слушая ее, сочувственно кивал.

– Поэтому я взяла билет только сюда. Вернуться могу когда угодно. Давайте я у вас немножко поживу, помогу вам по хозяйству… А может, у вас есть свои родственники? – спросила она.

– Нет, – печально покачал головой Николай Андреевич. – Нет у меня никого.

– И у меня больше никого нет, – пробормотала Ирада, только теперь осознав эту печальную истину. Глаза мгновенно наполнились слезами. Она всхлипнула и торопливо схватила кухонное полотенце.

– Не плачь, детка. – Николай Андреевич встал и неловко гладил ее по плечу. – Я так рад, что ты приехала… так тяжко одному теперь, когда нет Терезочки. А вдвоем нам с тобой веселее будет. Да? Все же как-то вместе. Поживи, пока не надоем. А то, может, работу найдешь да и останешься.

Ирада хотела что-то сказать, но он замахал руками:

– Не стану загадывать и навязываться. Давай-ка недельки две отдохни. Тепло пока, погуляй по городу, к морю съезди. Вон у тебя и молодой человек образовался. Который провожал тебя… Ах я старый дурак, и комнату тебе не показал!

Николай Андреевич кинулся прочь из кухни, и девушка поспешила за ним. Он распахнул одну из дверей, и они вошли в залитую солнечным светом просторную комнату. Два окна, высокая кровать, большой письменный стол, на котором разложено много бумаг, но нет и следов беспорядка. Полки светлого дерева, заполненные книгами. Светлый же современный с панелями матового стекла гардероб. В углу трюмо с зеркалом, завешенным кружевной скатертью. Николай Андреевич на секунду застыл на пороге, потом решительно подошел к зеркалу и снял ткань.

– Вот, детка, – сказал он. – Будешь жить здесь. Хорошо?

Рада кивнула. Она принесла чемодан, открыла шкаф и освободила себе пару полок, просто поплотнее переложив вещи Терезы.

Прислушалась к себе и с удивлением поняла, что никаких неприятных чувств не испытывает. Когда разбирала мамины вещи, было тяжко и больно. Сейчас боли не было – она почти не знала тетю, видела ее всего несколько раз. Хотя после смерти мамы они сблизились, и Рада даже по электронным письмам чувствовала, что тетя переживает за нее. Грустно, да. Но одновременно девушке почему-то казалось, что все здесь ждало ее. И запах в комнате был свежий, то ли от мятных саше, то ли от цветов в палисаднике. Она привычно складывала джинсы и кофточки на полки и думала, что с удовольствием разберет тетины вещи, оставит себе что-нибудь на память – Николай Андреевич будет рад. Книги и письменный стол Терезы притягивали Ираду, но она решительно сказала себе, что сейчас не время. А вот дядюшка по телефону говорил о наследстве; что он, интересно, имел в виду? Не то чтобы ею двигал меркантильный интерес. Скорее любопытство. Тереза Арнольдовна сделала ей однажды подарок – медальон. Рада не стала касаться рукой груди, он здесь, где же ему быть. Странно, что дядя захотел его увидеть. Она вдруг замерла. Может, он не поверил, что она Ирада, племянница Терезы? И медальон стал своего рода паролем, после которого дядюшка явно перестал держаться настороженно. Как-то это странно. Но, с другой стороны, он пожилой человек, да еще научный сотрудник. Наверное, такие люди особенно склонны к чудачествам. Девушка пожала плечами и пошла в кухню. Дяди там не было, и она стукнула в дверь его комнаты:

– Николай Андреевич, можно?

– Да-да, детка, входи!

Ирада открыла дверь и вошла в комнату дяди.

И застыла на пороге. Она словно попала в другую квартиру. А может, не в квартиру, а в кабинет музейного работника. Здесь было лишь два предмета бытового назначения: старый кожаный диван с высокой спинкой и полочкой, служивший кроватью. Скатанный матрас с подушкой лежал в углу. Еще имелся старинный темный деревянный гардероб с резными дверцами и на толстых ножках-лапах. Письменный стол был огромен и завален бумагами, книгами и какими-то артефактами, от которых у девушки зарябило в глазах. Здесь не имелось телевизора – всю стену напротив дивана от пола до потолка занимали полки. Книги и папки с бумагами стояли в относительном порядке. Но все же это был другого уровня порядок, не как у тети. То тут, то там всунута сверху книга, просто потому что явно недосуг было вернуть ее на место. Стопка солидных фолиантов высится в углу, подобно сталактиту в пещере науки. В другом углу, между столом и шкафом, примостилось нечто вроде высокой массивной этажерки. На ней лежали странные вещи: большой неопрятный камень, словно вывороченный из фундамента дома, обломок металлической решетки от ограды, несколько диких камней, необработанные куски янтаря, обработанные куски янтаря, массивный орел то ли из бронзы, то ли из другого металла и много всяких вещей и вещичек поменьше. Рада позабыла, зачем пришла, и некоторое время просто бродила вдоль полок, рассматривая обломки ржавого металла и кучку намагниченных блестящих металлических шариков, застывших причудливой однобокой пирамидкой. А вот ваза – очень красивая, только видно, что она склеена из осколков. Наконец девушка остановилась подле этажерки и некоторое время разглядывала ее содержимое. Николай Андреевич, которому она, видимо, совершенно не мешала, бодро печатал что-то на компьютере. Ирада взяла в руки странный нож, который привлек ее внимание. Его рукоятка сделана из металла, но желтоватый этот металл обработан грубо и выглядит скорее как кусок шершавого дерева. На нем нет ни знаков, ни украшений. Гладкое лезвие ножа абсолютно черное: матовый, глубокий и не отражающий блики солнца цвет. Девушка невольно вздрогнула: предмет показался ей не только необычным, но и недобрым.

– Что это за металл? – спросила она, проводя пальцем по пластине ножа и почему-то опасаясь коснуться самого лезвия. – Он не отражает свет.

– Это не металл, детка, это камень. Обсидиан. Старинная вещь. Хотя, ты будешь смеяться, мы так и не смогли точно определить время изготовления этого ножа или, вернее сказать, ритуального кинжала. Надо углеродный анализ сделать, но это дорого. Вот если бы имелась группа предметов одной культуры, тогда руководство музея могло бы пойти навстречу и профинансировать. А единичная находка… Все, что нам удалось выяснить, – это, видимо, ритуальный нож для обрядов… ну, масоны такими пользовались, да и много кто еще. Хотя если принять его таким, каков он есть, то есть предположить, что рукоять не стилизована, а выполнена на пике мастерства того времени, то эта вещь восходит глубже – ко временам прусских языческих племен, живших в этих местах. Они поклонялись многим богам. Ну, как свойственно всем язычникам, они обожествляли силы природы и тому подобное. Вот, например, гора, где позже был построен королевский замок, считалась местом силы. Там, по некоторым данным, приносились человеческие жертвы темным богам.

– Человеческие жертвоприношения? – с сомнением спросила Рада.

– А ты думала, это что-то из арсенала индейцев и дикарей-папуасов? – насмешливо вскинул брови Николай Андреевич. – Нет, Ирочка, наши с тобой предки были не менее кровожадны. Впрочем, кровожадность тут ни при чем. Они просто выстраивали для себя определенную систему мира и старались найти в ней свое место. Охотились, разводили скот и воевали, пытались задобрить своих богов, сжигая на кострах часть добычи. Иной раз жертвенное животное отпускали. Отсюда, кстати, пошло выражение «козел отпущения», потому что частенько это бывал именно козел. Ему позволяли убежать с алтаря, забрав с собой все грехи членов племени. Но иногда, в особенно трудные времена, место козла занимал пленник или провинившийся соплеменник, и тогда его приносили в жертву.

Рада торопливо положила нож на место и сделала вид, что совершенно не расстроена услышанным. Николай Андреевич улыбнулся девушке:

– Что, замечательная у меня берлога? Иди посмотри, посмотри. Можешь все брать, рассматривать и читать книги. На столе только ничего не перекладывай, тут у меня свой порядок. Статьи и материалы.

– Я попозже, ладно? А сейчас хотела в магазин сходить. Раз я теперь буду тут жить, то и готовить нужно, и все такое.

– А ты умеешь? – с интересом спросил Николай Андреевич.

– Ну, кое-что умею. Борщ могу сварить. Будете?

– Конечно! Борщ – это просто чудесно! Особенно если со сметанкой… – Тут дядюшка вспомнил что-то важное, сорвался со стула и потянул за собой Раду.

В кухне на полочке стоял красивый деревянный туесок. Николай Андреевич снял его, открыл крышку и предъявил девушке купюры, спрятанные внутри:

– Это на продукты. Бери, не стесняйся. Ты ведешь хозяйство, а я зарабатываю. Вполне честное разделение труда.

Ирада не стала возражать, взяла пару купюр, решив, что на продукты будет брать из денег дяди, а на собственные нужды расходовать свои пусть скромные, но все же сбережения.

Она спустилась во двор и огляделась, прикидывая, где может находиться ближайший магазин. Хлопнула дверь, и из подъезда показался бородатый Володя.

– Вам помочь? – спросил он, верно оценив ее растерянный вид.

– Наверное. Мне нужно знать, где ближайшие магазины и рынок.

– Идемте, я как раз туда.

– Вы же уже ходили.

– Шел-шел, да не дошел. Телефон забыл, а я жду звонка из редакции.

– Это просто удивительно, – задумчиво сказала Ирада. – С момента моего приезда в Калининград я встречаю исключительно историков и музейных работников.

– Да? Ну, относительно нас с Николаем Андреевичем ничего удивительного нет. Было раньше такое понятие, как ведомственный жилой фонд. Так вот, этот дом на улице Соммера как раз и принадлежал к фонду музея. А что, вы успели встретить еще каких-то историков? – спросил он, как показалось Раде, несколько ревниво.

– Я познакомилась в самолете с парнем. Он историк-аспирант.

– Какого института?

– Не помню, хотя он, кажется, говорил.

– А тему работы называл?

– Ну, он сказал, что приехал собирать материал для кандидатской. Что-то про историю Кёнигсберга.

– А какой период?

– Не знаю… – Ирада пожала плечами.

– Впрочем, какой бы период ваш молодой человек… кстати, как его зовут?

– Алекс.

– Ага. Так вот, какой бы период он ни выбрал, здесь можно написать не одну диссертацию. Этот город – сокровищница для историка, причем сокровищница, полная ненайденных кладов.

– Правда?

– Конечно. Здесь даже камни – история.

Рада улыбнулась вежливо: фраза показалась ей порядком избитой.

Владимир, видимо, заметил ее недоверие и расценил его как пренебрежение. Он обиженно засопел и вдруг потянул ее за руку:

– Идите сюда.

– Куда? – Рада с тоской посмотрела на уже маячившую впереди надпись на павильоне: «Рынок продовольственный», но бородач был настроен решительно и нырнул в узкую улочку.

Они прошли несколько шагов и остановились подле старого дома.

– Смотрите. – Мужчина сел на корточки и тыкал пальцем в фундамент дома.

– Что там?

– Смотрите же! – Он потер ладонью стену, стирая пыль, и Рада с удивлением увидела вмятину, похожую на след собачьей лапы.

– Это отпечаток собаки? – нерешительно спросила она.

– Нет, это след волчьей лапы. И в городе немало таких камней.

– Но при чем тут волки?

– Это очень старая легенда, – начал Володя, послушно следуя за девушкой, которая потихоньку двинулась обратно в сторону рынка. – Все случилось в тринадцатом веке, когда тевтонские рыцари топили прусские земли в крови, устанавливая здесь свои законы и свою веру. Была зима, и волки, призванные языческими колдунами, вышли из лесов, чтобы помочь людям защитить их землю. Поговаривали, что то были оборотни, и им было все равно, в доспехах рыцарь или без – никто не мог уйти от них живым. Рыцари устраивали облавы в лесах, уничтожали логова и щенков, а потом отсиживались в замке. Но однажды под стенами замка собралось огромное количество волков и стрелы у тевтонцев кончились. Волки выли и царапали каменные стены. А ворота сотрясались от ударов волчицы, которая была вожаком стаи. Утром горожане, не сомкнувшие глаз от страха, вышли на площадь и увидели на ней ту самую волчицу, которая стояла над телом командира гарнизона, защищавшего Кёнигсберг. Она перегрызла ему горло. Никто не знал, как волчица попала в замок, но ни один человек не рискнул поднять на нее руку. Люди расступились и выпустили зверя из крепости. С того дня набеги волков прекратились, а на всех домах, строившихся в городе, каменщики стали ставить след волчьей лапы, как своего рода оберег.

– Как интересно, – искренне сказала Ирада, а потом все же спросила: – А вы сами верите в эту легенду?

– Что ж, как местный житель я в нее верю. Но как историк не могу не признать, что в тот год могла случиться очень холодная зима и голод погнал волков под стены замка. А все остальное…

– Все равно интересно, – повторила Рада. – Спасибо вам за рассказ и за то, что проводили.

– Я много покупать не буду и вполне могу помочь вам с сумками, – сказал Владимир. – Хотите, встретимся здесь, у входа, через час?

Ирада еще раз поблагодарила и нырнула в шумное многолюдье рынка. Будучи девушкой обстоятельной и давно научившись считать заработанные деньги, она прежде всего обошла весь рынок, присмотрелась, приценилась, а уж потом выбрала и мясо, и овощи и кое-что из молочных продуктов. Сумка получилась увесистая, и она искренне обрадовалась, увидев скучающего у крайней палатки Володю. При нем было две пластиковые сумки. В одной проглядывали пакеты с кефиром или молоком, а в другой лежали какие-то овощи, и наружу торчал пучок зеленого лука.

Рада прикинула, что крепкий мужик явно недогружен, и с облегчением повесила на него сумки, оставив себе только пакет с хлебом и корзиночку ежевики. Увидев ягоды, Володя задумчиво сказал:

– А ведь этой ежевики в дюнах полным-полно. Мы раньше по выходным ездили, целой компанией с работы. И Тереза тоже ездила, она потом варенье варила, вкусное. Песни пели у костра, шашлыки жарили… Здорово было.

– Вы хорошо знали мою тетю?

– Конечно! Полжизни в соседних квартирах, считай, что почти родственники.

– А я ее и видела-то всего пару раз, – вздохнула Рада.

– Жаль, что так, – отозвался Володя. Некоторое время они шли молча, потом он сказал:

– Она больше всего в жизни любила свою работу и этот город. И Клауса. Да, я очень уважаю Николая Андреевича, мы много лет работаем вместе, и я знал – да все знали, – что он восхищается Терезой. Никто в музее даже не шутил по этому поводу. Такое трогательное поклонение, абсолютно без претензий. Наверное, так любили в прошлом веке. А ведь она была старше его. Но Тереза всегда прекрасно выглядела, очень за собой следила. Их брак после смерти обожаемого Клауса стал скорее союзом двух друзей и единомышленников. Впрочем, с возрастом Тереза становилась как-то мягче, начала больше думать о людях, и, наверное, по-своему она действительно любила Николая Андреевича. А он ее просто обожал, и ему очень трудно теперь… А на похороны что ж вы не приехали? – спросил он вдруг, и в голосе его Рада услышала осуждение.

– Я не знала, что она умерла, – ответила девушка. – Мы переписывались через электронную почту, но где-то два раза в месяц. Так что я не волновалась – ну, нет письма, может, закрутилась тетя с делами… Да и у меня столько проблем своих свалилось…

– И дядя вам не звонил?

– Вчера только позвонил, и я сразу же приехала.

– Наверное, он испугался, оставшись один, – как бы про себя сказал Володя. – Здоровье не то, а работы много. Он, наверное, предложил вам стать его помощницей в работе с архивами?

Девушка воззрилась на бородача в изумлении:

– Помощницей? Да вы что! Я историю знаю в пределах курса средней школы, а в музейном деле вообще ничего не понимаю. Да и не предлагал мне дядя такого, глупость какая. Сказал, что могу жить у него, сколько захочу, и если работу найду, то хорошо.

– А кто вы по специальности?

– Секретарша, – буркнула Рада и порадовалась, что они уже подошли к дому и можно поблагодарить Володю и распрощаться.

Она заглянула к дяде – тот что-то бодро набирал на компьютере – и отправилась в кухню готовить обещанный борщ.

Глава 4

За следующие два дня Ирада вполне обжила комнату Терезы. Впрочем, вещи так и не разобрала толком, на столе ничего не трогала, а книги с полок брала только почитать. Рада словно впала в сонное оцепенение. Теплые дни, нешумный район, золото деревьев и возможность ровным счетом ничего не делать погрузили ее в некое подобие транса. Она ходила только в магазин, порой сидела на лавочке, бездумно глядя на монумент улицы Соммера. На невысоком постаменте стоял танк Т-34, который, как рассказал ей Николай Андреевич, прибыл сюда своим ходом, побыл немножко памятником, потом его опять мобилизовали на войну в Китай. Но и оттуда танк вернулся относительно целым и снова взгромоздился на свое законное место на постаменте. Рада смотрела на зеленые бока танка-путешественника и вяло думала, что хорошо бы съездить в Китай. Вот уж набралась бы новых впечатлений. Или еще отдохнуть немножко?

Когда она пожаловалась дяде, что делать ничего не хочется, тот замахал руками:

– Отдыхай, детка. Наверное, это реакция организма на стресс. Спи, кушай и гуляй побольше. А что у нас завтра на обед? – с интересом спросил он.

– Щи, – отозвалась Рада, думая, что скоро ее небогатый кулинарный репертуар будет исчерпан и придется искать какие-нибудь рецепты.

– Чудесно! – расцвел дядюшка, восторженно глядя на нее поверх очков. – Ты у меня такая умница!

Проводив дядюшку на работу, Рада опять отправилась на рынок за свежей зеленью, а потом на кухню – оправдывать репутацию умницы и варить щи.

Впрочем, пока она шинковала капусту и морковку, голова ее была занята другим. Она думала об Алексе. Он звонил вчера, спрашивал, как она поживает и не хочет ли сходить с ним куда-нибудь. Рада согласилась, и он обещал часов в пять перезвонить и сказать, где будет ее ждать. Девушка с удовольствием вспоминала его широкие плечи и голубые глаза и торопливо прикидывала, успеет ли уложить волосы. И вообще, надо бы найти в этом городе приличную парикмахерскую…

Звонок мобильника вторгся в неспешные мысли и даже немножко напугал Раду. Она схватила трубку и зажала ее плечом, чтобы не прерывать производственный процесс готовки.

– Привет, – сказал голос в трубке.

– Привет, – отозвалась Рада, которая сразу поняла, что это не Алекс.

– Как ты там?

– Нормально. – А вот интересно, кто это?

– Мы прилетаем завтра, – сообщил голос.

– Да? – От неожиданности она выронила телефон, и он грохнулся сперва на разделочную доску, а потом на пол. Ни один мобильник таких спортивных упражнений не любит, поэтому неудивительно, что, когда Рада швырнула нож в раковину и подхватила с пола аппаратик, оказалось, что он отключился напрочь. Она ввела ПИН-код и, когда телефон прочухался, выяснила, что входящий номер ей незнаком. Может, мужик банально не туда попал?

Рада пробовала бульон, когда телефон зазвонил снова. Само собой, она обожглась и, схватив трубку и увидев тот же непонятный номер, довольно сердито рявкнула:

– Да?

– Если ты против, мы можем поехать сразу на море и не беспокоить тебя, – неуверенно сказал тот же голос.

Рада остервенело мешала щи и не знала, что сказать.

– Рада, ты меня слышишь? Почему ты бросила трубку?

Ага, обращается по имени, значит, действительно звонят ей. И интонации уже кажутся мучительно знакомыми. Но кто же это, кто, черт бы его побрал?

– Я слышу, слышу, – быстро сказала она. – Просто я тут суп варю и телефон уронила, нечаянно.

– Ух ты, так ты еще и готовишь? Просто не Ирада, а Веста. Была, знаешь ли, такая дама – богиня домашнего очага в Древнем Риме.

Рада аккуратно отложила ложку. Ах вот оно как. Теперь-то все встало на свои места. Кто еще, кроме Борьки, мог осчастливить ее очередным безумным именем.

– Ирзов, какого черта? Ты собираешься мне по мобиле рассказывать мифы и легенды Древней Греции?

– Рима, – вякнул Боря.

– Да хоть Индии! Когда вы приезжаете?

– Сегодня. Самолет садится в двенадцать с чем-то. Мы хотели пару дней пожить в городе, а потом махнуть на море. Думали, ты присоединишься.

– А кто это «мы»?

– Я и Скво. Собственно, поездка в Калининград была ее идеей, а я так, навязался. Мы забронировали номера в гостинице. Скво нужен янтарь для производственных целей.

– Ой не могу! Производственные! Ты скажешь тоже! Что она там производит? Амулеты и всякую такую фигню? Ладно, давайте прилетайте, поселитесь в гостинице и звоните: я вас жду на обед.

– Спасибо. Что купить?

– Не знаю… а впрочем, купи вина… или что ты будешь пить? Ты же теперь американец.

– Не говори глупостей. Я привезу хорошего вина, как ты любишь.

Рада отключилась и удивленно застыла посреди кухни, позабыв про щи. Он знает, какое вино она любит? Вот странно. Впрочем, если и правда купит ее любимое кьянти, так и прекрасно. Она позвонила на работу Николаю Андреевичу и спросила, не будет ли он против, если сегодня к ним в гости придут ее друзья, они прилетают из Москвы.

Николай Андреевич обрадовался:

– Ирочка, это же прекрасно! Гости – это хорошо! Так, я уже пишу, диктуй.

– Что диктовать? – растерялась Рада.

– Список, что я должен купить.

– Ну что вы, я сама… – Тут Раде пришло в голову, что старику будет приятно поучаствовать в процессе, но как бы так придумать, чтобы не сильно его обременить… ага! – Николай Андреевич, а вы не могли бы что-нибудь к чаю купить? – попросила она. – Вам виднее, что вкусненького можно найти: мороженое или тортик, на ваш выбор, хорошо? Гостей двое, поэтому много не набирайте.

– Как скажешь, детка. Десерт за мной, договорились.

Рада повесила трубку, вздохнула и стала собираться в магазин – гостей одними щами кормить не будешь, а на ужин они с дядюшкой по обоюдному согласию ели йогурты, так что в холодильнике негусто.

Борис и Скво ввалились в квартиру часа в четыре. Побросали в коридоре сумки, шумно расцеловались с Радой, торопливо помыли руки и рванули в кухню с воплями:

– А покушать дадут? В аэропорту все дорого, в самолете несъедобно; не покормишь – помрем с голоду!

Рада налила гостям по тарелке супа и, пока они жадно ели, с любопытством разглядывала приятелей. Скво выглядела точно так же, как и последние десять лет: черные прямые волосы, смуглая кожа, искусно подчеркнутые гримом глаза кажутся бездонными темными омутами. Одежда темных тонов и дизайнерские украшения: обвившаяся вокруг запястья змейка из серебра со сверкающими красными глазами, крупный черненого серебра перстень, украшенный таинственными символами, и длинные звенящие серьги с бирюзой. Борис изменился: он теперь не носил очки, темные волосы отрастил и собирал в хвост, и его джинсы и толстовка вызвали в памяти Рады старомодное словечко «хиппи».

Рада порадовалась привезенному Борисом кьянти и даже попробовала его, а Скво, едва перекусив, прочно обосновалась в кабинете у дяди, медленно двигаясь вдоль полок и изредка издавая восторженные звуки. На всякий случай Рада велела ей заложить руки за спину и ничегошеньки не трогать, застращав тем, что дядя помешан на своей коллекции, все у него переписано и каждая вещь имеет свое место. На самом деле это была ложь наглая, ибо дядюшка, скорее всего, вообще не помнил половины того, что там у него хранилось на полках. Во всяком случае, не далее как вчера вечером Рада прибежала к нему в комнату, испуганная грохотом, часов в одиннадцать вечера. Николай Андреевич воззрился на нее с виноватым видом:

– Я напугал тебя, детка? Ты уж прости старика.

– Вы не упали? – Рада с беспокойством смотрела на перевернутый стул и рассыпанные по полу книги и обломки то ли камней, то ли керамики.

– Нет-нет, просто положил неаккуратно вещи на стул, вот и опрокинулось все. Мне бы надо найти такую коробочку, серенькую. Там образцы из раскопок под Инстербургом. Нынче-то он, конечно, Черняховск, но мне со старинными названиями проще.

– А большая коробочка? – поинтересовалась Рада, озирая стеллажи.

– Ну, не очень… как для обуви.

– Летней или зимней?

– Пожалуй, скорее зимней, – задумчиво произнес дядя.

Рада вздохнула, выволокла из угла стремянку и полезла наверх. Коробочка нашлась часам к двенадцати, а потом до часу ночи они разгребали беспорядок, причем дядя нашел еще пару давно потерянных экспонатов, чему ужасно обрадовался.

Но все же, имея дело со Скво, Рада решила, что лучше перестраховаться. Подруга, как человек думающий о вечном и погруженный в глубины астрологии и хитросплетения судеб, могла и позаимствовать что-нибудь.

Сама она отправилась на кухню накрывать стол к торжественному ужину. Она уже вполне освоилась в квартире и без труда нашла в шкафу кружевную скатерть и стильный фарфоровый сервиз. Дебоша не предвиделось, но все же Раду одолели сомнения: а вдруг Тереза использовала фарфор только для каких-нибудь суперважных случаев? Она позвонила Николаю Андреевичу, который, едва выслушав, воскликнул:

– Ирочка, не выдумывай! Тереза любила гостей и обожала, когда стол накрыт красиво! Посмотри в том же шкафу, где скатерть, внимательно: там еще кольца для салфеток есть и свечи…

Рада решила, что это неплохая мысль. И действительно, просторная кухня, обставленная добротной и дорогой мебелью, вполне тянула на столовую. Так пусть будет красиво. Цветов бы… но цветов Борька купить не догадался, и Рада водрузила на стол круглое блюдо с разновысокими толстыми свечами. Она аккуратно вдевала салфетки в кольца и раскладывала их на столе, когда Борис, который приплелся за ней в кухню, фыркнул:

– Золушку изображаешь?

– Не говори глупостей. Николай Андреевич милейший человек, и если я могу сделать для него что-то приятное – почему нет?

– И долго ты собираешься работать у него горничной и кухаркой? – не унимался приятель.

– Ирзов, тебе что, турбулентность мозги повредила? Или ты там в своей Америке подвинулся на классовой почве? – рассердилась Рада. – Повторяю для тупых: никто меня это делать не заставляет, ясно? Я и дома всегда с удовольствием занималась хозяйством… пока было для кого, – закончила она и сразу как-то сникла.

Борька глянул жалостливо, решил сменить тему и принялся развлекать рассказами из американской действительности:

– Прикинь, приехал я в первый день на работу в офис, ну, выделили мне место, стол, стул, компьютер. Я сел, комп не работает. Я к соседу – тот говорит: жди, сейчас придет техник и подключит. Ну, я минут пятнадцать помаялся и думаю: что я, тупой – этого техника ждать? Вон провода, вон жила вдоль стены, сейчас протянем и подключим. Полез под стол, все сделал, сижу работаю. Через минут сорок приходит техник. Что подключать? Я ему: спасибо, уже все работает. Я сам сделал. Тот буркнул что-то и ушел. Потом обед. Сосед мой говорит: пошли кушать, на рабочем месте нельзя, надо идти в кафетерий. Я ему – нет, спасибо, мне не хочется. Он так странно на меня посмотрел и ушел. А я реально привык, понимаешь, днем не есть. Вечером – это да, слона могу схомячить, а днем если поем, то в сон клонит, так что я обычно и не завожусь. Ну вот. Конец рабочего дня, шесть часов. Сосед встает и говорит: все, типа, по домам. А у меня программа запущена. Я ему говорю: мне еще часа полтора надо посидеть, так что до завтра. Он что-то хрюкнул и ушел. Ровно через пять минут приходит начальник, садится рядом со мной и ласково так, как с больным, говорит: «По результатам сегодняшнего дня я вас должен уволить, молодой человек». Я глаза вытаращил: «А чего я сделал-то?» – «Вы три раза нарушили трудовую дисциплину, – отвечает он мне. – Во-первых, вы взяли на себя функции работника другого профсоюза, то есть техника, и он имеет полное право подать на вас жалобу. Во-вторых, вы не использовали свое законное время на обед и, теоретически, имеете право претендовать на сверхурочные. То же касается и вашего желания просидеть на работе лишних полтора часа. Это три нарушения, а после этого мы обычно увольняем».

– И что? – спросила Рада.

– Думаю, рожа у меня была, как у лягушонка Кермета: глаза вытаращены, рот открыт. Я начал что-то лепетать о том, что я же не в Warcraft играю, а для них же стараюсь, а он так укоризненно головой качает и продолжает внушать, как имбецилу. «Я знаю, что вы русский, поэтому и пришел, – ласково говорит начальник. – Вы, русские, все такие. Поэтому я вас не уволю сегодня. Но с завтрашнего дня вы живете как все. И если нарушения будут продолжаться, то после третьего мы вынуждены будем сказать вам „до свидания“».

– А ты что?

– А что я должен был сделать? Бороться с американской демократией? Мне нужны деньги, и я приехал туда работать, потому что тут по моей теме ни черта нет. Поэтому на следующее утро я первым делом прочел все правила и инструкции, какие нашел на корпоративном сайте, и неукоснительно им следовал.

– Скучно было? – сочувственно спросила Рада.

– Нет, – решительно отозвался Борька. – Не было мне скучно. У меня появилось время на кучу всяких дел. Я стал ходить в спортцентр, научился играть в теннис, танцевать, потом нашел в соседнем городке курсы для тех, кто хочет разбираться в вине, и думаю туда после отпуска записаться. В местном пабе познакомился с ребятами с работы и стал играть с ними в дартс. А поскольку получается у меня хорошо, то и смотреть на меня стали с уважением.

– А теперь, значит, вернулся в наш бардак?

– У меня отпуск, – повторил Борис. – И я соскучился.

– Ага, ностальгия заела! – со смехом воскликнула Рада, поворачиваясь к нему.

Но Борис смотрел на нее серьезно и, помолчав, ответил:

– Нет, дело не в ностальгии.

Рада сразу же поняла, что дело в ней, и резко поскучнела. Ну что за зануда, а? Она никак не могла придумать, что же такое сказать, не резкое, но доступное, и никак в голову ничего не приходило путного. И тут, к счастью, раздался звонок в прихожей.

Николай Андреевич вернулся с работы, принес мороженое на десерт, и все принялись знакомиться. Оглядев наведенную Радой красоту, дядя с благодарностью кивнул и негромко сказал:

– Терезочке бы понравилось.

Но не успели они сесть за стол, как в дверь опять позвонили. Рада побежала открывать. На пороге маялся Володя с традиционным вопросом про соль. Не успела она выдать соседу желаемое, как Николай Андреевич тоже оказался в прихожей и уже тянул Володю за стол со словами:

– Пойдем, пойдем, дружище! Покушаешь домашнего, Ирочка моя прекрасно готовит. Вот, молодые люди, знакомьтесь, это научный сотрудник нашего музея, зовут Владимир, мой друг и сосед.

Рада поставила еще один прибор, и все опять начали знакомиться.

Вечер прошел весело. Борька травил анекдоты про Америку, Николай Андреевич и Володя наперебой рассказывали про местные красоты и чудеса, Скво делилась творческими планами и предлагала всем желающим погадать. К удивлению Рады, Володя и Николай Андреевич отнеслись к профессии Скво с полной серьезностью и с интересом расспрашивали ее о методах работы. Скво сразу же заявила, что несущие энергетику материальные сущности являются ценнейшим объектом для человека, занимающегося оккультизмом, а потому она приехала в Калининград за аутентичным и неподдельным янтарем.

– Скажите, – спрашивал Николай Андреевич, поправляя очки, – в своей работе вы намереваетесь использовать лечебные качества камня? Должен заметить, что янтарь почитался во многих странах именно за свои целебные свойства. Плиний Старший, например, римский писатель и философ, был уверен, что окаменевшая смола помогает от душевного расстройства. Впрочем, в то время им лечили и другие болезни и ценили, хочу вам сказать, весьма высоко. Бывало, что за один камень отдавали молодого и крепкого раба.

– М-да? – Володя выгнул брови домиком. – Боюсь, для современных расстройств нужно что-то посильнее.

– Ну, я же сказал, что янтарь помогал от многих недугов, – пожал плечами дядюшка. – Вот от камней в почках, например. Известно, что Мартин Лютер всегда носил с собой порядочный осколок.

– Это какой Мартин Лютер? – удивился Борис. – Который Кинг?

– Нет, друг мой, это тот, который реформировал церковь в Европе в семнадцатом веке. И спешу добавить, пока вы не засмеяли старика, что уже в тридцатых годах нашего века биохимикам удалось выделить янтарную кислоту – вещество, являющееся неспецифическим биостимулятором и обладающее противовоспалительным и противострессовым действием, благотворно влияющее на работу почек и кишечника. Вот так-то!

– Сдаюсь. – Борька склонил голову. – Обязуюсь закупить себе в аптечку кусок янтаря и периодически натирать им важные места своего организма.

Николай Андреевич воззрился на молодого человека неодобрительно, Скво и Рада захихикали. Потом Скво заявила, что она, конечно, про лечебные свойства янтаря знает и, более того, весьма их ценит, но наряду со свойствами другого, более высокого порядка.

– Какими, позвольте поинтересоваться? – оживился дядя.

– Ну, янтарь, видите ли, способен хранить не только инклюзы, то есть включения, в виде мух и прочей живности. Он хранит энергетику другого времени, другого мира… Более того, если учесть, что янтарь является веществом органическим, то есть до определенной степени живым, то его можно использовать как вместилище и ретранслятор, поместив внутрь, в его структуру, некий месседж.

– Что, простите? – переспросил Володя.

– Месседж – это по-английски послание, – быстро сказал Борис.

– Ну, это не совсем послание, – протянула Скво. – Это скорее… ох, сейчас вы все дадите волю своему скепсису, но я все равно это скажу! Так вот, я имела в виду заклинание.

Борька хрюкнул и сделал страшные глаза, но ни Николай Андреевич, ни Володя странным образом не проявили желания насмехаться.

– Мы тут что, на собрании магов и оккультистов? – недоуменно спросил Ирзов, признававший только магию цифр и компьютерных чипов.

– Ну почему же, – протянул Володя. – Мы с Николаем Андреевичем научные сотрудники и музейные работники, историки, то есть люди вполне прагматического склада. Но в том, что сказала… – Он вопросительно взглянул на девушку, и она повторила свое имя с гордостью: «Скво». – Мм? Да, Скво, есть определенный смысл. Просто чтобы этот смысл увидел представитель точных наук, этот, как вы изволили выразиться, месседж, нужно охарактеризовать другими словами. Ну, что-то вроде «информационное поле, структурированное определенным образом, помещается в энергетическую матрицу, которая может транслировать заложенный в этом поле паттерн и таким образом оказывать воздействие на другие объекты».

Все помолчали. Рада хлопала глазами, Скво улыбалась Володе, а Борька сидел высоко подняв брови и приоткрыв рот. Потом тряхнул головой и решительно сказал:

– Чушь полная! Хотя… – Он помялся и добавил: – Похоже на тот бред, который несут иногда мои соседи. Они, видите ли, биохимики…

– Вот! – Володя назидательно поднял палец. – Есть многое на свете, друг Борис, что непонятно пока не только программистам, но и биохимикам. Но это не значит, что оно не работает.

– Сдаюсь! – Борька замахал руками, потом извлек из сумки новую бутылку кьянти и принялся наполнять бокалы.

Рада и Скво быстро собрали со стола посуду и наделили гостей щедрыми порциями сливочного пломбира на десерт. Рада решила, что каждый дополнит белоснежное лакомство по собственному вкусу, и выставила на стол вазочки с мелким сдобным печеньем, вишневым вареньем (нашла в шкафу), медом и растопленным до тягучего состояния шоколадом. Скво укоризненно взглянула на подругу и, украшая снежную поверхность пломбира шоколадными разводами, пробормотала:

– Неделю буду сидеть на кефире.

– Володя, а расскажите нам что-нибудь про янтарь, – попросила Рада.

– Что именно? – Бородач смущенно заерзал.

– Что-нибудь сказочное, как вы недавно про следы на камнях рассказывали. Легенду какую-нибудь.

– Ах это! Это пожалуйста. – Володя погладил бороду и почти напевно начал: – Естественно, еще в древности людей интересовало, откуда же взялся такой необычный, не похожий ни на что другое камень. Вот, слушайте: жила-была на дне Балтийского моря богиня Юрате. А в небольшой деревне на берегу моря жил красивый и сильный рыбак. Он выходил в море ловить рыбу и пел красивые песни. Слушала эти песни Юрате, и, само собой, полюбила она смертного рыбака и забрала его в свой подводный янтарный замок. Но недолгим было их счастье: бог всех водных стихий узнал, что бессмертная Юрате нарушила закон моря, полюбив земного человека. Ударил он своими молниями в замок, разрушил его, а Юрате приказал навечно приковать к его развалинам. Волнам же повелел насмерть укачать рыбака. С тех пор вечно рыдает по возлюбленному Юрате, и ее слезы в виде мелких кусочков янтаря, чистых и светлых, как любовь богини к рыбаку, море, тяжело вздыхая, выбрасывает на берег. А крупные куски янтаря – это обломки разрушенного янтарного замка Юрате.

– Как печально, – вздохнула Скво, постепенно разрушая пломбирный замок в своей креманке.

– А я знаю еще одну историю, – подал голос Николай Андреевич. – В Латвии есть речка, называется Гауя. И в тех местах, в непроходимом лесу, жила птица с таким же именем и ярко-голубым оперением. Она свила гнездо на верхушке большого дерева, и в ее гнезде хранилось янтарное ожерелье невиданной красоты. Оно было сделано из четырехгранных янтарных подвесок. И каждая такая подвеска обладала чудесными свойствами: посмотришь с одной стороны – увидишь затерянный мир с его народами, городами, животными. Глянешь с другого конца – лес, море, горы. С третьего – поля и равнины, небо, реки. Четвертой стороной повернешь – сады, персиковые деревья, тенистые дубовые рощи. Были там миры прошлого, были миры нынешнего, а были ни на что не похожие, про которые никто и не знал ничего. Откуда взялось ожерелье, никто толком не знал, но поговаривали, что принадлежало оно ангелу, который, в отличие от многих других небесных жителей, любил помнить места, в которых побывал, и память о каждом таком мире заключал в янтарную подвеску.

До какого-то заморского короля дошли слухи о необыкновенном ожерелье, и он послал своего лучшего охотника заполучить его.

Охотник притворился обыкновенным путешественником, он сказал местным жителям, что бродит по свету, отыскивая различные чудеса, а потом рассказывает о них людям. И местные жители охотно отвели его к дереву в лесу и показали местное чудо: птицу Гаую в ярко-голубом оперении, которая охраняет волшебное ожерелье. И вот на другой день охотник дождался, пока птица улетела за пропитанием, забрался на дерево и украл ожерелье. Сел на парусник и отчалил, счастливый своей легкой победой. Уже в море он достал из-за пазухи трофей, стал рассматривать диковинку. И правда: куда ни повернет – новые картинки открываются ему, как будто каждый квадратик побывал в разных местах света и впитал виденное им. Но в тот момент, когда вор-охотник прятал находку подальше за пазуху, налетела Гауя и, вцепившись когтями в одежду, подняла королевского посланца в воздух.

«Я отдам тебе твою игрушку, только отпусти меня живым», – взмолился охотник, но Гауя разжала когти, и он полетел в воду. Вообще-то охотник хорошо плавал, но ожерелье, сделанное из невесомого янтаря, вдруг налилось тяжестью и утащило его на дно. С тех пор никто не видел ни птицы в небесно-голубом оперенье, ни ожерелья. Но старики говорят, будто каждый янтарик ожерелья пустил корни в илистом дне моря, и в этом месте выросло дерево. На его ветках растут хрустальные свечи. Они горят под водой, и с них стекают капли, похожие на слезы. Это дерево плачет по Гауе, оставившей навсегда эти места. И каждая такая капля, попадая в руки человеку, превращается в янтарь и рассказывает о странных мирах, которые видел янтарь и запомнил, чтобы поведать о них людям.

Глава 5

Весь следующий день Рада и Борис, влекомые Скво, которая хотела побывать в Музее янтаря, а затем по-быстрому смотаться на фабрику, где этот самый янтарь обрабатывают, совершали длительный марш-бросок по Калининградской области. Володя снабдил Скво телефоном какого-то дядечки, который, как он выразился, «курирует» янтарную промышленность. И после вечернего телефонного разговора утром все трое встретились у музея. Здесь их ждал персональный экскурсовод, бодро рысивший по многочисленным залам и изливавший потоки информации на головы внимательной Скво, судорожно зевающего Ирзова и рассеянной Рады. У нее еще со школьных времен выработалось что-то вроде рефлекса: память хорошо запечатлевала увиденное, но напрочь не могла запомнить ни одной цифры и подробностей, рассказанных экскурсоводом. Вот и теперь сведения о том, что «янтарь широко вошел в быт жителей побережья Балтийского моря в эпоху неолита – в четвертом тысячелетии до нашей эры. Они научились обрабатывать его кремневыми и костяными орудиями – шлифовать, распиливать, сверлить – и создавали различные украшения и амулеты в виде фигурок человека и животных… благодаря археологическим раскопкам и сведениям из письменных источников удалось установить торговые пути, по которым янтарь с балтийских берегов шел в страны древних цивилизаций…», текли мимо Рады, не оставляя в памяти ровным счетом ничего. Но зато ей понравились некоторые искусно выполненные украшения, а главным образом само здание музея – башня Дона. Построено оно было в середине XIX века и названо в честь боевого генерала, но Раде приземистое строение показалось совершенно средневековым.

Едва успев покинуть прохладные залы музея, они обнаружили, что их ждет машина, чтобы отвезти на янтарный карьер и на фабрику. Скво объяснила, что есть объединение, которое называется «Калининградский комбинат», и фабрика – лишь одно из многочисленных подразделений.

Карьер произвел на всех троих большое впечатление. Это оказалась огромная, просто гигантских размеров яма, где тяжелая техника выворачивала породу, затем ее разбивали из стационарных шлангов водой под давлением и получившуюся жижу попускали через несколько сит. Сперва отсеивали крупные куски, потом помельче и так далее. Раде, которая до этого знала только, что янтарики можно найти на берегу моря, было почему-то неприятно видеть такую обезличенно-механическую добычу. Камень словно терял в очаровании, потому что только в песке под набегающими волнами моря можно собирать слезы богини Юрате, а в карьере – скорее уж уголь.

Они порядком продрогли, стоя на краю гигантской воронки и наблюдая за экскаваторами и другой техникой. Здесь дул пронизывающий ветер, и потому задержались приятели подле карьера ненадолго.

Молчаливый шофер весьма комфортабельного «фольксвагена» довез их до фабрики. Здесь Скво и ее приятелей тоже ждали и повели в цех. Они увидели сортировку и обработку янтаря, но выглядело все, честно сказать, довольно кустарно: здание было маленькое, двухэтажное и ужасно неказистое. Вокруг него валялись то ли запчасти от станков, то ли просто железки забытые. В пыли нежились куры и пара собак. Станки и мебель в помещениях старые, всюду что-то отваливается, двери скрипят, окна не открываются (Рада заподозрила, что рамы просто забиты гвоздями, чтобы не вывалились). И хотя на дороге их остановили пограничники и шофер показывал документы и пропуска, выписанные на всех троих, все равно было понятно, что янтарь можно таскать как из карьера, так и с фабрики.

После экскурсии по производству их завели в небольшое помещение, служившее магазинчиком. Рада и Борис вяло перебирали бусы и браслеты, а Скво куда-то исчезла и объявилась только через час. Она выглядела весьма довольной, небрежно отмахнулась от упреков приятелей и заявила, что на сегодня образовательная программа выполнена и пора возвращаться в город. Борис и Рада согласились, потому что есть хотелось зверски. Пока Скво не было, они от скуки кое-что купили. Рада – серьги и браслет: кусочки разноцветного янтаря вплетались в кожаные шнурки, и получилось довольно эффектное и современное украшение. Борис купил несколько низок бус «на подарки».

По возвращении в город «фольксваген» притормозил у гостиницы, и тут выяснилось, что Скво едет дальше – у нее назначена встреча с тем самым куратором янтарного производства.

– Нужно же отплатить человеку добром за сегодняшний транспорт и прочее, – сказала она. – А вы, детки, погуляйте пока.

Машина плавно тронулась с места, Борис и Рада остались вдвоем и в смущении уставились друг на друга.

– Идем пообедаем где-нибудь, – предложил Борис.

– Давай. А куда?

– Ну… хорошо бы к тебе. Я так редко ем домашнее, а щи вчера были просто обалденные, – мечтательно произнес приятель.

Рада вздохнула, и они двинулись к дому, благо с Московского проспекта до улицы Соммера было недалеко.

День выдался пасмурный, и вроде как даже стал накрапывать мелкий дождик. Рада поплотнее застегнула куртку и обернула горло шарфом: не хватало простуду какую-нибудь подхватить. Борька вообще-то прав – горячий суп сейчас будет в самый раз. Они шли по улицам, повторяя ее утренний маршрут в обратном порядке, и Рада с некоторым стыдом думала, что так толком и не успела еще посмотреть город. Она покосилась на Бориса, но, если честно, в спутники она предпочла бы кого-нибудь другого… Алекса, например.

Пока Рада грела суп и накрывала на стол, Ирзов расспрашивал ее о житье-бытье и планах на будущее. А потом вдруг выдал:

– А поехали со мной в Штаты!

– С ума сошел?

– А что? Я тебе приглашение сделаю. Тебя же здесь ничего не держит. Квартиру в Москве сдашь, и деньги будут идти на счет в банке, это нелишнее. А заработать там не проблема.

– Но как же?.. А дядя?

– Дядя? Так ведь ты его увидела несколько дней назад первый раз в жизни. Как-то он до этого без тебя обходился?

Рада сердито гремела приборами. В общем-то Борька в чем-то прав. Дядя не так уж одинок. У него есть любимая работа, а значит, скучать он не будет, и есть, например, Володя, который – как и раньше делал – станет помогать Николаю Андреевичу с бытовыми и прочими проблемами. И все же как-то это не по-человечески – бросить старика, который на нее рассчитывает. Это с одной стороны, а с другой – пусть дядя и не родной, но он все, что осталось от ее семьи. И лучше иметь хоть какую-то семью, чем ехать одной в Америку…

– Я не хочу ехать в Америку, – решительно сказала Рада.

– Но что ты будешь делать здесь?

– Работать! Сейчас осмотрюсь, найду место… А не понравится – вернусь в Москву. – Она не сказала, что где-то на туманном горизонте маячит весьма симпатичный молодой человек по имени Алекс, который ближайшее время собирается провести в Калининграде. – А уж там… не будем загадывать.

Борис помрачнел, быстро доел суп, и Рада, не желая переводить разговор на личные темы, поволокла его в кабинет дяди проводить экскурсию.

– Смотри, – говорила она, поставив Бориса перед полками, заваленными всяческими артефактами и диковинами, – это обсидиановый кинжал, очень древний, его использовали для человеческих жертвоприношений. А это – осколок метеорита, он упал в районе Черняховска лет пятьдесят назад. Прикинь – пробил крышу и свалился прямо на стол, чуть ли не в супницу. А вот…

– Рада, – позвал Борис, и она умолкла на полуслове, с тяжелым чувством понимая, что сейчас будет иметь место выяснение отношений. – Рада, я хочу, чтобы ты…

В кармане ее затренькал мобильник, и, выпалив: «Прости, я на минутку», – Рада выскочила в коридор, потому что мелодию на песню «Я назову планету именем твоим…» она выставила на номер Алекса. Она не закрыла дверь и не сообразила, что ее оживленное лицо отражается в зеркале, и Борька видит, как она улыбается, слушая чьи-то слова, и, когда Рада сказала: «Хорошо, завтра увидимся». – Ирзов тут же мстительно заявил:

– Завтра ты едешь с нами в Светлогорск.

Рада круто развернулась:

– Что?

– Что слышала. Скво взяла билеты на троих. И гостиницу заказала.

– А меня кто-нибудь спрашивал, хочу ли я в Светлогорск?

– Эй, я не понял… ты уезжаешь? – В голосе Алекса зазвучала тревога.

– Ч-черт… – Если Скво уже заплатила за гостиницу, то подводить ее нехорошо. – Пока не знаю… Я тебе вечерком перезвоню, ладно? А пока мне нужно кое с кем поговорить.

Закончив разговор, она несколько секунд смотрела на Борьку, потом разглядела нечто вроде злорадства на его физиономии и принялась названивать Скво, но у той мобильник нудно лопотал про недоступность абонента.

– Поехали. – Ирада подхватила сумочку и устремилась к двери.

– Куда? – Борису совершенно не хотелось уходить. Квартира чертовски уютная, а он так долго готовился к разговору с Радой и нашел столько нужных слов, что ему казалось: если просто заставить ее спокойно посидеть и выслушать его тщательно выстроенную систему аргументации, Рада не сможет не согласиться, что только он, Борис, любит ее по-настоящему, только он готов увезти ее с собой (для чего им быстренько нужно будет пожениться). А в Америке, где на некоторое время ее обитаемый мир вынужденным образом сократится до него и еще нескольких соплеменников, Рада обязательно оценит его и полюбит по-настоящему. Но горе-то как раз в том, что никак ему не удается отыскать подходящий момент, чтобы завести этот важный разговор. Вот опять она куда-то бежит.

Пока в голове влюбленного крутились все эти печальные мысли, Рада уже оделась, вытолкала его на лестничную клетку, заперла дверь и устремилась вниз по лестнице. Борис не успел оглянуться, как она припустила по улице, и ему ничего не оставалось, кроме как следовать за рассерженной Ирадой, которая – он предусмотрительно не сказал этого вслух – сейчас напоминала одновременно и Юдифь, и воинственную Фриду.

Оказавшись в гостинице, Рада выяснила у Бориса, в каком номере остановилась Скво, по лестнице взлетела на третий этаж и рванула на себя дверь, даже не подумав постучать.

Увиденное впечатляло: Скво действительно оказалась в номере, но, уставившись на подругу, Рада и Борис застыли в дверях. Номер у Скво оказался весьма просторный, да еще она освободила всю середину комнаты, сдвинув кровать к стене, а кресла и столик просто выпихнула на балкон. На полу разноцветными мелками была начерчена пентаграмма, снабженная какими непонятными значками, буквами и символами. Часть из них показалась Раде смутно знакомой, но вот где она видела эти значки, вспомнить сразу не смогла. Скво сидела в центре пентаграммы, и на ней не было ничего, кроме украшений из янтаря. Руки обвивали множество браслетов из неограненного камня, а между грудей покоилась подвеска из переливавшегося теплым золотом камня размером с кулак. В руках она держала шар – круглый шар матового стекла, в котором, как показалось Раде, неторопливо перемещались дымные узоры. Руки, ноги и лицо женщины покрывал сложный узор, нанесенный темно-синей краской. Скво неотрывно смотрела в глубину шара, и губы ее двигались, произнося неслышные слова.

Рада попятилась, закрыла дверь и медленно двинулась к лестнице. Борис плелся за ней. Они как-то не сговариваясь осели в баре при гостинице, и, залпом осушив полбокала мартини, Рада спросила:

– Что это было?

– Ну… она всегда серьезно относится к работе, – промямлил Борис. – Видимо, решила испробовать магические силы янтаря или что-то в этом роде.

– Ты что, это… такое уже видел? – растерянно спросила Рада.

– Ну… не совсем, но… она мне гадала.

– Ага. – Девушка внимательно пригляделась к сидящему напротив и тискающему бокал с пивом Борису. – Та-ак, ты с ней спишь, да? – сообразила она вдруг.

– И что? – Он моментально ощетинился. – Ты же не хочешь со мной спать, я тебе не нужен, а Скво… она не против.

– Дурак ты, Ирзов, – сказала Рада устало.

– Почему это?

– Да потому. Думаю, она в тебя влюблена, и давно. А ты все за мной бегаешь, непонятно зачем.

– А если я тебя… если я тебя люблю… – выпалил он, высказав от неожиданности то, что предполагал поднести Раде постепенно.

Бармен, маячивший за стойкой, прислушивался к их разговору с явным интересом. Посетителей было немного, и он развлекался, запоминая нетривиальную беседу, чтобы пересказать все официантке Риточке, которая – он взглянул на часы – опять опаздывает на работу.

– Меня? – Рада задумчиво взглянула на приятеля. – А почему ты меня любишь, Ирзов?

– Ну, как это – почему? Это не бывает почему…

– Бывает. Ты же имеешь математическое образование и должен мыслить логически. Вот и постарайся объяснить мне и себе, в чем дело. Я не красивее Скво, это точно. И не умнее. И ты меня очень плохо знаешь, потому что после школы мы почти и не общались. Вот поехала бы я с тобой в Америку, и получил бы ты там… Может, я практикую садомазо? Или смотрю по телику только ужастики, зато ночи напролет. Или просто нам с тобой не о чем будет разговаривать, потому что мы совсем разные.

– Ну, если речь идет о чудачествах, то меня это не пугает, – хмыкнул Борька. – Вряд ли тебе удастся переплюнуть Скво.

– М-да. – Рада поежилась. Вот ведь странность: ну что такого страшного она увидела? Ну, мается Скво своей дурью, так и что? Но если честно, Рада до сих пор ощущала где-то в желудке неприятно холодный комок страха, и даже мартини, выпитый слишком быстро, не произвел обычного согревающе-расслабляющего действия. Рада вдруг поняла, что предпочла бы не видеть этого – сложных узоров, покрывающих кожу подруги… сколько же времени она себя разрисовывала? И этот шар… наверное, он наполнен дымом. Или работает на батарейках? Да еще пентаграмма на полу. Она вспомнила тщательно выполненную схему и вдруг осознала, почему некоторые символы показались знакомыми. – Я сейчас. – Рада спрыгнула с табуретки, но Борис рванулся за ней:

– Ты куда?

– В туалет, придурок!

В дамской комнате она достала цепочку с медальоном и уставилась на серебряный кружок. Точно: вот этот значок был на пентаграмме и этот. Может, другие тоже совпадали, но она не запомнила. Рада вернула медальон на место и уставилась на себя в зеркало. Ну и что же это значит? Но прежде чем она успела что-нибудь придумать или хоть сформулировать внятный вопрос, мобильник в кармане зазвонил снова. На этот раз она услышала голос Скво.

– Ты еще в гостинице?

– Да.

– Зайди ко мне, только без Борьки.

Услышав, что его не ждут, Борис поскучнел, но смирился и сказал, что посидит еще в баре, и если Рада потом надумает поговорить, так он здесь…

В этот раз Рада поехала на третий этаж на лифте, в дверь постучала и вошла в номер не без опаски.

Но комната выглядела абсолютно нормально: на паркете лежал незамысловатый гостиничный коврик, а Скво, пыхтя, двигала на место кровать.

После того как они распихали мебель по местам, номер принял совершенно обычный вид. Скво извлекла из мини-бара бутылку вина и орешки, выставила импровизированное угощение на столик и сказала:

– Садись, давай поговорим и выпьем. У меня сегодня был долгий и тяжелый день.

Рада послушно села в одно из кресел, ненавязчиво разглядывая подругу. Впервые, пожалуй, Рада поняла, что имел в виду Борис, когда сказал, что Скво относится к своей работе серьезно. Сама она привыкла думать, что подружка просто отыскала неплохой источник дохода, валяет дурака и морочит голову людям. Но теперь, глядя на бледное, без грамма косметики лицо Скво, она увидела, что та выглядит буквально измотанной… как говорится, словно смену на заводе отпахала.

Перехватив ее взгляд, Скво усмехнулась:

– Что, похожа на привидение?

– Есть немножко. У тебя болит что-нибудь?

– Голова немного, но это пройдет. Сама виновата: нельзя было устраивать два сеанса в день, но я так хотела испробовать янтарь, что не удержалась. Сперва гадала этому козлу из администрации, который обеспечил нам транспорт и экскурсии. И сам янтарь, конечно.

– Я не видела, когда ты его покупала.

– А я и не покупала. Он им расплатился за мои услуги. Я так понимаю, что для местных это как вторая валюта.

Скво хмыкнула и, подхватив со стола мешочек, высыпала на полированную поверхность камни. Здесь были те самые браслеты из непрозрачных, необработанных янтарей, и подвеска, очень крупная. Теперь Рада смогла разглядеть ее получше и поняла, что камень отполирован с передней и задней грани; так он получил полупрозрачность и глубину. Торцевые же, более узкие грани, остались необработанными, и золото смолы сияло, словно прорвав корку времени.

Кроме того, в мешочке оказались просто разрозненные куски и кусочки янтаря, как обработанные, так и нет, разных цветов и оттенков – от молочно-белого до странно зеленого.

– Как красиво, – пробормотала Рада, перебирая камни. – В том магазинчике я таких не видела.

– В том магазинчике продавали барахло, – фыркнула Скво. – А это настоящий янтарь, и стоят эти камушки, уверяю тебя, немало. Однако этот тип готов был заплатить и больше… просто возиться неохота было.

Рада промолчала, но Скво неожиданно понесло, она словно прочитала мысли подруги и теперь говорила зло, выплескивая накопившуюся обиду:

– Как ни странно тебе покажется слышать от меня такое, но я тоже, знаешь ли, работаю. И зарабатываю не потому, что людям нравится весь этот сказочно-магический антураж со стеклянным шаром и прочими атрибутами. Я могу видеть кое-что, понимаешь? Могу разглядеть, какой поступок какие последствия вызовет. Вот за это мне и платят порой очень большие деньги. Только не надо думать, что это просто. Ворожба отнимает много сил. Сегодня я вообще чуть не умерла, когда вы вломились… впрочем, сама, дура, виновата, надо было дверь запереть, да я слишком устала. Сперва гадала тому дядьке. И теперь он точно знает, что надо делать, чтобы перебраться в Москву с повышением. Он постепенно осядет, обрастет связями и знакомыми и опять придет ко мне, когда ему понадобится совет. И еще друзьям будет рекомендовать… А потом я пришла и стала смотреть в шар… чтобы увидеть тебя.

– Меня?

– Ну да… Мы ведь подруги, и меня волнует твое будущее. И вот что я хочу тебе сказать: это место – Калининград – для тебя не подходит.

– Почему это? – растерянно спросила Рада.

– Не знаю. Этого я разглядеть не успела. И в ближайшие три дня все равно не смогу снова гадать, так что не спрашивай. Нужно сперва восстановиться. Но я успела уловить опасность, она буквально сгущается вокруг тебя.

– Но я не понимаю… опасность чего?

– Да не знаю я! – Скво поставила бокал на стол, расплескав вино, и сжала руки. – Но тебе нужно уехать… сперва поедем в Светлогорск, это на пару дней, да и мы будем рядом. А потом… – Она вдруг метнула на Раду быстрый взгляд. – А потом в Москву.

– Я не собираюсь возвращаться в Москву, – фыркнула Рада. – Вы что тут, с ума посходили? Борька, так тот даже в Америку готов меня увезти.

– А, так он уже успел поговорить с тобой? – Скво опять схватилась за бокал и осушила его залпом. – Что ж, ты права – в Америке тебе будет намного лучше.

– Вот я не понимаю, что ты мне его навязываешь? – окончательно выйдя из себя, крикнула Рада. – Не нужен он мне, понимаешь? А если ты его любишь – так скажи ему это, я-то тебе зачем?

– Он любит тебя, – тихо отозвалась Скво.

Она сжалась в кресле и выглядела еще бледнее, чем в начале разговора. Рада не знала, чего ей хочется больше: пожалеть подругу или разругаться с ней вдрызг.

– Возможно, Ирзов и был влюблен в меня когда-то, еще в школе, – с трудом сдерживаясь, заговорила она. – Но он давно забыл бы эти глупости, если бы ты не поддерживала в нем уверенность своими пророческими бреднями о нашем совместном будущем. Почему ты так уверена, что он не захочет быть с тобой ради тебя? Не ты ли сама утверждаешь, что будущее может измениться и многое зависит от поступков сегодняшнего дня? Может, если он действительно тебе нужен, ты попробуешь совершить такой поступок? Создать возможность общего будущего для вас двоих?

– Может, ты и права, – прошелестела Скво. – Но в любом случае всем нам нужно отдохнуть и поехать на море.

– Нет, – решительно ответила Рада. – Я не поеду с вами на море. Во-первых, не хочу. А во-вторых – побудьте вдвоем, без меня. И хватит об этом.

Стремясь поменять тему, она опять взяла в руки рассыпанные на столе кусочки янтаря.

– Какие разные, надо же…

– Выбери один, какой понравится, и возьми, – предложила Скво.

– Нет-нет, – Рада замахала руками, – сама же говоришь – они дорогие и тебе нужны для работы.

– Не важно, мне хватит. А почему ты не хочешь вернуться в Москву?

– Не могу оставить дядю. Он так воспрянул после моего приезда. Ну… и еще я тут кое с кем познакомилась…

– С кем?

Вопрос прозвучал слишком резко, и Рада взглянула на подругу удивленно. Та опять завела свое «я чувствую, что тебе угрожает опасность».

Рада, которая ни в какие опасности не верила и не понимала, что такого ей может угрожать, встала.

– Я пойду, – сказала она. – Тебе нужно отдыхать, ты совсем бледная стала.

– Да, что-то мне нехорошо, – пробормотала Скво. – Будь другом, намочи полотенце холодной водой из-под крана и принеси мне.

Рада побежала в ванную. Едва она вышла из комнаты, Скво схватила молочно-белый янтарь, который Ирада до этого крутила в пальцах. Камень был обработан лишь частично, и на его темной и шершавой половинке имелись каверны. Она уколола булавкой палец и выдавила на камень каплю крови. Его шершавая поверхность словно впитала жидкость.

Рада вернулась в комнату, и Скво послушно завязала лоб мокрым полотенцем и легла. Схватив подружку за руку, сунула ей в карман осколок молочно-белого янтаря:

– Возьми, он будет тебе оберегом. Носи с собой, слышишь? Хорошо бы на шнурок его и на шею… Обещай все время иметь его при себе.

– Ладно, обещаю. А ты поспи. – Рада натянула на Скво плед и ушла, осторожно закрыв за собой дверь.

По дороге к дому на улице Соммера Рада встретила Володю. Тот шел из магазина, в пакете просматривался неизбежный кефир. Увидев девушку, Володя оживился:

– Здравствуйте, здравствуйте! Домой?

– Домой.

– А что такая замученная?

– День сегодня выдался… мучительный.

– Бывает. – Володя переложил сумку из правой руки в левую и погладил бороду.

Рада, которая продолжала раздумывать над тем, существуют ли на самом деле опасности, о которых предупреждала ее Скво, выпалила вдруг:

– Вот если бы можно было проверить, лжет человек или нет, и если лжет, то почему…

– М-да. – Володя искоса взглянул на Раду и сказал: – А ведь есть способы… Хотя все они технически довольно сложные. Наши предки в этом отношении были проще и иной раз мудрее.

– В смысле?

– Ну, они умудрялись использовать природные, скажем так, явления, чтобы проверять правдивость и искренность человека.

– Не понимаю. – Рада удивленно подняла брови.

И Володя начал с удовольствием рассказывать ей об очередном местном чуде:

– На побережье Балтийского моря есть особое место, там стоит Камень лжи. Это расколотая надвое скала выше человеческого роста. Причем она не просто раскололась, а как бы раздвинулась, словно топором ее разрубили надвое. И меж этих половинок можно пройти. Вот есть поверье, что однажды рыбак, который очень долго отсутствовал дома, пришел сюда с невестой. И она заверила его, что была верна. А когда вошла между скал – они сомкнулись. Так и выяснилось, что любовь ее не выдержала проверки временем. До сих пор есть люди, которые ходят к этому Камню. Говорят, он может выпрямить биополе человека, потому что…

Владимир осекся и замолчал. Рада проследила его взгляд: возле их подъезда стоит «скорая помощь». У девушки нехорошо сжалось сердце. Володя прибавил шагу. Они почти бегом поднялись на второй этаж, и Рада увидела распахнутую дверь дяди ной квартиры. Следом за ними по лестнице затопали шаги – это оказались милиционеры. В квартиру ввалились все вместе. Николай Андреевич лежал на диване и был ужасно бледен. Рядом на стуле сидел врач, снимал электрокардиограмму. Сестра с открытым ртом рассматривала обстановку комнаты и диковинки, разложенные на столе и полках.

– Дядя! Что случилось? – Девушка бросилась к старику.

– Открыл дверь, не посмотрев в глазок… сам виноват, старый дурак, – прошептал тот белыми губами.

– Помолчали все, – сказал врач. – У меня аппаратура работает.

Все замерли: милиционеры и Володя в дверях, они сопели и переминались с ноги на ногу. Рада стояла на коленях подле дивана, напуганная и несчастная. Кардиограф пожужжал и выдал бумажную ленту, которую врач принялся задумчиво разглядывать. Мужчины у дверей отмерли.

– Открыли дверь, и что? – спросил один из милиционеров.

– Получил по голове.

– Нападавшего разглядели?

– Высокий, в темных очках, на голове шапочка… нет, наверное, капюшон.

– Узнаете?

– Ох, вряд ли.

– Пропало что-нибудь?

– Не знаю. Как пришел в себя, смог добраться только до телефона.

– Его надо в больницу, – решительно заявил врач, собирая кардиограф. – Давление сильно подскочило. Учитывая, что один инсульт уже был, желательно предупредить второй. Да и сердечко пошаливает.

– Я с вами. – Ирада дернулась было встать, но Николай Андреевич схватил ее за руку, притянул к себе и зашептал:

– Я обещал Терезочке отдать тебе ларец, твое наследство… Не стал спешить, думал, времени у нас еще много, а видишь, как получилось. Посмотри у нее под кроватью.

– А что там? – испуганно спросила девушка.

– Там карта… но Терезочка строго-настрого велела тебе отдать. – Дядя откинулся на подушки и закрыл глаза.

Врач, решительно отодвинув Раду, сделал укол и велел сестре принести носилки.

Николай Андреевич, не открывая глаз, прошептал:

– В шкафу сумка с вещами в больницу… Паспорт в бумажнике. На столе.

– Вы когда же собраться успели? – удивился милиционер, оглянувшись на Раду, которая извлекла из шкафа небольшую спортивную сумку.

Николай Андреевич усмехнулся белыми губами:

– В моем возрасте, молодой человек, все надо делать заранее. Иначе можно не успеть. Я с первого инсульта на всякий случай всегда держу ее под рукой.

Ирада положила в сумку дяди паспорт, мобильник и собралась было ехать с ним в больницу, но Володя решительно заступил ей дорогу.

– Вы оставайтесь дома, дверь закройте и никого не пускайте, – велел он. – Я с ним сам съезжу, посмотрю, чтобы нормально устроили… позвоню руководству, если надо. А завтра с утра поедем вместе навещать.

Ирада оглянулась на дядю. Тот кивнул.

Один из милиционеров и Володя взялись за носилки, врач подхватил кардиограф, сестра сумку – и все ушли. Второй мент задержался, но ненадолго. Он проверил у Рады документы. Расспросил, кто она и откуда, все записал. Поскучнел, когда понял, что девушка не сможет определить, пропало ли что из квартиры, и тоже отбыл.

Рада осталась одна в пустом доме. Ее терзали тревога, страх за дядю и неприятное чувство, что это все как-то перекликается со словами Скво об опасности…

Она оглядела комнату Николая Андреевича. Кажется, ничего не изменилось. Стулья стоят не так, но это врач и милиционеры двигали. В кухне также все оказалось на своих местах. Она заглянула в туесок – купюры никуда не делись. Кто же и зачем напал на безобидного пенсионера, да еще так нагло, днем!

Ирада открыла дверь в комнату Терезы и от неожиданности сделала шаг назад. Вот здесь изменилось многое. Дверцы шкафа распахнуты, и все вещи горой валяются на полу – их просто сметали с полок. Вывернуты ящики письменного стола. Перевернута постель. Распахнут ее чемодан и то, что она не успела разобрать, – обувь и кое-какие мелочи – тоже разбросано по полу. Когда оторопь прошла, Рада вспомнила о том, что Николай Андреевич говорил о наследстве, хранившемся у тети под кроватью.

Она встала на колени, отодвинула в сторону одеяло и подушки, валявшиеся на полу, и заглянула под кровать. И тут у нее в кармане зазвонил телефон. Даже хорошо знакомая мелодия родного «Сони Эриксона», прозвучавшая в разгромленной комнате пустой квартиры, напугала девушку так, что она непроизвольно дернулась и пребольно треснулась головой о кровать. Пятясь, Ирада выбралась из-под кровати, села на пол и выловила трубку из кармана.

– Рада? Я жду, жду, а ты все не звонишь…

Девушка переждала, пока рассеются звездочки перед глазами и перестанет болеть голова.

– Ты меня не узнала? – Поначалу весьма бодрый и жизнерадостный, голос парня заметно растерял уверенность. – Это я, Алекс.

– Узнала, – пробормотала Рада. – Ох…

– Эй, ты чего? У тебя такой голос, будто ты откуда-то упала.

– Я не упала. Я стукнулась.

– Обо что?

– Об кровать.

– Э-э. – Он явно не знал, что сказать.

– Понимаешь, в квартиру дяди кто-то вломился, и я… стала наводить порядок и ударилась.

– Погоди-ка, как вломился? К этому божьему одуванчику, который тебя встречал на пороге? Не гонишь?

– Ни фига, – с чувством отозвалась Рада. – А самое ужасное, что эта сволочь, которая в квартиру влезла… он оглушил или ударил чем-то бедного старика, и он упал… – Она уже всхлипывала. – И его увезли в больницу, потому что врачи боятся второго инсульта. И с сердцем у него плохо.

– Эй, погоди реветь… так ты одна осталась?

– Да…

– А милиция была?

– А что толку? Я в квартиру попала первый раз недавно, а с дядей врач им не дал разговаривать. Я даже не знаю, пропало что или нет. Просто вижу, что комната вверх дном, вещи все раскиданы…

Они помолчали. Потом молодой человек нерешительно спросил:

– Хочешь, я приеду? У меня сегодня все равно дел нет. А вдвоем веселее. Может, помогу что-нибудь.

– Давай, – нерешительно сказала Ирада.

Он отключился, а она еще некоторое время сидела на полу, потом сунула телефон обратно в карман и, вздохнув, полезла под кровать. Там было довольно чисто, пыли совсем немного, но никакого ларца не было и в помине. Должно быть, грабитель нашел его и унес. Разочарованная и огорченная, Рада вылезла и принялась прибираться. Больше всего ее беспокоила не потеря наследства, а то, как она скажет об этом дяде. Он наверняка расстроится, а ему нельзя нервничать. Он так настаивал, что должен передать ей ларец. Сказал, что он под кроватью… Минуточку. Рада застыла с кроссовками в руках. Кажется, он сказал: «Посмотри под кроватью». То есть ларец и кровать в одной фразе не упоминались. Старые люди любят прятать вещи, это Рада знала. В Москве у нее была пожилая соседка Людмила Филипповна. Она ужасно боялась квартирных воров и поэтому регулярно прятала свою пенсию, а потом забывала, куда запихнула деньги. И тогда все соседи по очереди призывались для поисков. Иной раз Людмила Филипповна делила и без того небольшие деньги на части и рассовывала их по разным местам. Девушка решительно поставила кроссовки на письменный стол (напрочь забыла, что собиралась отнести их в прихожую) и опять полезла под кровать. И тут раздался звонок в дверь.

Ирада вздрогнула, и рядом с первой шишкой появилась вторая, но в этот раз, слава богу, не такая большая. Она впустила Алекса и объяснила, что слезы на глазах, потому что треснулась о кровать.

– Опять? – поразился он.

Чтобы не выглядеть полной дурой, Рада рассказала всю историю с поисками наследства.

– Ух ты, обожаю искать клады, – обрадовался молодой человек и решительно полез под кровать.

Он не нашел там ровно ничего, просто потому, что под кроватью ничего не было. Некоторое время Алекс сидел на полу, потирая голову – он не избежал своей порции шишек, потом сказал:

– А вот мы попробуем с другой стороны, – лег на спину и полез обратно.

Он осмотрел матрас снизу, ощупал раму и наконец издал победный клич: к раме кровати со стороны стены скотчем был приклеен ключ. Теперь они сидели на полу рядышком и крутили в руках тяжелый и большой – сантиметров пятнадцать – ключ.

– И от какого же это, интересно, замка? – задумчиво спросил он. – Может, в доме есть сундук? Или потайная дверь?

– Ага, как в книжке про Буратино, да? Очаг, нарисованный на куске старого холста, а за ним потайная дверца… – хмыкнула Рада.

– Ну, так есть?

– Не знаю, я не видела.

Они вместе обошли комнаты, но сундука или потайной дверцы не отыскали. Вернулись в кухню, Рада взглянула на часы – уже почти девять. Она поняла, что от усталости и волнения у нее буквально подкашиваются ноги. Зазвонил телефон, и девушка едва не уронила ключ, так ударил звонок по нервам. Володя из больницы доложил, что Николай Андреевич в палате, в реанимации, туда никого не пускают и вещи все ему вернули, мол, привезете, когда пациента в палату переведут. Он едет домой.

– Хорошо, я вас жду. – Рада положила трубку и разревелась.

Алекс обнял ее, прижал к себе. Она уткнулась носом в его джинсовую рубашку и плакала. Он растерянно гладил девушку по голове, потом неуверенно предложил:

– Давай я тебе какао сделаю. Успокаивает. Хотя, может, тебе коньку выпить, чтобы снять нервное напряжение?

– Нет. – Рада покачала головой. – Не стану я пить, а то просто упаду. У меня день такой был безумный. Мы с приятелями ездили в музей, а потом на фабрику обработки янтаря, а потом еще поругались… И вот теперь с дядей плохо. – Она отдышалась, с неохотой оторвалась от широкой груди Алекса и сполоснула лицо холодной водой. – Сейчас Володя придет, принесет вещи дяди.

– Да?.. – Алекс поколебался, потом сказал: – Знаешь, ты его дождись – и ложись баиньки. А я завтра утром вернусь, и мы с тобой устроим брейн-сторм на свежую голову. И тогда обязательно найдем для этого ключа сундучок.

Ирада послушно кивнула. Алекс ушел. Володя приехал буквально минут через двадцать, занес сумки, смотрел на нее тревожно и даже спросил, как она себя чувствует. Рада промямлила, что очень устала. Заперев дверь, она пошла было в комнату Терезы, но там по-прежнему царил разгром, ей стало страшно. Тогда она пошла в кухню, достала из шкафа бутылку коньяка и сделала из горлышка порядочный глоток. Спиртное обожгло горло, Рада долго кашляла, запила коньяк водой и чуть ли не ползком добралась до дядиного дивана. И провалилась в сон, как в темную яму.

Глава 6

Проснулась она рано, успела привести себя в порядок и немного прибралась в квартире, хотя до идеального порядка было еще далеко. Алекс слово сдержал и в девять тридцать уже звонил у двери подъезда. Войдя в квартиру, он оглядел девушку и сказал:

– Ну вот, сегодня хоть на человека похожа, а то вчера была как привидение Королевского замка.

– Спасибо. – Ирада улыбнулась. – Ты завтракал?

– Как тебе сказать…

– Ясно. Садись за стол, буду тебя кормить.

Рада наделала бутербродов с сыром и заварила чай. Алекс извлек из кармана шоколадку. Они жевали горячие бутерброды, обмениваясь какими-то незначительными фразами, но оба время от времени поглядывали на ключ, лежащий на столе.

– Знаешь, – задумчиво сказал молодой человек, – я бы предположил, что это ключ от навесного замка. А что может закрываться на навесной замок?

– Ворота, – нерешительно сказала Рада, вспомнив гаражи во дворе родного дома.

– У дяди есть гараж? – словно угадав ее мысли, спросил он.

– Не знаю… но согласись, странно хранить ключ от гаража в таком месте. И мне кажется, у них… у дяди нет машины.

– Тогда какие еще могут быть ворота? Или большие двери?

– Подвал?

– А в этом доме есть подвал?

– Давай проверим.

Они сорвались с места и вскоре убедились, что подвал имеется, но вход в него расположен с другой стороны дома и металлическая дверь, преграждающая доступ в нежилые помещения, запирается на вполне современный замок. Ирада на всякий случай заглянула в поблескивающую серебристым металлом скважину, но их гигантский ключ не влез бы туда ни при каких условиях.

– Не подвал, – констатировала она.

– А тогда, может, чердак?

Они понеслись наверх. Вход на чердак охраняла солидная железная решетка, сваренная из витых прутьев и запертая – ура! – на монструозных размеров висячий замок.

Несколько поворотов ключа, и молодые люди оказались на просторном чердаке. Здесь складировались какие-то трубы, лежали штабеля черепицы, но окошечки под крышей были целы, и даже голуби сюда не проникали, а потому на чердаке было относительно чисто, хоть и пыльно. Некоторое время Алекс и Рада бесцельно бродили по большому и гулкому помещению, пока Алекс не спросил:

– А что, собственно, мы ищем?

– Сундук. В смысле, ларец.

– Большой?

– Дядя не сказал.

Ирада подошла к окошку и выглянула во двор. На улице было малолюдно. Мальчишки катались по тротуару на скейтах, в соседнем дворике на детской площадке играли дети, старушка в опрятном костюмчике и с ридикюлем шла куда-то по своим делам. Проехала машина скорой помощи. Увидев ее, Рада вздохнула: как там дядя? Само собой, она с утра в больницу дозвонилась и услышала от дежурной, что состояние тяжелое без изменений и в реанимацию никого не пускают и передач не принимают. Она обернулась. Алекс бродил по чердаку, время от времени пиная какую-нибудь железку, и крутил головой по сторонам. Рада некоторое время разглядывала его, очередной раз признав, что парень ужасно симпатичный: широкие плечи обтянуты потертой джинсовкой, белая майка подчеркивает загар, джинсы хорошо сидят – слава богу, не висят на честном слове по последней моде. Он словно почувствовал ее взгляд и обернулся. Тогда девушка сделала вид, что рассматривает не его, а интерьер чердака.

Дом строили на совесть. Здесь были толстые стены и солидные потолочные балки. Надо искать знак, решила Рада. Если ларец в стене – должен быть знак. Вроде той волчьей лапы, что показывал ей Володя. Она медленно пошла вдоль стен, осматривая камни. Верх теряется в полумраке. Это потому, что маленькие окна не дают достаточно света… «Ну, ничего, если понадобится, вернусь сюда со стремянкой и фонарем».

Алекс, заметив некую методичность в ее движениях, перестал шататься по помещению и просто следил за девушкой. А Ирада, обойдя чердак два раза и изучив чуть ли не каждый кирпич, перешла к балкам. И нашла то, что искала, довольно быстро: в конце одной из балок у самой крыши кто-то вырезал грубое изображение орла.

– Смотри! – Она махнула Алексу. – Я нашла знак! Но как мы туда поднимемся?

Он подошел, несколько секунд рассматривал орла, потом огляделся. Ничего подходящего на чердаке не имелось. То есть тут были штабеля черепицы и всякие железки, но использовать что-то в качестве лестницы представлялось нереальным. Тогда он прислонился спиной к стене, сложил ладони ковшиком и сказал:

– Наступай сюда и потом мне на плечи.

– С ума сошел!

– Да ладно, я же не возить тебя по городу собираюсь. Уж пару минут удержу.

– Я упаду!

– Держись за балку. Ну, давай же!

Ирада вздохнула, собравшись с силами, наступила в его сложенные ладони и оттолкнулась другой ногой. Вцепилась в балку и, поставив кроссовку парню на плечо, перенесла на нее свой вес. Потом подтянула другую ногу. Теперь ее голова оказалась вровень с балкой, и она заметила то, чего не было видно снизу: над балкой в стене есть ниша, и там стоит шкатулка. Нет, скорее, ларец. Шкатулка – это что-то маленькое, а деревянный ящичек имел сантиметров сорок в длину, чуть меньше в глубину и двадцать в высоту.

Ирада протянула руку и придвинула к себе ларец. Он оказался не слишком тяжелым. Одной рукой она прижала ящичек к груди, а другой продолжала цепляться за балку.

– А как я теперь слезу? – с ужасом спросила девушка.

– Прыгай назад, я тебя поймаю.

– И не подумаю!

В конце концов она все же спустилась: опять ногу в его ладони, потом вторую – на согнутое колено, а уж потом на пол. Встав на пол, Ирада обнаружила, что по спине ее течет пот, а ноги дрожат. Алекс потер плечи и как ни в чем не бывало спросил:

– И что в том волшебном ларчике?

– Давай вернемся в квартиру, – решила Рада. – И все узнаем.

Рада чувствовала лихорадочное возбуждение: ужасно хотелось открыть шкатулку поскорее и стать обладательницей клада. И в то же время ее терзал страх, потому что ларчик оказался неприятно легким: вряд ли там золото или еще что-то подобное. Ну, в конце концов, там может быть карта. Карта того места, где зарыто настоящее сокровище. Все эти мысли проносились вскачь, пока Рада шла вниз по лестнице, торжественно держа ларец перед собой. Алекс следовал за ней молча, но, оглянувшись, она увидела, что лицо его приобрело сосредоточенное и странно отчужденное выражение. Наверное, это потому, что он историк, мельком подумала Ирада. Надеется, что там какой-нибудь ценный артефакт, а для профессионала это всегда важно. Они прошли в кухню, и девушка поставила шкатулку на стол. Отняла от нее руки, постояла секунду, сделала вдох-выдох, а потом просто подняла крышку: шкатулка даже не была заперта. Алекс и Рада наклонились, чтобы разглядеть содержимое, и едва не столкнулись лбами.

Некоторое время они молча рассматривали кучку предметов, а потом Ирада стала вынимать их из ларца по одному и раскладывать на столе.

Томик Канта, тонкая книжечка с рунами, печатка, нож, металлический гребень с зубцами разной длины и бархатная коробочка, в каких продают и хранят ювелирные украшения. Она извлекала эти странные вещи именно в таком порядке, потому что на каждом из них был наклеен ярко-розовый ярлычок стикера с номером.

– Чего-то я не понял, – растерянно сказал Алекс. – Это и есть наследство? И в чем фишка-то?

– Не знаю я, – отозвалась Ирада. – Может, эти вещи имеют историческую ценность?

Она протянула руку к бархатной серой коробочке, которая, на ее взгляд, выглядела наиболее многообещающе. Правда, на ярко-розовом ярлычке написан номер 6… Затаив дыхание, Рада подняла тугую крышечку. Коробочка серого бархата была внутри выстлана шелковой бордовой тканью, и на этой темно-вишневой гладкости не лежало ровным счетом ничего.

– Пусто? – не веря своим глазам, спросил Алекс.

– Да-а, – разочарованно протянула Рада. – Как-то это странно.

– Может, твоя тетя хранила его в другом месте?

– Что хранила?

– Ну… не знаю что. Перстень или еще какое-то украшение. В чем смысл оставлять тебе в наследство пустую коробку?

– Ты думаешь, я вижу хоть какой-то смысл в происходящем? – Рада пожала плечами, положила локти на стол и устало опустила голову на руки. Голова гудела. Слишком много всего случилось за последние дни. Она взглянула на часы. Еще только половина первого! А она замучилась так, что с удовольствием легла бы спать.

Алекс покрутил в руках по очереди все находки и покачал головой:

– Гребень и нож еще как-то годятся… особенно гребень. Он выглядит старым, и металл… Хотя я даже предположить не могу, где он был сделан. Больше всего это похоже на скифскую технологию, но скифы не знали железа!

Ирада подошла поближе и уставилась на безделушку. Неизвестный мастер создал фигурку льва в качестве навершия гребня. Животное выглядело грозным, с крупными лапами и оскаленными зубами. Грива была необычно длинной и переходила в зубцы гребня, не слишком одинаковые по толщине и совершенно разной длины.

– Им неудобно причесываться, – пробормотала девушка. – Одни зубчики короче, другие длиннее, наверное, ремесленник был не слишком аккуратен.

– Нет, дело не в этом, – возразил Алекс, и пальцы его скользнули по металлу. – Посмотри, как сделаны зубы и когти льва – самые мелкие детали. Все гладко и точно. Наверное, дело в другом. Может, стиль такой.

– Вряд ли это расческа для людей, – сказала Рада. – Слишком редкий гребень. Думаю, это чтобы причесывать гривы.

– Львов?

– Ну почему обязательно львов? Лошадей. Но много денег он стоить не может?

– Не берусь сказать… но это даже не золото и не серебро.

– А это? – Ирада схватила другую безделушку.

Нож тускло поблескивал рукояткой желтоватого металла, хотя лезвие, несомненно, было металлическим. Только теперь она разглядела, что нож сломан. Наверное, кто-то пытался подцепить им что-нибудь очень тяжелое, и кончик отломился. Чтобы не оцарапаться об острый металл, его бывший хозяин обработал место скола, затупив его. Получился неровный, но не острый край. Рукоять представляла собой две наложенные друг на друга свастики – правого и левого вращения.

– Почему одна свастика неправильная? – удивленно спросила Рада.

– Одна является знаком добра, а другая – зла, – принялся объяснять Алекс. – Такой крест с загнутыми концами является символом магического числа 88. Каждая свастика имеет по восемь сторон и углов, и есть 88 рун…

– Свастика? Фашистская символика? – Она удивилась. – То есть это нацистский кинжал?

– Скорее всего.

– Он ценный?

– Для собирателей артефактов той эпохи был бы весьма желанен, если бы не был сломан.

– А из чего рукоять?

– Бронза. Ну, может, с добавками, но сто пудов не золото и не платина.

Ирада вернулась к разложенным на столе вещам.

– Что еще у нас есть? Книга… – Она открыла титульный лист. – 1976 год издания. Вряд ли может быть ценной даже с букинистической точки зрения.

Алекс протянул руку и взял следующий экспонат этой странной коллекции:

– Печать на рукоятке, металлическая. Может быть интересна коллекционерам, но не слишком.

– А что, если для тети эти вещи имели не столько денежное, сколько историческое значение? – задумчиво спросила Рада. – Вдруг это как-то связано с ее исследованиями? Она ведь всю жизнь изучала историю города. Мама говорила, что в советские времена тема ее интересов не попадала в число утвержденных к разработке тем научного института, потому что как-то противоречила то ли политике партии, то ли моральным нормам коммунизма. Точно не помню… не очень-то внимательно я слушала. Но из-за конфликта с руководством тетя оставила попытки защитить докторскую и просто стала продолжать исследования, что называется, для себя. Наверное, надо просмотреть ее бумаги, думаю, там мы найдем объяснение всем этим вещам. Телефон в прихожей зазвонил неожиданно громко и тревожно. Ирада сняла трубку, и Алекс увидел, как девушка побледнела.

– Да-да, – прошептала она. – Я сейчас же буду. Володя сказал, что дядя… ему хуже. И он хочет меня видеть. Врач говорит, его нельзя нервировать, так что я поеду.

– Я с тобой! – быстро сказал Алекс.

Они поймали частника и быстро добрались до больницы. Алекса в отделение не пустили, и он остался маяться в холле, а Рада надела бахилы и почти бегом кинулась в реанимацию. Дверь туда была заперта, но на звонок вышла сурового вида тетка, спросила, к кому, и провела девушку в палату. Володя сидел на стуле подле высокой кровати. Николай Андреевич дышал неровно, со всхлипами, и глаза его были закрыты.

– Как он? – шепотом спросила Рада.

– Не очень.

Услышав их голоса, дядюшка очнулся и поманил к себе девушку:

– Ирочка, ты прости меня…

– Да вы что! За что же… не говорите глупостей, вам нужно поправляться.

– Не надо было отдавать тебе наследство. Я подумал – а если оно погубит тебя? Ведь это страшно, страшно! Терезочка… она считала, что всякое знание – благо. Но до поры до времени его нужно хранить. Я должен был помочь тебе, но не уверен, смогу ли теперь… И если ты погибнешь…

– Дядя, я нашла ларец, – тихо сказала Рада. – Там всякие странные вещи: книга, сломанный нож, расческа. Это как-то связано с тетиными исследованиями, да?

– Ты его уже нашла? – Старик испуганно повел глазами по сторонам, словно опасаясь прихода милиции или грабителей. – Не ходи туда, детка. Не ищи его.

– Куда не ходить? Эти вещи…

Николай Андреевич сжал ее руку и заставил девушку наклониться. От него пахло лекарствами, глаза слезились и лихорадочно блестели. Рада слушала сбивчивый шепот, смотрела на бледные дрожащие губы и не могла решить, бредит дядя или нет.

– Это карта, – шептал старик. – Терезочка была такая забавница. Ну и от чужого глаза… Терезочка всегда считала, что время настанет. Но ты не ходи туда, рано еще, я уверен, что рано… Просто храни. Спрячь куда-нибудь и никому не показывай. Никому, слышишь? Они могут прийти за ним.

– За чем?

– За ларцом! И не снимай медальон, никогда, поняла? Тогда, может быть, они тебя не достанут…

– Кто? – Раде передался дядин испуг, и она тоже оглянулась. Но кроме них и Володи, в палате никого не было.

– Фашисты! – прохрипел Николай Андреевич. – То есть нацисты! Или еще хуже – те, другие…

Аппарат, стоявший рядом с кроватью на тумбочке, вдруг тоненько и противно запищал. Рада растерянно взглянула на мигающие лампочки, но в следующую минуту ее весьма бесцеремонно отпихнули в сторону, и врач сухо приказал:

– Уберите посетителей из палаты.

Володя с Ирадой и оглянуться не успели, как оказались в коридоре перед запертой дверью в отделение реанимации.

Некоторое время они сидели молча на облезлых стульях и ждали, а потом Володя спросил:

– Что ж вы не принесли его?

– Что?

– Ларец. Николай Андреевич все время повторял: «Она должна найти ларец. Должна получить наследство».

– Нет, вы не поняли, он не просил его приносить, – принялась объяснять Рада, у которой голова шла кругом. – Просто боялся, что не успеет сказать, где он, ключ-то был спрятан. Ларец я нашла, толку только никакого. И Николай Андреевич, кажется, даже расстроился, что я так шустро кинулась за наследством. Но вы не думайте, это не из-за жадности. Да и денег там нет. Там какие-то странные вещи, и Алекс говорит, что они не могут стоить особенно дорого. Только если гребень и нацистский нож…

– Алекс? Это тот парень, с которым вы познакомились в самолете?

– Конечно, я же вам говорила: аспирант и историк.

– Ну да, ну да. И что он еще думает о вашей находке?

– Да ничего. Мы и рассмотреть толком не успели, что там. Книга… Кант, кажется, но не старинная, советских времен. Нож сломанный со свастикой, гребень металлический, палочка с кругляшком, вроде печатки. Тетрадочка с каким-то алфавитом, руны, кажется. И пустая коробочка.

– Пустая? – удивленно переспросил Володя, задумчиво поглаживая бороду.

– Угу.

– Это странно.

Тут Рада спохватилась, что сидеть им в больнице непонятно сколько, и позвонила Алексу. Они договорились, что из больницы она вернется домой, а завтра с утра они встретятся снова.

Когда она выключила телефон, Володя спросил:

– А какая именно книга Канта была в ларце?

– Не помню. И честно сказать, мне без разницы. Я философию все равно не понимаю. На мой обывательский взгляд, – девушка гордо вздернула подбородок, – в большинстве своем философы были слишком умные. А потому в значительной степени ненормальные. И рассуждали о вещах бредовых и практического применения не имеющих.

– Ну, тут вы, конечно, не совсем правы, – протянул мужчина. – Иммануил Кант был личностью, несомненно, выдающейся. А скажите-ка, картинки в книге были?

– Картинки? – Ирада задумалась. – Да… звездное небо, кажется. И портрет, само собой. И еще схемки какие-то.

– Ага, тогда это, скорее всего, «Всеобщая естественная история и теория неба», – удовлетворенно кивнув, постановил Володя.

– Вы читали? – Рада взглянула на бородача со смешанным чувством почтения и насмешки.

– Признаться, читал. Я, видите ли, увлекаюсь астрономией. Ну, на любительском, конечно, уровне. А ведь и Кант был астрономом.

– Может, это другой Кант? Я читала про философа.

– Он начинал как астроном, последователь Ньютона. Между прочим, эта книга, которую вы нашли в ларце, в наши дни читается достаточно легко, если не обращать внимания на тяжеловатый слог того времени. Как ни удивительно, все теории и умозаключения Канта нашли подтверждение в выводах современной науки. А тогда ученые этот его труд осмеяли, решили, что слишком многое он выдумал. Однако Кант обладал аналитическим умом и способен был от частного закона перейти к обобщению и применить для больших пространств то, что люди могли увидеть лишь на малых моделях.

Ирада вопросительно выгнула брови, и Володя принялся с энтузиазмом рассказывать:

– В то время, когда еще никто и понятия не имел о такой замечательной штуке, как телескоп Хаббла, Кант писал, что Солнце и звезды входят в Млечный Путь; другие звездные миры и Млечный Путь образуют еще более крупную систему.

Опираясь на теорию тяготения, он предположил, что со стороны кольцо Млечного Пути будет выглядеть как диск, а овальные и круглые туманности (вроде туманности Андромеды) он классифицировал как далекие млечные пути, то есть высказал мысль о существовании других галактик. Кант также указал на дискообразность галактик как на результат их вращения и действия в них тяготения, и провел глубокую аналогию между Солнечной системой и системой Млечного Пути, одинаково управляемыми тяготением.

А потом он высказал парадоксальную идею о том, что многие земные структуры устроены гораздо сложнее, чем небесные тела и Вселенная, а следовательно, более трудны для познания. Легче изучить Солнце, чем гусеницу, считал этот великий человек. «Я не говорю: „Дайте мне материю, и я создам гусеницу“; я говорю: „Дайте мне материю, и я построю Вселенную“, потому что это более простая и современная задача», – писал Кант.

Ну и по поводу происхождения Вселенной его мысли тоже были удивительно актуальны.

Володя, увлекшийся собственным рассказом, вдруг вспомнил, где они находятся, и сник. В коридоре появилась каталка, которую сопровождал врач скорой и санитары. Пожилая женщина на каталке, кое-как прикрытая казенным байковым одеялом, лежала неподвижно. Дверь реанимации распахнулась, и каталка въехала внутрь. Володя вскочил и, придержав ручку, спросил суровую медсестру:

– Как там наш Николай Андреевич?

Тетка окинула их равнодушным взглядом и буркнула:

– Стабилизировался. И не сидите тут. Вечер уже. Завтра приходите.

Ирада и Володя отправились домой. На обратном пути Володя рассказывал девушке, что Кант прожил на острове Кнайпхоф всю жизнь, практически никуда не выезжая. Слыл чудаком, любил женщин и к старости сделался болезненно пунктуален – местные лавочники сверяли по нему часы. Похоронили философа здесь же, в соборе на острове. И забыли о нем на долгие годы. Сейчас-то известное имя используется как торговая марка, но реально, кроме могилы, не осталось ничего: ни дома, ни вещей, ни наследников.

Рада слушала с интересом и не заметила, как они добрались до дома.

И вот она снова одна в пустой квартире. Здесь царят разгром и беспорядок, тикают старинные часы в комнате Николая Андреевича. А в тетиной комнате часов вовсе нет, даже будильника. Девушка зажгла везде свет, чтобы было не так страшно, заперла дверь на два замка. Позвонила из Светлогорска Скво, и Рада долго выслушивала, как хорошо на море, кратко рассказала, что дядя попал в больницу (о нападении промолчала), и уверенно заявила, что сама она в полном порядке. Да, привет Борису. Чао.

Рада прибрала в квартире (хорошо, что это практически бесконечное занятие). Приняла душ. Потом попила чаю с шоколадкой и посмотрела на часы. Восемь вечера всего. Но она так устала, просто ужас. Рада попыталась лечь спать. Если бы в квартире имелся телевизор, она, наверное, заснула бы под его мурлыканье, как не раз делала дома. Главное, отрегулировать громкость так, чтобы не пугали и не будили внезапные вскрики рекламы. Но у дяди стоял хороший компьютер и мощная система с музыкой, дисками и радио, а у тети в комнате не оказалось никаких электрических приборов, кроме ламп. Поэтому Ирада взяла книгу Канта, снабженную ярлычком с номером 1, и, устроившись на кровати – черт бы побрал ортопедический матрас, – попыталась читать. Что бы там ни говорил Володя, чтение оказалось не слишком увлекательным. Тогда она вернулась в кухню, собрала со стола и перетащила на кровать ларец и его содержимое. Устроилась поудобнее и вновь принялась перебирать содержимое. Итак, номер первый – книга. Иммануил Кант. «Всеобщая естественная история и теория неба». 1976 год издания.

Книжечка с рунами – номер два. При внимательном рассмотрении это оказался откровенный самиздат. Ни выходных данных, ничего. Заглавие предельно краткое: «Руны». На каждой странице – значки и их объяснение, иногда сопровождаемое одним или двумя вопросительными знаками, видимо, сам автор или, вернее, составитель не уверен был в значении некоторых знаков.

Печать, снабженная ярлычком с тройкой. На ней какие-то перекрещивающиеся флажки. Девушка подумала было поискать чернила, чтобы макнуть печать и рассмотреть оттиск, но решила отложить это до завтра.

Номер четыре – нож. Алекс сказал, что рукоять бронзовая, а лезвие стальное. Будем считать, что нож относится к середине ХХ века и несет на себе нацистскую символику.

Остались гребень и пустая коробочка. Ирада попробовала провести металлической расческой по волосам, поморщилась и отложила ее – нет, это делали не для людей. Серая коробочка, в каких хранят ювелирные украшения, по-прежнему была пуста. Девушка пожала плечами и тщательно осмотрела сам ларец. Деревянный, инкрустирован янтарем. Даже она, имея смутное представление об антиквариате, поняла, что шкатулке вряд ли более пятидесяти лет. Скорее всего, ее купили здесь же, в Калининграде, в одном из многочисленных магазинчиков, торгующих сувенирами.

Рада откинулась на подушку. Вещи лежали на прикроватном столике и смеялись над ней. Бессмысленный набор, может, тетя к концу жизни просто впала в маразм? Но Николай Андреевич был искренне напуган, когда говорил о наследстве и что за ларцом могут прийти. Впрочем, он нездоров, мало ли что может прийти в голову человеку в таком состоянии. Ирада поняла, что заснуть быстро не удастся, и побрела к полкам искать книжку поинтереснее, чем труды Канта. Наткнулась на потрепанный томик Дэна Брауна и усмехнулась: а тетушка-то, однако, любила не только древние тайны. Минуточку. Стоя на холодном полу, Рада прижимала к груди книгу и изо всех сил пыталась не упустить мелькнувшую мысль. Как там Николай Андреевич сказал: Тереза была затейницей? Это карта? Тереза читала Дэна Брауна. И занималась тайнами Кёнигсберга. Тогда… тогда вещи в шкатулке – это действительно карта. Отсюда и номера на стикерах. Важна последовательность предметов. Она внимательно оглядела книжные полки. Все романы Брауна, понятно. Несколько монографий о тамплиерах, розенкрейцерах и масонах. Руны. Обряды языческой Пруссии. Если тетушка читала Дэна Брауна, то не могла не признать, что писателю удалось прекрасно уловить то, что составляло значительную часть жизни орденов и тайных обществ. Все они имели обряды инициации и обожали всякого рода тайны и загадки. Человек, желающий приобщиться к знанию, должен пройти некий путь, угадывая каждый следующий шаг по оставленным ему знакам. Он должен доказать свою готовность, свою исключительность и убедить орден в том, что готов к принятию знания. Значит ли это, что она должна доказать свою готовность к принятию наследства?

Ирада замерзла, вернулась на кровать и села по-турецки. Запустила руки в волосы и, закрыв глаза, думала изо всех сил. Она не пыталась решить загадку. Она пыталась понять: нужно ли ей это все вообще?

Еще несколько дней назад она чувствовала себя одинокой и несчастной. Девушка, которая потеряла работу и жениха, имеет полное право впасть в некую растерянность и даже в депрессию. Но потом жизнь как-то понеслась вскачь. И по большей части на этой новой дорожке попадаются лишь кочки и ухабы. Впрочем, не совсем так. Есть и что-то хорошее. Например, она познакомилась с Алексом. Рада бросила быстрый взгляд на телефон. Позвонить ему, пожаловаться, как ей страшно одной в пустой квартире? Нет, неудобно как-то. Он может решить, что она навязывается… и вообще, есть еще Борис. Вот с ним можно было бы не церемониться, благодаря совместно проведенному детству и юности. Но Бориса она отвергла, и названивать ему теперь просто глупо. Да и не нужен ей Ирзов, только мешаться под ногами будет. Да, перемены не всегда бывают к лучшему, и последнее время вокруг нее словно действительно сгущаются тучи. Или она попала под влияние Скво и ей черт знает что мерещится? Или это не паранойя, а факт? По крайней мере, раньше никто в ее окружении не попадал в больницу после удара по голове, ей не навязывали таинственное наследство, за которым, как выясняется из слов дяди (хотя есть надежда, что он все же бредил), могут прийти то ли нацисты, то ли еще кто. Есть ли смысл разгадывать загадки, или лучше положить ларец куда подальше – можно обратно на балку – и навещать дядю в больнице, а потом, когда он выздоровеет, объяснить, что ей не слишком интересны их с тетушкой научные или еще какие изыс ка ния, и вернуться в Москву? Да, в Москву, в привычность своей квартиры, к маминым фотографиям, потому что здесь ей покоя не будет. Каждый раз, проходя мимо собора, где похоронен Кант, она будет вспоминать эту дурацкую книжку издания 1976 года, на которую наклеен неприлично яркий розовый стикер с аккуратной цифрой 1. Рада всхлипнула, вспомнив маму. Она привезла с собой ее фото, но подумала вдруг, что у тети должны быть старые фотографии, спрыгнула с кровати и, как была – босиком и в майке, – устремилась на поиски.

Тереза Арнольдовна поддерживала в вещах и бумагах идеальный порядок. Все фотографии были сложены в коробку с незатейливой надписью «Фото» на крышке и на боку. Внутри оказалось несколько конвертов из плотной бумаги, на каждом – даты.

Так, мама родилась в 1952-м. Ага, вот конверт, огорчительно тонкий, с надписью: «До 1954 года».

Внутри оказались всего три фотографии. Ирада вертела карточки, с интересом вглядываясь в черно-белые снимки. Вот надпись: «Мама, папа и я, 1938». Светловолосый мужчина в костюме стоит, опираясь на спинку стула. Его жена, с тщательно завитыми волосами и в праздничном платье, держит на руках толстощекую малышку в кружевном чепце и длинном платьице. Это, должно быть, маленькая Тереза.

Следующее фото датировано 1949-м, и подпись гласит: «Свадьба». Несколько человек сидят за праздничным столом, но Рада опознала только мать Терезы, то есть свою бабушку (да и то с долей сомнения). Потом та же женщина, но опять с младенцем на руках, а рядом девушка. Рада быстро перевернула снимок: «Мама, Клара и я, 1952».

Рада убрала карточки обратно в конверт и взяла следующий с надписью: «Моя свадьба». Здесь снимков и вовсе оказалось только два: Тереза и Клаус – оба улыбающиеся, крепко держатся за руки. А на втором – они же, родственники и гости на свадьбе. Рада с интересом рассматривала Клауса – он был симпатичным: высокий, светловолосый, правильные черты лица.

Она не торопясь перебрала остальные снимки. Надо сказать, Тереза явно не увлекалась фотографиями. Были какие-то пикники, несколько фото в ресторанах, явно с общими друзьями, но в целом тетя предпочитала хранить самые ценные моменты в памяти, а не на бумаге. Потом Ирада нашла отдельный конверт с надписью: «Клара». Там были фото ее матери во время учебы в школе, несколько институтских снимков, и оказалось, что мама регулярно посылала Терезе фотографии маленькой Рады.

Ирада вздохнула: разглядывание семейной истории настроило ее на философский лад. Нужно просто жить, радоваться, пока ты молода и существуешь… а то потом останутся только фотографии. Девушка покосилась на конверт. Она и забыла, что была такой толстой в старших классах. Однако они с мамой дружно сели на диету, и теперь Ирада могла похвастаться хорошей фигурой: не худа, но без излишеств. Мужчинам нравится, одежда сидит хорошо – что еще нужно? Диета, честно сказать, заняла два года. Два года на салате и вареном мясе! Только повзрослев, Рада оценила героизм мамы, которая от природы наделена была хрупким сложением, но ради дочери делила с ней монастырские трапезы. Однако результат того стоил, чем и надо пользоваться.

Пожалуй, правильным решением будет вернуться в Москву. Вот и Алекс… он же тоже вернется, закончив свою диссертацию. Ведь он, кажется, из Москвы. Хотя как-то ничего определенного он не рассказывал. С ума сойти, у них даже толком нет времени поговорить о себе – поиски таинственного наследства отнимают все время и занимают все мысли. А что, если ей и в Москве не удастся сбежать от своего любопытства? Будет ли мучить неизвестность? Рада прислушалась к себе и поняла, что будет. И еще как! Тогда нужно пройти по пути, в начале которого она стоит, разгадать загадки и найти это чертово наследство. А уж что с ним дальше делать, там будет видно. Знать бы хоть, что это, думала девушка. Золото? Книги? Янтарная комната? Тут все ищут Янтарную комнату, она не раз читала и слышала об этом. А как же опасность, о которой говорили Скво и дядя? Можно ли ею пренебречь? Рада мысленно пожала плечами, ей с трудом верилось, что Тереза могла скрыть что-то по-настоящему ценное. Впрочем, страх не отступил до конца перед любопытством. Не боятся только безумцы, и Рада, будучи девушкой глубоко нормальной, ловила себя на том, что все время прислушивается: не раздаются ли шаги под дверью и не пытается ли кто-нибудь открыть замок. И все же… все же она сказала себе, что не может сбежать так сразу, бросив дядю и ничего не узнав о таинственном наследстве.

Она свернулась калачиком на постели и укрылась одеялом. Завтра нужно будет пойти к собору. Раз есть книга, написанная Иммануилом Кантом, – не миновать ей главной достопримечательности острова Кнайпхоф.

Скво задула свечи, медленно повернулась и взглянула в центр пентаграммы, где призрачно мерцал стеклянный шар. Она сбросила халат и осталась нагой. В комнате холодно, экономные администраторы отеля не топят, мотивируя это теплыми днями, но к вечеру с моря дует сильный ветер, и в номерах становится сыро и холодно. Скво постояла, регулируя дыхание. Руки, ноги и лицо ее покрывал сложный узор, нанесенный специальной краской, на груди покачивался крупный, но практически невесомый янтарь. Шепча нужные слова, она вступила в пентаграмму, чувствуя, как ее тело покидает холод, усталость, все человеческое. Она опустилась на пол и взяла в руки шар. Теперь нужно сосредоточиться. Не мигать. Это несложно, не так сложно, как кажется, потому что ведь сейчас она уже почти не человек. Шар стал ярче, и в нем поплыли дымные полосы. Скво не мигая вглядывалась в его молочную белизну. Рада жива, но вокруг нее сжимается кольцо. И опасность все ближе. А сама Рада… она ступила на ту дорогу, что была предначертана ей. Когда Скво опять сможет чувствовать, она даст волю злости и досаде: почему не ей, человеку сведущему и знающему, дано наследство? Почему случай – или судьба? – передал его в руки этой ничего не подозревающей, ни к чему не стремящейся простушки? Скво не чувствует этого, но губы ее кривятся в усмешке. Пусть Рада идет вперед по этой полной опасностей дороге. А она, Скво, будет неподалеку. И ведь никто лучше ее не знает, что сегодняшние поступки определяют завтрашний день.

Глава 7

– Но как же университет, дядя? – Клаус пребывал в недоумении и растерянности. Они с дядей только что поужинали, фрау Марта убрала со стола и принесла кофе. И вдруг дядя огорошил молодого человека предложением взять его на работу в свою лабораторию. – Ты готовил меня столько лет, учил, наставлял – и в этом году я должен поступить на философский факультет Альбертины. Да ведь ты сам этого хотел!

– Хотел… но человек предполагает, а Господь располагает, – пробормотал Карл. Он смотрел на племянника и думал, что мальчик похож на него самого, Карла, каким он был в шестнадцать лет. Как ни удивительно, Клаус совсем не похож на своего отца: тот всегда был склонен к полноте и лысеть начал рано. А Клаус хорош – с него можно рисовать портрет истинного арийца, каким его видят нынешние пропагандисты: высокий, стройный, голубоглазый, с правильными чертами лица и светлыми волосами. И разум, самое главное – у него светлый разум и огромный потенциал стать блестящим ученым. Карл вздохнул. Последнее время он чувствовал себя старым и усталым. – Послушай меня, мой мальчик, – сказал он. – Ты знаешь, что делается в мире? Мы ведь вместе слушаем радио…

Клаус кивнул. В прошлом году Карл купил дорогущий, но хороший радиоприемник, и вечерами они слушали не только немецкие, но и английские и французские радиостанции.

– Ведь вчера… вчера Англия и Франция объявили Германии войну,[4] – печально сказал Карл.

– И что с того? Какое это имеет отношение к нам? – Клаус усилием воли заставил себя не повышать голос. – Я не хочу на фронт… совершенно не собираюсь проливать кровь за рейх. Провинциальная жизнь имеет свои преимущества: сюда война никогда не докатится, и я смогу спокойно учиться.

Он осекся, видя, что старик качает головой:

– Думаю, ты ошибаешься… Война придет и сюда, и будет она долгой и тяжелой. И в какой-то момент тебя могут забрать на фронт, не спрашивая, хочешь ли ты защищать интересы рейха. Знаки предвещают дурное… Всем нам грозят тяжкие испытания. Но может, ты хочешь вернуться в Моравию, к родителям?

Клаус пожал плечами. Какой смысл возвращаться в семью, если он не видел их уже много лет? Из писем он знал, что все, слава богу, здоровы, хотя мама тяжело болела этой зимой. Старшая сестра вышла замуж, и отец не слишком доволен ее браком, но где в их захолустье сыскать аристократа голубых кровей? А раз негде, то девушка предпочла выйти за местного нотариуса, чем остаться старой девой. Что ждет его, Клауса, в том маленьком городке? Работа в отцовской аптеке?

– Я предпочел бы остаться с тобой, – сказал он дяде.

– Тогда послушай, что я тебе предлагаю. – Карл достал из кармана записную книжку в кожаном переплете. – Это мои рабочие заметки. Просмотри их, и мы обсудим то, что останется для тебя непонятным. Возможно, «Лаборатория 13» не самое приятное место… там заправляют военные, но где их сейчас нет? Зато ты будешь официально принят на службу, получишь продовольственный паек и все, что положено госслужащему. Нет-нет, не отмахивайся так легко от этих привилегий. В какой-то момент они могут стать жизненно необходимыми. А когда смутное время минует и война кончится… тогда и поступишь в университет. Никуда он не денется.

– Но разве могу я работать наравне с людьми, имеющими академические знания и звания? – удивленно спросил молодой человек.

– Поверь мне, мальчик мой, – усмехнулся Карл, – ты знаешь больше, чем половина наших академиков, причем вместе взятых.

Клаус нерешительно протянул руку и взял блокнот дяди.

– Я не должен выносить материалы за пределы лаборатории, поэтому ты уж не выдавай меня, – с улыбкой сказал тот. – Но я привык вести записи и иметь их под рукой в любой момент. Поэтому нарушаю правила. Прочти и скажи мне, что ты думаешь по этому поводу.

– А чем вообще занимается ваша лаборатория? – спросил Клаус, медля открывать кожаный переплет.

– Она занимается магией, – спокойно сказал старик.

– А? – Клаус вытаращил глаза и уставился на дядю.

Карл усмехнулся:

– Ну-ну, не надо думать, что я выжил из ума. Я могу, конечно, наболтать тебе всякой наукообразной чепухи про оккультизм и изучение необычных способностей человека. Однако раньше все это называлось именно так: магия, или, еще проще, волшебство. Разве ты не слышал рассказы о нордической арийской нации, которая обладала сверхспособностями, и о магическом значении рун?

– Это сказки, которыми партия власти завлекает лавочников, – презрительно сказал молодой человек.

– Вот тут ты ошибаешься, мальчик мой, – решительно возразил Карл. – Жажда чуда – величайшая движущая сила для всех людей, независимо от сословия и образования. И среди нас есть люди, которые действительно обладают необычными талантами.

– Ты мне еще про остров Туле расскажи, – хмыкнул Клаус.

– Многие немцы верят, что происходят от расы избранных, населявших чудесный остров. Должен сказать, что с созданием «Аненербе» переписывание истории поднялось на новую ступень, приобрело масштаб и выполняется на вполне профессиональном уровне.

– Как, дядя, неужели ты не хочешь верить в то, что все мы произошли от расы сверхлюдей, чьи следы в виде мегалитических сооружений разбросаны по всей Европе? – насмешливо воскликнул Клаус.

– Я прекрасно знаю, от кого именно мы произошли, и никакие раскопки и прочие подтасованные факты не смогут меня переубедить, – без тени улыбки сказал Карл. – И я собираюсь дополнить твое образование курсом лекций о каббале и других важных учениях, объясняющих нематериальный мир.

Клаус смотрел скептически, но Карл был даже рад этому. Пусть мальчик воспринимает все серьезно, пусть возражает и борется за свою картину мира. Так лучше, чем быть бездумным почитателем и с готовностью глотать любую ахинею, которую состряпали на политической кухне Третьего рейха.

Карл фон Райнц чувствовал себя старым и бессильным. Многая знания есть многая печали – так сказал Соломон. А еще он сказал: все суета и все пройдет. Карл согласен был с первым постулатом, но не ощущал себя достаточно мудрым, чтобы воспринять второй. Наоборот, он мучился, пытаясь что-то изменить, доказать руководству свою точку зрения, кого-то в чем-то убедить… Но последний разговор с герром Зоммером произвел на него тягостное впечатление. Если бы только Карл сам смог пробиться к гауляйтеру Восточной Пруссии Эриху Коху, поговорить с ним, написать, объяснить и отстоять свою точку зрения! Хотя бы иметь возможность ее изложить! Но «Лаборатория 13» функционирует в условиях полнейшей секретности, а это значит, что все служебные и личные бумаги сотрудников просматриваются, ведется тотальная слежка… Его письмо попадет в руки герру Зоммеру, он лишится доверия, и кто знает, как далеко могут пойти военные!

Карл с отвращением взглянул на отчет, который не мог закончить вот уже битых два часа. Нужно взять себя в руки, дописать бумагу и идти домой. Клаус наверняка волнуется… Мальчик ушел вчера поздно вечером, взяв с дяди слово, что тот пойдет домой, как только напишет проклятый отчет. Карл потер красные воспаленные глаза и обвел взглядом комнатку в полуподвале, где оборудовал себе нечто вроде лаборатории пополам с кабинетом. Его охватило странное чувство: «Я словно уже сидел вот так, в полуподвале, и тени на потолке были чудовищны в своей нелепости и мрачности. И я был близок к отчаянию и готов биться головой о стену, потому что меня не понимали». Наверное, это и называется дежавю – ложная память. Карл взял в руки старинный фолиант – большую и тяжелую книгу, переплетенную в кожу. Его пальцы скользили по обложке. И вдруг он вспомнил: это было, было! Всего несколько лет назад, в маленьком домике еврейского квартала, в прекрасной старинной Праге, старый рабби смотрел на него грустными глазами и говорил ему: «Карл, друг мой, поверьте, время еще не настало. Не нужно будить спящих демонов, ибо мы не сможем с ними совладать».

Ах, как прав был старый раввин и каким неопытным и глупым считал теперь Карл себя прежнего! И ведь все сбылось: огонь, и смерть, и ужас, сковавший народы. И больше всех досталось евреям… хотя Чехию практически не тронули. Карл знал, что семья его брата пребывает в относительном благополучии и что Прагу ни разу не бомбили. Знал он и еще кое-что: война близится к концу, и Германия эту войну проиграет. Сейчас, летом сорок четвертого, никто не говорил подобных вещей вслух, но помимо сводок с фронта и общих настроений в обществе у Карла было его умение. Он читал знаки. Катрены Нострадамуса, цитаты из древних книг, гадание на рунах, методики тибетских монахов – все указывает на то, что еще год, может, меньше – и Германия падет. И теперь, когда столько крови было пролито и столько жизней уничтожено, Карл ясно понимал: нельзя продолжать работу, потому что они могут успеть ее завершить. И что будет тогда? Вряд ли победа, скорее просто новые смерти и еще более длительные бои.

Он перестал быть чистым ученым, который всегда ценил знание просто ради самого знания и пребывал в счастливой детской уверенности, что всякий опыт во благо. Тогда, в тридцать пятом, убеждая рабби разделить с человечеством секреты иудейских мудрецов, он имел в виду именно человечество, а не конкретно Германию. Ибо уверен был, что его страна передаст дар знаний остальным, станет своего рода миссионером в просвещении остального человечества. Но оказалось, что роли распределились по-другому. Не крестом и словом, но огнем и мечом попытались члены НСДАП обратить в свою веру остальных.

Карл никогда не лез в политику и, будучи кабинетным ученым, полагал, что если люди живут в достатке, то власти знают, что делают. Но в последнее время его уверенность в благоразумии властей и военного командования была значительно поколеблена. А потом случилась та командировка… Примерно месяц назад герр Зоммер поручил Карлу съездить в один из концлагерей, расположенных на территории Польши, и выяснить, действительно ли там содержится Люфон – французский профессор, еще до войны сделавший себе имя в области каббалистики и других оккультных наук. Карл не был знаком с профессором лично, но в свое время читал кое-что из его трудов. Он признавал, что профессор обладает глубокими знаниями в определенных областях, и предвкушал плодотворное сотрудничество и интересные научные споры.

То, что ученый увидел, въехав на территорию концлагеря, потрясло его. Колючая проволока, бараки, охрана с собаками, изможденные лица узников за колючей проволокой, среди которых, к ужасу своему, он увидел детей. А потом в лицо Карлу пахнуло дымом, и взгляд его уперся в трубу и низкое здание в дальнем углу территории. Он не хотел слышать ответ, не хотел верить, но с губ помимо воли сорвался вопрос:

– Это… котельная?

– В некотором роде, – насмешливо взглянув на него, ответил офицер охраны. – Это крематорий.

Дальнейшее было как в тумане: он посмотрел на худого, заросшего щетиной человечка с дрожащими руками и слезящимися глазами, которого привели в комнату. Француз говорил по-немецки с трудом, но Карл знал французский. Он задал пару вопросов, уверился, что перед ним действительно профессор Люфон, и предъявил офицеру предписание предоставить этого человека в полное распоряжение отделения «Аненербе» «Лаборатория 13». Тот кивнул и предложил отправиться в обратную дорогу завтра, а сегодня герр Райнц может отобедать с офицерами и переночевать в доме начальника лагеря, тот просил передать приглашение. Однако и Карл, и профессор Люфон мечтали покинуть территорию концлагеря как можно скорее, а потому Карл поспешил убраться оттуда, сославшись на необходимость скорейшего возвращения к работе. Только сидя в поезде, профессор несколько пришел в себя, поверил, что немедленная смерть ему не грозит, и робко спросил Карла, куда они, собственно, едут. Тот честно ответил, что рейху нужны профессиональные познания герра Люфона, а едут они в Кёнигсберг. Профессор пришел в восторг и всю обратную дорогу занимался только двумя вещами: ел или говорил. Он ел понемногу, потому что желудок из-за продолжительного недоедания сократился, но чувство голода мучило француза практически постоянно. А говорил он о Кёнигсберге и его тайнах. О скрытом пути, который ведет к власти, и путь этот столь страшен, что им не рискнули пройти даже посвященные тамплиеров. Да-да, неужели герр Райнц не слышал о рукописи отца Иоакима? Она была найдена в одном из чешских монастырей и хранится… ну, до недавнего времени хранилась в Клементинуме.[5] Герр Райнц жил в Праге и работал непосредственно в самом Клементинуме, но никогда не слышал о рукописи? Что ж, монахи, как известно, ревностно охраняют свои тайны.

По прибытии в Кёнигсберг профессор Люфон с неподдельным энтузиазмом принялся за изучение имеющихся материалов, в том числе уже упомянутой рукописи отца Иоакима, и вскоре изложил Карлу свою теорию. Смысл ее состоял в том, что здесь, в Кёнигсберге, имеется некое тайное место, где хранится нечто ценное, или, вернее, бесценное. Ни одна рукопись, ни одно материальное свидетельство не давали прямых указаний на то, что именно было сокрыто посвященными в этих землях много веков назад. Но косвенные улики указывают на то, что тайна эта связана с огромной властью и мощью, которая способна сокрушить любое царство и подчинить как человека, так и целые народы. Карл был настроен скептически, но все же согласился проверить кое-какие аргументы профессора. И к ужасу своему понял, что тот прав. Более того, Карл смог обнаружить некоторые указания на путь, ведущий к тайному месту. И тогда он испугался. Между собой они с Люфоном называли таинственное нечто зверем, хотя ничто не указывало на животную природу мистического объекта. Это могла быть книга или артефакт – да все что угодно! Но страх, внушаемый тайной, был столь велик, что ни один из древних хранителей или посвященных не рискнул определить сокрытый предмет. И теперь пришла пора Карлу задуматься, что будет, если они с Люфоном верно определили направление поисков. Что, если они найдут путь к тайне?

Карл застонал и спрятал лицо в ладонях. Жив ли рабби? Вряд ли, он ведь и в тот памятный год в Праге был уже очень стар. И не у кого спросить совета, не с кем поделиться. Он подумал было о Клаусе – и отверг мысль посвятить племянника в свои находки и сомнения. Излишняя осведомленность может стоить мальчику жизни.

Что же делать, как убедить Зоммера, что его планы найти зверя – чистой воды безумие? И зачем-то начальник на прошлой неделе притащил в лабораторию странных темнокожих аборигенов… Откуда же их привезли? С какого-то далекого острова, с Ямайки кажется. Зоммер не желает ограничиваться теми направлениями исследований, что заложены были еще до войны. Карл сильно подозревал, что начальником во многом руководит паника, и, хватаясь за все подряд, он просто надеется, что какой-нибудь из проектов вдруг выстрелит, даст сногсшибательный результат, спасет рейх и их всех.

Карл протянул руку и придвинул к себе лист плотного пергамена.[6] Его только сегодня… вернее, уже вчера принес ему сам герр Зоммер.

– Это ключ, – значительно сказал он. – Тот, о котором вещает без умолку ваш французский друг.

Карл взглянул на начальство красными от бессонницы и напряжения глазами. Герр Зоммер был лыс, носил монокль на золотой цепочке и усики в подражание фюреру. Еще он носил корсет, чтобы подтягивать солидный пивной животик, но это не добавляло его тщедушной фигуре с покатыми плечами мужественности, что бы он там себе ни воображал.

– Ключ к чему? – устало спросил Карл.

Но герр Зоммер не был расположен к откровенности. А скорее всего, и сам не знал, о чем идет речь. Сказал только, что за эту вещь немецкие патриоты заплатили своими жизнями и что задача Карла – понять, как ее использовать, ибо это – сильнейшее оружие. Ученый сидел и молча смотрел на свиток, а герр Зоммер еще некоторое время что-то бубнил о сверхзадаче, о времени, которого нет, о судьбах рейха, что решаются не только на фронте, но и здесь… наконец, он ушел, и Карл вздохнул с облегчением.

Пергамен был безжалостно свернут, так что чернила кое-где расплылись… и пятна на нем… он сразу понял, что это кровь, и довольно свежая. Разворачивая лист, Карл старался не касаться бурых пятен, не думать, чья кровь залила старинную рукопись – того, кто ее защищал, или того, кто забрал ее у прежнего хозяина.

Текст на пергамене написан был на варварской латыни, том языке, который употребляли не слишком грамотные монахи, врачеватели и алхимики Средних веков. Нижний край листа обгорел, и текст сохранился не целиком.

Собственно, текст не сохранился вовсе, лишь несколько слов, которые легко читались: «Ключ сей ко злу и ужасу, что скован был мудростью древних…» Еще несколько слов, но их разобрать почти невозможно. Нужен свет и, возможно, кое-какие реагенты. Оставим это на завтра, сегодня он не способен на тонкую работу. Карл перевел взгляд на рисунок, что занимал центр пергамена.

Круг, покрытый множеством знаков и символов. Навскидку можно разобрать звезду Давида и несколько букв древнееврейского алфавита. Для ученого, посвятившего столько лет изучению знаков и символов, в нем не было ничего особо загадочного. Это так называемая древнееврейская роза, в виде которой часто отражали в старых книгах древнееврейский алфавит. Как и любой древний алфавит, он всегда значил больше, чем просто система для записи слов. Впрочем, раввинская традиция требовала хранить учение в секрете, чтобы не смущать простые умы, не поколебать веру в Бога и не дать непосвященным в руки ключ к магии, которую они могли бы использовать во зло. Основные положения доктрины, положенной в основу каббалы, изложены в книге «Сефер Иецира», написанной где-то между третьим и шестым столетиями нашей эры. По преданию, учение это было открыто праотцу Аврааму путем откровения. Учение гласит, что основой всех вещей в мире являются 22 буквы. Три из них материнские, семь – двойные, а остальные 12 – простые. Карлу не нужно было даже заглядывать в книгу, чтобы вспомнить все это. Не зря он считался крупнейшим в Германии специалистом по каббалистике. Итак, в центре розы мы видим печать Соломона, или звезду Давида. Вокруг нее – три лепестка с тремя материнскими буквами. Буква «Алеф» означает воздух, «Мем» – воду, а «Шин» – огонь. Кроме того, это можно рассматривать как годичный цикл, ибо «Алеф» символизирует одновременно весну и осень, то есть время перемен, «Мем» – зиму, а «Шин» – лето. Вокруг них расположены еще семь лепестков, на которых начертаны двойные буквы. Карл потер глаза и придвинул лампу поближе. Вот «Бет», которая означает противоположность «жизнь-смерть». А это «Тау» – «бессилие-могущество». Но кроме двух этих знаков он не смог разобрать другие символы. Они были знакомы, похожи на что-то… Часть, пожалуй, на руны, другая – все на тот же древнееврейский алфавит. Но начертания букв отличались от привычной традиции, и смысл их ускользал от ученого.

Карл вскочил и заходил по комнате. Не может быть, чтобы он не понял знаков. Впрочем, наверное, это сказывается переутомление и возраст. Невозможно удержать в памяти все. Он подошел к полке с книгами. Так, это труд по алфавиту тамплиеров. Некоторое время он сравнивал знаки. Похоже, но не то! Древнегреческий, рунический, этрусский – один за другим перебирал он древние книги и мертвые, но не исчезнувшие языки. Подошли еще пара символов из рун. Но остальные? А ведь есть еще двенадцать лепестков, и значки, начертанные на них, Карл не смог бы идентифицировать даже приблизительно. Может, это финикийский алфавит?

Виски сжало болью. Застонав, он посмотрел на часы. Три утра. Господи, нет сил идти домой, нет времени! Больше всего ему не хватает времени. Оно течет меж пальцев как песок… О, если бы это был песок! Но последние дни ему все больше кажется, что кровь его народа утекает из ран, нанесенных войной. И как ни зажимай ладонью рану, теплая кровь все равно сочится и время уходит.

Карл подошел к полке, открыл коробочку с серыми и не слишком приятно пахнущими пилюлями. Он сам изготовил это лекарство: травы и кое-какие минералы позволяли быстро восстанавливать силы, но имели весьма неприятные побочные эффекты. Карл чувствовал, что желудок болит все сильнее, он почти не мог есть, и порой душной волной накатывало ощущение, что конец близок. Но он почему-то не сильно страшился этого, словно предвидел такой исход давно. Кому, как не ему, умеющему читать знаки, знать о своем времени. Старик решительно проглотил пилюлю, запил водой и лег на жесткую кушетку, притулившуюся в углу. Пара часов, и в голове просветлеет. Он сможет работать и тогда, вероятно, сумеет опознать загадочные значки и символы, покрывающие лепестки розы.

Глава 8

Разбудил Раду стук в дверь.

– Кто? – Она переминалась босыми ногами на холодном полу и спросонья не сразу узнала голос соседа. Потом все же открыла.

Володя оглядел ее насмешливо – заспанное лицо, растрепанные светлые волосы, длинная футболка с лупоглазым котенком – и недовольно спросил:

– А вы в больницу разве не собираетесь?

– А сколько времени?

– Да уж почти десять.

– Да вы что? Я сейчас! – Рада попятилась. – Вы проходите, я быстро. Вчера никак не могла заснуть…

Бородач оглядел квартиру, увидел разгром в комнате Терезы, который Рада не успела полностью ликвидировать, заметил включенный везде свет и сообразил, что девчонка, должно быть, полночи не спала от страха и одиночества. Он смягчился и буркнул:

– Я уже позвонил в больницу, сказали, что состояние стабильное, но все же с врачом бы надо поговорить. Собирайтесь, не спешите. Я пойду чайник поставлю.

Ирада одарила его благодарной улыбкой и скрылась в ванной. Прислушиваясь к шуму воды, Владимир включил чайник и прошел в комнату Терезы. Он сразу увидел на столе ларец, открыл его и быстро перебрал содержимое. Схватил серую бархатную коробочку и поднял крышку. И едва сдержал стон разочарования, хоть и помнил: вчера Рада уже говорила ему, что коробочка пуста. Он провел пальцем по круглому следу, отпечатавшемуся на темно-вишневом бархате, вздохнул и вернул все на место.

Когда Рада вышла из ванной, умытая, причесанная и вполне проснувшаяся, на кухне ее ждал горячий чай и омлет с сыром. Они с Володей мирно позавтракали и поехали в больницу. Перед уходом девушка сунула в сумку книгу Канта.

В отделение их не пустили. Вышел врач, не вчерашний, уже заступила на дежурство другая смена. Сказал, что пока больному ничего не нужно и говорить о прогнозах рано. Второй инсульт остается реальной угрозой, да и сердце не очень, а потому записочку с пожеланиями выздоровления он передаст, а больше ничего не возьмет. Нет, нельзя фрукты. И сок не нужен. Воду негазированную только. Володя быстро извлек из сумки литровую бутыль. Врач кивнул сестре – такой же суровой на вид, как вчерашняя, та забрала воду – и сказал:

– Приходите завтра.

На улице они распрощались, и Рада, подождав, пока Володя скроется за углом, достала мобильник и набрала номер Алекса. Тот охотно принял предложение встретиться у собора.

Рада рассказала ему о своих вчерашних умозаключениях, и молодой человек взглянул на нее с уважением:

– Дэн Браун и путь неофита? Да, это кажется довольно логичным. Значит, ты решила пройти инициацию? Слушай, а ты молодец! Я не додумался. И раз на книге был наклеен номер первый, то ты, я думаю, права: начинать следует отсюда.

– Надо было что-нибудь о нем почитать, – неуверенно пробормотала Рада, разглядывая вздымающиеся перед ней стены собора.

– Я могу кое-что рассказать, я ведь историк, хоть и всего лишь аспирант, – скромно заметил Алекс. – Заложено здание было в тринадцатом веке. В нем сочетаются романский и готический стили. Здесь не слишком плотный грунт, а потому собор строили на дубовых сваях. С семнадцатого века в южной башне находилась знаменитая библиотека Валленродта. Говорят, там было более десяти тысяч рукописей и старинных книг. Все сгорело во время войны. Еще одна невосполнимая потеря. – Он помолчал, потом продолжал: – Внутри есть лютеранская и православная часовни. В башне – зал, где проводятся музыкальные вечера. А скажи, что ты предполагаешь тут искать?

– Сама не знаю, – призналась Ирада. – Я думала найти какой-нибудь знак. Ну, вроде того орла, что мы с тобой видели на балке. Или что-нибудь из небесных символов в убранстве собора. Может, там есть изображение звезд или комет.

– Почему мы должны искать небесные символы? – удивился Алекс.

– Потому что книга Канта называется «Всеобщая естественная история и теория неба» и еще подобный эпизод был в одном из романов Брауна.

– Не знаю, – пробормотал молодой человек. Они вошли в собор и теперь разглядывали интерьер. – Видишь ли, все это новодел.

– Как это? Ты же сам сказал – тринадцатый век.

– Собор действительно был заложен в тринадцатом веке. Сто раз перестраивался. Но самое главное – он выгорел дотла во время Второй мировой. И потом чуть ли не до семьдесят какого-то года стоял в руинах. То есть ничего древнего тут остаться не могло. Если только в фундаменте, куда нам все одно не добраться. Впрочем, твоя тетушка могла что-нибудь спрятать или оставить какой-то знак, если принимала участие в реставрации собора. – Алекс с надеждой уставился на девушку.

– Не знаю, – пробормотала Рада. – Может, и принимала. Я об этом не слышала, но я вообще мало знаю о том, чем она занималась. Они с мамой перезванивались, конечно. Но я как-то была не очень в курсе.

Рада молчала, пытаясь собрать воедино те крохи воспоминаний, которые застряли в памяти.

– Мама рассказывала… так, сейчас. Мы приезжали на похороны Клауса, и тогда, на поминках, люди много о нем говорили.

– Кто такой Клаус?

– Первый муж тети. Он умер, еще когда я училась в школе. Кажется, он тоже работал в музее. Точно – его называли основателем. Говорили, что он чуть ли не сам создал этот музей, помогал отыскивать оставшиеся после войны сокровища. Он сам был из немцев, сирота. Тетя тоже работала в музее и занималась, само собой, историей Кёнигсберга. – Рада в изнеможении потерла лицо ладонями. – Знать бы, что это важно, я бы больше слушала!

– Ладно, не переживай так! – Алекс покровительственно обнял ее за плечи. – Может, что всплывет в памяти само, так бывает. Пошли дальше.

Обход собора ничего не дал, и молодые люди отправились к могиле Канта.

Алекс уже вполне уверенно обнимал Раду за плечи и с энтузиазмом рассказывал, что профессорская усыпальница содержит лишь пустой каменный гроб, а останки ученого покоятся глубже, в земле.

– Ты так много всего знаешь! – с восхищением сказала Рада.

– Ну, я же историк. И вообще, давай пойдем обедать, а то я сейчас начну грызть что-нибудь несъедобное, например колоннаду.

Смеясь, они пошли искать, где бы перекусить. И, сидя за столиком кафе, признались друг другу, что ничегошеньки не нашли. Еще раз пролистали книгу. Вспомнили все известные им факты и сплетни из жизни Канта.

– А может, дело не в Канте? – спросила наконец Рада, со вздохом отставляя в сторону тарелку. Шашлык был хорош.

– А в ком?

– Возможно, дело в содержании книги? Звезды. Небесные тела. Тут есть обсерватория?

– Без понятия, – бодро отозвался Алекс. – Но это можно исправить. Обещаю, что завтра к утру мы будем точно знать, есть ли в этом городе обсерватория, и если да, то будем иметь возможность туда попасть. Но что мы будем там искать?

Рада вновь извлекла из сумки книгу, и они еще раз медленно пролистали томик. Искали какой-нибудь знак, подчеркивание, точки. Ничего. Обыкновенная книга, не новая, но в приличном состоянии.

– Слушай, раз мы все равно ничего путного придумать не можем, пойдем по городу походим. Я же еще ничего толком не видела, – просительно сказала Рада.

И они пошли. Как оказалось, Алекс хорошо знал историю Кёнигсберга и мог рассказать много интересного о достопримечательностях. Они ушли с острова Кнайпхоф по мосту, который до сих пор называется Деревянным, и молодой человек перечислил остальные: Зеленый, Лавочный, Потроховый, Кузнечный, Высокий и Медовый.

– Эти семь мостов, – говорил Алекс, словно невзначай приобняв Ираду за талию и поворачивая лицом к панораме острова, – создали своего рода загадку для математиков и вообще ученых восемнадцатого века. Вопрос о том, можно ли пройти по всем семи мостам, не ступив на один и тот же дважды, только на первый взгляд кажется простым. Однако, размышляя над ним, швейцарский математик Леонард Эйлер создал так называемую теорию графов… Вообще, это интереснейшая область, и я не раз жалел, что у меня нет математических способностей, – задумчиво продолжал Алекс.

– Но ведь любая теория, созданная в восемнадцатом веке, к нашему времени должна быть полностью исследована, – заметила Рада рассеянно, раздумывая, нравится ли ей, что он ее обнимает, или нет. И решила, что, пожалуй, нравится.

– Ты не поверишь, но теория графов до сих пор состоит в основном из белых пятен. Кое-кто считает, что у человечества просто нет достаточных знаний, чтобы развить ее. Возможно, нужно как-то по-новому взглянуть на пространство и принципы соединения точек… впрочем, давай-ка пойдем лучше взглянем на замковые пруды.

Они пошли дальше, и Алекс рассказывал, что прудов было два – Замковый и Верхний. Замковый пруд, в связи с отсутствием самого замка, теперь называют Нижним. Раньше по его берегам стояли дома, в основном зажиточных горожан. Но именно этот район подвергся значительным разрушениям во время войны, и теперь тут просто зеленая зона, где отдыхают дети и взрослые.

Молодые люди дошли до Музея янтаря, расположенного в башне Дона, но Рада заявила, что здесь она уже побывала с персональной экскурсией. Алекс взглянул на нее с уважением, и она кратенько пояснила, что организовано действо было для ее подруги, а сама Рада так, примазалась.

– Это те, что хотели увезти тебя в Светлогорск?

– Ну да. Но дяде стало плохо, и они уехали без меня.

– Дядю, конечно, жалко, – заявил Алекс. – Но вообще-то я очень рад, что ты не уехала.

Рада смутилась, покраснела под его взглядом и торопливо спросила, что это за башня – там дальше.

– Росгартенские ворота, – ответил Алекс. – Ох и любишь ты, я смотрю, экскурсии! Ладно, пошли дальше.

Они бродили до самого вечера, а потом решили вместе приготовить ужин. Совместная варка пельменей сближает не меньше, чем поиски кладов, хотя, целуясь, пельмени они безбожно переварили.

В этот раз Алекс твердо сказал, что не оставит ее на ночь одну, и Рада, памятуя свои вчерашние страхи в пустой квартире, не стала возражать.

Его разбудил шум в коридоре.

Карл открыл глаза и сел. Хорошо сказать, сел. Для старого человека этот процесс оказывается порой весьма болезненным и не слишком быстрым, особенно если человек этот проспал два часа на жесткой кушетке. Нужно распрямить члены, заставить их гнуться, чтобы кровь побежала по венам чуть быстрее. Наконец ученый смог встать и подойти к двери.

В коридоре было суетно. Солдаты тащили куда-то ящики, сновали несколько сотрудников лаборатории с осунувшимися лицами.

– Что происходит? – громко спросил Карл.

Ближайший к нему солдатик от неожиданности чуть не выронил свой край ящика. Его напарник пробурчал сквозь зубы короткое ругательство, но все же ответил, повинуясь требовательному взгляду старика:

– Поступил приказ переводить людей и самое ценное оборудование на нижние уровни.

– Враг подошел к городу?

– Нет-нет, – испуганно отозвался молодой солдат. – Это из-за бомбежек.

– Не болтай! – рявкнул старший, и они быстро, как два муравья, поволокли ящик дальше.

Карл метнулся в лабораторию, сунул рукопись в карман. Подумав, рассовал по другим карманам еще кое-что, остальное – самые ценные книги и вещи – принялся быстро укладывать в стоящий у стены ящик. Закончив, вышел в коридор, поймал за рукав пробегавшего мимо ефрейтора:

– В моей лаборатории очень ценные вещи. Немедленно отнесите их в хранилище!

– Слушаюсь, – пробурчал солдат недовольно, но кивнул рядовому, и они отправились за ящиком.

Карл пошел к выходу, пробиваясь мимо сотрудников, солдат и тех, кого называли в глаза гостями, а за глаза – экспонатами. В лаборатории жили тибетские монахи, аборигены с острова Ямайка, выходцы еще из каких-то колоний, цыганки в цветастых юбках, боже, кого только не притащил в проект «Лаборатория 13» герр Зоммер!

Вот помяни начальство, оно и появится.

– Герр Райнц! – раздался знакомый голос, и из полумрака коридора показался пивной живот, а потом и сам герр Зоммер. – Куда же вы? Немедленно в укрытие!

– Но почему такая спешка? Что, собственно, происходит?

– Мы получили секретные сведения, что город сегодня-завтра будут бомбить.

– Русские?

– Нет.

– Нет? – Карл воззрился на начальство. – Американцы?

– Возможно… это закрытая информация. Просто спускайтесь в убежище.

– Не могу. Мой племянник дома, и если начнутся бомбежки… там даже подвала нет. Я должен сходить за ним.

– Не вздумайте разглашать штатским и местному населению секретную информацию! – взвизгнул герр Зоммер, но, встретив взгляд Карла, торопливо добавил: – Впрочем, за племянником идите, конечно.

Карл пошел вперед, но вскоре понял, что зря взял такой быстрый темп. Уже на первых ступеньках лестницы в глазах у него потемнело и на лбу выступил холодный пот.

– Вам плохо, герр Райнц?

Старик, который тяжело дышал, прислонившись к стене, открыл глаза и увидел перед собой белокурое и зеленоглазое создание. Он узнал Терезу: милая, тихая девочка и очень способный медиум.

– Да, детка, – выдохнул Карл. – Мне надо немного отдохнуть. – Он присел на ступеньку и взглянул в грустные глаза девочки. – Почему ты идешь наверх, а не в убежище?

– Так велел господин начальник. Всех собирают в зале.

– Наверное, чтобы никто не потерялся, – пробормотал Карл. – Потом организованно отведут в убежище, чтобы вы не попали под бомбежки.

– Да. – Серьезно глядя на него, девочка кивнула. – Герр начальник всегда говорит, что организация – это ужасно важно. Но я… я думала, я хотела… – Она замолчала, кусая губы.

– Ты испугалась? В этом нет ничего стыдного. Все мы боимся… – заверил ребенка Карл.

– Я хотела предупредить маму, что город будут бомбить, – прошептала девочка. – Мы ведь живем недалеко отсюда.

– Да-да. – Старику стало нехорошо при мысли, что мать этого ребенка может погибнуть совсем скоро. Ну, хоть девочка уцелеет. В лабораторию привезли нескольких детей, обладающих разными способностями, но только Тереза была местная, из Кёнигсберга.

– Герр Райнц, а что такое экспонат? – спросила вдруг девочка.

Карл погладил ее белокурые волосы и принялся объяснять, что это ценные вещи, хранящиеся в музеях, а потом с любопытством спросил:

– С чего это вдруг тебя заинтересовало?

– Я сегодня проходила мимо кабинета господина Зоммера, – она потупилась, – и услышала – честно, не нарочно! – как он говорил, что все экспонаты нужно уничтожить в ближайшие два дня. И если будет бомбежка, то они смогут сэкономить патроны. Я вот подумала: если они все равно будут ломать вещи, можно мне взять тот шар… в который мадам Тельма смотрит, когда предсказывает будущее? Он такой красивый!

Карлу показалось, что он падает в холодную воду. Что же это, черт возьми, происходит? Он встал, схватил Терезу за руку и решительно двинулся вверх по лестнице. И на верхней ступеньке нос к носу столкнулся с профессором Люфоном.

– Герр Райнц! – Француз, как всегда, пребывал в крайней степени возбуждения. – Куда же вы! Я узнал, что вы получили ключ! Почему же вы не позвали меня? Ведь нам осталось совсем немного, и путь будет ясен! Мы сможем открыть тайну, скрытую много веков в самом сердце Кёнигсберга, узнать, что так пугало многие поколения мудрых и знающих людей!

Карл тяжело дышал и молча смотрел на профессора. А тот, наступая на старика, продолжал:

– Герр Райнц, я в недоумении… последнее время мне кажется, что вы сознательно тормозите наши расследования, и не могу не заметить, что это странно, учитывая обстановку на фронтах. – Он испуганно оглянулся, но, расценив молчание старика как растерянность, продолжал более решительно: – Думаю, нужно пойти к герру Зоммеру и доложить ему, как продвигается наша работа. Но прежде я хотел бы взглянуть на ключ. Где он, герр Райнц?

Карл молча смотрел на подпрыгивающего от нетерпения человечка. За время пребывания в лаборатории профессор Люфон несколько пришел в себя. Теперь это был чисто выбритый пожилой человек в поношенном, но аккуратном костюме и круглых очках. В глазах его горел фанатичный блеск. Он не думал о людях, которые остались за колючей проволокой в концлагере, откуда сам он вырвался чудом. Не думал о том, что станет с миром, если зверя выпустят на волю. Он желал заслужить жизнь, угождая новым хозяевам. А еще профессор Люфон обладал непомерным честолюбием и жаждал оказаться умнее и проницательнее сотен мудрецов, веками скрывавших и охранявших тайну.

И Карл сделал то, что подсказал ему внутренний голос, не особо задумываясь о последствиях. Он со всей силы толкнул тщедушного профессора рукой в грудь, и тот полетел спиной вперед вниз по лестнице, а сам Карл, искренне пожелав Люфону свернуть себе шею, поспешил к выходу. Дежурившему у дверей охраннику, который спросил, куда он ведет девочку, Карл бросил не терпящим возражения тоном:

– Приказ герра Зоммера! – и солдат не посмел возразить.

Старик и девочка свернули за угол, и Карл опять вынужден был остановиться.

– Ты можешь показать мне дорогу к твоему дому? – тяжело дыша, спросил он.

Тереза ответила утвердительно, и они медленно двинулись по улицам. Карл думал, что это путешествие не кончится никогда. Оказалось, что Тереза живет довольно далеко от острова Кнайпхоф, но он просто не мог бросить восьмилетнего ребенка одного в городе, где на улицах попадались то пьяные типы подозрительной наружности, то угрюмые солдаты. В конце концов они оказались около маленького домика. Тереза бегом преодолела оставшиеся до двери метры и заколотила в нее кулачками. Открыла растрепанная молодая женщина с испуганным взглядом. Увидев Терезу, она подхватила ее на руки и поверх плеча девочки воззрилась на Карла полными слез глазами. Тот попытался что-то сказать, но из горла шел лишь хрип.

Вскоре он уже лежал на удобном диване в небольшой гостиной, мать Терезы заварила ему чай и стояла, прижимая к себе дочь и молча глядя, как старик медленно вынимает из кармана коробочку, открывает ее, вынимает большую серую пилюлю и кладет в рот. Тереза, вывернувшись из рук матери, выскочила в кухню и быстро вернулась с водой.

– Вот, нельзя запивать лекарство горячим, – сказала она важно.

Карл улыбнулся, отпил воды из щербатой чашки и сказал ей:

– Ступай, нам надо поговорить с твоей мамой.

Когда Тереза выскользнула за дверь, он негромко сказал:

– Спрячьте девочку. Отправьте ее куда-нибудь. До конца войны осталось не так долго, думаю, особо искать ее не станут… уже не до того.

Женщина хотела что-то сказать, но он поднял руку, и она осталась молчать, глядя на него испуганными круглыми глазами.

– Не перебивайте. Мне нужно уходить. У меня племянник в городе. Сегодня или завтра начнутся бомбежки. Нужно найти укрытие. Вы поняли?

Женщина кивнула. Карл позволил себе еще несколько минут отдыха. Он пил чай и задумчиво смотрел на дверь. Потом негромко сказал:

– Иди сюда.

Тереза скользнула в комнату.

– Подслушивать нехорошо.

– Я не нарочно. – Она смотрела на него честными зелеными глазами, и старик хмыкнул. – Хотите, мы пошлем Арво за вашим племянником? И переждем бомбежки все вместе у них в подполе, – неожиданно выпалила Тереза. А потом с детской непосредственностью добавила: – Вы не дойдете обратно на остров Кнайпхоф.

– Кто такой Арво?

– Сын соседей. Мам, герр Райнц не сможет дойти до дома, он устал. А мы должны спасти его Клауса, как он спас меня.

– Откуда ты знаешь, что моего племянника зовут Клаус? – удивился старик.

– Он приходил в лабораторию, – просто ответила девочка. – Он хороший. Никогда меня не дразнил.

– Это можно устроить? – спросил Карл. Не хотелось признавать собственную немощь, но если от этого зависит жизнь племянника…

Женщина кивнула и вышла. Вскоре в комнате нарисовался голенастый рыжий подросток. Карл написал записку для Клауса, и Арво, выслушав указания и адрес, кивнул и исчез.

Пока мать собирала необходимые вещи, Тереза показала Карлу свою комнату и бесхитростно рассказала, что отец рыжего Арво – кабатчик и вдовец. Он ухаживает за ее матерью, потому что отец Терезы погиб в первые дни войны. Мать сказала, что она не против опять выйти замуж, но только после того, как кончится война.

– Он, конечно, не такой хороший, как мой папа, – рассказывала девочка, – но ведь жить-то надо.

Карл, который осторожно присел на единственный в комнатке табурет, молчал, не в силах отвлечься от мрачных мыслей. Тереза вдруг тронула его за руку и сказала:

– Вы не бойтесь, они успеют. Я знаю.

Карл улыбнулся ей, но ничего не сказал. Девочка нахмурилась:

– Не верите мне, да? А я медиум, мне в вашей же лаборатории сказали! И уж если я что знаю – то наверняка.

– И много ты знаешь? – с любопытством спросил Карл.

– Не очень, – честно ответил ребенок. – Но иногда это помогает. А иногда… – она оглянулась на дверь и понизила голос, чтобы не услышала мать, – иногда лучше бы не знать!

– Как это? – растерялся старик, начисто позабыв, что сам недавно повторял про себя «многая знания несут многие печали».

– Ну… вот если знаешь, что человек скоро умрет, – это так грустно, ведь сделать-то ничего нельзя, – прошептала Тереза.

Глаза ее заблестели, и по тому, как торопливо она отвела взгляд, Карл понял, что девочка говорит о нем.

Он хотел спросить, когда ждать конца, но передумал: хватит того, что это случится скоро, да впрочем, он и сам предчувствует это.

– Не будем о грустном, – решительно сказал старик. – Лучше ответь, почему ты такая… необыкновенная?

– Потому что мама и папа зачали меня на Королевской горе, там, где замок. Это такое место… необычное. Вот я когда на него смотрю, то иногда вижу столб ветра.

– А? – Карл даже не знал толком, что спросить.

– Ну, такой ветер, только он на месте… – Взглянув на растерянное лицо ученого, Тереза вздохнула и совершенно по-взрослому сказала: – Вам не понять. Ну, не важно. Просто я необыкновенная, потому что родилась здесь. И много чего знаю, вот!

И девочка не ошиблась – Арво и Клаус пришли быстро и даже принесли кое-какие вещи из квартиры Карла. Пообедали все вместе. А потом в небе послышался гул самолетов, и тогда они спустились в глубокий погреб, где отец рыжего Арво хранил продукты для своего кабачка.

Глава 9

Секс был замечательным. Алекс оказался умелым и нежным любовником, они потратили на это приятное занятие пару часов, а потом в обнимку устроились на кровати в комнате Терезы. И все равно Рада не могла заснуть. Тихонько выбралась из постели, чтобы не разбудить Алекса, взяла ларец и пошла в комнату дяди. Заново разложила все вещи на столе и взяла в руки книгу. Что же должно стать ключом к разгадке? Содержимое? Ну, не читать же ее, в самом деле. Глупо даже думать об этом! Тогда название? Завтра они будут точно знать, как в Калининграде обстоят дела с астрономией. Алекс звонил какому-то своему другу из местных, и тот обещал все выяснить. Итак, с небесными телами придется подождать до завтра. Но все же девушка никак не могла заставить себя отложить книгу. Может, дело все же в авторе? Но ничто, кроме собора, не связано здесь с Кантом. Черт! Она подавила желание швырнуть труд почтенного философа-астронома на пол. Однако нельзя кидаться книгами. Да еще библиотечными. «Минутку, с чего я взяла, что она библиотечная?» Рада перелистала страницы. Ах вот оно что – штамп. Глаз отметил, и память подсознательно зафиксировала синенький штампик на семнадцатой странице: городская библиотека номер 13.

Девушка вдруг застыла, уставившись на страницу со штампом. Но ведь это… это фактически адрес. Если предположить, что библиотека имеет место быть, то это точный адрес: улица и дом, и туда вполне стоит наведаться. Может, именно там их ждет некая подсказка, как перейти к артефакту номер два – тетрадке с рунами? В следующую минуту теория показалась ей абсурдной, но Рада решила, что поиски библиотеки нужно поставить в список завтрашних дел. Итак, сперва больница, потом обсерватория, а потом библиотека.

Жизнь, как водится, внесла свои коррективы. Утром опять явился Володя, нахмурился, увидев Алекса, который пил кофе в кухне. Рада заверила соседа, что в больницу они съездят, и записала телефон, чтобы позвонить и сообщить «как там дела». Когда молодые люди ехали навещать Николая Андреевича, позвонил приятель Алекса и сказал, что в обсерваторию можно будет попасть только после обеда.

В больнице все оказалось без изменений. Состояние стабильно тяжелое, в реанимацию не пускают, обмен короткими вопросами-ответами с врачом; и вот они опять на улице, среди пасмурно-серого, но теплого дня начала осени. Пахнет листвой и пылью, и молодые люди, держась за руки, уходят с территории больницы, бессознательно ускоряя шаг и стремясь оставить позади болезни, запах лекарств, обшарпанный линолеум в коридорах и неприветливых врачей и сестер. Рада предложила отправиться на поиски библиотеки, и Алекс, выслушав ее аргументы, с энтузиазмом поддержал светлую мысль.

Библиотека номер 13 оказалась в Хуфене – одном из самых старых районов Кёнигсберга. Солидное здание, неплохо сохранившееся, но без заметных следов ремонта. Довольно быстро Рада нашла на каменной стене след наподобие того, который показывал ей Володя. Только в этот раз то была не волчья лапа, а звезда. Молодые люди уверились, что они на правильном пути. Итак, если задача книги – вывести на библиотеку, то теперь нужно искать что-то связанное с рунами, то есть с ключом номер два.

Они вошли внутрь, там было прохладно и полутемно. Библиотека занимала часть здания, и на аккуратно отпечатанном листочке, приклеенном на двери, было написано: «Зал периодики – второй этаж. Зал детской литературы – второй этаж. Читальный зал и абонемент – первый этаж». Молодые люди решили начать сверху и, миновав пустой по теплому времени года гардероб, поднялись на второй этаж. Пока Рада расспрашивала тетеньку в зале периодики, какие именно газеты и за какие годы у них есть и где можно было бы раздобыть довоенные издания, Алекс обошел помещение и, поймав вопросительный взгляд девушки, отрицательно покачал головой. В зале детской литературы Ирада спрашивала библиотекаршу, с како го возраста можно записать в библиотеку младшего брата, и обязательно ли иметь для этого местную регистрацию, и есть ли в библиотеке Интернет… Алекс тем временем обошел небольшой зальчик, делая вид, что рассматривает книги. Вредная старушонка-библиотекарша четко отвечала на вопросы девушки, но глаз не сводила с широкоплечего молодого человека. Возможно, она увидела в нем потенциального вандала, или он был похож на какого-нибудь юного хулигана, портившего книги. Так или иначе, им пришлось ретироваться ни с чем.

Спустились на первый этаж во взрослый абонемент, и Алекс минут пятнадцать изо всех сил очаровывал бледное создание неопределенного возраста, которое переворошило для него весь каталог, отыскивая какие-то редкие книги по истории. Меж тем Рада неслышно скользила между полок с книгами, осматривая стены, потолок, заглядывая под стеллажи. Ничего. Она прошлась по небольшой комнатке со столами и настольными лампами, которая гордо именовалась «читальным залом». Здесь сидела одна-единственная женщина, низко склонившись над книгой. Видимо, чтение было увлекательным, потому что она даже не подняла головы, когда Рада вошла. Девушка с удивлением отметила, что женщина хорошо одета и совсем не старая – лет тридцать пять, не больше. Интересно, что же такое она здесь читает? Однако предаваться праздным размышлениям было некогда, и Рада продолжала выполнять свою миссию, чувствуя себя почти Ларой Крофт. Она даже набралась наглости и сунула нос в подсобное помещение, где стояли шкафы с верхней одеждой и еще каким-то барахлом, тумбочка с чайными принадлежностями, громоздились чуть ли не друг на друге обычные конторские столы и не было абсолютно ничего интересного. Оказавшись на улице, молодые люди переглянулись.

– Там все равно нечего было искать, – покачал головой Алекс. – Зал детской литературы недавно ремонтировался, и стены поклеили такими веселенькими обоями. Пол покрыт ковролином. В окнах стеклопакеты. Если знаки и были, мы их не найдем. Правда, остальные залы еще не тронуты ремонтом… но, я так понимаю, ты не заметила ничего интересного?

– Нет. – Несмотря на то что поиски пока ничего не дали, Рада чувствовала странную уверенность в том, что они на верном пути. – Стикеры свежие, значит, Тереза должна была быть в курсе того, что происходило с отмеченными ею местами. Мы на месте, и ремонт тут совершенно ни при чем. Давай считать, что мы ищем руны. Где может находиться вполне безобидный рунический символ?

– Стой-ка. – Алекс скривился, вспоминая что-то. – Я же читал, читал не так давно… Здесь, в смысле в городе, на стройке, нашли что-то, помеченное именно руническими символами… Вот, вспомнил! Это же были ворота блиндажа фон Ляша!

– А?

– Генерал фон Ляш был во время войны комендантом Кёнигсберга. Как и большая часть высокопоставленных нацистов, он принадлежал к мистическому обществу «Аненербе». В переводе это значит «Наследие предков». Нацисты свято верили в мистические ритуалы, читала, наверное, об их экспедициях в Тибет и прочих всяких… Так вот, у генерала фон Ляша был оборудован подземный бункер, считавшийся неприступным. Само собой, укрытие было выстроено и защищено по всем правилам военного искусства. Но подобные меры предосторожности считались недостаточными, и бункер пытались запечатать, то есть дополнительно укрепить, магией. Оба выхода – западный и восточный – были закрыты решетками, выкованными из оружейной стали. Каждая покрыта 88 магическими символами.

– Рунами?

– Думаю, да.

– Но здесь на дверях нет решеток.

– Зато они есть на окнах.

Задрав головы, они оглядели окна. Первый – и довольно высокий – этаж был действительно забран коваными решетками.

– Не думаю, чтобы твоя тетя могла изобразить Человека-паука, – пробормотал Алекс. – Хотя если осмотреть их изнутри…

– Давай сперва попробуем снаружи и начнем с этих. – Рада ткнула пальцем вниз. Окна полуподвального помещения, уходившие ниже уровня земли в глубокие ниши, также были забраны решетками.

Само собой, они нашли то, что искали. На решетке одного из окон было выдавлено несколько знаков, таинственных и непонятных, но несомненно похожих на те, что нарисованы в тетрадочке Терезы. Металлические решетки не блистали чистотой, и разглядеть что-либо оказалось чрезвычайно трудно. Ребята присаживались на корточки, пытались снимать решетку на мобильник, но толком идентифицировать значки не смогли. День начал клониться к вечеру, и, уставшие и перемазанные пылью, они в растерянности уставились друг на друга.

– Слушай, – протянула Рада, – а вдруг это не так уж важно – что именно там написано. В смысле, хорошо бы определиться, на что нас пытаются навести эти руны – на помещение или на что-то другое.

– То есть? Что-то я туплю, – признался Алекс.

– Если нам важен смысл рун, то нужно их как-то разглядеть. А если нам важно помещение – то нужно в него пробраться и искать место, куда приложить третий ключ.

– То есть ты думаешь, что руны выполнили свою роль, указав нам на данное окно?

– Ну, пока все работало именно так, разве нет?

Алекс задумался, потом заглянул в окно:

– Тогда нам нужно определить, что за помещение там находится и как туда попасть.

Некоторое время они вглядывались в пыльное стекло. Потом, чертыхнувшись, Алекс спрыгнул в нишу.

– Ты что! Как ты выберешься? – испугалась Рада. – И кроссовки испортишь!

– Не бойся. Дай что-нибудь: платок или салфетки. Стекло такое пыльное, что я ни черта не вижу.

Рада поспешно открыла сумочку и сунула парню в руку пачку бумажных носовых платочков. Алекс принялся протирать стекло. Потом, сложив ладони домиком, заглянул в образовавшийся просвет:

– Кажется, это хранилище. Точно, вот стеллажи. Так, номер шкафа напротив… Что-то вроде ВС-72. Запомни на всякий случай.

– Я записала.

Алекс достал мобильник, еще раз на всякий случай с близкого расстояния сфотографировал значок, впечатанный кем-то в металл решетки, а потом, схватившись за железные прутья, подтянулся и выбрался наружу.

– И что это вы тут делаете?

Молодые люди оглянулись. Перед ними стояли две пенсионерки из категории бдительных старушек. Одна повыше и дородная, платье на объемистой груди застегнуто на крупную брошь. В высокую прическу воткнут гребень. Рада сразу вспомнила одну из детских своих книг: «Карлсон, который живет на крыше». Так вот эта тетушка оказалась просто вылитая фрекен Бок. Ее подружка со спины могла сойти за Малыша – худенькая, с короткой стрижкой и горделиво прямой спиной. Наверняка балетом занималась, подумала девушка, невольно выпрямляясь.

– Мы студенты, приехали на практику, собирать материал для диплома, – глядя на бабушек честными голубыми глазами, ответил Алекс. – Мы учимся на историческом, и нам досталась тема об историческом наследии Кёнигсберга. Вот, ищем дома с отметинами на камнях, фотографируем.

– У вас чудесный город, – подхватила Рада. – И нам здорово повезло с темой. Мог бы достаться какой-нибудь Урюпинск.

– У меня свекровь – царствие ей небесное – была из Урюпинска, – отозвалась «фрекен Бок». – Уж тут-то точно получше будет. Культурный город, и чисто у нас здесь. – Она неодобрительно оглядела порядком перемазанного молодого человека.

Тот торопливо принялся отряхивать джинсы и с виноватой улыбкой сказал:

– Наука требует жертв.

– А вы не знаете, в этом районе есть еще дома со знаками? – спросила Рада. – Ну, отпечаток волчьей лапы или ладони.

– На соседней улице, дом где почта. Там, если с торца-то зайти, то видать вроде птицы что-то, – доброжелательно улыбаясь, сказала худенькая бабка.

– Правда? Ой, спасибо. Мы пойдем посмотрим. До свидания!

И, взявшись за руки, они поспешили прочь. Движимые любопытством (и чувствуя спинами взгляды бдительных бабок), Алекс и Рада действительно дошли до почты и, «зайдя с торца», нашли что-то похожее на грубый рисунок. Судя по крючковатому клюву и размеру лап, это был орел. Они его тоже сфотографировали и пошли по направлению к дому.

– Что мог значить этот орел? – спросила Рада.

– Не знаю. Вообще-то не каждый знак имел мистическое значение. Это могла быть печать каменщика. Или оберег. Но куда интереснее думать, что это тоже указатель, правда?

– Да… Алекс, а как мы попадем внутрь?

– В книгохранилище? Пока не знаю, но что-нибудь придумаем.

Дома они увеличили на компьютере снимки, сделанные мобильником.

– Это перст. Указание пути, – задумчиво сказал Алекс.

– Да? По-моему, просто стрелка, толстенькая и кривая, – удивилась Рада. И тут же спросила: – И при чем тут вообще руны? Это нелогично. – Она ходила по кабинету дяди, то прикасаясь к лежащим на полках артефактам, то проводя пальцем по корешкам книг. – Я поняла бы определенный порядок: от современности в глубь веков. Или обратно: от древности к нашему времени через, скажем, Канта. А тут как-то все бестолково.

– Напротив, – Алекс оживился, – для меня все проясняется. Думаю, мы ищем нечто, оставленное немцами.

– Немцами какого исторического периода? Тевтонцами? Пруссами-язычниками?

– О нет, так далеко мы не пойдем. Скорее всего, это наследие Второй мировой войны, и тайна, к которой нас ведут, принадлежит нацистам.

– Но при чем здесь руны? – опять вопросила Рада.

– Видишь ли, – Алекс удобно устроился в кресле Николая Андреевича и принялся читать лекцию, – нацизм придавал огромное значение языку символов. Тщательно разработанный символический ряд должен был воздействовать на сознание масс, вызвать ностальгию по героическим временам, убедить народ в исключительности их происхождения – напрямую от богов. А отсюда рукой подать до сверхмиссии и до вседозволенности.

Вот, например, свастика. – Алекс вынул из ларца сломанный кинжал. Его пальцы почти с нежностью скользнули по лезвию и погладили рукоять. – Это свастика – один из тех основных символов, которые были весьма широко распространены в самой глубокой древности. Она встречается на Дальнем Востоке, в Средней и Юго-Восточной Азии, в Тибете и Японии.

Как правило, в ней видят солярный, то есть солнечный знак. Ну и еще считается, что если концы свастики загнуты так, что она катится по движению солнца, – то это добрый знак. А если колесо движется противоестественно – то есть против солнца, – то знак обретает злую силу. Хаусхофер считал, что свастика – символ грома, огня и плодородия у древних арийских магов.

– Кто такой Хаусхофер?

– Это очень загадочная личность, и его роль в истории до конца так и не выяснена. О Хаусхофере до сих пор ходят мрачные легенды. Будто бы он был не просто искусным дипломатом, специализировавшимся на Юго-Восточной Азии, но и членом различных оккультных обществ, тайно управляющих человеческой цивилизацией. Ну, это все очень неопределенно, а нам нужно сосредоточиться на главном.

Итак, руны. Они явились основой письменности древнегерманских и скандинавских народов, что связывало германцев с арийцами, которые происходили, по мнению фюрера, напрямую от богов. Однако руны нельзя рассматривать только как алфавит. Каждый знак имел собственное имя и определенную магическую функцию.

Собственно, руны не являются единственным в своем роде супералфавитом. Иудеи создали каббалу, опираясь на значения букв и символов. Гитлер опасался каббалистов, оперирующих сефиротами, и в противовес еврейским козням использовал охранительные свойства рун, потому что верил, что все арийское должно быть могущественнее колдовства низших рас.

Ирада взглянула на парня с уважением. Однако он действительно историк. Она и слов-то таких никогда не слышала: вот что такое, например, сефирот? Однако признаваться в собственном невежестве не хотелось, к тому же этот загадочный сефирот вряд ли имеет непосредственное отношение к той тайне, которую они пытаются разгадать сейчас. Отложив расширение кругозора на потом, Рада сосредоточилась на рунах и немедленно обнаружила среди странных значков знакомый.

– Это я видела в кино, – заметила она, указывая пальцем на одну из страниц тетрадки с рунами.

– Конечно видела, это знак дивизий СС. И одновременно руна «сиг». Символ грома и молнии… Теперь смотри сюда. – Алекс извлек из ларца печать. – На что похоже?

– Ну, на флажки… или топорики.

– Молодец! Это двойной топор, он соответствует руническому знаку «лак». Этот знак является вариантом тайного Ключа, представляющего завершенность цикла и своеобразную бездну между ветхим и новым, между бесконечностью и бесконечностью. Вот скажи, ты видела в кино жест, который делает Гитлер: скрещенные на груди руки?

– Вот так? – Рада скрестила руки на груди, ладони легли на ключицы.

– Точно! Это ритуальный жест Великого магистра масонов: руки под прямым углом скрещены на груди и соответствуют знаку «лак».

Рада взяла печать. Металлическая кругляшка, укрепленная на рукоятке, довольно тяжелая. На самой печати изображен символ, который теперь, с высоты свежеприобретенного знания, она не могла назвать иначе как руна «лак».

– Обалдеть, – пробормотала девушка. – Но при чем здесь Калининград?

– Не вздумай это где-нибудь на улице ляпнуть. Нас камнями закидают. – Алекс хмыкнул. – Местное население желает веровать, что они проживают в Кёнигсберге. А Зеленоградск – та еще дыра, доложу тебе, – называется Кранц. Светлогорск – Раушен. На картах и в документации сохраняются названия городов послевоенного, советского периода. Но в обиходе и для коммерции используются старые немецкие названия. Это стало местной идеей фикс. Понятно, что таким образом сюда завлекают богатых немецких туристов, надеясь на финансовые вливания и не знаю на что еще. Вот только мысль о том, что настоящая Германия, или, если угодно, немецкий порядок, начинается не с названий, а с чистых улиц, наши, как всегда, не догнали.

– Разруха начинается с парадной лестницы, по которой все прутся без калош, – пробормотала Рада.

– Чего?

– Ну, я точно не помню, но что-то такое говорил доктор Борменталь у Булгакова. И по поводу того, что разруха главным образом в головах.

– Да, я фильм смотрел, кажется, – неуверенно кивнул Алекс.

Они помолчали, Рада решила, что получила некую моральную компенсацию за незнание каббалы и прочих исторических реалий. Потом девушка опять вернулась к насущному:

– И все-таки, почему Кёнигсберг?

– Ну, наверное, потому, что у этого города такая богатая мистическая история, – пожал плечами Алекс. – Вот ты слышала что-нибудь о лаборатории «Кёнигсберг 13»?

– Нет, а что это?

– Неизвестно в каком году, но точно еще до начала Второй мировой, в районе Кнайпхоф появилась лаборатория «Кёнигсберг 13». Это было одно из самых засекреченных подразделений «Аненербе», тайной организации СС, и действовало подразделение под личным руководством Гиммлера. В круг посвященных входили лучшие ученые, целью которых было создание победоносного оружия и возвращение германской нации ее истинного величия. Немцы не жалели средств и подошли к вопросу со свойственной им методичностью. В лаборатории анализировалась информация о магии и оккультных ритуалах со всех концов света. В город привозили колдунов, медиумов и людей с необычными способностями. Их дар анализировался с научной точки зрения. Говорят, в то время на улицах Кёнигсберга можно было увидеть даже тибетских монахов.

Вся оккультная история самого города была тщательно изучена, и вот на камнях зданий стали появляться уже не волчьи лапы и отпечатки детских ладошек, но символы и шифры, складывающиеся в схему подземного города или указывающие на «места силы», сообщающие Черным посвященным СС то, что остальным было бы просто страшно узнать. В недрах лаборатории исследовали все возможные способы влияния на человека, от гипноза и воздействия на расстоянии до ритуалов вуду. Я читал, что, когда Уинстону Черчиллю доложили о том, что в Кёнигсберге над куклой, символизирующей его самого, проводятся магические манипуляции, он собрал совет, на котором обсуждалась возможность использования оккультных знаний на войне. Неизвестно, верил ли сам Черчилль в магию, но, думаю, он решил подстраховаться, и в 1944 году отряд британских бомбардировщиков впервые в истории применил напалмовые бомбы. Все бомбы были сброшены над районом Кнайпхоф, в результате чего с лица земли были стерты десятки строений, однако часть здания лаборатории «Кёнигсберг 13» уцелела.

– И где она? – замирая от любопытства, спросила Рада.

– Кто?

– Лаборатория.

– Откуда я знаю? Подземелья Кёнигсберга толком не исследованы. Может, указания твоей тетушки наведут нас на что-то.

– Как ты думаешь, что там окажется?

– Даже думать боюсь.

– А вдруг это все же Янтарная комната? Слушай, расскажи мне про Янтарную комнату. Ты так много знаешь, и мне ужасно нравится тебя слушать.

– Тоже мне нашла лектора. – Алекс хмыкнул, но было видно, что он польщен. – Давай лучше думать, как нам попасть в хранилище.

– Ну, может, у тебя есть знакомые среди библиотечных работников?

– Откуда бы?

– Не знаю… нашел же ты кого-то в обсерватории.

– Да, в обсерватории-то нашел, но вот с библиотекой будет сложнее.

Некоторое время они сидели в молчании. Рада с нежностью наблюдала, как Алекс хмурит брови и чертит что-то пальцем на столе. Потом ее осенило:

– О! Я знаю, у кого могут быть знакомые в местной библиотеке. У Володи!

– Это кто такой?

– Ну как же, сосед Николая Андреевича и тети. Ты же его видел, такой бородатый.

– М-да. Думаешь, он может помочь?

– Не уверена, но попытаться стоит.

Несмотря на протесты Алекса, который говорил, что сосед помочь не сможет и они будут выглядеть глупо, не имея возможности объяснить, зачем им нужно в хранилище («Ты же не собираешься рассказывать ему про свой путь?»), девушка решила попытать счастья.

Рада набрала номер и, услышав хрипловатый голос: «Я слушаю», выпалила:

– Здравствуйте, Володя, это Рада. У меня к вам дурацкий вопрос. Вы, случайно, не знаете кого-нибудь, кто работает в библиотеке номер тринадцать? Это в Хуфене. Ну, мне просто нужно… Володя, что ж вы такой въедливый, вот могут быть у девушки маленькие тайны?

Алекс хрюкнул от сдерживаемого смеха, и она показала ему кулак.

– Ну что вы, конечно, я была у дяди, но ведь в палату они не пускают. Завтра утром опять по еду, обязательно, и водички отвезу. Да сто раз спрашивала – ни фруктов, ничегошеньки не берут. Хорошо, поедем вместе.

Алекс сделал свирепую гримасу, но Рада лишь передернула плечами.

– Ну, жаль, тогда до завтра. – Она положила трубку и покачала головой: – Нет у него там знакомых.

– Чего он все навязывается? – недовольно спросил молодой человек.

– Не будь букой. Он столько лет общался с Николаем Андреевичем и Терезой и теперь просто переживает за человека, который давно уже стал почти родственником. Ну, съездим мы вдвоем в больницу, что с того? Я быстро вернусь.

– Честно? Не бросишь меня? – Алекс притянул девушку к себе, и его теплые губы уже прокладывали дорожку из поцелуев от губ к подбородку, по шее к ключицам и дальше, дальше…

Они уже собрались спать и погасили свет, но каждый, видимо, продолжал думать о тайне, которая никак не давалась в руки, потому что Алекс вдруг сказал:

– Думаю, нам придется действовать в русле жанра.

– Не поняла!

– Ну, вот как поступил бы герой Дэна Брауна, если бы ему нужно было попасть в помещение, куда доступа нет?

– Подобрал бы ключ к двери?

– Это сложно, долго и требует специальных навыков… или хотя бы большого количества ключей. Кроме того, там может быть сигнализация… Я хочу сказать, что нам нужно прийти туда, пока библиотека открыта, и где-нибудь спрятаться. А потом уж, когда все уйдут, попасть в хранилище и как следует все там осмотреть.

– Ох, как-то это… – Рада растерялась. План подозрительно смахивал на взлом. Но раз ему не страшно, то и она справится. И девушка с деловым видом спросила: – А где мы спрячемся?

– Давай вспоминать. Когда мы сегодня бродили по библиотеке, я видел кучу всяких дверей. Наверняка там найдется чулан. Или можно запереться в туалете. Или вот в той комнатке, куда ты заглядывала. Ну, вспомни: зал художественной литературы, библиотекарша такая, на белую мышь похожа.

– Поросенок, она смотрела на тебя с таким восхищением!

Рада подумала, вспомнила то, что успела рассмотреть, и с сомнением сказала:

– Пожалуй, можно попробовать. Там стоит не сколько шкафов. Один был приоткрыт, и в нем висел плащ. Другой… Я потянула дверцу – там на полках стояли папки с бумагами. Но полки только сверху, внизу можно спрятаться. Однако вдвоем мы не поместимся.

– Тогда тебя надо засунуть в шкаф, а я… скажем, спрячусь в туалете.

– А если кто-нибудь из сотрудников зайдет пописать на дорожку, перед тем как запирать свое хозяйство?

– А я спрячусь в мужском туалете. В библиотеке работают одни женщины. Ну, по крайней мере, я ни одного мужика не видел.

– А… а если нас поймают? Уборщица увидит тебя в туалете или кому-то срочно понадобятся папки из того шкафа, где я буду сидеть? Или… или я чихну в самый неподходящий момент?

– Если поймают… если поймают, говори, что на пари забили остаться в библиотеке на ночь и ловить местное привидение.

– Думаешь, они нам поверят?

– Будем надеяться, что до этого не дойдет… но в крайнем случае история про пари и привидение ничуть не хуже истории про сокровища или наследство тетушки Терезы. И уж точно вызовет меньше вопросов.

Карл и Клаус шли по улицам Кёнигсберга. Карл старался не смотреть по сторонам, но Клаус не мог удержаться. Ему никогда еще не приходилось видеть такого: богатый и чистенький город, еще вчера полный черепичных крыш и палисадников с поздними астрами, наполнился запахом гари и пылью. Руины домов, ямы, искорежившие дороги, сладковатый запах, которым порой тянуло со стороны развалин и от которого мутило даже самых крепких мужчин. Молодой человек был испуган и время от времени поглядывал на дядю, который хоть и отдохнул за последние сутки, но словно ничуть не набрался сил.

Они переждали бомбежку на окраине города, в подвале у гостеприимного кабатчика. Клаус понимал, что состояние здоровья Карла с каждым днем ухудшается, и ему стало страшно, когда он увидел, что маленькая Тереза обнимает на прощание старика и плачет. Молодой человек вдруг осознал, что девочка, которая иногда действительно умела предчувствовать будущее, прощается со своим спасителем навсегда. Перехватив встревоженный взгляд Клауса, она постаралась взять себя в руки и, обняв его тоже, прошептала:

– Он не боится. Но все равно… – Ее губы кривились в попытке сдержать рыдания. – Он такой старый, и он устал, и ему стыдно себя, что-то мучает его, но он добрый.

Клаус впервые взглянул на Терезу не как на симпатичную и умненькую девочку, а с опаской: так обычные люди воспринимают медиумов и всех обладающих необычными способностями.

– А что ты знаешь про меня? – не смог удержаться от вопроса молодой человек.

Худые руки девочки крепче стиснули его плечи, и, не задумываясь, она ответила:

– Мы с тобой еще встретимся. И долго будем вместе.

Клаус удивленно взглянул в чумазое личико Терезы, погладил светлые волосы, которые мама уже успела заплести в тугие косички, и тоном взрослого, который подыгрывает малявке, сказал:

– Конечно, конечно!

Тереза нахмурилась, но потом решила доказать Клаусу, что она не просто болтушка. Пожалуй, пора дать понять, что она знает его секрет. Мир для Терезы был гораздо богаче, чем для остальных людей. Порой она видела потоки энергии, пронизывающие воздух и землю, ауру людей и вещей. Мама сказала, что с ней в детстве тоже происходило что-то подобное, но к зрелости это проходит, необычные способности и ощущения притупляются и исчезают. Тереза очень надеялась, что ей удастся сохранить хотя бы часть своего дара. Она любила эти свои необычные способности, хоть они и приносили порой боль и слезы. А мама считала их проклятием и рада была, когда они стали сходить на нет.

С первой встречи Тереза поняла, что Клаус носит с собой Нечто. Она смотрела на его грудь, где под одеждой висел медальон, и видела переплетение красных и золотистых нитей, ну, то есть это не нити, конечно, а каналы, по которым течет пойманная и подчиненная энергия. И еще она видела смуглую девочку с длинными черными косичками, которая смотрела на нее из прошлого.

«Как тебя зовут?» – мысленно спросила Тереза и услышала: «Мириам».

И вот теперь Тереза коснулась пальцем того места на груди Клауса, где висел серебряный кружок, и сказала:

– Я могу кое-что рассказать тебе про эту штуку.

И я знаю про него больше, чем знала сама Мириам.

Клаус не сразу понял, что она назвала имя той еврейской девочки, которая в мирной Праге, в другой, прежней, довоенной жизни подарила ему свой медальон. А когда сообразил, то сказал, наклонившись к Терезе:

– Я найду тебя, когда все успокоится. И мы поговорим.

Девочка кивнула.

Всю обратную дорогу Клаус был взволнован. Способности Терезы произвели на него огромное впечатление. Само собой, он очень давно понял, что «есть многое на свете, друг Горацио…» и так далее. Он помнил, как листал дневник дяди с записями многолетних наблюдений. Как поражен был, когда попал в «Лабораторию 13» и своими глазами увидел людей, способных левитировать, читать мысли и двигать предметы, не прикасаясь к ним руками. О да, герр Зоммер собрал в своем ведомстве много странных и неординарных личностей. Но проблема состояла в том, что способности эти никак не удавалось упорядочить и подчинить. Проявление их было малопредсказуемо и зависело от огромного количества переменных факторов, начиная от настроения медиума и заканчивая погодой. Дядя почти не работал непосредственно с медиумами, лишь один раз он дал Клаусу карту Кёнигсберга и области и попросил провести серию опытов, чтобы медиумы указали на карте места скопления энергии. Клаус послушно провел эксперименты, принес дяде результаты, которые ему показались весьма интересными, ибо многие очертили на карте фактически идентичные места. Молодой человек был взволнован, но дядя забрал карты и сказал, что сам напишет отчет. Клаус, который трудился в отделе технической поддержки, не посмел возразить.

Через какое-то время он, будучи человеком неглупым и помогая дяде больше, чем предполагалось его обязанностями, понял, что Карл ведет свои собственные изыскания и что результаты их он порой скрывает от начальства. Задав дяде прямой вопрос, он услышал столь же откровенный ответ:

– Я не буду объяснять тебе, в чем дело, потому что только незнание может послужить гарантией твоей безопасности.

Это было каких-то два месяца назад, и с тех пор они почти не разговаривали. Карл практически все время проводил в лаборатории, а если и выбирался куда-нибудь, то племянника с собой не брал.

И вот теперь они с дядей медленно бредут по острову Кнайпхоф, на который пришелся основной бомбовый удар английской авиации. Вот и здание, где находился вход в лабораторию. Одно крыло было разрушено, но вход в подвалы уцелел, и Клаус решил, что лаборатория как таковая вряд ли понесла серьезный урон. Он повернулся к дяде, но Карл смотрел только на пострадавшую часть здания. Там работали солдаты, разбирая завалы из кирпича и арматуры. На земле под стеной лежали тела, прикрытые брезентом.

Карл направился к разрушенному крылу. Клаус попытался остановить старика, и тот, словно очнувшись, кивнул и послушно побрел ко входу в лабораторию. И тут от развалин донесся крик, суета, и солдаты вынесли за стену еще одно тело, но на этот раз лицо было открыто, то есть человек оказался жив. Он кричал что-то по-французски, и никто его не понимал. К ужасу Клауса, дядя опять развернулся и пошел к носилкам. Молодой человек следовал за ним. Теперь он понял, кого спасли из-под завалов. Этого человека привезли в лабораторию не так давно. Звали его профессор Люфон, и дядя говорил, что он крупнейший французский ученый, специалист по каббале и прочим древним тайнам. Они начали работать вместе, и сперва Карл много рассказывал племяннику о совместных изысканиях, но постепенно энтузиазм его сошел на нет, и Клаус решил, что ученые разругались из-за толкования каких-нибудь древних рукописей.

Профессор Люфон выжил, и Карл даже не знал, что чувствовать по этому поводу: облегчение оттого, что нет на нем греха убийства, или досаду, что этот фанатик сможет довести до конца поиск зверя? Француз был ранен, но жив и теперь, увидев приближающегося Карла, буквально выходил из себя. Заметив показавшегося из лаборатории герра Зоммера, профессор попытался перейти на немецкий. Мучимый болью и находясь в спутанном после травмы сознании, он мешал слова родного и чужого языка, но его грязный, окровавленный палец направлен был на Карла.

– Он убить… меня убить! C’est traitrise! Предатель! Скрыл тайну зверя… печать и путь, он нашел путь. Пусть его отдадут зверю!

Клаус в полной растерянности слушал всю эту чушь, потом оторвал взгляд от беснующегося француза и увидел, что герр Зоммер стоит совсем близко и внимательно прислушивается к тому, что говорит профессор Люфон. Клаус оглянулся на дядю – Карл был бледен, его губы приобрели синеватый оттенок.

Испуганный молодой человек шагнул к нему и успел поддержать старика, когда тот начал валиться навзничь.

– Врача! – Клаус увидел, как солдат скрылся в дверях, и сказал дяде: – Сейчас придет доктор, и все будет хорошо. Терпи!

– Нет… – Карл дышал странно, со всхлипами, и говорил с явным трудом. – Я не хочу. Пусть так… Я очень, очень устал. Мальчик мой, я виновен… хотел убить этого идиота и не дать им найти путь. Я оставил ключи в подвале, за бочками… там, где мы спали. В стене отходит кирпич. Там рукопись… это рисунок печати. Она не должна им достаться, не должна… иначе зло вырвется и сметет всех. Поклянись мне, Клаус!

– Да, дядя. – Молодой человек плохо понимал, о чем речь, но не мог расстроить старика.

– Ты будешь охранять его, беречь тайну. Рукопись нужно уничтожить, чтобы никто не смог повторить печать… думаю, она утеряна. Ты понял?

– Конечно, дядя. – Клаус кусал губы. Где же врач?

Глаза старика закрылись. Подоспевший доктор сделал ему инъекцию, потом еще одну, но Карл не приходил в сознание, и дыхание его слабело. Клаус поднял глаза и встретил внимательный взгляд герра Зоммера. Тот стоял подле носилок с французом и внимательно слушал его сбивчивую речь, но смотрел при этом на Клауса и Карла. Второй медик суетился рядом, явно стараясь сохранить профессору жизнь.

Почувствовав, как вздрогнуло тело дяди, голова которого покоилась у него на руках, молодой человек понял, что Карл умер. И еще он понял, что герр Зоммер никогда не поверит в то, что он, Клаус, племянник и правая рука Карла фон Райнца, не знал сути разногласий между дядей и французским профессором и понятия не имеет, о какой тайне идет речь.

И тут взвыли сирены, в небе послышался гул бомбардировщиков. Начался второй налет. Все бросились ко входу в подвал, но Клаус рассудил, что от бомбы его смерть может быть быстрой – если повезет, а вот у герра Зоммера хватит терпения мучить его долго и с удовольствием. И он побежал в сторону реки.

Глава 10

На следующее утро Рада зашла за Владимиром, и они вместе поехали в больницу.

– Как продвигаются ваши поиски?

– Да не особо…

– Что именно вы нашли в библиотеке?

– Да в общем-то ничего.

– Рада, не нужно от меня ничего скрывать. Я не претендую на наследство или что вы там ищете, – сказал Владимир, привычным жестом поглаживая бороду и исподлобья глядя на девушку. – Меня интересуют чисто научные знания. Я думаю, Тереза была способна спрятать некие артефакты, которые… которые могут представлять интерес прежде всего с научной точки зрения. Однако я прекрасно вас понимаю и знаю, что музеи платят мало. Давайте договоримся: я просто хочу знать, что вы найдете. Могу, кстати, помочь с оценкой и как эксперт. И если дело дойдет до продажи вещей с историей – у меня есть несколько богатых и увлекающихся историей друзей, которые счастливы будут приобрести любую аутентичную вещь.

– Спасибо, конечно. Но мы ведь пока ничего не нашли, – со вздохом сказала девушка.

– Но, как я понимаю, вы идете по следу? – настаивал бородач.

– Ну да… но это какой-то странный след, и все кажется таким зыбким и выстроенным на предположениях.

– Что же навело вас на мысль о библиотеке?

– Штамп в книжке, – выпалила Рада.

– В книге Канта? – удивленно спросил Владимир.

– Да. Неожиданно, правда? Мы все искали скрытый смысл – название, содержание. Пытались даже разузнать, как попасть в местную обсерваторию, раз книга про небесные тела. А все оказалось довольно поверхностно: штамп библиотеки – это адрес, и он привел нас к зданию. На решетке окна мы нашли руну, то есть это второй ключ. На книжечке с рунами был стикер с номером два. Руна указывает путь в помещение.

– Почему вы так решили?

– Потому что это перст печатника.

– Откуда вы знаете? Ах да, ведь ваш приятель историк. Вижу, он не терял даром время на лекциях… – Владимир помолчал, потом сказал: – Не так уж все и поверхностно. Думаю, ваша тетя понимала, что делает. Тереза должна была ориентироваться на вас, на человека, не особо сведущего в истории. Да, это многое объясняет.

– О чем вы?

– Нет-нет, это я так, о своем. Итак, вы пришли к библиотеке. И нашли следующий знак.

Рада заколебалась. Она почему-то была уверена, что Алекс осудит ее за болтливость. Но Владимир в чем-то прав: он специалист, а им может весьма пригодиться человек со связями в мире коллекционеров. Или просто местный житель, способный выручить двух идиотов из отделения милиции, куда их неминуемо загребут, если поймают в библиотеке. Вспомнив о предстоящем вечером приключении, Рада уверилась в своей правоте и рассказала Володе о рунах и готовящейся экспедиции. В заключение она попросила его, «если к утру не вернемся», позвонить на мобильник и вообще иметь в виду, что они могут превратиться в привидения местной библиотеки.

– А что, это неплохой сюжет, – хмыкнул бородач. – И номер у библиотеки подходящий.

– Ну да, тринадцать. Но это, наверное, случайно получилось.

– Не думаю. Видите ли, Ирада, в этом деле вообще очень мало случайного. Совпадения – да, возможно. Но есть мнение, что совпадения зачастую управляются некими закономерностями, нам пока непонятными. Не доросли, так сказать. А вообще число тринадцать имеет для нашего города особое значение. Оно неким загадочным образом встречается чуть ли не во всех исторически значимых для Кёнигсберга моментах. Ну, вот например, если суммировать дату основания Кёнигсберга – 1255 год, – то мы получим число тринадцать. А знаете, у какого города столько же в сумме, если сложить цифры даты основания?

– Нет.

– У Москвы.

– А-а. – Раде стыдно было признаться, что она не помнит год основания родного города.[7]

– На могиле Канта тринадцать колонн, – увлеченно продолжал Владимир, – и это несмотря на стремление немцев к симметрии! Комендант города Отто Ляш подписывал акт о капитуляции Кёнигсберга в кабинете номер тринадцать. Последний форт, который обороняли немцы, пал 13 апреля 1945 года… – Он взглянул на девушку, увидел, что она думает о своем, и покачал головой: – Возможно, вам это не кажется значительным, но поверьте мне – это очень важно… А что у вас там дальше? Какой следующий ключ?

– Если идти по номерам, то наступает черед печати, а потом уж сломанный кинжал.

– Свастики на рукоятке?

– Да… Алекс мне вчера объяснял про символы и руны. Он думает, что мы ищем некий клад, оставленный нацистами.

– Возможно.

– Но вот чего я не понимаю: зачем тете понадобилось все это прятать? К чему игра в поиск клада? Если она действительно нашла нечто ценное, разве не нужно было передать это в музей? В конце концов, двадцать пять процентов от крупной суммы не так уж мало. Вместо этого она пишет номера на стикерах и создает некое подобие романа Дэна Брауна в домашних условиях.

– Возможно, ваша тетушка не хотела, чтобы эти вещи попали в руки официальных лиц.

– Но почему?

– Боюсь, ответ на этот вопрос вы найдете только вместе с артефактами.

– Почему-то мне кажется, что вы знаете больше, чем говорите, – протянула Рада, искоса взглянув на мужчину.

– Нет-нет, что вы. – Владимир вдруг ссутулился и принялся каким-то ужасно патриархальным жестом оглаживать бороду. – Я историк, ученый, а потому привык до всего докапываться. Не могу не думать, не рассуждать… но знать – ничего не знаю. И тем не менее я хотел бы вам помочь хоть как-то. Держите меня в курсе, хорошо? И сегодня вечером я буду… я буду, как говорится, держать за вас кулак.

– Спасибо.

Скво опустила шар и обессиленно прикрыла глаза. Надо возвращаться в Калининград. Только оказавшись в непосредственной близости от Рады и тех сил, что пробуждаются вокруг нее, сможет она, Скво, использовать свой шанс. И в то же время… Женщина выбралась из пространства пентаграммы и, пошатываясь от усталости, отправилась в душ. В то же время именно сейчас ей ужасно не хочется никуда ехать. Борис словно очнулся и осознал наконец, что на Ираде свет клином не сошелся. Они последние дни много гуляли по Светлогорску, сидели в кафе, смотрели на море, долго разговаривали и очень, очень сблизились. И дело даже не в сексе – это бывало и раньше. Но только теперь их близость вышла на новый уровень, на уровень души. Скво вздохнула. Но она не сможет следить за Радой, не получит необходимой свободы маневра, если Борька будет рядом. А значит, надо отправить его обратно в Штаты. А потом… нет, сейчас загадывать и желать ничего нельзя. Наступил такой момент, когда неосторожная надежда на будущее может оказаться хуже самого безрассудного поступка. Но вот сожалеть о том, чего приходится лишаться, никто не запрещал. Скво плакала, стоя под горячим душем и жалея себя и Бориса… и даже немножко Ираду.

Врач дяди сообщил, что состояние больного не ухудшается, что уже неплохо. Рада спросила, не нужно ли купить лекарства или еще что, но доктор сухо заметил, что все необходимые препараты в больнице имеются. Тем не менее нервное возбуждение, охватившее девушку с самого утра, требовало выхода. Она несколько раз набирала телефон Алекса, но каждый раз тот оказывался недоступен. Тогда она отправилась на рынок, купила курицу и решила сварить суп.

Дома было пусто, и Рада взялась за работу. Поставила вариться бульон, вымыла полы, постирала белье. Алекс вернулся только к трем часам, когда она уже доварила суп, на второе сделала курицу с рисом, вконец извелась и не знала, что и думать.

– Какого черта у тебя мобильник отключен? – набросилась она на молодого человека, едва тот показался на пороге. Выглядел Алекс порядком замотанным, но Рада ничего, кроме собственного беспокойства, не видела. – Я тут с ума схожу, а он где-то шляется!

– Ни фига себе шляется! Я трудился на общее благо! – Молодой человек сгрузил на пол тяжелую сумку и расстегнул молнию: – Смотри, это нам на всякий случай. Экипировка для вечерней прогулки.

В сумке оказался моток крепкой веревки, два рюкзака, два фонаря, две пластиковые бутылки с водой, батарейки, два армейских складных ножа, небольшой фотоаппарат и две куртки из какого-то прочного и явно водоотталкивающего материала.

– Не смог придумать, что еще нам может понадобиться, – озабоченно заметил Алекс, раскладывая вещи на кровати. – Как ты считаешь, что еще нам стоит взять с собой?

Рада растерялась.

– Ну, возьмем вещи из ларца. И… бутерброды?

Алекс взглянул на нее с изумлением:

– Бутерброды? С ума сошла! Хотя… Если застрянем в библиотеке до утра, есть точно захочется.

– Черт, я и не подумала. Нам придется торчать в темном здании всю ночь! Страшно и скучно!

– Не говори глупостей. Даже если мы не найдем следующий знак, скучно не будет. – Он потянул к себе девушку и спросил на ушко: – Ты когда-нибудь занималась этим в библиотеке?

Клаус смеялся. Он сидел на полу, разложив вокруг себя непонятные предметы, таращился на желтоватый лист бумаги и смеялся. Тереза смотрела на него испуганно, да и было отчего перепугаться: последние события не располагали к веселью. Вчера Клаус вернулся в дом Терезы и ее матери и рассказал, что дядя умер, а ему самому угрожает опасность. Мать Терезы отправила его в погреб, туда, где уже фактически жила Тереза, которую скрывали от посторонних глаз.

Спустившись в погреб, Клаус нашел в стене кирпич, о котором говорил дядя, и вытащил из ниши сверток. Там, среди немногих странных вещей, оказался хорошо знакомый ему кожаный блокнот, с которым Карл практически не расставался. И еще кусок пергамена, на котором был чертеж и надпись: «Ключ сей ко злу и ужасу, что скован был мудростью древних…» Клаус подсел поближе к лампе и уставился на рисунок печати. А потом он начал смеяться, чем ужасно напугал Терезу. Не смея ударить молодого человека по щеке (как сделала мама, когда соседка устроила истерику), девочка не придумала ничего лучше, как ущипнуть его.

– Ай! Ты чего? – Клаус потер плечо, на котором теперь наверняка будет синяк. – С ума сошла?

– Нет, это ты сошел с ума и смеешься как ненормальный! – сердито ответила девочка. – Что там такого забавного?

Но Клаус лишь покачал головой и опять уставился на плотный желтоватый лист. Потом сунул руку под рубашку и снял с шеи серебряный медальон. Ему не нужно было сравнивать рисунок при свете тусклой лампы, он и так знал его наизусть, потому что не раз пальцы его скользили по металлу, обводя знаки: звезда Давида в центре, три лепестка вокруг нее с буквами «Алеф», «Мем» и «Шин», а потом семь лепестков и вокруг еще двенадцать. Ему никогда не приходило в голову пытаться прочесть, что же такое написано на его медальоне. На медальоне, который подарила Мириам, сказав, что Клаус самый умный, а потому наверняка сможет прочесть надпись, которую вот уже несколько столетий не могут расшифровать мудрецы ее народа.

Тереза подобралась поближе и теперь, затаив дыхание, рассматривала по очереди то картинку на заляпанном бурыми пятнами листе, то серебряный медальон в руках Клауса.

Она потрогала его пальцем и сказала:

– Он старый… такой старый, что я и не знаю даже… И он твой. Надень обратно и не снимай.

Клаус долго сидел подле лампы, перечитывая последние страницы дневника дяди и разглядывая предметы, оставленные ему в наследство.

Терезе стало скучно, она подтащила свой тюфяк поближе к молодому человеку, свернулась калачиком и попросила:

– Расскажи мне сказку.

– С ума сошла? Тебе сколько лет?

– Восемь. И что с того? Даже взрослые иногда любят слушать сказки.

Клаус взглянул на худое личико, большие глаза и светлые кудряшки и вздохнул. Потом неуверенно начал:

– Жил-был ученый… он был очень добрый и умный человек. Всю жизнь он читал книги, отыскивал в них крупицы мудрости и мечтал найти их как можно больше, чтобы древние знания, утерянные в веках, принесли людям радость и сделали их жизнь лучше… А потом началась война. И к ужасу своему, ученый понял, что наконец-то в руки к нему попало огромное, бесценное знание. И в этот момент он осознал, что его нельзя доверить людям. Сильные и злые захватят его и используют для того, чтобы нести другим людям горе и смерть.

Пауза затянулась. Клаус молча смотрел перед собой невидящим взглядом.

– И что же он сделал, этот ученый? – нетерпеливо спросила девочка.

– Он умер, – печально ответил юноша. – Умер и оставил свою тайну мне.

Дом номер 13, в котором размещалась тринадцатая библиотека, со вчерашнего дня ничуть не изменился. Рада внимательно оглядела каменные стены, решетки на окнах и черепичную крышу. Она и сама не понимала, чего, собственно, ждала. Что за ночь обычное здание превратится в неприступный замок? Что у входа будет ждать огне дышащий дракон? Или она вообще провалится в тартарары, эта чертова библиотека? Девушка изо всех сил постаралась справиться с волнением. «Бояться естественно, – уговаривала она себя, – нам предстоит не просто экскурсия по городу. Это фактически правонарушение… а вот интересно: административное или уголовное?» Погожий день неожиданно обернулся прохладным и ветреным вечером, и теперь Рада буквально дрожала, не в силах понять – то ли от холода, то ли от страха. Алекс сделался сдержанно-молчалив, и девушка вдруг осознала, что ему тоже не по себе. «Как странно, – думала она, украдкой поглядывая на молодого человека, пока они шли к библиотеке и поднимались по ступеням крыльца, – ведь я его фактически совсем не знаю… Мы познакомились… боже, неужели всего три дня назад? Что бы сказала мама? Знакома с мужчиной без году неделя и уже успела с ним переспать. Но он так мне помог! Что бы я вообще без него делала? И сегодня… Алекс ведь рискует попасть в неприятности. И наверное, ему нужно работать… писать свою диссертацию, а не бегать со мной по городу в поисках неизвестно чего».

Она хотела что-нибудь ему сказать, сама еще не поняла толком что. Поблагодарить? Или спросить, почему он так с ней носится? И как же его работа? Но ничего даже сформулировать толком не успела: они вошли в здание и, в соответствии с планом, Алекс направился в зал периодики, а Рада – в читальный зал. С огромным удивлением она увидела ту же женщину, что сидела здесь вчера. И, как и в прошлый раз, незнакомка не подняла головы и никак не отреагировала на появление в комнате нового человека. Рада сняла с полки пачку журналов и села в самом дальнем углу. Рюкзак она поставила к стене, чтобы он не бросался в глаза.

Через какое-то время в читальный зал зашла вчерашняя тощая и бледная девица и гнусавым голосом негромко сказала:

– Наша библиотека закрывается ровно в шесть. Прошу вас не задерживаться, – и растворилась в пространстве за полками.

Без пятнадцати шесть Раде стало душно. Если до этого ее буквально трясло и руки были ледяные, то теперь она почувствовала нехватку воздуха и над губой выступили бисеринки пота. Женщина в углу сидела на месте как приклеенная, и Рада лихорадочно пыталась решить, что же ей делать: попытаться спрятаться в комнатушке при постороннем человеке или подождать еще, надеясь, что незнакомка уйдет?

И вот когда девушка уже готова была рискнуть, посетительница вдруг встала и, закрыв книгу, прошла к полке. Аккуратно поставила томик на место и, вместо того чтобы покинуть читальный зал, повернулась к Раде. Зал был невелик, да еще полки сжимали пространство. Две женщины оказались практически рядом. Незнакомка стояла против окна, и Рада, щурясь, никак не могла разглядеть ее лицо. Женщина помолчала, а потом вдруг тихо и без всякого выражения сказала:

– Не снимай печать с сосуда.

– Что? – Девушка решила, что ослышалась. С чего бы это какой-то незнакомой тетке заговаривать с ней и…

– Когда предстанешь перед ним, не снимай печать.

Теперь Рада была уверена, что она все расслышала правильно, но что же это, черт возьми, значит? А женщина вдруг протянула руку и, едва не коснувшись пальцем груди девушки, тем же ровным голосом сказала:

– И не отдавай им ключ.

Рада не успела ничего спросить: медальон, годами мирно висевший на своем месте – в ложбинке, вдруг ожег ее тело холодом. Девушка вскрикнула и инстинктивно прижала ладонь к груди.

Женщина уже была подле двери, но на пороге она обернулась, и Рада увидела ее лицо. Девушка моргнула, пытаясь справиться со слезами, невольно застлавшими глаза от нежданной боли. Ведь все дело в слезах, правда? Ей показалось… в ту секунду, что она смотрела в лицо незнакомки, ей показалось, что глаза женщины темны… ни белков, ни зрачков… глаза были как обсидиановые лезвия ножей. Они вбирали в себя свет, но ничего не отражали.

Рада открыла рот, чувствуя, как катастрофически не хватает легким воздуха. Вдох-выдох, чтобы рассеялся туман перед глазами и прекратили плясать в воздухе яркие точки. Что делать? Это было так страшно, так неожиданно… Сперва боль, а потом эти темные глаза. Кто эта женщина и почему она знает про… про что? Паника поднималась откуда-то изнутри, противным спазмом сжимая желудок, вызывая инстинктивное желание убежать, вырваться из этого дома, спрятаться, попросить у кого-нибудь защиты. Рада вскочила на ноги – и услышала на лестнице голоса.

– До свидания. – Голос библиотекарши звучал на удивление приветливо. – Завтра придете как обычно?

– Не знаю. Возможно, придется уехать по делам. Всего хорошего. – Голос, несомненно, принадлежал той самой женщине. Только теперь то был просто голос: вежливый, спокойный, даже с намеком на улыбку.

– Девушка осталась в зале? – спросила библиотекарша.

– Нет, – уверенно ответила незнакомка. – Девушка недавно ушла.

– Да? Ну, тогда пойду закрывать окна и запирать двери. Еще раз до свидания.

– До свидания.

Рада метнулась к комнатушке и, стараясь двигаться как можно тише, проскользнула внутрь. Так, вот этот шкаф с одеждой, а здесь она должна спрятаться. Ирада потянула на себя дверцу и втиснулась в темное мебельное нутро шкафа. Выяснилось, что не так-то просто притворить дверцу изнутри, но Рада, пустив в ход ногти, справилась. Теперь она оказалась в темноте, и новый приступ паники не заставил себя ждать.

Девушка тряслась от страха, сжавшись в комочек и вдыхая затхлый запах пыли и бумаг. Сперва до нее еще доносились какие-то звуки: шаги и голоса, потом все стихло, в комнатушку так никто и не вошел, видимо, плащ, висевший в другом шкафу, оказался сегодня не нужен. Постепенно Рада вообще перестала что-либо слышать, кроме собственного дыхания и шума крови в ушах. В какой-то момент ей показалось, что она уже потеряла сознание и даже при всем желании не сможет пошевелить ни ногой, ни рукой. Испуганная девушка дернулась, дверца, скрипнув, приоткрылась. Она хотела закрыть ее обратно, но передумала.

Света в комнатке не было, потому что не имелось окон, но через щелочку все же проникал воздух. Рада еще немножко поерзала, восстанавливая кровообращение в затекших членах, а потом принялась размышлять о Терезе и причинах, которые побудили ее придумать этот странный путь, состоящий из знаков и намеков. Как там дядюшка говорил: Терезочка считала, что всякое знание должно дойти до людей. Сам дядюшка, видимо, так не считал. Он говорил, что люди могут быть не готовы. «Что же мы, черт возьми, ищем? Машину времени? Знание, к которому люди не готовы? Янтарную комнату?» Еще пару дней назад Раде и в голову бы не пришло, что такому ценному предмету искусства, как Янтарная комната, лучше оставаться хорошо спрятанным. Но в этом странном городе, куда она приехала не по своей воле, все знания, все привычные вещи и представления вдруг искажались и поворачивались к девушке чуждой и странной стороной.

Сегодня, коротая время до вечера, она прочла брошюру, взятую с полки в комнате Николая Андреевича. Брошюрка так и называлась: «Янтарная комната». Рада прочла только первые две главы и с удивлением узнала, что Янтарная комната была создана именно здесь, в Кёнигсберге, в Королевском замке. В качестве главных мастеров брошюра называла розенкрейцера Готфрида Туссо и некоего Шлюттера. Они создали отделанный янтарем кабинет в 1709 году и доложили королю, что самый большой магический объект, когда-либо созданный руками человеческими, завершен. Дальше, по свидетельству очевидцев, во дворце началась форменная чертовщина. Сходили с ума и выбрасывались из окон необразованные слуги и благородные рыцари, в пустых комнатах слышались голоса и вспыхивали таинственные огни… Король, обеспокоенный происходящим, призвал старца-схимника, святость которого признана была даже его собратьями-монахами. Старец в комнату и входить не стал. Он стоял в дверях и смотрел, как переливается свет по янтарным панелям, образуя лики и образы, и душа схимника, из которой он молитвой и постом много лет изгонял всякие чувства, наполнялась ужасом и печалью. Старец сказал королю, что тот навлекает на себя и свою страну огромное несчастье и бедствия Пруссии будут неисчислимы. Фридрих приказал разобрать кабинет и спрятать подальше злополучные янтарные панели. Он изгнал из страны Шлюттера, послав вдогонку своего доверенного человека с приказанием убить мастера. Туссо был обвинен в государственной измене, заключен под стражу и прожил в каземате очень недолго.

Наследником престола стал Фридрих-Вильгельм I, который прекрасно знал о Янтарном кабинете, но ему даже в голову не приходило восстанавливать его – слишком свежи были в памяти многих недавние события. А вскоре… вскоре Фридрих-Вильгельм поразил европейских монархов, осведомленных о его скуповатости и расчетливости. Он сделал широкий королевский жест и подарил Янтарный кабинет императору Петру I, который как раз в то время колесил по Европе. Тот приказал собрать кабинет в Петергофе. Сам царь был доволен новой игрушкой, но он мало времени проводил во дворце, занят был государственными делами и Янтарной комнатой, которую почитал за красивую игрушку, не интересовался. А вот других людей она манила и пугала. Известно было, что никому не удавалось провести там ночь: пара смельчаков просто не дожила до утра. Слуги отказывались входить в комнату поодиночке даже для уборки. И лишь поручику Режскому повезло выиграть пари с сослуживцами и без всякого вреда для себя переночевать в Янтарной комнате, и то лишь потому, что «зело был пьян и валялся на полу аки бревно бесчувственное». Наследники Петра Великого пытались по-своему бороться с тем чуждым, что чувствовали они в комнате. Регулярно приглашались самые благочестивые монахи, служились литургии, панели завешивались рясами и одеждами святых. Несколько монахов умерли от разрыва сердца во время ночных молитв в кабинете. Порой там находили мертвых слуг, но кого в России волновали такие мелочи?

Панели – причем только те, что создали Шлюттер и Туссо – были вывезены нацистами из России в 1941 году. Они вернулись в Кёнигсберг, ибо так было предначертано, и поступили в распоряжение Альфонса Роде, который являлся директором Музея янтаря в Кёнигсберге. Парадоксальным образом период середины XX века описывался автором брошюры с меньшей уверенностью, чем века XVIII и XIX. Никто толком не знал, что именно делал Роде с янтарными панелями. Слухи, конечно, ходили разные. Автор добросовестно перечислил все гипотезы: начиная от чертежей суперскоростных летательных аппаратов, которые якобы были зашифрованы в узорах янтарных панелей, и заканчивая древними и первобытными силами, которые томились, связанные старинными заклинаниями. Толком же никто ничего не знал. Даже смерть директора и его жены осталась странным образом сомнительным событием. Поговаривали, что их вывезли американцы, устроив подмену тел.

То ли все эти мысли были не слишком своевременны для того, кто сидит в темном шкафу в комнате, где нет света, то ли просто нервы сдали, но Ираде вдруг показалось, что сквозь щелочку в двери на нее кто-то смотрит. Она опять пустила в ход ногти, плотно притворила дверцу и положила ладонь на грудь, нащупывая медальон.

Человек – существо внушаемое и обожающее, когда о нем заботятся. Рада всегда была обычной девочкой, не слишком увлекалась всякими мистическими моментами, но медальон, подаренный Терезой, восприняла именно как оберег. Она носила его не снимая и в трудные моменты привычно касалась пальцами теплого металла, обводя странные узоры, нанесенные на него неведомыми мастерами. Это всегда успокаивало, но теперь… Она сжала в ладони медальон, пытаясь понять, как вещь, принадлежавшая ей столько лет, практически превратившаяся в часть тела, могла вдруг стать чужой. Чуждой настолько, что причинила боль. Сейчас металлический кружок как ни в чем не бывало покоился в ложбинке между грудей и был на ощупь теплый, как и положено металлу.

Рада с содроганием вспомнила женщину с темными глазами и как ее палец указал на медальон, который – минуточку! – который вообще был под свитером, то есть видеть его она не могла. «Не будь дурой, – одернула себя Рада, – она о нем знала. Господи, во что же это я ввязалась?» Тут же в памяти всплыли слова Скво об опасности, которая подстерегает Раду в этом городе. Помимо воли пальцы ее принялись обводить буквы и знаки, девушка притихла и то ли впала в оцепенение, милостиво лишенное страха и других чувств, то ли просто задремала.

Когда Алекс открыл дверь комнатушки, сердце его билось тревожно. Они заранее договорились, что выждут до двух часов ночи, а уж потом покинут свои укрытия и приступят к обследованию хранилища. Как он и предполагал, в мужской туалет вечером никто не сунулся, и Алекс провел в нем не слишком приятные и содержательные, но спокойные часы. Он не включал фонарик, чтобы не выдать своего присутствия, но в туалете имелось небольшое окошко, до половины замазанное белой краской, а потому хоть какой-то свет в помещение проникал. За Раду он не переживал до того момента, пока не вошел в читальный зал. Он присел на корточки и обвел помещение лучом фонаря, отыскивая девушку, позвал ее шепотом… но никто не откликнулся. Зато он увидел то, чего не заметила не слишком внимательная дежурная: рюкзак Рады лежал на полу подле стены, засунутый под стол.

Алекс извлек его и осторожно проверил содержимое. Он сам укладывал рюкзаки перед выходом из дома, а потому с уверенностью мог сказать, что ничего не тронуто. Куда же она, черт возьми, подевалась, эта девица? Он без труда нашел и открыл дверь в служебную комнату. Здесь царил полный и какой-то даже плотный мрак. Алекс включил фонарик и повел им из стороны в сторону. Вот шкафы, и дверцы обоих плотно закрыты. Кажется, она говорила, что левый – для одежды. Значит, сама Рада должна прятаться в правом.

– Рада, – негромко позвал молодой человек, но в комнате не раздалось ни звука, и тогда он испугался. Она же не могла умереть от удушья или страха? А может, просто сбежала? Ушла до закрытия библиотеки?

Уже не колеблясь он распахнул дверцу и осветил нутро шкафа. Сразу увидел скорчившуюся на дне фигурку. Казалось, Рада спала, прижав руки к груди.

– Рада. – Он тронул ее за плечо.

Глаза девушки распахнулись и в первый момент показались Алексу неожиданно темными. Но вот Рада заморгала, и он присел на корточки, вглядываясь в ее лицо. Зеленые глаза с мокрыми, слипшимися ресницами – наверное, она плакала. Большой рот, аккуратный, чуть вздернутый носик. Ничего особенного, но свежесть и искренность девушки ему нравились и явились приятным дополнением к исполнению священного долга и ответственного задания, которое поручил ему сам магистр.

– Ты как? – спросил он.

– Нормально. Кажется, я заснула. С помощью молодого человека Рада выбралась из шкафа, надела рюкзак, и они вместе отправились в хранилище. Отыскать его было несложно – в конце комнаты, где размещался абонемент для взрослых, на двери висела табличка: «Книгохранилище». Алекс потянул дверь.

– Заперто.

– Ну вот, – расстроенно прошептала Рада. – И как же мы…

– Подожди, не части.

Он внимательно осмотрел дверь, подсвечивая себе фонариком, и убедился, что никаких проводов нет. А нет проводов – нет и сигнализации. В качестве следующего шага Алекс извлек из рюкзака связку отмычек.

– Это что такое? – испуганно спросила девушка, но он не удостоил ее ответом.

Дверь сопротивлялась недолго. Никому не приходило в голову прятать тома Драйзера и Мопассана за супернадежными замками. Несколько минут – и вот перед ними лестница, ведущая в полуподвал. Там, в просторном помещении, тянулись вдоль всего здания металлические стеллажи с книгами. Сориентировавшись, молодые люди нашли нужное окно и стеллаж напротив.

– Номер ВС-72, – прочитала Рада. – Кажется, он.

Она неуверенно оглянулась. Сейчас девушку пугали и нервировали не столько темнота и противоправность совершаемых поступков, сколько сосредоточенность и целеустремленность Алекса. Рада с опаской посматривала на него и пыталась убедить себя в том, что это просто нервы. Она ведь уже поняла, что в этом странном городе все не такое, как кажется. Чужой человек вдруг стал почти родным, а теперь… теперь стал еще более чужим, чем просто незнакомец в самолете. Ирада вдруг заново оценила его крупное, хорошо тренированное тело, решительность и отточенность движений и осознала, насколько силен и опасен Алекс как противник.

Она стояла столбом посреди хранилища, предаваясь дурацким размышлениям, а мужчина сновал по помещению, ощупывая стены и осматривая каждый сантиметр пола. Оглянувшись на Раду, он нахмурился, в один широкий шаг оказался рядом, встряхнул ее за плечи и приказал:

– Ищи! Не стой столбом! Ищи знак.

Рада повиновалась. Достала фонарик, опустилась на колени и поползла вдоль стены, ощупывая каменные плиты, которыми был выложен пол. Пальцы наткнулись на трещину. Она двинулась было дальше, но что-то в очертаниях темной полоски заставило девушку осветить ее фонариком еще раз.

– Ты что-то нашла? – Алекс уже был рядом. – Точно, это руна, трещина повторяет молнию.

Он достал из кармана нож и, поддев лезвием, поднял отколовшийся кусок камня. Под ним открылось небольшое углубление, и там тускло блеснул металл. Оттерев Раду плечом, Алекс бережно очистил от пыли и грязи металлический кружок, на котором явно теперь читалась руна «лак» – два перекрещенных топорика.

Рада, не дожидаясь понукания, достала из рюкзака печатку и протянула ее молодому человеку. Однако тот заколебался и вдруг сказал:

– Нет, давай ты.

Она пожала плечами, не став раздумывать, что именно движет Алексом: нежелание отбирать у нее радость первооткрывательства или здоровый инстинкт самосохранения, потому как кто же знает, что случится? Рада вставила печатку в отверстие, подвигала немного и почувствовала, что знаки подошли друг к другу, как ключ и замок. Не раздумывая она повернула рукоять, как повернула бы ключ, открывая собственную дверь. Она не заметила, что Алекс отошел подальше.

Он не рассказал Раде о случае, который был ему известен. Однажды, через несколько лет после войны, в одном из фортов нашли подобный замок. Он был вделан в каменную плиту стены и ничем не прикрыт. Немцы покидали город в спешке и не успели все прибрать. Неподалеку валялись несколько трупов и ящики. В ящиках нашли картины, старинные книги и ключ-печать. Никто так и не узнал, в какую сторону человек с погонами подполковника, возглавлявший операцию по поиску ценностей, повернул ключ. Но едва он успел это сделать, как подвал буквально сложился, словно карточный домик, раздавленный тяжелым кулаком. Пол ушел вниз, унося с собой подполковника и нераскрытые тайны. А сверху рухнули тонны камней, земли и кирпича. Позднее, уже в семидесятых, руины просто разровняли бульдозером, забетонировали и построили на этом месте казармы.

Однако сейчас катастрофы не случилось. Сперва вообще ничего не происходило. Однако уже через несколько секунд молодые люди поняли, что слышат негромкий гул, и пол под ногами тоже загудел и задрожал. Испуганные, они отошли подальше, к окнам. Плита с замком и соседняя медленно поднимались, открывая темный провал лаза.

И вот они стоят и как зачарованные смотрят в черную пасть провала.

– Надо идти, давай быстрее. – Алекс очнулся первым и подтолкнул девушку вперед.

– Куда ты так торопишься? – сердито спросила та. Раде было страшно, ужасно страшно. И совсем не хотелось лезть в темную дыру, откуда несло холодом и сыростью.

– Слышишь гул? Механизм продолжает работать. Я думаю, через некоторое время он закроет вход.

– И… и как же мы выберемся?

– Замок должен открываться и с другой стороны.

Рада подошла к отверстию, заглянула внутрь и при свете фонаря увидела металлическую лестницу. Она медленно, спиной вперед, начала спускаться, но когда из люка торчала уже только голова, девушка застыла.

– Ты чего? – недовольно спросил Алекс.

– Ключ! Я не вынула печать из замка!

Тихо ругаясь, он шагнул к плите и выдернул печатку. В тот же миг гул усилился, и плита поползла вниз.

– Алекс! Спускайся скорее!

Но было очевидно, что он не успеет, плита раздавит его большое тело, и Рада закричала:

– Брось мне ключ! Ну же!

В полумраке она не видела его лица, но плита закрылась, печатка осталась в руке Алекса, а Рада стояла, дрожа, вцепившись в холодный металл и всем телом ощущая, как к ней липнет непроницаемый мрак подземелья.

Глава 11

Рада шла по узкому, низкому коридору, освещая путь лучом фонаря. Ей казалось, что она идет уже очень и очень долго, хотя взгляд на часы доказывал, что ее путешествие длится всего лишь час и восемь минут. Ноги дрожали, и Рада то и дело шмыгала носом. И дело было не только в холоде и сырости. Сидя на металлической лестнице под захлопнувшимся люком, она долго плакала. Нет, сперва она стучала в металлический потолок и кричала, звала Алекса. Но он не смог открыть дверь. Ну, то есть Рада решила, что механизм двери не сработал второй раз, потому что даже думать не хотелось, что Алекс просто не захотел ее спасать. Может, механизм и правда заклинило? Устав и охрипнув, девушка разрыдалась. А потом слезы кончились, она посидела еще немного, спустилась по лестнице, которая оказалась довольно длинной, и обвела окрестности лучом фонаря. Справа ход был завален камнями, и оставался лишь один тоннель, по которому она и пошла. Ее начисто перестали интересовать наследство, загадки истории и все остальное. Хотелось выбраться из мрака, увидеть солнышко… ладно, пусть это будет серое и дождливое небо Кёнигсберга – что угодно, только не умереть в этом ужасном подземелье. И Рада брела все вперед и вперед, иногда касаясь стен, чтобы ощутить их каменную влажность. Но в основном она светила себе под ноги – пол был неровный, пару раз она споткнулась и один раз упала. Ушибла ногу, позволила себе отдохнуть и попила воды из бутылки.

Прошло почти три часа. Рада еще два раза присаживалась отдохнуть и больше не позволяла себе пить, экономя воду. И тут ей показалось, что впереди стало чуть светлее. Или глаза привыкли к темноте? Она сделала несколько быстрых шагов и едва не ударилась грудью о решетку, преградившую путь. Сперва Рада опять заплакала, тщетно дергая металлические прутья и чувствуя себя загнанным зверем. Потом немного успокоилась и решительно попыталась взять себя в руки. Нужно думать головой, а не истерить. Так. Направляем фонарь на решетку и рассматриваем ее. Сталь, кажется. Ровный металл, не сильно пострадавший от времени. Прутья очень толстые, и через равные промежутки на них выдавлены значки рун. Она вспомнила рассказ Алекса о покрытых защитными магическими символами воротах, которые преграждали вход в блиндаж коменданта Кёнигсберга, как его там звали. Наверное, это что-то наподобие тех ворот. Но ворота должны открываться. На стыках прутьев имелось довольно много неожиданно декоративных элементов: некоторые, например, были увиты дубовыми листьями. Вот круглые накладки в виде розеток со свастиками. В голове у Рады словно что-то щелкнуло. Свастика, точно! Она сбросила рюкзак и достала из него сломанный кинжал. При свете фонарика стало очевидно, что розетка похожа на рукоять кинжала. Рада обрадованно всхлипнула и, щурясь, пыталась сообразить, каким образом открыть дверь. Надо, наверное, куда-то приложить свастику, но куда? К одной из розеток? Нет, они больше… Господи, что ж так плохо видно-то? Рада попыталась подвинуть фонарь поближе и с ужасом поняла, что батарейка садится и скоро она останется в полной тьме. Стуча зубами от ужаса, она ощупывала и осматривала каждую розетку. Может, они как-то отличаются? Эта, правая, вроде толще. Точно, и в ней есть трещина… или это не трещина. Рада схватила сломанный нож за рукоятку и вставила лезвие в щель. Щелчок, лязг металла, и решетка открылась! Она пролезла в дверку и, прежде чем захлопнуть ее за собой, выдернула кинжал из замка. Щелчок – и дверь заперта. Рада устремилась вперед, подгоняемая ужасом перед тьмой. И буквально через несколько шагов налетела на вторую решетку. Теперь она сразу же вытащила нож и довольно быстро нашла нужную розетку. И опять вперед, прочь от тьмы и ужаса, с надеждой на спасение брела Рада по тоннелю. Вскоре фонарик почти сдох, но пещера полнилась рассеянным светом. Стены уже не были каменными, они осыпались от прикосновения мелким земляным крошевом, скользкий глинистый пол так и норовил уйти из-под ног. И впереди… впереди явно замаячил свет. Из последних сил Ирада рванулась – и выскочила наружу. И в тот же миг шарахнулась обратно, упала и отползла ко входу в пещеру. Под ногами, в опасной близости от глинистого козырька, на котором скрючилась девушка, темнел заполненный водой котлован, в котором отражалось свинцово-серое небо. Рада села, потерла ушибленный бок и с благодарностью взглянула вверх. Пусть серое, пусть холодное – но небо. Воздух. А значит, она выберется. Уж здесь-то кто-нибудь придет на помощь. Хотя окружающий пейзаж не располагал к излишнему оптимизму.

Темная стоячая вода наполняла большой котлован с довольно крутыми стенами. Кое-где земля поросла травой и кустами, там желтели неброские цветочки, и светлыми листами полоскалась на ветру полынь… но вот как отсюда выбраться?

Рада допила воду из бутылки и, освеженная, вспомнила про мобильник. В это было невозможно поверить, но он не брал сигнал! Даже здесь, на открытом воздухе! Спокойно, сказала она себе. Может, надо просто немного отойти в сторону, и сигнал появится. Девушка встала, держась за стену, и огляделась. Проблема заключалась в том, что отходить реально было некуда. Узкий козырек, который не позволил ей свалиться в воду, отвесная глиняная стена и черное жерло пещеры за спиной.

Рада с тоской уставилась на противоположную сторону котлована. Там все выглядело не так мрачно: и спуск к воде какой-то вроде бы имелся, и кустики растут – уцепиться можно. Здесь же только трава. Девушка повернулась спиной к воде и потянула за ближайший пучок травы. Не слишком охотно, но трава таки вылезла из глины, и стало очевидно, что удержаться за нее не получится. Обрыв уходил вверх, и она не могла оценить, насколько он высок и далеко ли предстоит карабкаться. Казалось – в бесконечность. Тогда Ирада закричала. Голос ее разнесся над водой и вернулся испуганным эхом, отразившись от стен котлована. Она покричала еще, вновь проверила мобильный и поняла, что единственный путь – плыть через котлован.

Девушка поежилась. Воздух прохладный, однако Рада была в свитере, джинсах и плотной куртке. До ноля градусов она выживет. Но вода… Раздеться и плыть нагишом? А одежда? Рада видела в кино, в каком-то фильме из истории Великой Отечественной войны, как солдаты плыли, держа над водой автоматы. Однако это значит грести одной рукой… Сможет ли она? Девушка закусила губы. Выбора нет, надо попытаться. Она взяла рюкзак и подумала, что вещи в нем можно, наверное, сохранить сухими, если не окунать рюкзак целиком. Оглядевшись еще раз в тщетной надежде увидеть невесть откуда пришедшую помощь, она вытряхнула на землю фонарь, книгу Канта, тетрадку с рунами, армейский нож и сломанный кинжал с бронзовой рукояткой-свастикой, гребень и фотоаппарат. Подумав, оставила фонарь перед входом в пещеру, а остальное отнесла внутрь, сложила кучкой у стены и как могла прикрыла землей и травой, которую натаскала от входа. Потом девушка сняла джинсы, свитер и кроссовки, завернула одежду и мобильник в водонепроницаемую ветровку, засунула ее в рюкзак и поплотнее застегнула молнии и затянула шнурки. Само собой, жаль было оставлять в пещере предметы-ключи. Но все вместе они создадут дополнительный вес, который может ее утопить. Жизнь дороже, рассудила Рада. Она поежилась – в трусиках, майке и носочках было очень даже холодно. Она надела рюкзак на плечи и, тихо постанывая от холода и страха, спустила ноги в холодную темную воду. Может, попытаться нащупать дно? А если там железки или ил? Она все же попыталась, но дна не было, и Рада, часто дыша, по-собачьи поплыла к противоположному берегу. К собственному немалому удивлению, она доплыла, сбросила на землю рюкзак и попыталась выбраться. Берег был пологий, но глинистый и скользкий, руки, онемевшие от усталости и холода, не слушались. Всхлипывая от отчаяния, Рада легла животом на глину и, цепляясь за землю ногтями, выползла-таки из воды. Потом она стянула с себя перепачканное глиной белье и ополоснула руки в котловане. Ногти были поломаны, а некоторые пальцы ныли и кровоточили, но девушка решила, что это пустяки. Она зубами развязала шнурки на рюкзаке, потому что пальцы не слушались, и оделась в сухое. Теперь предстояло подняться наверх. Даже не вспомнив о гордости и не задумываясь о том, как она будет выглядеть после того, как выберется из котлована, Рада цеплялась за кусты и на коленях ползла наверх. Ей удалось подняться из ямы, и она огляделась. Кругом, сколько видел глаз, простиралась совершенно безлюдная местность, неровные то ли холмы, то ли отвалы почвы поросли травой и кустарником преимущественно самых колючих разновидностей. Неподалеку Рада увидела такой же котлован. Девушкой овладело огромное желание лечь на землю и отдохнуть. Ну хоть немного. «Свернусь калачиком – согреюсь», – думала она. Но то был предательский голос слабости. Остатки разума приказали двигаться, потому что даже ее молодое и сильное тело находилось теперь опасно близко к смерти. Рада подняла голову: вроде бы с той стороны донесся шум. За кустами ни черта не видно, но вдруг там дорога? И она побрела, спотыкаясь и глядя на приметное кривое дерево, которое росло в нужном направлении. Через некоторое время она вспомнила о мобильнике, и – о, чудо! Он ожил. Рада набрала номер Алекса и услышала далекий и прерывающийся мужской голос:

– Рада! Ты где? Я не смог поднять ту чертову плиту! Где ты?

– Я где-то… где-то… тут котлованы с водой и, кажется, шоссе.

Самое ужасное, она даже не могла сказать, где находится. Зарядки осталось не так много, и, сжав зубы, она отключила связь. Нужно сберечь ее на самый важный звонок, когда она наконец определится с местом собственного нахождения. Рада шла и шла, с ужасом чувствуя, как меркнет свет перед глазами и рот наполняется горечью. «Ладно, – сказала она себе, – я дойду до дерева. И если не увижу шоссе, сяду под ним, позвоню и скажу: „Я сижу под деревом“. Пусть ищут. Если я им небезразлична – пусть ищут. Хотя почему „им“? Это ведь мобильник Алекса, и вся надежда только на него».

За деревом и правда показалось шоссе, к сожалению, не слишком близко. Рада сделала вид, что не помнит собственного обещания, и побрела к дороге. Она села на обочину, погладила ладонью родной крупнозернистый асфальт в ямках и выбоинках. Потом вспомнила о том, что не каждый человек остановится, увидев на обочине то ли пьяную, то ли больную женщину в грязной одежде, и выползла на середину. Достала из кармана мобильник и сжала в кулаке. И потеряла сознание.

Сева вел машину аккуратно. Он никогда особо не спешил, но странным образом никогда никуда не опаздывал. И это хорошо, потому что Сева работал в службе доставки цветов. Привозил крупные партии из аэропорта или развозил заказы по магазинам, а иной раз и клиентам. Само собой, цветы – товар хрупкий, но если привозить к месту вовремя и обращаться с ними осторожно, то все довольны. Пусть денег не так много, как если на маршрутке работать, зато нервы целы. Возить людей – дело непростое. То пьяный попадется и либо буянит, либо салон уделает. То молодежь сиденья порезать норовит, и замечания-то им особо не сделаешь, а то они вместо обшивки могут и рожу располосовать. Или бабка какая-нибудь с козой в машину залезть пытается… А тут один едешь, музычку включил – и красота! А деньги… так ведь подхалтурить и подработать всегда можно, было б желание. Сева ехал и радовался недождливому дню и пустой дороге. Раннее утро выходного дня – самое расчудесное время для водителей. И халтурка непыльная подвернулась: вещички из старого дома в новую квартиру перевезти. Хозяева забили кузов Севиного «сапожка» узлами и чемоданами, а сами остались доукладывать свое барахло в старый побитый «форд».

Дорога бежала, Сева насвистывал и, увидев впереди на асфальте темную кучку, засигналил, плавно сбрасывая скорость. Кучка не двинулась, и Сева затормозил. Теперь он видел – то, что сперва принял за большую собаку, оказалось некрупной женщиной. Сева пристально оглядел окрестности, не спеша покидать кабину. Слыхал он о таких номерах. Один лежит на дороге, изображая жертву, а подельники прячутся в кустах. Но, честно сказать, спрятаться тут было решительно негде – ни канавы придорожной, ни другого укрытия. Кусты росли далеко. И пока кто-нибудь от них добежит, водитель успеет в машину нырнуть. Прихватив на всякий случай ключи из замка зажигания и монтировку из-под сиденья, Сева вышел из машины. Еще раз огляделся. Подошел и присел рядом с телом. Девушка выглядела замученной и грязной, но живой: на шее билась голубоватая жилка. Возиться не хотелось, чумазая она какая-то, да и связываться с милицией – не дай бог. Но Сева был человек не то чтобы сильно верующий… но не мог он оставить девушку вот так на дороге. Черт знает, кто поедет да что случится. Вздохнув, он поднял ее на руки и, сопя, понес к машине. Что-то стукнуло об асфальт. Сева скосил глаза и увидел мобильник. Устроив бесчувственную женщину на переднем сиденье, он вернулся и, покрутив в пальцах телефон, нажал кнопку, повторяя последний набранный номер. Из телефона тут же понесся крик:

– Рада! Рада! Где ты! Рада, что с тобой!

– Это, мужик, слышь, без сознания твоя Рада, – сказал Сева, чувствуя себя неловко оттого, что огорчает невидимого собеседника. Вот ведь переживает…

– Ты что с ней сделал, урод? Да я тебя на кусочки порежу! – Тон говорящего мгновенно изменился.

Сева неодобрительно взглянул на телефончик, но раз уж назвался добрым самаритянином – терпи. Авось зачтется.

– Слышь, мужик, ты на меня не гони. Я твою девку нашел на дороге. Она лежала посреди шоссе. Думаю, ей нужен врач. Я еду в сторону города по пятнадцатой дороге. Через минут тридцать буду у Ивановки. Или сам подъезжай, или скорую вызови.

– Я приеду, – сказал мужчина. – Прости меня, человек хороший, я не знал. Я буду у Ивановки. Ты на какой тачке?

– Свою назови, я тебя узнаю, – сказал осторожный Сева. – Мне неприятности не нужны.

– Я буду на сером «ниссане», номер 876 КТ. Если не успею ко времени – сделай божескую милость, подожди минут десять. Не обижу.

Сева покачал головой. Вот что за люди, а? То «порежу», то «не обижу». Хоть бы спасибо сказал. Хотя если не обидит – тоже неплохо. Вернувшись за руль, Сева внимательно посмотрел на девчонку. Наверное, симпатичная, только грязная и замученная. Губы у нее потрескались, и водитель достал из бардачка пластиковую бутылку с морсом и стаканчик. Поднес его к бледным губам и попытался влить немного в рот. Морс потек по подбородку, неприятно похожий на кровь. Сева почесал в затылке, сунул руку под сиденье и достал прикупленный на вечер пузырь. Была у него слабость – Сева любил не водку, а сладкие, но крепкие ликеры. Вот и теперь купил себе к ужину «Бейлис». Он скрутил крышку и щедро плеснул в стаканчик с морсом. Пристроил голову девушки поудобнее, потом вспомнил, как это выглядит в кино, и довольно чувствительно похлопал ее по щекам. Она вздохнула и попыталась разлепить ресницы. Сева решил не упускать момента просветления и притиснул пластиковый край к зубам, приговаривая:

– Пей, ну-ка давай, пей скоренько!

Рот приоткрылся, Сева наклонил стаканчик так, чтобы жидкость потекла, и девушка машинально сделала пару глотков. Потом она закашлялась, но глаза открыла. Мутный взгляд с трудом фокусировался на Севе.

Тот заставил ее допить лечебную дозу морса со спиртным, деловито убрал бутылку и термос и пристегнул пассажирку. Потом завел мотор и поехал. Девушка некоторое время смотрела на него, потом откинулась на сиденье и закрыла глаза.

– Эй, ты как? – забеспокоился Сева. – Ты не помри смотри. Я уж хахалю твоему позвонил, он скоро подъедет. Там уж сами решите, куда тебе – в больницу или как. Слышишь?

– Да, – прошептала девушка. – Простите, я просто очень устала.

– Ну, это ничего.

Остаток пути они проделали в молчании. Сева потихоньку включил музыку, и девушка благодарно ему улыбнулась. Говорить ей явно не хотелось, а в компании веселого диджея молчание не казалось таким напряженным.

Рада ни о чем не думала. Это оказалось таким всеобъемлющим – радость оттого, что она выжила, и усталость, которая на нее навалилась, что девушка просто дремала, слушая болтовню местного радио. Потом они приехали к въезду в деревню, и там уже стоял серый «ниссан», и около него нервно озирался Алекс. Осторожный Сева зорко огляделся, но ни милиции, ни бандитов поблизости не было, а потому он притормозил. Парень рысью метнулся к машине, распахнул дверцу, чуть с корнем не выдрал ремень и уволок девчонку к себе в машину. Потом, правда, вернулся и, сунувшись в окно, вложил Севе в кармашек рубашки купюру. Сказал:

– Спасибо тебе, шеф! – и побежал к своей машине.

Сева пощупал купюру – она была одна, но, когда вынул, оказалось, что она зеленая, то есть сто долларов, что существенно подняло ему настроение.

Алекс сел в машину и порывисто обнял Раду:

– Что случилось? Как же ты… Боже, я чуть с ума не сошел! Так испугался, когда эта штука начала закрываться и я не успел спуститься. Рада! Посмотри на меня! Едем к врачу?

– Не надо к врачу… лучше домой. Хочу в горячую ванну и спать.

– Спать? – Казалось, Алекс растерялся, но тут же взял себя в руки: – Да-да, все что угодно.

Он гнал машину, время от времени поглядывая на сидевшую рядом девушку. Рада дремала, не выказывая ни малейшего желания что-либо рассказывать. «Ничего, – сказал себе Алекс. – Я подожду. Надо, чтобы она пришла в себя».

Он поддерживал ее, пока они поднимались по лестнице, потом помог налить ванну, принес тетин халат, спросил, что приготовить поесть. Рада попросила молока, и он, загрузив ее в ванну, побежал в магазин. Потом поил молоком, полусонную вынул из ванны и отнес в кровать.

Рада заснула, свернувшись калачиком на постели, и Алекс, постояв над ней, пошел к дяде в кабинет. Взглянув на часы, достал мобильник, набрал номер и сказал:

– Все идет по плану. Нет, дальше пока не продвинулись, но я работаю. Завтра в обычное время.

Глава 12

Клаус сидел на песке и смотрел на море. Море было серо-синим, холодным, и по нему бегали пенные барашки. Просто удивительно, как люди могут здесь купаться. Он прожил недалеко от Балтики много лет. Ездил сюда сперва с дядей, а потом с приятелями и Терезой. Но ни разу не мог заставить себя войти в воду глубже чем по колено. Холодное и неприветливое море. И ветер, пробирающий холодом. Вот и сейчас – за спиной высокий берег, но ветер такой, что горит лицо и волосы чуть ли не парят над головой. Несмотря на шум волн и крики чаек, Клаусу казалось, что он пребывает в полной тишине.

Собственно, Клаус и приехал сюда за тишиной – подумать и принять решение. В городе было суетно и трудно найти время и место, чтобы остаться в одиночестве.

Он поерзал, потому что сидеть на портфеле было не слишком удобно. Он уже давно не расставался с этим кожаным монстром: вместительный и слегка потертый, плотно закрывающийся и с замочком – самое надежное, что он смог найти. Клаус купил его на барахолке вскоре после войны. Тогда было плохо с продуктами и люди меняли вещи на хлеб или картошку. Портфель продавала старушка, должно быть, жена какого-нибудь профессора. На ней было платье довоенного покроя, митенки и маленькая шляпка на седых волосах. Кроме портфеля старушка пыталась продать ка кие-то вазочки и статуэтки, но Клаус плохо разбирался в этом, да и не было у него лишних денег. Он купил портфель, сложил в него бумаги Карла и свои собственные и везде таскал с собой. Тереза то подшучивала над ним, то посматривала удивленно и в конце концов сказала, что если кто-нибудь еще обратит внимание на эту странность, то желающие заглянуть в портфель найдутся непременно.

И тогда Клаус понял, что пришло время принять решение. Двадцать лет после войны пролетели быстро. Город еще не оправился от той фактически единственной, но страшной бомбардировки английской авиации в 1944-м, и многие дома так и стояли в руинах.

Город менялся, но для Клауса это было очень болезненное время. Порой ему казалось, что его душу рвут на части, особенно когда советским правительством было принято решение о депортации немецкого населения в Германию. Почти все местные немцы были отправлены в Германию к 1947 году. Только некоторые специалисты помогали восстанавливать работу предприятий вплоть до 1948-го и даже до 1949 года, но и они не получили советское гражданство и впоследствии были депортированы в Германию. Вместо них в город были переселены советские граждане из Центральной России.

Депортировали даже старенькую фрау Марту, которая фактически вырастила его, и он почитал ее своей второй матерью. Не миновать бы и Клаусу высылки, но помог отец рыжего Арво. За документы Клаус отдал фамильный перстень, серебряный портсигар дяди и канистру спирта, которую он в свое время приватизировал в «Лаборатории 13» как человек, отвечающий за техническое обеспечение оборудования. Зато теперь в его паспорте значилось, что Клаус Райнц – литовец по национальности и родился в деревне, название которой состояло в основном из согласных букв. Деревня была полностью сожжена во время оккупации, и возможность найти кого-то, кто мог бы опровергнуть происхождение Клауса, представлялась маловероятной.

Советские власти не уделяли никакого внимания наследию немецкой культуры. С отчаянием смотрели Клаус и бывшие работники музеев и галерей, как вагонами вывозят остатки коллекций. Описи если и составлялись, то, на взгляд специалистов, выглядели просто абсурдно. Например, в вагон грузили «картины голландских и французских мастеров XVII–XIX веков». Старый город не восстанавливался, а руины замка (следствие бомбардировок союзников) были снесены в конце 1960-х годов, несмотря на протесты архитекторов, историков, краеведов и просто жителей города. Клаус, как мог, пытался сохранить остатки былого величия города, но при этом он никогда и не помышлял о том, чтобы вернуться в Германию.

Он осознал свое предназначение и нашел Тайну. Ну, почти нашел. И теперь Клаус пребывал на том же перепутье, где в свое время оказался его учитель Карл. Только у дяди не было полной уверенности в том, что он может отыскать. И у него не было ключа. У Клауса есть ключ – его медальон. И крепнущая уверенность, почти знание, что именно он найдет за запертой дверью. Клаус не терял времени даром. Он учился на историческом факультете, окончил университет с блеском, защитил кандидатскую и на сегодняшний день был уже без пяти минут доктором наук. Он занимался любимым делом, писал и исследовал то, что ему нравилось, – историю этого прекрасного края, который стал его родиной, его землей. Тема работ Клауса Райнца была выдержана в актуальных и идеологически верных терминах, он читал лекции, и студенты толпами приходили послушать его. Но параллельно… параллельно он вел и другие исследования. И все складывалось одно к одному. Его детские поиски, карты города, которые они чертили, будучи мальчишками. Карты, где медиумы из «Лаборатории 13» отмечали места силы. Древние легенды. Рукописи и исследования. Он уже почти знает. Осталось решиться и пройти по открывающемуся пути. И сделать выбор.

Утром Рада проснулась от телефонного звонка. Ее мобильник верещал в кармане джинсов. Джинсы валялись подле кровати на полу, и, потянувшись за ними, она застонала. Казалось, болело решительно все. Рада взглянула на номер: Скво.

– Да?

– Господи, слава богу, ты жива! Что с тобой случилось?

– Ничего. – Рада с трудом встала, подошла к зеркалу и распахнула халат. Тело покрывали синяки и ссадины, особенно ныли правые плечо и бедро. Да, это она тогда упала.

– Не ври мне! – почти завизжала Скво, и Рада с некоторым удивлением отодвинула трубку подальше от уха. – Я знаю, что вчера тебе угрожала смертельная опасность! Ты где сейчас? Я приеду немедленно, нам нужно серьезно поговорить.

– Я не очень хорошо себя чувствую, – пробормотала Рада, у которой не было никакого желания слушать нотации подруги. Взгляд ее остановился на медальоне. Странным образом он казался светлее, чем обычно. Буквы и знаки словно проступили из фона и стали ярче. Она коснулась его пальцами. Нет, вроде все как всегда. Наверное, ему пошло на пользу купание в котловане. Ну, про себя она такого сказать не может.

– Я уже еду, слышишь? Никуда не уходи!

Скво бросила трубку, не дожидаясь ответа. Рада пожала плечами и положила мобильник на стол. Спорить не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Девушка вернулась к кровати и, запахнув поплотнее халат, села. Надо бы найти крем и намазать руки. Пока она отмокала в ванной, Алекс обработал пальцы с содранной кожей перекисью и йодом, ранки за ночь немного затянулись, но сейчас кожа начала трескаться, и больно было ужасно.

Дверь открылась, и вошел Алекс. Смотрел он встревоженно:

– Проснулась? Ну как ты? Может, все же стоит показаться врачу?

– Нет.

– Пойдешь на кухню или принести завтрак сюда?

– Пойду, я уже ничего.

Ирада действительно добрела до кухни и задумчиво наблюдала, как Алекс суетится у плиты и холодильника. Потом он сидел, смотрел, как она пьет кофе, и, не выдержав молчания, спросил:

– Расскажи мне, что с тобой случилось. Я… я чувствую себя виноватым. Получилось, что я тебя бросил там, в библиотеке. Но я не успевал, понимаешь? Не успевал пролезть в этот чертов люк!

Молодой человек встал и отошел к окну.

– Не знаю, что ты теперь обо мне думаешь, но поверь, я чуть с ума не сошел там после того, как дверца закрылась. Крутил эту штуку как сумасшедший, но она больше не работала. Я думал… я не знал, что думать. Хотел сегодня в милицию идти, признаваться, чтобы они как-то помогли открыть люк.

– Я ничего там не нашла, – печально сказала Рада, осознав вдруг, что, видимо, провалила свою миссию.

– Как? Не может быть! – Он обернулся и уставился на нее с недоверием.

– Да. Я просто шла и шла по тоннелю. Потом там была решетка. Я открыла ее кинжалом, ну, ножом, который сломан. Решетка была вся в рунах и со свастиками. А потом у меня начал гаснуть фонарик, и я просто шла вперед. А потом тоннель кончился, и я чуть не свалилась в котлован. Там были такие огромные ямы, наполненные водой. И пещера кончалась в одной из них. Надо мной берег был отвесный, и мне пришлось переплыть котлован. – Девушка передернулась и начала всхлипывать от нахлынувших страшных воспоминаний. – А потом я опять шла и добрела до шоссе. Легла посередине, чтобы кто-нибудь остановился. Вот и все.

– Все, – одними губами повторил Алекс. – Но где же… остался последний ключ – гребень со львом. Где он?

– Там, в пещере. Я все оставила, чтобы не мешало плыть.

– Ага.

Рада вытерла глаза и взглянула на Алекса. Он стоял, кусая губы, и о чем-то напряженно размышлял. Девушка не хотела больше думать о пещере, ей опять стало страшно, и синяки заныли с новой силой. «Буду думать о чем-нибудь сегодняшнем», – твердо сказала она себе и тут же, со вспыхнувшими от стыда щеками, поняла, что ни разу не вспомнила о том, как там Николай Андреевич.

– Дядя! – Рада вскочила. Сморщилась, но решительно направилась в комнату. – Я совсем забыла! Мне надо в больницу!

– Не может быть и речи! – Алекс схватил ее за плечи и силой усадил на кровать. – Отдыхай. Я сам съезжу, расспрошу врачей. Если к нему можно, схожу куплю, что попросит, и принесу тебе записку. Идет?

Рада, которую все еще порядком шатало от слабости, согласилась и легла в постель. Алекс быстро собрался и ушел.

Чуть ли не через пять минут в дверь позвонили, и Рада, вздыхая и охая, поплелась в прихожую. Она открыла, не спрашивая, потому что решила, что Алекс что-нибудь забыл. Но на пороге стояла Скво. Рада опешила: подруга была едва ли не бледнее ее самой, под глазами синяки, губы дрожат. Несколько секунд они рассматривали друг друга круглыми глазами, потом Рада отступила от двери:

– Заходи.

Они молча прошли в кухню, Рада поставила чайник. Скво села за стол. Она немного успокоилась, и теперь ее внимательный взгляд отмечал скованность движений подруги, разбитые руки и поломанные ногти.

– Расскажи мне, что с тобой случилось. Все-все! И не вздумай что-нибудь пропустить! – потребовала Скво.

Рада обиженно засопела. Вот еще, командиров на ее голову мало, что ли?!

– Не скажу! – буркнула она и, отвернувшись, принялась заваривать чай.

Скво нахмурилась. Упрямство подруги совершенно не ко времени. Вообще она обнаружила, что всегда спокойная, внушаемая и потому вполне управляемая Рада в последнее время сильно изменилась. Должно быть, виной тому влияние молодого человека, с которым она познакомилась недавно и в которого, судя по всему, здорово втрес калась. И все же… Именно сейчас упрямство совсем некстати. Скво очень нужно узнать, что именно происходит, как близко Рада к тому источнику силы и власти, который бьется и пульсирует где-то здесь, недалеко, чуть ли не под ногами. Но, не имея ключа, не зная пути, даже Скво с ее талантами не подобраться близко. Она надеялась использовать Раду как проводника, но вот поди ж ты, та начала действовать слишком активно, едва не погибла, и результаты ее поисков, похоже, интересуют многих, слишком многих. Скво отслеживала состояние Рады с помощью стеклянного шара. В кармане джинсов подруги лежит кусочек янтаря, и он, запятнанный кровью самой Скво, работает как маячок. Правда, джинсы Рада может постирать, и тогда выследить ее будет трудно. Скво оценивающе взглянула на подругу. Вот она сидит, усталая, измученная. Расстроенная… В принципе это хорошо, потому что физическая усталость и негативный эмоциональный фон снижают сопротивляемость. Скво решила рискнуть. Она попытается подчинить Раду своей воле. Тогда, узнав, за чем именно та охотится, можно будет следовать за ней, оставаясь на безопасном расстоянии. Подругу жаль, потому что человек с подчиненной волей действует медленнее и становится не слишком сообразительным. И если настанет момент, когда от ума или быстроты реакции будет зависеть жизнь Рады, то шансов у нее будет немного. Скво сжала зубы и решила, что цель того стоит. Не зря она столько лет изучала искусство, не зря не испугалась его темной стороны. Даже не зная, что именно ищет Рада, она чуяла нечто значительное, способное изменить жизни и судьбы… И Скво решилась. Она собрала силы – силы своего разума и своих амулетов. О да, теперь она носила не снимая самые сильные амулеты, какими разжилась за время своей оккультной практики. На груди – тот свежеприобретенный янтарь, что получила в уплату за гадание и пропитала заклинаниями. Еще у нее есть перстень – старинный серебряный перстень, который много лет назад изготовил один могущественный алхимик по приказу короля Рудольфа. И наконец, в кожу подле пупка вшита серебряная капсула, привезенная из паломничества в Индию.

Скво уставилась на Раду, сидящую напротив. И что в ней Борька нашел? Светлая шатенка, правильные, но не особо выразительные черты лица, глаза, правда, зеленые, ну и что? Мысленно она начала ткать кокон, который опутает тело подруги, свяжет ее жизненную энергию и подчинит ее. Воображаемые нити обручем свиваются вокруг головы, и то, что они невидимы для обычного человека, вовсе не значит, что так уж непрочны эти нити.

Рада вдруг почувствовала дурноту. В висках запульсировала боль, перед глазами повисла серая пелена. Они испугалась, вцепилась пальцами в стол и подумала, что надо, пожалуй, вызывать скорую. Хорошо, что она не одна в доме, а то и до телефона не дойти. Она подняла глаза на подругу и немеющими губами произнесла:

– Скво, мне плохо… врача нужно…

Но Скво не пошевелилась. Она сидела неподвижно, уставившись на Раду, и теперь, встретившись глазами с тяжелым взглядом подруги, Рада испугалась. На какую-то секунду она подумала было, что Скво тоже стало плохо, настолько бледным и неподвижным было ее лицо. Черты заострились, рот сжался в тонкую линию, и лишь глаза смотрели внимательно и пристально, слишком пристально. Попытавшись отвести взгляд от темных зрачков и потерпев неудачу, Рада всхлипнула. Только теперь она поняла, что это именно от подруги течет боль, что сжимает голову Рады металлическим обручем.

– За что? – пробормотала Рада, но Скво не ответила, а может, и не услышала.

Инстинктивно Рада сделала то, что всегда делала в минуту опасности и душевного разлада. Она подняла руку – та двигалась медленно и неохотно – и нащупала на груди медальон. И в ту же секунду он ожег ее болью. Как тогда в библиотеке: металл стал ледяным, и боль была невыносима, тело дернулось, как от электрического разряда. Рада вскрикнула, но боль разорвала обруч, стягивавший голову… она почувствовала, что свободна… и тут нервы не выдержали, и Рада упала в обморок.

Скво не сразу поняла, что произошло. Просто вдруг разорвался тщательно выстроенный контакт, порвалась хитроумно сплетенная сеть, и ей даже показалось, что в нее рикошетом посыпались ос колки разорванных заклинаний: кожу кололо холодными иглами, перед глазами плыли цветные пятна. Скво, пошатываясь, встала – и тут же упала на пол, получив сильный удар ребром ладони по шее.

* * *

Алекс потер руку и задумчиво оглядел поле боя. Он уже несколько минут стоял в коридоре, прислушиваясь и присматриваясь к тому странному, что происходило в кухне.

Алекс не мог сторожить Раду круглосуточно, и у него совершенно не вызывали доверия ее друзья, да и этот бородатый Володя слишком близко все время… Поэтому он установил в квартире пару несложных жучков, а приемник стоял у него в машине. В этот раз он даже отъехать не успел, как пришла какая-то ненормальная. Алексу не понравился короткий разговор, который он услышал, и еще меньше – долгое и неестественное молчание, последовавшее за ним. Он поспешил вернуться, и, как выяснилось, сделал это очень вовремя. Рада вздохнула, зашевелилась, и Алекс понял, что надо спешить. Легко подхватил вторую женщину на руки, выскочил из квартиры и, не раздумывая, побежал вверх по лестнице. Ключ от чердака – копия того, что они с Радой нашли у Терезы под кроватью, – у него имелся. Он достал из сумки веревку и крепко связал женщине руки и ноги. Сделал кляп из носового платка, убедился, что девица никуда не денется, и только тогда спустился на этаж вниз, оставив дверь чердака незапертой, и набрал на мобильнике нужный номер.

– Объект подвергся нападению. Обездвиженный противник – женщина, предположительно зовут Скво – находится на чердаке дома объекта. Примите меры.

После этого Алекс пригладил волосы, отряхнул одежду и позвонил в дверь. Подождал, потом позвонил еще раз и повернул ручку. Дверь открылась. Он бросился в кухню. Рада сидела на полу и с ужасом смотрела на дверь, за которой слышались торопливые шаги. Увидев Алекса, она облегченно вздохнула:

– Это ты…

– Рада! – Он бросился к ней. – Что с тобой? Тебе стало плохо? Ты потеряла сознание?

– Наверное… да.

– Тебе надо к врачу!

– Нет-нет, все уже прошло… Это… а почему ты вернулся?

– Мобильник забыл. Ставил с утра на зарядку и забыл.

Он помог ей подняться и отвел в комнату к кровати. Заботливо укрыл одеялом и сел на краешек.

– Рада, мне это не нравится… обмороки – это, знаешь ли, серьезно.

– Это не обморок… ну, то есть обморок, но не потому что я больна.

– Да? А почему? – На лице его промелькнул испуг. – Ты же не беременна?

– Нет-нет. – Она рассмеялась. – Вот уж нет. Просто так странно получилось… даже страшно. Мне позвонила подруга. Сегодня утром… да ведь ты слышал!

– Ну да.

– И она приехала.

Рада замолчала. Несмотря на то что они с Алексом вместе начали поиск приключений и наследства, было не так-то просто рассказать ему о том, что произошло потом. И все же, с трудом подбирая слова, она попыталась объяснить случившееся. Кстати, хорошо бы еще понять, что, собственно, случилось?

– Так вот, Скво, она занимается всякими оккультными вещами. Ну, там, гадание, обереги, предсказания… говорит, что преуспела в этом. И я знаю, что она неплохо зарабатывает. Может, она хотела как-то на меня повлиять? Но почему? – Рада мучительно пыталась понять, зачем Скво пыталась причинить ей вред.

– А что произошло-то? – осторожно спросил Алекс.

– Да не знаю я! Она села за стол, я наливала чай… Она молчала, а я задумалась… а потом почувствовала, что у меня болит голова… и словно все туманится вокруг. И она так на меня смотрела, что я поняла – это она делает. А потом… потом я упала в обморок.

Они помолчали.

– Думаю, она хотела от тебя что-то получить, – медленно сказал Алекс. – Ты рассказывала ей о наследстве?

– Нет.

– Точно? А кому-нибудь другому?

– Только тебе.

– Ну, от меня она узнать ничего не могла. И тем не менее что-то эта твоя Скво все же узнала. И захотела это что-то от тебя получить. И куда она, кстати, делась?

– Не знаю… ушла, наверное, после того как я свалилась без чувств. Может, испугалась.

– М-да. Давай-ка договоримся. Я сейчас все-таки поеду по делам, а ты запри дверь и никому – слышишь? – никому не открывай. Когда вернусь – по звоню три раза. Короткий – длинный – короткий, хорошо?

– Ладно.

Алекс поцеловал ее на прощание и ушел. Он позвонил из больницы, сказал, что воду передал, но состояние Николая Андреевича без изменений и в реанимацию по-прежнему не проберешься. Спросил, как Рада себя чувствует. Та вяло ответила, что нормально, только слабость и хотелось бы полежать.

– Полежи, – подхватил Алекс. – А я немного задержусь, ладно? Тут кое-какие дела. Только пообещай мне из дома не выходить.

Рада с готовностью пообещала. Собственно, выходить никуда не хотелось. Хотелось лежать на удобной кровати в прохладной и тихой комнате Терезы, дремать и ни о чем не думать. Через час она отлежала себе все, что можно, и с кровати пришлось встать. Есть не хотелось, спать тоже. Рада побрела в комнату дяди. Посидела за столом. Прошлась вдоль стеллажей, то и дело прикасаясь к необычным вещам. Потом наткнулась взглядом на обсидиановый кинжал, и проснувшееся было любопытство сменилось тяжким и темным страхом.

Девушка села на диван, забилась в угол, инстинктивно сжала в ладони медальон и впервые позволила себе подумать о том, что пыталась с ней сделать ее лучшая подруга. Видимо, Алекс прав и Скво как-то узнала о наследстве. Что же они, черт возьми, ищут? Уж точно не золото и не деньги. Почему-то Рада была уверена, что ради денег Скво не стала бы нападать на нее. Ей стало страшно. Да, медальон ее спас, но все равно страшно и горько так…

Она поплакала, потом заставила себя отвлечься от Скво и подумать о том, что было там, в подземелье. Вернее, почему там ничего не было. Самый простой и логический ответ – там нечего было находить. Возможно, ей нужен был другой ход, тот, что вел влево от лестницы и был завален камнями. Ирада поерзала, поудобнее устраивая ноющее тело. Но есть и другой вариант. Она ничего не нашла, потому что не искала. Честно сказать, ей просто было не до того. Единственное, что ее волновало, – это выход. И светила она только себе под ноги. То есть на стенах могли быть крупно написанные слова, стрелки, руны и все что угодно, она все равно ничего бы не заметила.

Вывод напрашивался сам собой, вот только формулировать его не хотелось, даже мысленно. Пальцы скользили по знакам и буквам, по теплому металлу, она закрыла глаза и поняла, что все равно вернется туда. Придется пройти путь еще раз и узнать, к чему подходит пятый ключ – гребень со львом. Потом Рада собралась с силами и додумала мысль до конца. Был ведь еще и шестой ключ… тот, от которого осталась пустая бархатная коробочка. Коробочка осталась там, в пещере, но Рада все равно догадалась уже, какое именно украшение покоилось в ее бархатной глубине – ее медальон. Значит, последний ключ она носит с собой. И об этом, кроме женщины с темными глазами, никто не знает. Алекс видел медальон сто раз, но совершенно не обратил на него внимания. Итак, примем в качестве гипотезы предположение, что медальон – ключ, которым можно снять некую печать. И женщина предупредила ее, что нельзя снимать печать с сосуда. Тогда, может, все же не ходить? Какой смысл найти, скажем, сосуд, если его нельзя открыть и посмотреть, что внутри?

От тяжких мыслей разболелась голова, и она поплелась на кухню заварить чаю. В дверь позвонили. Рада, вспомнив предостережение Алекса, неслышными шагами прокралась в прихожую и осторожно посмотрела в глазок. Перед дверью маялся Володя, и она не раздумывая впустила его. При виде ее бледного лица и обломанных под мясо ногтей бородач охнул, покачал головой и потребовал рассказать, где она была и что случилось. Рада сухо повторила всю историю своих похождений в подземелье. Вот только про Скво ничего не сказала.

– А он, значит, не полез в подземелье… – протянул Володя с недобрым прищуром.

– Алекс? Он не успевал. Его размазало бы плитой.

– Ну да, ну да. И вы ничего не нашли.

– Я не искала, – честно ответила Рада. – Думала только о том, как оттуда выбраться.

– На каком шоссе подобрал вас водила?

– Кажется, на пятнадцатом. Я пересела к Алексу около Ивановки. – Рада осторожно отпила горячий чай. Следующий вопрос заставил ее вздрогнуть, и она таки обожгла губы.

– Котлован узнать сможете? – деловито спросил Володя.

– Даже не думайте, – быстро ответила девушка.

– Ну, что ж… как знаешь. – Он словно и не расстроился.

Рада взглянула на мужчину с подозрением и подумала, что он хочет сам отыскать котлован и вход в пещеру. Ну и ради бога. Ей не жалко.

Володя довольно быстро ушел. И Рада отметила, что он даже ни разу не спросил, как здоровье Николая Андреевича. Это расстроило ее чуть ли не до слез, хоть и неясно было почему.

Вернулся Алекс, сгрузил в прихожей огромный мешок непонятно с чем и принялся тормошить Раду и расспрашивать, что она делала да что ела, и он сейчас покушать сообразит быстренько чего-нибудь горячего, потому что ей же нужно восстанавливать свои силы, ведь она так перенапряглась. Наверное, они не слишком хорошо подготовились, но это только его вина. В этот раз он все просчитал и срыва такого уже не случится…

– Ты про что говоришь? – тихо спросила Рада.

Она прекрасно понимала про что, но хотела увидеть его лицо, его глаза – а то он все суетился у холодильника да у плиты.

– Ну, я действительно считаю, что сразу ко всем сюрпризам в такого рода делах подготовить ся невозможно. Но если дается второй шанс, то мы должны учесть допущенные промахи…

– Алекс. Посмотри на меня.

Он удивился. Голос был тих, но в нем звучал приказ. И, обернувшись, Алекс встретил взгляд столь спокойный и понимающий, что молодому человеку стало не по себе. Он смотрел в зеленые глаза Рады и чувствовал себя мальчишкой, который нашкодил, потом наврал, а теперь смотрит в глаза матери, изо всех сил таращится и даже старается не мигать, чтобы убедить ее в своей честности. Но в глубине души он понимает: мать не обмануть, она всегда знает, если ее ребенок врет. Вот и Рада тоже знает… пусть и не все… Мимоходом Алекс удивился, насколько сидящая перед ним молодая женщина с внимательным взглядом и плотно сжатыми губами не похожа на ту московскую барышню, которую он встретил в самолете всего… неужели всего несколько дней назад?

Неловкое молчание прервал звонок в дверь. Алекс моргнул и с видимым облегчением сказал:

– Пойду взгляну, кто там.

Рада пошла за ним. В дверях опять стоял Володя. Выглядел он растерянным и неловким. Переступил с ноги на ногу, привычным жестом погладил бороду, потом вдруг широко улыбнулся и сказал:

– Я пришел… Понимаете, у меня сегодня книгу взяли в издательство. Это такой важный момент для любого ученого. Целый год они меня мурыжили, а теперь вот все-таки взяли! Тереза говорила, что мы отметим, когда рукопись уйдет в издательство. И я… мне бы хотелось отметить. Но их нет, и я…

Алекс стоял молча, а глаза Володи, переминавшегося в дверях, становились все более несчастными.

– Не думаю, что это хорошая мысль, – сказал молодой человек хмуро. – Рада плохо себя чувствует.

– Ну уж не настолько, – вмешалась девушка. – Значит, у вас выйдет книга? Это здорово! И вы нас приглашаете отметить?

Володя кивнул и опять вцепился себе в бороду.

– Дайте нам пять минут, я переоденусь, и мы придем, – решительно сказала Рада, улыбнулась соседу и пошла переодеваться. Нельзя же, в самом деле, отказываться от приглашения – неудобно, говорила она себе. И только тихий, но внятный голосок внутри добавил, что визит к соседу избавит ее от необходимости оставаться наедине с Алексом и слушать, как тот лжет.

Алекс проводил Ираду взглядом, обернулся к двери и успел увидеть, как Володя торжествующе улыбнулся в бороду. Сперва Алекс почувствовал досаду: из-за этого козла он не сможет нормально поговорить с Радой. Хотя… все к лучшему. Если девушка выпьет и расслабится, то и его миссия может пройти успешнее. Поэтому он кивнул соседу дружески и тоже заверил, что они будут буквально через несколько минут.

Глава 13

Рада надела платье. Ничего особенного, но в наши дни поголовной джинсы платье – это почти всегда празднично и уж точно очень женственно. А она сегодня чувствовала себя именно женственной. А может, просто ранимой и одинокой. Девушка успела наложить легкий макияж, с грустью взглянула на руки – ногти только начали подживать, и красить там было нечего.

Алекс сунулся в комнату и спросил буднично:

– Слушай, с пустыми руками неудобно идти. Давай я в магазин сбегаю, куплю хоть торт.

– Не нужно. Я на кухне в шкафу видела коробку конфет.

И вот они уже звонят в соседнюю дверь, и Володя смущенно приглашает их в просторную кухню, где накрыт стол.

– Это у меня типа столовая, – пояснил он. – Квартира меньше, чем у Терезы и Николая Андреевича. Одна комната и кухня. Зато кухня большая, правда?

Стол, застеленный новой – даже следы от сгибов не успели разгладиться – скатертью, представлял собой типичный вариант холостяцкого угощения: нарезка мясная и сырная, фрукты, овощи, салат, обильно заправленный майонезом. В духовке видно было курицу.

– Сейчас, сейчас, – суетился Владимир. – Садитесь. Так. Вот, давайте выпьем. Алекс, открой бутылку, будь другом. А у меня для такого случая есть специальные бокалы. Они долгонько ждали своего часа.

– Какие красивые! – воскликнула Рада, когда он выставил на стол янтарные кубки. Причудливо выполненные в неоготическом стиле, они отличались друг от друга, повторяя узор настоящего камня, который не бывает одинаковым.

– Да, это необычно. И очень красиво, – согласился Володя. – Мне их подарили на работе к юбилею… Позвольте, я сам разолью. – Он забрал у Алекса бутылку, налил вино в бокал и протянул молодому человеку. Второй передал Раде и третий наполнил для себя. – Выпьем за мою книгу, чтобы быстрее издали!

– За книгу! – улыбнулась Рада.

Алекс молча отсалютовал бокалом и поднес его к губам. Володя встревоженно засопел и неловко сказал:

– Выпейте до дна, пожалуйста. Я налил немного, но, видите ли, я несколько суеверен.

Рада засмеялась и быстро выпила вино. Вино, кстати, оказалось хорошее, и она внимательно взглянула на бутылку. Итальянское красное, не кьянти, но тоже очень приятное, в меру терпкое. Она поставила бокал на стол, чувствуя, что внутри стало тепло, а ноги ослабели. Это пройдет, подумала Рада. Нужно поесть, и все пройдет. Девушка принялась разглядывать закуски, прикидывая, что бы такое съесть.

Странный звук заставил ее вздрогнуть и поднять взгляд. Алекс с искаженным лицом и выпученными глазами поднялся со стула и медленно тянул руки к Володе. Тот отступил назад, внимательно следя за молодым человеком. Алекс сделал еще шаг. Бородач покачал головой и пробормотал:

– Здоров же, гад.

Он зашел за спину Алексу и ударил его под колени. Молодой человек рухнул на пол.

Рада вскочила и попятилась к окну.

– Что вы делаете? – прошептала она. – Вы с ума сошли?

– Я забочусь о твоей безопасности, – сказал Володя. Он вдруг оказался собранным и деловым. Куда девался милый неловкий буквоед! Да, ростом он был пониже Алекса, но широк в плечах и, видимо, очень силен.

Володя открыл шкафчик под раковиной и достал моток веревки. Ловко связал молодому человеку руки. Алекс пытался сопротивляться, но мог лишь хрипеть. Движения его были неуверенными и нескоординированными.

– Вы его отравили! – в ужасе крикнула Рада. – Убили!

– Я дал ему препарат, чтобы обезопасить себя и тебя, – не стал отрицать Володя. – Но если бы я хотел его убить – стал бы я его связывать? Не глупи, никому не нужны лишние проблемы.

– А я? – Она вспомнила тепло, проникшее в желудок. – Меня вы тоже?..

– Честно сказать, каждый получил свой коктейль, я просто заранее насыпал порошок в бокалы. Он – чтобы успокоиться. А ты – чтобы взбодриться. Прислушайся к себе, должно стать лучше. И боль от ушибов пройдет минут через пять—десять. Я сейчас все тебе объясню. – Связав Алексу руки, бородач взялся за ноги и стянул их веревкой тоже. – Вот так-то, – удовлетворенно сказал он.

– Но что все это значит? – Рада быстро поискала глазами телефон. В кухне аппарата не было, свой мобильник она оставила дома, потому что в платье нет карманов… Наверное, сосед сошел с ума. Или он преступник? Вот если удастся подобраться к Алексу, то можно вытащить мобильник у него из кармана и тогда вызвать помощь. Или бросить что-нибудь в окно и закричать?

Быстрый взгляд, брошенный в сторону окна, выдал ее. Володя покачал головой и ткнул пальцем на стул у стены:

– Сядь и выслушай меня. Я не причиню тебе зла.

Девушка неохотно повиновалась. Бородач усадил пленника на полу, прислонил к холодильнику и, внимательно глядя на Раду, продолжал:

– Видишь ли, я не просто историк. Я помогал в работе твоим дяде и тете. Они занимались мистическим наследием Кёнигсберга. И далеко не сразу я понял, что они не столько ищут что-то, сколько пытаются скрыть исторические данные, а факты, ставшие достоянием общественности, низвести до уровня легенд. Честно сказать, организация, которую я представляю, тоже считает, что не каждое знание людям во благо. Но терять эти знания нельзя. И так наследство человечества сильно пострадало от войн и прочих катаклизмов. Бесценные жемчужины знаний утрачиваются, и наша задача – раскопать оставшееся в куче плевел и сохранить их, пусть тайно, но сохранить. Обеспечить доступ достойным к ценнейшей информации.

Алекс что-то прохрипел, и бородач слегка ткнул его ногой в ребра.

– Нет, дружок, вы никогда не были достойны этих знаний, – решительно сказал он. – Ты хоть знаешь, девочка, что твой ухажер нацист?

– Что вы несете? – воскликнула Рада. – Нацисты – это было очень давно! Это времена Второй мировой, которые, слава богу, миновали.

– Да? Смотри сюда. – Володя задрал рукав майки и вывернул плечо, чтобы Рада могла взглянуть на внутреннюю сторону руки Алекса. – Это что, по-твоему? – насмешливо спросил он.

– Это… руна?

– Точно. Двойная молния, руна «сиг», означающая удвоенную энергию. Она же знак, который накалывали себе эсэсовцы. А теперь смотри сюда.

Рада встала и подошла ближе, не в силах оторвать взгляд от загорелой кожи, на которой ясно читались татуировки.

– Видишь второй значок – череп, или мертвая голова? Дальше личный номер. Это символ того, что наш мальчик уже достиг степеней известных и стал Черным посвященным СС. Именно эти люди во время войны контролировали работу лаборатории «Кёнигсберг 13». Они уничтожали людей и прятали следы своей деятельности в конце войны. Наносили знаки на дома и другие объекты, прокладывали новые подземные ходы и освоили часть старых, прорытых еще тевтонскими рыцарями. Война многое нарушила в планах господ нацистов. А еще был человеческий фактор. Например, попадались такие люди, как Клаус, первый муж Терезы, и его дядя Карл. Они тоже были сотрудниками «Лаборатории 13». Но они не искали оружие древних, как того требовали от них нацисты, а старались скрыть попавшее к ним знание, не желая давать страшную и неизученную силу в руки эсэсовцев.

– Предатели, – пробормотал Алекс, и Рада отшатнулась.

Разум отказывался воспринимать услышанное. Этот милый и симпатичный парень, который так трогательно заботился о ней… с которым она спала. Девушка всхлипнула: ну, тут сама дура, надо было помнить, что для мужчин секс значит меньше, чем для женщин. Зато с его стороны психологически это был очень правильный и явно продуманный ход. После близости Рада как должное воспринимала то, что практически незнакомый человек возится с ней, разделяет ее проблемы, принимает участие в ее делах. И все же поверить Володе оказалось непросто.

– Алекс? – робко позвала она, но тот лишь глянул равнодушно и отвернулся.

Володя хмыкнул и достал из шкафчика готовый шприц с каким-то раствором внутри.

– Это что? – испуганно спросила Рада.

– Скополамин… Сыворотка правды. Нам надо знать, как давно он докладывал начальству последний раз и как много сказал.

– Зачем?

– Чтобы понять, сколько у нас времени. Когда Алекс не выйдет на связь, они – те, кто за ним стоит, – придут сюда.

Алекс извивался и рычал, но бородач придавил его своим весом и быстро воткнул шприц в надувшуюся на шее вену. Через несколько минут дыхание молодого человека участилось, а на лбу выступил пот.

– Как твое имя? – медленно и раздельно спросил Володя.

Губы Алекса шевельнулись, но он не ответил. Рада, сжавшись в комочек, сидела на стуле у стены и наблюдала за допросом. Ужасно хотелось верить, что ей просто снится страшный сон.

– Как твое имя? – повторил бородач.

– Алексей.

– Как твоя кличка?

– Шикльгрубер.

– Но ведь это фамилия фюрера, – пискнула Рада, чьи познания в истории Великой Отечественной войны существенно расширились за последнее время.

– На старогерманском она значит что-то типа «благородный волк». – Володя нетерпеливо дернул плечом, показывая, чтобы она не мешала, и вернулся к допросу: – Когда ты докладывал начальству последний раз?

– Вчера в двадцать два десять.

– Когда следующий доклад?

– Сегодня в двадцать два… до двадцати четырех.

– Повтори свой последний доклад.

– Объект подвергся нападению. Обездвиженный противник – женщина, предположительно зовут Скво – находится на чердаке дома объекта. Примите меры.

Рада вскрикнула.

– Скво? – Она встала и подошла поближе. – Ты же сказал, что не видел ее…

– Что-то я не понимаю, – вмешался Володя. – Про что речь? Скво – это такая черненькая, твоя подружка? Если ты объект, то она что, напала на тебя?

– Да… не в физическом смысле… кажется, пыталась загипнотизировать или что-то в этом роде.

– Ага, – медленно кивнул Володя. – То-то мне соседка из первого подъезда сегодня говорит: кто это у вас в подъезде, Володя, заболел так, что на «скорой» увозили? Я уж думал, тебе плохо стало, потому что наверху две квартиры пустые, они объединены в одну и хозяин уже год как в Штатах лекции читает. Соседа с первого этажа я видел, а в другой квартире… короче, это они твою Скво с чердака забирали.

– Она жива? – спросила Рада.

– Скво жива? – Володя адресовал вопрос к Алексу.

– Да.

– Где она?

– В «Лаборатории 13».

– Что?! – в один голос воскликнули Рада и Володя, но Алекс на риторические вопросы не реагировал.

Володя схватил Раду за руку, заставив замолчать, и спросил:

– Где находится «Лаборатория 13»?

– Не знаю.

Рада опять дернулась было, но бородач сказал быстро:

– Действия лекарства хватит ненадолго, а нам нужно узнать, сколько у нас времени, – и повернулся к Алексу: – Повтори предпоследний доклад.

– Объект нашел ларец, в котором имеется ряд предметов. Фотографии прилагаю. Назначение предметов пока неизвестно. Веду разработку объекта. Рекомендую допросить старика.

– Ах ты… – Рада заплакала. – Я объект? Как ты мог! А дядя…

– Думаю, что и напал на Николая Андреевича либо он сам, либо кто-то из его дружков, – заметил Володя.

– Ни в чем не повинный старик по твоей милости оказался в реанимации! – выпалила Рада.

Теперь в ее голосе была только злость.

Володя оторвал взгляд от Алекса и удивленно взглянул на девушку. Встал и сделал было шаг к ней, но, увидев, как сжалась от страха Рада, остановился.

– Он не сказал тебе? – Голос бородача был мягким. – Не сказал?

– Что?

– Николай Андреевич умер сегодня в больнице.

– Как умер? Когда?

– Рано утром, без чего-то пять. Инсульт дал осложнение… так мне сказали. Но если они пытались подобраться к нему с тем же скополамином, то, может, они его и убили.

– Но за что?

– Не за что, а ради чего. Ради твоего наследства.

– Какое наследство? Это все бред какой-то. – Рада плакала, размазывая по лицу слезы и начисто забыв о косметике. – Скво, наверное, просто сошла с ума! И эти тоже! Ну, оставила тетя какие-то вещи в ларце. И мы бегали по городу и искали, к чему это приведет… Тетя Тереза зачитывалась Дэном Брауном, у нее вон книги все его стоят на полке! Спустилась я в тоннель, прошла его до конца… И ничего не нашла, понимаете?! Нет там ничего!

– Этого не может быть, – решительно возразил Володя. – Я точно знаю, что это была их величайшая тайна. Клаус хранил ее с войны, и Тереза помогала ему. А после смерти Клауса она вышла замуж за Николая Андреевича, который тоже интересовался мистикой и тайнами. Ты должна была стать следующим звеном… поэтому тетя и собрала для тебя ларец: своего рода карту пути, который должен пройти неофит, прежде чем стать Хранителем. – Несколько секунд он внимательно смотрел на Раду, но, не заметив энтузиазма, кивнул удовлетворенно и продолжал: – Но ведь ты не историк, да и неинтересны дела давно минувших дней молодой девушке. Я готов снять с тебя эту ношу. Видишь ли, организация, к которой я принадлежу, и была создана с целью сохранения знаний и артефактов. Мы так и называем себя: Хранители. Так что тебе не нужно больше думать об этом… то есть не нужно будет думать, после того как мы поймем, что пытались спрятать Клаус и Тереза.

– Вы хотите сказать, что мне придется туда вернуться? – На какое-то мгновение Раде показалось, что она снова погружается в ледяную темную воду котлована, и ее затрясло от страха.

– Придется, – отозвался Володя. – И сделать это надо как можно скорее. Коллеги твоего приятеля доберутся сюда довольно быстро, как только он не выйдет на связь… так что нам нужно идти.

– Сейчас? Но почему… почему нельзя потом, ну, завтра, например.

– Потому что для тебя не будет никакого завтра. Иди одевайся. Я пойду собираться.

Мужчина вышел, и Рада услышала, как он гремит шкафами в комнате.

Несколько секунд девушка растерянно стояла посреди кухни. На краткий миг искушение избавиться от этого кошмара прямо сейчас оказалось почти непреодолимым… Всего-то и нужно – снять медальон, отдать его Володе и сказать, что это печать, которая хранилась в серой бархатной коробочке с ярко-розовым стикером и надписью «номер 6». Но если бы это был правильный ход, то тетя сама отдала бы ларец и медальон Владимиру. Тереза должна была понять, что он лучший кандидат – фанатик, историк, исследователь, член какого-то тайного общества. Однако она этого не сделала… Значит, тетя решила, что он не подходит. Бог уж ее знает почему она решила доверить самую страшную тайну Ираде – не имеющей специального образования, не самой умной, не самой смелой… «Что же во мне такого?» Девушка вздохнула, но смирилась с неизбежным. Раз так нужно, она пройдет этот путь до конца.

Даже не взглянув на лежащего на полу Алекса, она вернулась к себе в квартиру и принялась торопливо одеваться.

Как только за ней закрылась дверь, Володя бросил сумки и быстро прошел обратно в кухню. Он взял тот же шприц, которым вводил лекарство, и, оттянув поршень, наполнил его воздухом. Алекс следил за его действиями расширенными от ужаса глазами. Сознание его было спутанно, но все же он понимал, что бородач собирается его убить.

Молодой человек собрал остатки сил и попытался отползти в сторону. Но лекарство лишило его сил, а у Владимира было очень мало времени. Поэтому он, не раздумывая, оглушил парня ударом кулака в висок, а потом ввел воздух в вену. Бросил шприц и взялся за телефон. Но, помедлив, положил трубку. Он поддался тому же искушению, что и Алекс, который жаждал славы и власти. А потому не доложил начальству ни о походе молодых людей в библиотеку, ни о том, что Рада побывала в подземном тоннеле. Владимир был старше и жаждал не столько славы, сколько знаний… и власти, которую эти знания могут дать. Он много лет жил следя за соседями, был их другом и коллегой. И постепенно, как ни берегли они свой секрет, Владимир пришел к выводу, что они скрывают доступ к силе, возможности которой безграничны. Пусть ее потом спрячут от глаз людских, если мудрецы сочтут, что время еще не настало. Но именно он должен узнать и понять тайну первым. Так что уборка территории и доклады начальству подождут.

Володя убрал мобильник в карман и, убедившись, что Алекс мертв, вышел в коридор, притворив дверь на кухню. Зашел в соседнюю квартиру и принялся разбирать сумки, оставленные Алексом в коридоре.

Увидев его, девушка нерешительно спросила:

– А как же Алекс?

– Не сахарный, не растает. Дождется нас, а там уж можно будет его и отпустить, – спокойно отозвался Володя. Потом пнул брезентовый чехол, лежавший у ног, и добавил: – Смотри, твой дружок тоже собирался искать пещеру.

– Что это? – без всякого любопытства спросила Рада, глядя на что-то темно-зеленое и резиновое, торчащее из чехла.

– Это резиновая лодка. В другом рюкзаке фонарь, веревка, вода… Тебе нести.

Рада надела рюкзак Алекса, а Владимир взвалил на плечи резиновую лодку.

Во дворе они погрузились в машину и поехали в сторону Ивановки.

– Как вы думаете, Володя, где может находиться эта «Лаборатория 13»? – неуверенно спросила Рада, когда они выехали из города.

– Даже не думай об этом, – решительно отозвался бородач. – Скво жаль, но вряд ли мы сможем ее найти и чем-то помочь… Да и с чего лезть к черту в пасть? Из-за человека, который пытался причинить тебе зло?

Рада замолчала. Некоторое время они просто ехали, потом справа от дороги потянулся знакомый пейзаж с редкими деревьями и чахлым кустарником. Равнина, изрытая котлованами.

– Смотри внимательно, – наставлял ее Володя. – Постарайся вспомнить, где именно подобрал тебя тот мужик.

Самое удивительное, что Рада действительно узнала свое дерево. Оно было корявым, полусухим, но других поблизости просто не имелось, а потому ориентир получился просто идеальный.

– Это здесь, – сказала она тихо, но Володя, к огромному ее сожалению, расслышал.

Он затормозил, потом, подумав, проехал еще немного подальше, свернув с дороги, объехал раскидистые кусты и вогнал машину буквально в гущу низкорастущих веток.

Они выгрузились и пошли к дереву. Потом Ирада опять указала направление, но на этот раз гораздо менее уверенно.

Вскоре они оказались перед котлованом, но девушка почти сразу поняла, что это не тот.

– Не хотелось бы обходить все ямы с водой, – заметил Володя.

– Я вас не держу, – огрызнулась Рада. Но потом примирительно добавила: – Понимаете, я же просто шла, и мне было плохо.

– Я знаю. Мы его найдем, не волнуйся.

Хоть бы он провалился, этот чертов котлован, вместе с пещерой и всеми секретами, подумала девушка, но вслух опять ничего не сказала.

И они действительно быстро нашли нужный котлован. Едва подойдя к краю, Рада увидела темнеющее напротив жерло пещеры. Мужчина, проследив за ее взглядом, понял, что они добрались наконец до места. Теперь она была не одна, но все равно Рада не чувствовала уверенности в своем спутнике, и это не добавляло ей спокойствия. Кто знает, что ее ждет? Может, когда они найдут то, за чем он так фанатично следует все эти годы, Володя незаметно воткнет в ее тело шприц? Или просто ударит по голове.

Пока она предавалась безрадостным размышлениям, Владимир надул лодку насосом, спрятал чехол и остальное в кустах и, осторожно ступая по глинистому склону, стащил лодку к воде. Потом позвал Раду, и она нехотя двинулась следом. К ее огромному удивлению, он очень ловко загрузил их обоих в утлое и порядком просевшее суденышко, которое нагло пыталось вывернуть из-под веса человеческих тел свои надутые темно-зеленые бока. Тем не менее они добрались до входа в пещеру; Володя осторожно греб небольшим веслом, а Рада сидела, сжавшись в комочек и не зная, куда девать глаза. Смотреть в воду было страшно, а в темный и неотвратимо приближающийся зев тоннеля – так просто жутко.

Володя плотно прижал лодку к уступу, и, опираясь на него, девушка осторожно выбралась на сушу. Чтобы освободить мужчине место на скользком глиняном пятачке у входа, ей пришлось сразу же войти в пещеру. Она разгребла кучку пожухлой травы и глины и откопала оставленные вещи. На ка кой-то миг ей показалось, что все случилось ужасно давно. Одиночество в темном тоннеле, бесконечный путь под землей и тот безумный заплыв по холодной и темной воде… может, это было месяц, а может, и год назад. Но это неправда. Лишь вчера она стояла на коленях у этой же стены, прикрывая землей свои сокровища, а теперь складывала обратно в рюкзак книгу и нож со сломанным лезвием, гребень и пустую бархатную коробочку. Печатка тоже была в рюкзаке, должно быть, ее положил туда Алекс. Теперь, как она понимала, остался единственный неиспользованный ключ – металлический гребень с грубыми зубцами разной длины. Рада провела пальцами по навершию: мастер запечатлел хищника в прыжке – лапы льва поджаты, а оскаленная морда при этом смотрит чуть назад, и спутанная грива обтекает мощное туловище, образуя зубцы гребня. Странно, подумала девушка, он словно убегает от кого-то, хоть и скалится угрожающе. Но от кого, черт возьми, может убегать лев, царь зверей?

Володя меж тем затащил лодку на уступ, закупорив ею выход из пещеры.

– Привязать здесь не к чему, а так она хоть не уплывет, – пояснил он.

Потом они зажгли фонарики и двинулись вперед. Шли медленно, мужчина впереди, Рада следом. Владимир двигался не спеша, обводя стены лучом мощного фонаря. Они шли и шли, но вокруг не было ничего, кроме каменных стен. Стены были местами посуше, кое-где по ним сочилась влага, серый камень сменялся почти черным, потом бурым, но ни единой отметины, знака или рисунка они не увидели. В конце концов они дошли до первой решетки. Володя посторонился, и Рада уже почти привычным движением вогнала нож в одну из бляшек со свастиками. Решетка открылась, и они пошли дальше.

Теперь мужчина двигался еще медленнее. Рада, страхи которой не только вернулись, но еще и умножились, сердитым шепотом спросила:

– Что вы ползете как гусеница?

– Не спеши. Мы вошли в клетку зверя. Думаю, именно между двумя решетками нас ждет знак.

Само собой, он их ждал. Луч фонаря выхватил из мрака льва, сверкавшего глазами со стены. Рисунок довольно крупный – сантиметров двадцать в высоту и сорок в длину. Расположен на уровне человеческого роста, потому-то Рада его и не заметила. Она тогда светила только себе под ноги и думать забыла о знаках, символах и прочей белиберде. Она искала выход к свету, выход к жизни.

И вот он – очередной ключ, или, если угодно, замок. Лев точно повторял фигуру с гребня. Девушка подошла поближе и, подняв руку, обвела его пальцем. Володя дернулся было, чтобы остановить ее, но передумал. Он, наоборот, отступил чуть назад и теперь внимательно наблюдал за ней. А Рада рассматривала льва. Ощупав зверя, она поняла, что это барельеф; он был объемный, и царь зверей внимательно смотрел на людей, пришедших потревожить его многолетний сон во мраке пещеры. Интересно, думала Рада, сколько лет он ждет здесь? Наверное, с войны. А может, и больше. Возможно, Клаус и Тереза просто собрали ключи, но не открывали дверь. И вот теперь она пришла сюда – зачем? Рада достала из рюкзака гребень и помедлила еще немного. Медальон, висевший на шее, словно стал тяжелее. Она вспомнила ту женщину в библиотеке. «Не снимай печать», – сказала она. Девушка покосилась на Володю. Что бы он сделал, если бы знал, что содержимое пустой бархатной коробочки здесь, у нее?

Отбросив ненужные мысли, она решительно поднесла гребень к рисунку и сделала движение, словно расчесывает гриву животного. Зубцы вошли в прочерченные линии, и чем ниже по гриве двигала она гребень, тем глубже погружались зубцы в барельеф. Наконец гребень вошел по самую ручку, и теперь Рада просто ждала, слыша за спиной неровное дыхание своего спутника.

Из темноты справа, а потом и слева донесся металлический лязг. Володя быстро направил фонарь туда, откуда они пришли. Решетка, которую они предусмотрительно оставили открытой, захлопнулась, и они успели увидеть, как повернулась свастика. Такой же звук пришел и с другой стороны, и стало ясно, что люди заперты.

Заперты в клетке со зверем.

Они переглянулись. Было бы глупо скрывать страх, и Рада видела, что мужчина напуган, но старается держаться уверенно. Они стояли перед львом, и, если бы не фонари, мрак давил бы на плечи еще тяжелее. Мрак и тишина. И, только подумав так, девушка поняла, что тишины уже нет. Тоннель заполнился негромким гулом, почти как тогда в книгохранилище. Должно быть, их действия пробудили к жизни несколько древних механизмов. Теперь дрогнула стена, посыпалась пыль и камешки, в неоднородной, но без видимых границ поверхности появилась щель. Проем медленно расширялся и в конце концов стал достаточно большим, чтобы в него мог протиснуться человек. Рада двинулась было вперед, но, видимо, терпению Владимира пришел конец. Он схватил девушку за плечо и сказал хриплым, прерывающимся от волнения голосом:

– Нет. Я пойду первым. Я должен это увидеть. Это мое право… столько лет…

Мужчина направил фонарь в проем и шагнул вперед. Его спина закрывала Раде обзор, и она ровным счетом ничего не видела. Владимир застыл на месте, его широкие плечи загораживали проход.

– Ну что же вы? – с досадой пробормотала Рада и легонько подтолкнула его в спину. К ее ужасу, мужчина вдруг повалился вперед. Он сделал еще один короткий шаг, а потом просто рухнул ничком. Фонарь выпал из его руки и, чиркнув по стенам короткой молнией, погас.

Рада бросилась в проем, переступила через лежащее тело и затормошила мужчину:

– Володя, что с вами? Вам плохо? Володя!

Она попыталась перевернуть его, но одной рукой сделать этого не смогла: не хватало сил, а она не могла заставить себя положить фонарь. Мысль о том, что нужно хоть на секунду выпустить из рук единственный источник света, казалась абсолютно неприемлемой. Девушка встала на колени, изо всех сил потянула за одежду, приподняла плечи и заглянула мужчине в лицо. На нее глянули открытые, но совершенно ничего не выражающие глаза. Она отпустила его, схватилась за рюкзак.

Помогая себе зубами, расстегнула клапан, достала воду, попыталась влить в рот, потом просто плеснула Владимиру в лицо. Вода текла по неподвижным, плотно сжатым губам. И ей стало особенно страшно, когда струйка потекла со лба на глаза, но Володя не моргнул. Рада выпустила его и несколько секунд сидела, тяжело дыша и боясь подумать ту мысль, что билась и вопила от страха в глубине сознания. Он мертв, мертв – и она одна, опять одна в чертовом подземелье, в темноте, в ловушке. Рука еще крепче сжала фонарь. В последней надежде девушка протянула руку и попробовала нащупать у Володи пульс: сбоку на шее, под челюстью… может, не там ищет? Она же не врач, в конце концов! Рада приложила ладонь к собственной шее, и вот она – бешено пульсирующая жилка. Чудовищно прикасаться к человеку, который, скорее всего, мертв. Вот только что был жив – а теперь нет. Рада протянула руку. Пальцы путались в бороде, но она, закусив губы до боли, упорно искала пульс. Наконец девушка поняла, что все бесполезно, и с тихим всхлипом откинулась назад.

Она сидела на холодном каменном полу и светила фонарем на лежащего рядом мертвеца. Ирада не пыталась понять, что случилось и почему он умер. Какой смысл? Важно лишь то, что теперь Володя не может ни помочь, ни помешать ей. В сознание холодной змейкой проползала мысль, что она опять осталась одна, совсем одна. И еще девушка думала, что нужно набраться смелости и посветить вокруг. Увидеть то, что в секунду убило здорового мужика. Очень хотелось закрыть глаза, но это значит остаться в темноте. Темнота не убьет ее, но Рада боялась, что сойдет с ума, если вдруг останется без света здесь, в каменном мешке рядом с мертвецом. Непроизвольно она сделала то, что делала всегда в моменты волнения и опасности. Подняла руку, достала из-под свитера медальон и сжала его в кулаке. А потом медленно обвела фонарем стены и потолок помещения, в котором оказалась. Оно было тесным – три на три метра, не больше. И стена напротив – она не была каменной. Присмотревшись, Рада поняла, что перед ней янтарная панель. Да, ошибиться невозможно: теплый охристый цвет, неровная поверхность и явно видимая при свете фонаря глубина. Девушка встала и сделала шаг вперед. Никогда еще не видела она такого большого куска янтаря. Рада провела рукой по его поверхности и с удивлением поняла, что он холодный. Прежде все кусочки, большие и малые, которые попадали ей в руки, имели температуру окружающей среды. В тоннеле, конечно, было сыро, но все же не настолько. И еще… Ирада вновь скользнула пальцем по стене, а потом посветила фонарем чуть сбоку. Так и есть: это не просто чудо природы, это явно дело рук человеческих, ибо поверхность панели покрыта резьбой. Она не понимала, что это за значки. Может, опять руны.

Рада вздрогнула и отступила на шаг, чтобы еще раз осмотреть всю панель. И тогда… тогда она увидела, что там, внутри, есть нечто. Девушка смотрела, сжимая в руке медальон. Свет мешал, и она направила фонарь в пол. Теперь ей казалось, что панель огромна, что там, внутри, есть бесконечное пространство, уходящее вниз и вверх, заполненное янтарем или чем-то подобным – вязким золотистым светом. И в этом бесконечном золотом мраке что-то живет. Очертания темного контура… человеческая фигура? Усилием воли девушка заставила себя смотреть не внутрь, а на поверхность, повела фонарем… письмена покрывали панель сплошным узором, а центром… центром узора была небольшая розетка. Рада подошла вплотную и уставилась на кружок, находящийся на уровне ее глаз. Давидова звезда в центре, три лепестка, вокруг еще семь, а вокруг них двенадцать… Роза, повторяющая рисунок медальона, который висит у нее на груди. Девушка ощущала холод металла в кулаке. Он жег кожу, как там, в библиотеке. И кто-то сказал ей:

– Сними печать.

Она оторвала взгляд от розы и всмотрелась в темный силуэт в глубине янтаря. Он был словно где-то далеко-далеко, но чем больше она смотрела на него, тем четче видела, что это фигура человека, тело которого было окутано темным плащом… или это не плащ? Но что? Странная мысль пришла и не оставила ничего, кроме удивления, – а что, если это сложенные крылья? Он живет там, в золотом свете, связанный силой и волей сковавшего его. Ирада смотрела на голову, и через несколько мгновений девушке показалось, что она видит глаза – темные, не отражающие свет, как лезвия обсидиановых ножей.

– Сними печать.

Голос звучал в ее голове, он полон был печали и боли, и сердце Ирады дрогнуло. Всего-то и нужно – разжать ладонь, приложить медальон к розетке и освободить его… Освободить силу, которая даст ей все. Она твердо знала, что после этого любые желания будут исполнены, любое безумие станет возможным.

Медальон ожег ладонь, и от боли она очнулась. Как сказала та странная женщина: «Не снимай печать!»

Рада попятилась. Она переступила через тело, мысленно попросила прощения у Владимира за то, что оставляет его здесь, одного и непогребенного. Но иного пути нет: она не может привести сюда людей и не сможет вытащить из тоннеля тяжелое тело. Единственно возможное решение – оставить его здесь. Она смогла пропихнуть его вперед, чтобы ноги не блокировали дверь. Тяжело дыша выпрямилась. Теперь Ирада стояла за порогом и смотрела во тьму, опустив фонарь. Янтарь, словно напитавшись светом, слабо светился во мраке желтым, обманчиво теплой и золотистой глубиной. Это свечение манило и звало к себе. Хотелось вернуться туда, прижаться к золотому свету, раствориться в нем, чтобы не было уже больше печалей и неудач, усталости и боли в кровоточащих пальцах… Рада с трудом отвела взгляд от того, что оставалось там, под охраной льва. Сделала шаг в сторону, подсвечивая фонарем, нашла гребень и потянула его наверх. Гул не спеша наполнял тоннель. Темная тень в янтаре двинулась… нет, этого не может быть, он заперт, заперт, охраняем всей мудростью многих поколений. Скован и заговорен.

Проем закрылся, Рада перевела дух и только теперь почувствовала, как дрожат колени. Она вынула гребень и с радостью, исторгшей из груди рыдание, услышала, как щелкнули замки в решетках. Дальше все было не то чтобы просто, но она действовала практически по-хозяйски. Руками и снятой с ноги кроссовкой затерла и без того едва видную щель в стене. Потом долго смотрела на льва. Достала бутылку воды из рюкзака, ножом наскоблила с пола глину и, добавив воды, намешала грязную кашицу. Замазала ею льва, чтобы не сверкал глазами в первом же луче фонаря. Рада работала упорно, подавляя истеричное желание бежать отсюда без оглядки. И только когда барельеф сровнялся со стеной, она собрала вещи и пошла к решетке. Открыла, а потом заперла за собой стальные, покрытые рунами прутья. Она шла по тоннелю, и страх опять начал подступать к горлу вязким комом: почему не видно света? Должен уже показаться свет, по времени она идет как раз столько… свернуть тут некуда, где же свет? И только когда луч фонаря уперся в темно-зеленую резиновую лодку, она вспомнила, что Владимир заткнул отверстие пещеры этой самой лодкой. С трудом выпихнула плавсредство и, глянув в сероватую тьму, сообразила, что на улице ночь. Поэтому и долгожданного света не было видно. Несколько секунд Рада колебалась: ждать рассвета здесь или рискнуть и переправляться через котлован сейчас?

Прикинув, что страшнее, она поняла, что лучше поплывет через темную воду, чем будет сидеть и прислушиваться к тому, что осталось там, под охраной льва, и словно звало ее из глубины пещеры. Она спустила лодку на воду, забралась в нее и заставила себя выключить фонарь. Страх сжимал горло, но только при естественном свете можно было надеяться доплыть до нужного места. Узкий электрический луч лишь сгущал мрак вокруг. Наконец глаза девушки привыкли к темноте, и она различила противоположный берег. Взяла весло и оттолкнулась от глинистой стены. Грести оказалось на удивление просто. Выбравшись на берег, Рада достала нож и отковыряла несколько больших комьев глины. Бросила их в лодку. Собрала все камни, какие смогла найти, и добавила туда же. Потом пропорола бока лодки ножом и ждала, глядя, как зеленое резиновое суденышко неохотно погружается в темную воду котлована. И опять подъем наверх, больше на коленках, чем на ногах, цепляясь руками за траву и кусты. Когда она выбралась, начало светать, и Рада с благодарностью взглянула на светлую полоску и синий край неба: так легче идти и нет опасности рухнуть в очередную яму с темной стоячей водой.

Она все продумала, пока шла. Нужно утопить машину в первом же котловане прямо сейчас, пока окончательно не рассвело и дороги пусты. Водить она умеет, выскочить из медленно движущейся тачки не так уж трудно, и так синяков на ней столько, что парой больше – уже не важно. Потом она вернется домой и будет делать вид, что ничего не знает. Сосед говорил, что собирается на рыбалку, а ее подвозил до… надо посмотреть карту и найти какую-нибудь достопримечательность на окраине города. Потом она вспомнила об Алексе и неожиданно ясно поняла, что Володя не мог оставить его живым. Ей потребовалось не так уж много времени, чтобы принять эту мысль и начать планировать дальше. Труп, когда его найдут, придется опознать, горько рыдать и изображать испуг и непонимание происходящего. Это она сможет. Рада оглянулась туда, где остался котлован. Она уже знала, что вернется. Придумает что-нибудь, чтобы завалить вход в пещеру. А потом поселится в дядиной квартире, найдет работу… возможно, выйдет замуж. И всю жизнь будет носить на шее печать и охранять тайну, которую ей доверили. У каждого человека своя судьба. Видимо, ей уготовано быть Хранителем.

© Е. Чалова, 2013

© ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2013

© Художественное оформление серии, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2013

Примечания

1

Моравия – название одной из областей Чехии до Второй мировой войны.

2

Армилос – имя и сюжет восходят к роману австрийского писателя Густава Майринка (1868–1932).

3

«Юдифь» кисти Джорджоне.

4

1939 год.

5

Клементинум – библиотека в Праге.

6

Пергамен – материал, использовавшийся для письма в Средние века, изготовлен из кожи животного, чаще всего теленка или осла.

7

Дата основания Москвы – 1147 год.

Content

Елена Чалова
Ключ к тайне

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Примечания