Олег Путилин

Алкаш в газете

ЗАО «Издательство «ЭКСМО», 1999 г.

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Глава 1

— Открыто! — заорал я что есть мочи, лежа на диване в гостиной.

Наконец перестали звонить, и в коридоре, ведущем из прихожей в зал, послышались шаги. В дверном проеме показалась седая голова моего приятеля, журналиста Леонида Борисова.

— Ты что, теперь свою толстую жопу даже до двери донести не можешь, чтобы впустить гостей? — спросил он.

— А мне лень! — ответил я и, нацедив в свой рот несколько последних капель пива, отшвырнул банку в сторону. — У меня экзистенциальный кризис!.. Кстати, ты выпить что-нибудь принес? — напряженно посмотрел я на Седого.

Так звали Борисова за его седую голову.

Он вынул из пакета банку «Хольстена» и бросил ей в меня. Я поймал банку и удивленно произнес:

— Что, и это все?

Седой скорчил презрительную рожу, залез рукой в пакет и потом швырнул в меня еще одним «Хольстеном».

— На, подавись!

— Мог бы что-нибудь и покрепче взять, — обиженно сказал я, вскрывая банку.

— Нечего нажираться! Еще только полдень! — назидательным тоном сказал Седой. — И вообще, кончай умничать и пугать народ терминами типа «экзистенциальный кризис». Бедняга Дынин, когда вчера с тобой по телефону поговорил, целый вечер справочник по психиатрии читал — искал, какая болезнь тебя поразила…

— Ты бы этому менту перевел: мол, у него кризис — в жизни. Объяснил бы ему…

— Так он определил, что у тебя, как минимум, маниакально-депрессивный психоз.

— Поэтому он не пришел, а прислал тебя как видного психиатра?

— Нет, я сам… зашел, — смутился Седой. — Узнать, как дела…

— Надоело все! — заявил я и отхлебнул большой глоток пива. — Представляешь, лень даже за выпивкой в магазин спуститься…

— Да ну? — ужаснулся Седой. — Тогда дело серьезное… Чтобы Мальков бросил пить?!

— Нет, пить я не бросил. Просто лень сходить.

— Все равно это нечто страшное… Слушай, а может быть, тебе жениться? Может быть, у тебя все это на почве хронической сексуальной неудовлетворенности?

Я скептически покачал головой.

— Я вполне удовлетворен. А жениться не могу по чисто экономическим соображениям. Мои доходы не позволяют мне одновременно пить дорогие виски-джины и содержать жену. У меня, между прочим, двое детей, которых я кормить должен.

— Да-а, — протянул Седой. — Как представишь, что по твоей квартире шляется каждый день какая-нибудь бабешка и порядки свои наводит… Все переставит, все переложит, потом ничего не найдешь. Вот у меня, например, была…

Седой оживился, подался вперед, сидя в кресле.

— …все время что-то перекладывала с места на место, с места на место! И кроме этого, ни хрена ничего не делала. Только и слышишь весь день: «Леня! Ленчик! Сделай то, сделай это!» Тьфу, бл. дь, за. бала! А как пожрать попросишь, так она не успела, весь день уборкой занималась. Я после этих уборок даже с ее помощью свои трусы два дня искал! Так что не надо тебе этой всей туфты.

— Ну, может, она здорово работала в постели? — высказал я свое предположение. — У каждого ведь свое предназначение…

— Да! — Седой откинулся в кресле и закрыл глаза, предавшись, видимо, воспоминаниям. — Трахались мы с ней славно… Не надо было на ней жениться, надо было ее в любовницах так и оставить. Когда мы с ней просто дружили, она для меня больше делала… Нет, Вова, тебе нужно просто любовницу завести!

Я отмахнулся от него, как от назойливой мухи:

— Есть у меня телефоны старых подруг, которым я звоню в случае необходимости…

— Это та виолончелистка из филармонии? — скептически посмотрел на меня Седой. — Так она же всегда на концертах, когда у тебя возникает необходимость! Впрочем, когда у тебя необходимость, они не могут, а когда они могут, тогда у тебя нет ни-ка-ко-го желания!! Или дел полно… Так что на баб особой надежды возлагать точно не стоит…

Седой замолчал. Видя, что я разговор не поддерживаю, немного погодя он подал еще одну идею:

— Ну, тогда уйди в запой!

— Я не алкоголик, я просто пьющий, — сказал я.

Седой с сомнением на меня посмотрел и развел руками:

— Тогда я не знаю, что тебе посоветовать! Брось пить вообще и займись каким-нибудь делом.

Я посмотрел на Седого так, что он засмущался.

— В этом случае общение с тобой, Леня, сделается невыносимым!

— Скажите, пожалуйста! — Седой обиделся, встал с кресла и подошел к окну.

После минутного любования городским пейзажем он повернулся и решительно сказал:

— Ну вот что! Работать тебе надо! Ты же врач по профессии! Иди устройся в какую-нибудь больницу…

Я тяжело вздохнул, поднялся, сел на диван и откупорил вторую банку пива.

— Кем идти устраиваться-то? Гинекологом-любителем, что ли? Какой из меня, на х…, врач, если я уже столько лет не работаю по специальности!..

— Да, действительно, врач ты хреновый, — согласился Седой. — Не дай Бог такому попасться… Ты, наверное, пульс будешь в области паха искать!

— Заткнись, умник! При желании пульс можно и в области паха найти. Просто я не хочу работать медиком, это слишком ответственно, малоденежно и, в общем, очень скучно. К тому же я привык пить каждый день. А там какой-нибудь заведующий отделением будет за мной следить… А тебе хорошо известно, что последние годы я зарабатываю себе на жизнь совсем другим делом. Но вот уже четыре месяца, как у меня, частного детектива, нет никаких заказов…

— Как это нет! — возмутился Седой. — Я же тебе предлагал бабку, для которой надо было найти собаку! Ты отказался, не стал этим заниматься. Ты же у нас великий!

— Не великий, — возразил я. — Просто искать ее собачонку я считал делом совершенно бессмысленным. Что я, мальчик, чтобы за ней бегать по городу?

— Ты не бегай, а используй свои методы и вычисли место, где она находится…

— Тьфу, е..! — у меня кончилось терпение. — Я что, телепат или экстрасенс? Как я тебе вычислю местонахождение — по фотографии собаки, что ли?

— Но тебе же, когда ты пьян, приходят видения во сне, на основании которых ты и вычисляешь всех убийц и воров!

Сегодня Седой, видимо, решил меня достать…

— Сколько можно объяснять?! — вскричал я. — Все эти видения — плод работы моего ума. Просто открытия ко мне приходят именно таким образом. В трезвом состоянии мой ум закрепощен и не может просчитать всю информацию, которая у меня имеется. Когда же я выпиваю, а особенно когда выпиваю много, то ум освобождается от оков сознания и спокойно считывает ту информацию, которая накопилась в мозгу, и выдает правильное решение. Кто-то из великих сказал, что наш ум более проницателен, нежели последователен, и охватывает больше того, что может объяснить. Так вот, в состоянии опьянения мой ум дает то, что не может объяснить в трезвом состоянии…

— Хватит этих лекций! — ворчливо сказал Седой. — Тогда регистрируйся как частный детектив, получай лицензию, открывай офис. Будешь сидеть в кабинете, как Филип Марлоу, попивать свой джин, и тебе будут делать заказы всякие расфуфыренные дамочки…

— Ага! Чтобы я следил за их мужьями… Или, наоборот, какой-нибудь импотент захочет узнать, с кем из его друзей спит жена… Блестящее применение моим способностям! Ты же знаешь, что оперативник из меня никакой… Для этих целей есть Дынин и ты.

— Ну спасибо, всю жизнь мечтал быть мальчиком на побегушках у знаменитого детектива, — сказал Седой и отвесил мне поклон. — Может, еще за пивком сбегать? — Седой принял угодливую позу.

— Это еще не выпили, — равнодушно ответил я. — Между прочим, твое ерничание не имеет под собой серьезного основания. От каждого проведенного мною дела дивиденды имели все — Дынин получал благодарности от начальства и повышение в звании, а ты писал разгромные статьи, отчего становился популярнее и богаче…

— Ладно, ладно! Я разве что говорю?! — примирительно сказал Седой. — Кстати, о статьях… Не хочешь ли ты сам заняться?

— В каком смысле? Писать о наркомафии и организованной преступности?

— Нет, — усмехнулся Седой. — Для этого у нас есть более крутые люди. Я вчера говорил с редактором, он мне вскользь бросил фразу о том, что нашей газете необходим медицинский колумнист.

— Это как? — поразился я.

— Ну, будешь вести регулярно колонку на медицинскую тему…

— И что в ней писать?

— Осенью и весной будешь советовать людям беречься от насморка и гриппа, летом будешь рекомендовать, как правильно загорать, а зимой — как не отморозить себе кое-что, если заснул пьяным на льду…

— Понятно. Веселуха еще та…

— Но это ведь хоть какое-то дело! — возмутился Седой. — Ты вот здесь сидишь и пиво сосешь.

— Я лежу! — уточнил я.

— Тем более! Скоро уже больше центнера весить будешь… А так хоть развеешься, с людьми пообщаешься. Люди у нас там, — Седой закатил глаза, — интересные до жути! Необъятное поле для психиатров и любителей созерцания жизни. Если я буду писать мемуары, боюсь, что идиотам от газетного мира придется посвятить, как минимум, треть книги!

— Заманчивое предложение, черт возьми! Мне вообще нравится сегодняшняя профилактика моей психики в твоем исполнении. Сначала что-то предложит, а потом все раскритикует, хотя говорит, что это мне подходит. Приглашает поработать, пообщаться с коллективом и тут же сообщает, что там одни ненормальные.

— Нет, люди они хорошие, интересные, — возразил Седой. — Я думаю, тебе там понравится. Работа, конечно, не очень денежная, но, я думаю, для тебя это не главное. Так что давай, соглашайся!

— Ну, уговорил, — сказал я, вставая с дивана. — Пойдем пожрем чего-нибудь.

Седой протянул мне пакет и сказал:

— Вот тебе продукты, иди готовь, а я пока своему главному позвоню, чтобы вакансию для тебя забить…

И, взяв трубку радиотелефона, Борисов решительно пошел вместе со мной на кухню.

— Алле, Василий Борисович? Это я, Леонид… Ты мне сегодня говорил насчет колумниста — так я нашел тебе новую рубрику и человека, который будет ее вести… Какую? Медицинскую… В нашей газете в самый раз… Нет, я не шучу. Есть профессиональный медик, сейчас без работы… Но по крайней мере медицинскую рубрику он может вести вполне, — Седой посмотрел на меня с усмешкой. — …Нет, ему много не надо. Семьсот рублей в месяц платить будешь — и хватит. Его согласие я получил… Хорошо, договорились, завтра он приедет.

Седой попрощался с начальником и положил трубку на стол.

— В общем, завтра в три часа подруливай к нам, — сказал он. — Шестой этаж, я сижу в кабинете шестьсот пятом. При входе вахтеру назовешь мою фамилию.

Я кивнул и поставил на стол яичницу с беконом. Открыв две банки джина с тоником, которые стояли со вчерашнего дня в холодильнике, мы приступили к трапезе.

— Слушай, а у меня получится? — спросил я. — Я ведь никогда ничего не писал.

— Все у тебя получится, — ответил Седой, запихивая в рот большой кусок яичницы. — Во-первых, чтобы делать колонку, не обязательно быть журналистом. Это скорее работа для узкого специалиста, который пишет о том, чего другие не знают. Главное — писать ясно, доступно.

— А во-вторых?

Седой прожевал кусок яичницы.

— В журналистику вообще идут те, кто не нашел своего места в жизни. Иными словами, всякий сброд. Работа журналистом же окончательно превращает их в инвалидов умственного труда. Это как в жизни — один умеет излагать свои мысли красиво, другой — однообразно. Но в газетах пишут и те и другие.

— А как же талант писателя?

— Писатель — одно, а журналист — другое. Написать книгу может не каждый, а написать статью может практически любой. В космонавты же не всех берут, а в автомобилисты практически всех, даже инвалидов… Так что журналист — не профессия, а скорее стиль жизни, — закончил Седой.

— Спасибо, Леня! Просветил… — сказал я, приканчивая свою яичницу. — Значит, я с завтрашнего дня могу причислять себя к тому сброду, который занимается журналистикой.

— Угу, — сквозь пережевывание буркнул Седой. — Но ты особенно-то не огорчайся. Я вот, например, давно к этому сброду принадлежу — и ничего, живу… Порой даже весело.

— Вот давай за это и выпьем! — сказал я, поднимая баночку с джином. — За веселую жизнь…

— Поехали! — сказал Седой и залил в себя джин.

После обеда Борисов откланялся, напомнив мне о том, что я завтра должен быть как штык в три часа у него в кабинете.

Остаток дня я провел в размышлениях о целесообразности этого шага. Я же все-таки уже не мальчик, чтобы начинать заниматься чем-то новым, неизвестным, к тому же тем, к чему меня никогда в жизни не тянуло. Но я уже настолько утомился от зимнего сидения дома, что попасть в новую среду, пусть и незнакомую, для меня все же было, несомненно, полезно. В конце концов я же оставляю за собой право в случае чего покинуть работу, хлопнув дверью… Ради справедливости надо бы сказать, что в своей жизни я делал это несколько чаще, чем нужно.

И все же в конце вечера я однозначно решил, что попробовать силы в новом деле и проветриться для меня будет полезно. Ведь и работа детектива, которой я зарабатывал на жизнь в последние годы, когда-то тоже была новым делом. Никто и представить себе не мог, что такой обычный человек, как я, в чем-то даже ленивый, мог достичь на этом поприще определенных успехов.

Я вспомнил, как проходили мои первые дела. Все начиналось с расследования каких-то малых, на первый взгляд, незначительных вещей и заканчивалось громкими разоблачениями — была обнаружена подпольная типография, где печатали фальшивые деньги, раскрыта сеть пиццерий, в которых продавали пиццу с наркотиками… Немало убийц понесли заслуженное наказание. И что особенно приятно — удалось доказать невиновность многих людей, и с них были сняты обвинения. Кто бы мог подумать, что такой осторожный домосед, как я, попадет по доброй воле в экстремальные ситуации, связанные с риском для жизни.

На этой мажорной ноте своих воспоминаний о славном прошлом я и погрузился в сон.

Утро следующего дня было обычным. Май вовсю царствовал в городе, и улицы окрашивались в яркие зеленые тона, дачники потянулись на природу, на свои огороды.

Никогда не понимал этого идиотского увлечения дачами! Если когда-нибудь я и ездил туда, то только для того, чтобы выпить с товарищами ящик пива или чего покрепче…

Неспешно сделав все привычные для себя утренние процедуры, как-то: умывание, завтрак, просмотр газет и утренних новостей по спортивному телеканалу, — я вышел в полдень из дома, погулял, а около трех часов дня очутился возле восьмиэтажного стеклянно-бетонного здания, где в прежние времена размещался «Советский пропагандист», а теперь это превратилось в Издательский дом «Дело».

Войдя в вестибюль, я по своей старой привычке совершенно не замечать вахтеров отправился внутрь помещения. Вахтерша, которая в этот момент приканчивала свой обед, решила не портить себе аппетит дурацкими вопросами о том, куда и зачем я направляюсь, и проигнорировала мое появление в стенах здания.

Поднявшись на лифте на шестой этаж, я быстренько отыскал комнату шестьсот пять и, постучав, зашел внутрь. В принципе, я мог бы и не стучать, так как в комнате был лишь один Седой. Он занимал один из двух столов, стоящих у окна. Всего же в кабинете насчитывалось три рабочих стола. В момент моего появления в кабинете Борисов активно стучал пальцами по клавиатуре компьютера, набивая, конечно, свою очередную журналистскую «нетленку». Содержание «нетленки», видимо, сводилось к тому, как важно, чтобы почта работала бесперебойно, или к описанию того, какие блестящие перспективы откроются у нашего города, если он согласится принять у себя межрегиональную выставку овощных и бахчевых культур.

Заметив меня, Седой кивнул головой на стоящее рядом с ним кресло и сказал:

— Посиди пока… Мне надо срочно материал добить в верстку, а то меня уже целый час Савраскин за яйца дергает.

Я уселся в кресло и, оглядевшись, заметил на столе рядом с собой список сотрудников газеты. Фамилию Савраскина я нашел в строке, где было написано: ответственный секретарь.

— А что, в обязанность ответственного секретаря входит стимуляция сотрудников к работе таким варварским способом? — спросил я.

— Угу, — ответил Седой, не отрываясь от работы. — И еще он целыми днями должен изображать из себя человека, на котором в газете держится все.

— Это на самом деле так?

Седой бросил на меня мельком насмешливый взгляд и сказал:

— К счастью, далеко не так. Иначе здесь бы все давно рухнуло. А вообще, — Седой, видимо, вспомнил, что перед ним сидит начинающий журналист, и заговорил более серьезно. — Ответственный секретарь вообще должен делать газету. Он отвечает за размещение всех газетных текстов по полосам, на так называемых оригинал-макетах.

— Как это?

— Ну, скажем, вот эту статью о развитии паркового хозяйства в нашем городе я отнесу ему, — Седой ткнул пальцем в компьютер, — а он уже даст распоряжение верстальщикам, каким кеглем ее поставить.

— Куда поставить? И как понимать «поставить кеглем»?

— Статью поставить в полосу… А кегль, попросту говоря, определенный размер шрифта… В общем, потом все объясню, — Седой повернулся снова к компьютеру и затарахтел клавишами.

— А верстальщики ставят, значит, эту статью, как он скажет?

— Угу. Но на самом деле верстальщики ставят так, как она поставится, — пробубнил Седой, продолжая стучать по клавиатуре.

— А они что, его как бы не слушаются, что ли?

— Слушаются.

— А почему же тогда не ставят?

— Потому что не ставится!

— А почему не ставится?

— Да потому, что этот мудак сроду рисует такие хреновые оригинал-макеты, в которых ничего не ставится! — не выдержал Седой. — А рисует он такие оригинал-макеты потому, что не знает, какие ему принесут материалы! А материалы ему приносят в последний момент, потому что их часто поздно заказывают и вообще постоянно меняют одни на другие! А меняют потому, что это привычка редактора — постоянно что-то менять, причем тоже в последний момент!

— А почему все делается в последний момент?

Седой так удивился, что перестал стучать по клавишам и повернулся ко мне.

— Как почему? Потому что это газета!

Будто иллюстрируя объяснения Седого, в кабинет влетел невысокий худощавый мужчина с интеллигентной бородкой и в очках.

— Так, у тебя готово?

— Нет, — ответил Седой. — Осталось несколько строк, потом последняя читка.

— Сколько можно?! — взвился бородатый. — Мне нужна небольшая заметка в подвал третьей полосы, а ты пишешь ее уже час! Ты что там — историю парков расписываешь по полной программе? Вечно чикаешься!

— А ты бы еще за полчаса до выхода газеты мне заказывал! — парировал Седой. — Откуда я знал, что у тебя дыра на третьей полосе?

— А я откуда знал, что Капитонова напишет такой «дуст», что его придется снять и править целую неделю?

— Ну и поставил бы туда какой-нибудь гороскоп…

Савраскин, а по всему видать, что это был он, отчаянно вздохнул и закрутился на одном месте.

— По-твоему, у нас на каждой полосе должен быть гороскоп?! У нас на шестнадцатой уже есть один…

— Ну, тогда поместил бы советы для новобрачных или какие-нибудь тесты на импотенцию… И вообще, если ты оставишь меня в покое, через десять минут получишь материал…

И Седой отвернулся к компьютеру. Савраскин сверкнул глазами, сунул руки в карманы, потоптался на месте, порываясь что-то сказать, но все же смолчал и вышел из кабинета. После него в кабинете была какая-то наэлектризованная атмосфера. Я решил помолчать до того времени, пока Леонид не закончит свою статью, поскольку в этой ситуации вполне мог оказаться крайним со своими неуместными вопросами.

Через десять минут Седой закончил свою заметку, пробежался по тексту глазами, вынул дискету из компьютера и бросил мне на ходу:

— Сиди здесь. Если придет Капитонова, скажи ей, что она полная жопа и при этом моя должница.

Я подумал, что для высказывания столь категоричных суждений я должен знать женщину хотя бы в лицо. Но, однако, спросить у Седого я не успел. Он стремительно вышел из комнаты, хлопнув дверью.

Через пятнадцать минут, в течение которых никто в кабинете не появился, вернулся Седой.

Он плюхнулся в свое кресло и устало спросил:

— Ну, что у тебя?.. Ах да! — тут же вспомнил он о цели моего визита. — Пошли. Главный, видимо, уже приехал с обеда.

Мы отправились по коридору к двери, на которой было написано: «Главный редактор». За столом в крохотной приемной сидела средних лет женщина, она ела яблоко и читала газету.

— Приятного аппетита, Ирочка, — сказал Седой. — Василий Борисович у себя?

— Нет еще… Обедают-с… Сиди жди…

Седой, видимо, терпеть не мог никакого рода отказов и тут же съязвил:

— А ты по-прежнему обедаешь исключительно яблоками? Смотри не растолстей!

Ирочка не осталась в долгу и с ехидной улыбкой заметила:

— Не твое дело, Ленчик!

— Может быть, мы в коридоре подождем? — предложил я, пока разговор не принял более напряженный характер.

Седой, с улыбкой глядя на секретаршу, кивнул мне головой.

— Ирочка, мы в коридоре пока покурим… Как только главный приедет — мы к нему первые.

Но секретарша уже выпустила Седого из зоны своего внимания, уткнувшись в газету.

Глава 2

Мы с Седым встали у окна и закурили. Судя по стоящей на подоконнике пустой пивной банке, используемой в качестве пепельницы, это было постоянное место курильщиков. По длинному коридору редакции постоянно туда-сюда сновали сотрудники редакции.

— Может быть, ты начнешь меня потихонечку знакомить с коллективом? — обратился я к Седому с предложением.

— На сегодня у нас главное знакомство — с редактором, — парировал хмурый Седой. — С остальными ты еще успеешь познакомиться… Впрочем, почему бы и нет…

И Борисов принялся рассказывать о том, где находится секретариат, в состав которого входят верстальщики, корректоры и наборщики. В пяти комнатах сидели журналисты, еще четыре кабинета занимало руководство газеты. К нему относились главный редактор, два его заместителя и коммерческий директор. Кроме того, была еще небольшая комната, в которой располагалась бухгалтерия.

— А я где буду сидеть?

— А зачем тебе сидеть? Будешь приходить, сдавать материал раз в неделю — и все. Ну, если тебе очень хочется, сядешь в нашей комнате, у нас есть так называемый «дежурный стол».

В этот момент двери лифта прямо напротив кабинета редактора раскрылись, и из них вышел сутулый молодой мужчина в очках, с большим «дипломатом» в руке. «В таком очень удобно носить коньяк или шампанское», — сразу подумал я. Мужчина носил очки на переносице, и для того, чтобы смотреть прямо перед собой, вынужден был постоянно задирать голову, раскрывая при этом рот. Это в совокупности с его сутулой фигурой производило такое впечатление, что этот человек всю свою сознательную жизнь проработал носильщиком в горах и, попав на равнину без поклажи, испытывал трудности с адаптацией.

Мужчина подошел к нам и поздоровался.

— Здравствуй, Леонид, — произнес он картаво-булькающе.

— Здорово, Евгеша, — ответил Борисов, сидя на подоконнике и болтая ногами.

— Скажи, пожалуйста, Гармошкин у себя?

— У себя дома. Обедают-с…

— Когда ожидаются?

— С минуты на минуту. А у тебя что — дело к нему? Должен тебя предупредить, что мы первыми к нему.

— Надеюсь, за вами занимать можно? — посмотрел на нас уже поверх очков лукавым взглядом человек, которого Седой ласково назвал Евгешей.

— Можно, мы ненадолго… А ты что от него хочешь-то?

— Мне необходимо с ним поговорить об одном проекте.

— А-а! — оживился Седой. — Как же, слышали… Это та самая веселая газетка «Эпитафия», испещренная списками самых свежих покойников нашего города и сопроводительной информацией о самом процессе перехода в мир иной?

— А откуда ты знаешь? — снова задрал голову собеседник Седого.

— Как откуда?! Ты уже четыре газеты обошел с этим проектом, пока к нам не зашел! Об этом проекте уже полгорода говорит…

— Да, действительно, идея хорошая, — согласился Евгений. — Создать газету и публиковать информацию, с помощью которой человек мог бы более грамотно подготовиться к своему уходу из этого мира…

— Я понял тебя, понял, — оборвал его Седой. — Газета для неугомонных оптимистов, для тех, у кого оптимизм как повышенное артериальное давление. Почитал с утра газетку от корки до корки и привел свое здоровье в норму… Я вообще, наблюдая за теми газетами, которые ты издал, а после этого благополучно пропил, пришел к выводу, что по ним можно проследить весь твой жизненный путь. Сначала была газета для детей, называвшаяся «Недоросль», где ты советовал детишкам, как им лучше провести время вне школы… Бедные учителя и родители еще терпели, когда ты публиковал конструкции новых рогаток и арбалетов, но зароптали, когда ты стал публиковать статьи по сексуальному воспитанию. Апофеозом же послужил рецепт изготовления бомбы, которую ты почему-то назвал петардой… Смышленые недоросли, взорвав пару стульев под задами своих любимых учительниц, поставили таким образом крест на твоей газете, которую после взрывов тут же прикрыли.

— Что касается курса сексуального воспитания, то ведь родители роптали, потому что сами многое для себя открыли, прочитав эти публикации, — возразил Чуев. — А насчет бомбы, так это сволочь Алешечкин подложил мне подлянку. Я-то ведь не пиротехник, а для него что бомба, что петарда — все едино…

— Конечно, — с ехидцей произнес Седой. — Для твоего выдающегося ответственного секретаря детской газеты Алешечкина, имевшего три судимости за изнасилование, действительно все едино…

— Между прочим, он хороший ответственный секретарь. Ты зря так над ним смеешься…

— Да Бог с тобой! Я и не спорю… Он непотопляем… Видимо, после этой неудачи вы с ним и затеяли многопрофильный проект под названием «Зеленый змий», одной из составных частей, но не самой главной, была одноименная газета для пьющих людей, — сказал Седой.

— А что, есть такая газета? — спросил я.

— В том-то и дело, что была… Проект провалился из-за таких, как ты, — ответил Седой.

— Почему? — обиделся я. — Я вот пьющий и с удовольствием мог бы ее читать…

— То-то и оно, что мог бы! Пьющие, как правило, газет не читают!

— Дело в том, что малопьющие читают что-нибудь посолиднее, а сильно пьющие — вообще не читают, — заметил Чуев. — А наша газета была для умеренно пьющих.

— Ну, таких в России почти нет! — решительно заявил Седой.

Я и Чуев молчаливо согласились с этим мнением.

— Потом у Евгеши было еще несколько проектов газет для деловых людей, — продолжил Седой, — но вся беда в том, что деловым людям не очень нравились эти газеты, а еще больше их издатели. Потом еще была газетенка под названием «Секс с Евой». Но то ли читатели уже пресытились и многое узнали за годы реформ об этом достойном занятии, то ли сексуальная мощь издателей пошла на убыль, газетка получилась квелой и вульгарной, прямо как пенис пенсионера… И вот наконец Евгений Чуев подумал о душе… Браво, Евгеша! Достойное завершение карьеры газетного издателя!

— Я устал слушать это безобразное огульное охаивание, представленное в виде лекции о новейшей истории местной журналистики, — помпезно отреагировал Чуев. — Поэтому позвольте мне откланяться…

Чуев взял свой «дипломат» с подоконника и с обиженным видом удалился по коридору. Я подумал, что в «дипломате» у него наверняка лежит бутылка коньяка.

Тут из кабинета, находящегося рядом с кабинетом главного редактора, вышел высокий мужчина лет тридцати пяти — сорока. Он был очень худ и, можно даже сказать, костляв. Он носил бороду и небольшие очки в золотистой оправе. Его голова и борода были испещрены сединой, как будто посыпаны перцем. Мужчина был одет в аккуратный костюм-тройку нежно-серых тонов, который несколько дисгармонировал с его всклокоченной шевелюрой. Засунув под мышку кожаную папку, он закрыл за собой дверь и, сверкнув в нашу сторону линзами очков, неспешно направился по коридору.

— Александр, можно вас на минуточку? — окликнул его Чуев и устремился к нему.

Мужчина остановился и подождал Чуева. Тот подошел и энергично заговорил с ним о чем-то. Александр посмотрел на ключи в своей руке, потом в глубь коридора, после чего, что-то тихо и вежливо ответив Чуеву, отправился своей дорогой. Чуев, однако, не отставал, даже оббегал своего собеседника то с одной, то с другой стороны. Так они оба скрылись в туалете…

— А это кто? — спросил я у Седого про нового собеседника Чуева.

— Это тоже достопримечательность, можно сказать, звезда нашей журналистики. Заместитель редактора нашей газеты Александр Бомберг.

— Про этого я слыхал, — сказал я. — Это тот, кто все о мафии и коррупции пишет? Иногда почитывал я его статейки. Человек приобрел на этих статейках славу борца за справедливость…

— Угу, — сказал, прищурясь, Седой. — Вместе с этой славой он приобрел еще массу приятных мелочей.

— Ты о чем?

Седой не успел ответить, так как двери лифта снова раздвинулись и из них вышел невысокий субъект с растрепанными волосами, в очках. Он был одет в серую курточку грязных тонов, в карманы которой засунул свои руки. Под мышкой он держал кожаный портфель. Мужичок, мельком глянув на нас, нырнул в кабинет главного редактора.

— Пошли, — сказал Седой, спрыгивая с подоконника. — Нам пора.

— Это что, главный? — спросил я несколько удивленно.

— Да, — ответил Седой, открывая дверь кабинета. — Ирочка, главный у себя? — спросил он у секретарши, ехидно улыбаясь.

Секретарша заглянула под стол и с ухмылкой ответила:

— Да, видимо, у себя. Проходите.

И мы вошли в кабинет главного редактора. Кабинет был квадратным и находился в торце здания, поэтому окна располагались с двух сторон. В углу стояли редакторский стол и кожаное кресло. Сам же редактор запихивал свою куртяшку в шкаф.

— Василий Борисович, — сказал Седой с порога, — это мой приятель Владимир Мальков, медик. Мы о нем вчера с тобой говорили.

— Проходите, садитесь, — редактор улыбнулся, приглашая нас к столу. — Василий Борисович Гармошкин, — протянул он руку.

— Мальков Владимир Александрович, — в ответ представился я.

— Та-ак, — протянул Гармошкин. — Так-так-так…

И принялся сосредоточенно разглядывать поверхность стола.

— Ага! — наконец поймал он мысль. — Значит, так… Концепция газеты — вещь непостоянная и часто меняющаяся. Меняется и наша… Довольно пространных полос официоза, сводок и рапортов! Пора повернуть газету лицом к читателю! А ему наскучил официоз, и я уверен, что он истосковался по живой журналистике, по живому слову… Лицо газеты должно быть человеческим. Пусть на нем отражаются все краски человеческого бытия. Оппоненты говорят мне, что там могут появиться такие цвета, как коричневый… А я отвечаю — пусть и он будет представлен на страницах нашей газеты! Цвет говна и фашизма…

При этих словах Гармошкина мы с Седым переглянулись. Седой откашлялся и сказал:

— Борисыч, ты зря так издалека начал… Володька — нормальный мужик, ему и по-простому можно объяснить.

— Да? — Гармошкин снова задумался и постучал костяшками пальцев по столу. — Так… Ага… В общем, нам нужен пестрый калейдоскоп информационного мониторинга, в том числе, конечно, и медицинский. Читатель должен найти для себя в газете все, что ему хочется. На разный вкус. А поскольку читатели являются зачастую и больными людьми, то их, естественно, медицинская тема очень интересует. Пусть они узнают как можно больше о болезнях и способах их лечения! Пусть они узнают о той профилактике, которую они могли бы проводить, не допуская болезни! В связи со всем вышеизложенным мы хотели бы открыть в нашей газете медицинскую колонку… Попробуйте, мой дорогой! Попробуйте!.. Исходя из нашей сегодняшней беседы я понял, что у вас получится… В конце концов ваш товарищ — опытный журналист и он вам поможет. На всякий случай мы возьмем вас на один месяц, на испытательный срок. Я думаю, этого будет достаточно, чтобы выяснить все ваши творческие потенции…

Я не понял, почему у Гармошкина сложилось мнение о том, что у меня все получится, так как за время нашей встречи, кроме своего имени, я ничего не произнес, но в то же время я сам пришел к выводу, что медицинская колонка газете крайне необходима. В первую очередь самому редактору.

— Кстати, Леонид сказал, что вы уже не работаете как врач. Интересно, чем же вы занимались в последнее время? — спросил меня Гармошкин.

— Частным сыском, — ответил я.

— Угу… Очень интересно. Врач и частный детектив, вот это да! — живо отреагировал главный редактор. — Очень, очень смешно… — сказал он с серьезной физиономией. — Я думаю, с завтрашнего дня вы можете приступать к исполнению своих обязанностей. Курировать вас будет господин Борисов. Очень приятно было пообщаться, надеюсь, что работать будет еще приятнее.

Я молча пожал руку Гармошкину и вместе с Седым покинул кабинет.

— Слушай, — спросил я у него, когда мы снова оказались у окошка и закурили, — а он, случаем, не… того?

— Нет, Вася нормальный мужик. Просто раньше он работал инструктором в райкоме партии, а потом еще десять лет пропагандистом в облсовпрофе.

— А как же он к вам попал?

Седой выпустил струю дыма и скептически посмотрел на меня.

— Так же, как и ты. Предложили, а он и согласился.

— Но все-таки — должность главного редактора… — я изобразил на своем лице недоумение.

— Неужели ты думаешь, что это кресло могут предложить случайному человеку, никем не контролируемому?

— Понятно, — сказал я. — Должен тебе сказать, что сегодня знакомства с газетой мне достаточно.

— Как это достаточно?! — категорически возразил Седой. — Сейчас мы пойдем ко мне. Я тебе объясню, что ты должен будешь делать в ближайшее время как ведущий медицинской колонки.

Седой потащил меня в свой кабинет. Остаток дня мы с ним провели в составлении плана материалов для моей колонки на ближайшие несколько номеров газеты.

Седой отверг мое желание начать рубрику с психиатрической тематики. Мы решили остановиться на теме грядущего пляжного сезона.

Ближе к вечеру в кабинете появилась разбитная деваха с копной черных кучерявых волос, одетая в джинсы и сиреневую блузку, на которую явно пожалели материи. Деваха сказала мне, что она — Лена Капитонова. Я поднялся из-за стола и, галантно наклонившись, насколько позволял мне мой большой живот, поцеловал ей ручку.

— Боже мой, какой душка! — произнесла девица с видом максимального удовлетворения.

Она плюхнулась в кресло, кинула ногу на ногу и закурила.

— Ленчик, где ты откопал такую прелесть? — спросила она у Борисова, кокетливо глядя на меня.

— Оставь в покое этого пожилого толстого мужчину, не то он разволнуется до одышки… Лучше объясни мне, старая шалава, как так получилось, что ты чуть не сорвала выпуск номера, кинув Савраскина со статьей!

— Этот старый ишак!.. — громко начала Лена и тут же с извиняющейся улыбкой посмотрела на меня, как будто речь шла обо мне. — Я что, виновата, что ли, если этот придурок заказал статью, не назвав конкретного срока? Потом выяснилось, что сдать ее нужно сегодня. А мне надо было проверить пару фактов…

— А без фактов ты ему не могла сварганить? Почему я должен за тебя отдуваться, в темпе сочинять материал и выслушивать всякую херню?

— Ленчик! Миленький! Тебя заставили работать!.. — засюсюкала вдруг Капитонова и зачмокала губами воздух. — Иди сюда, мамочка тебя пожалеет!

— Я с малолетками и нимфоманками дела не имею, — отрезал Седой. — А пожалеешь ты меня в следующий раз, когда будешь отдуваться за меня в таком же режиме и под таким же словесным давлением Савраскина.

— Ленчик, но ты же у нас умненький! А я живу одним днем, я такая! — Капитонова откинулась в кресле и замотала ножкой.

Седой тяжело вдохнул носом воздух и отвернулся к компьютеру.

«Вы здесь, похоже, все такие…» — резюмировал я про себя. Подумав еще немножко, я добавил, так же про себя: «Вот поработаю здесь, и таким же стану…»

— Так, думаю, что нам пора, — сказал Седой, выключая компьютер. — Все остальное завтра. Завтра с утра продолжим обсуждение, а сейчас пошли отсюда, пива попьем.

— Ой, мальчики, а можно я с вами? — оживилась вдруг Капитонова. — Так пива хочется…

— Пошли, но с одним условием — ты платишь за себя, — сказал Седой.

— Фу, какой ты противный! — замахала на него руками Капитонова. — Ну подумай сам, откуда у меня деньги… на пиво?

— Меня это не волнует! Назвалась феминисткой — будь ей до конца!

— Я извиняюсь, — встрял я в милую беседу Седого с Еленой, — но ты не так давно назвал Лену нимфоманкой, а сейчас называешь феминисткой…

Седой бросил скептический взгляд на меня, потом иронический взгляд на Елену.

— Все от того, есть у нее деньги или нет. Если деньги есть — она феминистка, если же нет — нимфоманка.

— Вот мерзавец! — возмущенно отреагировала Капитонова. — Ты мне всю репутацию испортишь! Какого мнения будут обо мне люди?!

— Ладно, — примиряюще сказал Седой. — Пошли! Угостим тебя пивом, тем более что сегодня Володька башляет.

Мы вышли втроем из кабинета и на лифте спустились вниз. Вместе с нами в лифте ехал уже знакомый мне Александр Бомберг.

Похоже, замредактора Бомберг был не слишком разговорчивый товарищ вообще. Пока лифт опускал нас с шестого этажа на первый, Капитонова умудрилась отпустить такое количество комплиментов по поводу внешнего вида и достоинств замредактора, что любой зрелый мужчина хотя бы одарил даму благодарной улыбкой. Однако Бомберг ограничился какими-то невнятными замечаниями.

Он первым выскочил из лифта, вынимая на ходу ключи от автомобиля. Когда же мы выходили на улицу, он уже усаживался в машину, пискнувшую сигнализацией.

— А журналистика, наверное, доходный бизнес, — обратился я к Седому, — если заместитель редактора может себе позволить ездить на «БМВ».

Седой внимательно посмотрел в сторону тронувшейся с места машины Бомберга и ответил:

— Любой бизнес, Вова, определенные люди могут сделать доходным…

— Ладно вам, завистники! — улыбнулась Капитонова. — Ну, пускай иномарка, но ведь не новая же… И вообще Санечка сегодня какой-то грустный, видать, неприятности у него…

Мы и представить себе не могли, насколько верно было наблюдение Елены. Что значит женщина! Мы и десяти метров от стоянки у издательства не прошли, как были оглушены мощнейшим взрывом, раздавшимся позади нас.

С деревьев посыпались сорванные взрывной волной листья и ветки. В воздухе стоял звон. Лишь секундой позже я сообразил, что это звенят стекла окон близлежащих зданий, выбитые взрывной волной. Одно из стекол упало недалеко от нас и, вдребезги разбившись, поранило Лену Капитонову. Осколок попал ей в ногу.

Она вскрикнула, ухватившись за порезанное место, но так же, как и мы, не отрывала взгляда от завораживающего зрелища — горевшей автомашины Александра Бомберга. Автомобиль взорвался, не успев выехать на шоссе. Лишь по счастливой случайности взрыв не задел другой автомобиль, бежевую «шестерку», которую Бомберг пропускал, выезжая со стоянки. В момент взрыва она удалилась от «БМВ» уже на безопасное расстояние. После взрыва водитель остановил машину. Остановились также все прохожие, находившиеся в этот момент рядом, и еще две машины поодаль. Все молча и без движения наблюдали за пламенем, вырывающимся из взорванной иномарки. Спешить на помощь было бессмысленно. Машина превратилась в груду железа, а водитель наверняка был уже мертв. Мощность взрывного устройства была настолько велика, что у водителя выжить никаких шансов не было.

Наконец во мне проснулся врач, и я, оторвав глаза от ужасного зрелища, обратился к Елене:

— Покажи, что у тебя там.

Я задрал мокрую от крови штанину джинсов и осмотрел порез.

— В общем, ничего страшного. Ты чем пользуешься — тампонами или прокладками?

— Прокладками, — удивленно ответила Лена.

— Давай сюда одну. Есть?

Капитонова залезла в сумку и вытащила оттуда упаковку «Carefree». Я приложил к ране прокладку и привязал носовым платком. На удивление быстро раздался вой милицейских сирен. Скорее всего оперативно сработали сотрудники издательства, которые наблюдали за происшедшим из разбитых окон своих кабинетов. С разных сторон к издательству подъехали две милицейские машины — «уазик» и «жигуленок». Еще через минуту прибыли пожарные. Обе службы занялись своими делами: милиция отгоняла зевак, огораживая площадку по западной моде лентой с надписью «Милиция», пожарные же принялись поливать водой горящий автомобиль. Последними приехали мои бывшие коллеги — медицинские работники. Впрочем, делать им особо было нечего. «БМВ» Бомберга взорвался между двумя другими автомобилями, стоявшими на стоянке, — «девяткой» и старым «Москвичом». Обе машины изрядно пострадали, однако именно они уберегли прохожих, приняв удар на себя.

К нам подошли два сержанта и вежливо попросили отойти в сторонку. Как очевидцам происшествия нам было предложено дать показания следственной группе. Мы с Седым, помогая раненой Капитоновой передвигаться, угрюмо побрели в сторону «уазика».

Следующие несколько часов мы провели в обществе милиционеров, рассказывая о произошедшей на наших глазах трагедии. Собственно, рассказать мы смогли не очень-то много. Однако рассказ пришлось повторить несколько раз разным чинам, калибр которых с каждым часом укрупнялся. Наконец, когда на улице стемнело и уже перевалило за полночь, милиция, опросив почти всех работников редакции, завершила свою работу.

Мы сидели, усталые, втроем — я, Седой и Капитонова — в их комнате, из разбитых окон которой в помещение врывался свежий майский ветерок. Мы курили.

— Допрыгался Александр, — сказал наконец Седой, прервав затянувшееся молчание. — Влез наверняка в очередное темное дело.

— Он был классный парень и хороший журналист, — утирая слезы маленьким платочком, проговорила Елена. — Лучшим из нас…

Седой никак это не прокомментировал, лишь бросил на Капитонову хмурый взгляд:

— Ладно, пошли, дома будешь плакать. Время уже позднее. Завтра менты опять наверняка нагрянут… Эх, начались горячие денечки! — Седой вздохнул и поднялся с места.

Когда мы вышли из здания издательства, Борисов выразил желание проводить Капитонову домой. Я остался один. Мне жутко захотелось выпить, и я в круглосуточно работающем павильончике купил бутылку мартини.

Придя домой, я первым делом выпил приличную дозу коктейля и всерьез подумал о том, в какое дерьмо я угодил. Послушал же этого придурка Седого и устроился на такую работу! Однако, выпив еще коктейля и успокоив свои нервишки, я решил: «Что случилось — то случилось. А худа без добра не бывает».

Глава 3

На следующий день утром я встал поздно, так как забыл включить будильник. Собственно, я и не собирался прийти в редакцию рано.

Я не спеша позавтракал, влил в себя остатки мартини и в издательство прибыл около часа дня. Каково же было мое удивление, когда, едва переступив порог кабинета Седого с Капитоновой, я был подвергнут раздраженным словесным атакам Седого.

— Ты где, черт возьми, шляешься? — вскочил он с места. — Или ты вообще утром на работу приходить не можешь?

Я не нашел что возразить непонятно чем раздраженному Седому и просто спросил:

— А что, собственно, случилось? Уж не покушались ли на главного редактора? Жив ли господин Гармошкин?

— Жив, — буркнул Седой. — И очень хочет тебя видеть.

— Зачем?

Седой сел за стол и сделал вид, что внимательно читает какие-то бумаги. Спустя некоторое время он поднял на меня глаза и сказал:

— Ну, в общем, есть у него к тебе разговор… Иди, сам все узнаешь.

Я не стал мешкать и направился в кабинет главного редактора.

— Добрый день, — сказал я читающей газету секретарше. — Гармошкин сейчас свободен?

— Свободен, — ответила Ирина, не отрываясь от газеты. — Ждет вас.

Я застал Гармошкина в весьма плачевном состоянии. Похоже, что события вчерашнего вечера отрицательно сказались на главном редакторе. Возможно, он провел ночь без сна, о чем говорили обширные круги под глазами. Ежик его волос поник, как колосья хлеба после града. В пепельнице уже было полно окурков. В момент моего появления Гармошкин с кем-то говорил по телефону, стараясь быть по максимуму немногословным. «Да… Нет… Пока не знаю… Как только что-то будет, я тут же сообщу… Договорились… Пока». Гармошкин, скривясь, положил трубку. Физическое состояние, и этот разговор, и все окружающее его не доставляло ему никакого удовольствия. Он все делал через силу.

Тем не менее, завидев меня, он оживился.

— Я ждал вас, — начал он многообещающе, как только я устроился в кресле. — Владимир Александрович, мне нужна ваша помощь.

— Да, пожалуйста… — с готовностью сказал я. — Речь идет о моей работе?

— Да… Но не о том, о чем мы вчера говорили. Понимаете…

Гармошкин немного помолчал, закурил, потом снова продолжил:

— Все эти вчерашние ужасы, и все, что за этим последует… В общем…

На удивление, он никак не мог найти подходящих слов.

— В общем, все это непросто и неоднозначно. Боюсь, что из-за этого взрыва изменится многое в нашей жизни…

— Василий Борисович, вы не могли бы покороче и сразу по сути дела? Я вас не понимаю…

— Да-да, — сказал Гармошкин, тут же скривившись, как от зубной боли. — Я пока еще не предполагаю, где искать корни вчерашнего преступления, но считаю, что как редактор имею право заказать собственное расследование происшедшего. В связи с этим я прошу вас взяться за него. Нет-нет, не перебивайте меня! Вчера я много думал и случайно вспомнил, что вы обмолвились о вашей прежней работе детективом. Я сначала счел, что это шутка… Но сегодня, поговорив с Леонидом Борисовым, я понял, что вы действительно классный специалист. По крайней мере, именно такой вывод напрашивается из того, о чем он мне рассказал про вас. Я навел справки еще и по некоторым милицейским каналам. Там мне сказали, что ваша фамилия действительно фигурировала во многих громких делах. И хотя вы держались в тени, милиционеры все же приватно подтвердили, что именно благодаря вам раскрыто много преступлений. Поэтому я очень вас прошу: помогите мне и будьте уверены, что я в долгу не останусь.

Гармошкин закончил свою речь и как бы в подтверждение этого загасил сигарету в пепельнице.

Я сразу же хотел категорически отказаться. Однако вид Гармошкина был настолько удрученным, что я не решился отказать сразу. Наверное, он все-таки искренне переживал смерть своего сотрудника и хотел во всем разобраться.

— Видите ли, я не хочу, чтобы вы меня поняли неправильно, — начал я. — Я не хапуга, но расследование — дело дорогое и может затянуться надолго. Я не уверен, что это вам экономически по силам…

— Да-да, — медленно покачивая головой, произнес Гармошкин. — Борисов говорил мне о ваших расценках. Думаю, что сто пятьдесят долларов в день я вам выдавать смогу. У меня есть полное моральное право воспользоваться резервным фондом редакции. Пока же я лично прошу вас заняться этим. При условии, что, кроме меня, вас и вашего друга Борисова, об этом никто не будет знать.

Я посидел в раздумьях минуты две-три, потом заговорил:

— Хорошо. Я согласен при следующих условиях — сто пятьдесят долларов в день плюс расходы. Однако я не могу гарантировать вам положительного результата. Вы же оставляете за собой право прервать расследование и расторгнуть наш договор в любой день.

Гармошкин взъерошил свои волосы, видимо, для стимуляции мыслительной деятельности.

— Хорошо. По рукам. Считайте, что с сегодняшнего дня вы на работе.

— И еще, — добавил я. — У меня есть друзья, которые иногда мне помогают в расследовании. Они будут посвящены в отдельные эпизоды дела.

— Вам виднее, — устало произнес Гармошкин. — Но обо всем в первую очередь докладывайте мне. И помните: для всех вы — новый сотрудник редакции. Кстати, приказ о вашем зачислении на работу я уже подписал. Думаю, это будет для вас неплохой «крышей»…

Я кивнул головой в знак согласия и вышел из кабинета.

Зайдя в комнату к Седому, который в одиночестве сидел за компьютером, я плюхнулся в кресло и закурил.

— Ну что? — нетерпеливо спросил Седой. — Договорились?

— Договорились, — сказал я.

— Ну и дурак, — сказал Седой. — В это дело лучше не ввязываться.

— Странно это слышать от человека, — я бросил на Седого злобный взгляд, — который расхваливал меня как частного детектива Гармошкину, провоцируя его таким образом сделать заказ.

— А я не расхваливал. Я просто сказал правду. Что было, то было…

— Вообще, честно говоря, у него был такой вид, что я не смог ему отказать, — признался я.

— Ну, все правильно… Ты же у нас добрый и умный, как Карлсон, — съязвил Седой. — И что же ты думаешь делать?

— Надо подумать. Но коли уж ты втравил меня в это дело, от тебя потребуется помощь.

— Да я завсегда…

— Ты вчера сказал несколько странных фраз. Я хотел бы, чтобы ты их расшифровал.

— Это какие же? — спросил Седой, закуривая.

— Ну, например, что ты имел в виду, когда говорил что-то о доходном бизнесе погибшего?

— Скажу тебе откровенно — никаких фактов у меня нет. Но почти все знают, что Бомберг был не только хорошим журналистом. Он умел раскапывать факты и собирать материал по самым неожиданным и сложным делам. А еще он умел все полученные факты использовать в своих интересах. Были случаи, когда Бомберг публиковал статьи в газете, которые являлись разгромными для той или иной фирмы, компании, того или иного политического деятеля или известного бизнесмена. Однако впоследствии выяснилось, что эти статьи в значительной степени были выгодны конкурентам тех, на кого Бомберг «наезжал». В общем, сколько я знал Александра, эти слухи за ним тянулись всегда. В конечном счете, можно на это обращать внимание, можно и не обращать. Некоторые считают, что слухи распускали завистники. Александр был состоятельным человеком. Даже при повышенных гонорарах и в должности заместителя редактора сложно купить себе иномарку. Да и вообще — жил он в богато обставленной квартире в центре города, хорошо одевался… Однако все свои дела Бомберг обделывал исключительно аккуратно. Скорее всего у него были достаточно высокие покровители. А может, он умело лавировал между ними. Все эти свои худшие подозрения насчет Бомберга я бы никогда не стал излагать, если бы не его смерть.

— Хорошо… — задумчиво произнес я. — Допустим, это одно из направлений. Что еще могло привести его к такому ужасному концу? Ведь он работал, если так можно выразиться, в «горячей» сфере. Наверняка не раз переходил кому-то дорогу. Такой человек не мог не иметь врагов в городе.

— Да, ты прав. Круг поиска может быть гораздо шире. Но именно в этом направлении стоит искать преступников. Думаю, что именно преступников, так как одному организовать такое убийство сложно. Наверняка работали профессионалы-бомбисты.

— Да, похоже, что придется изучить то, чем в последнее время профессионально интересовался Бомберг. Чем, кстати, он в последнее время занимался?

— Я не знаю и боюсь, что мало кто знает. Бомберг был в редакции на особом положении. Как человек известный и влиятельный в журналистских кругах, он мог себе позволить ни с кем не делиться своими планами и предоставлял редколлегии и главному редактору лишь конечный продукт — готовые статьи.

— Ну вот, с готовой продукции мы и начнем. Никакой другой конкретики у нас пока нет, — подытожил я наш разговор.

Остаток дня я провел в редакции, изучая подшивку газеты за последние три месяца. Это мое занятие не раз прерывалось различными событиями, происходившими в редакции. Всех их, однако, объединяло то, что они были связаны со вчерашним происшествием.

Ближе к вечеру появилась Капитонова, которая сообщила о своем посещении милиции. Она рассказала, что сформирована следственная бригада и что нас троих вызывают на беседу со следователем завтра. По имеющейся информации, пока что следователи не предприняли никаких конкретных действий.

На заседании редколлегии было принято решение о выпуске специального номера газеты, посвященного убийству коллеги. В коридоре был вывешен большой портрет Бомберга в траурной рамке. Весь журналистский коллектив был задействован в формировании спецвыпуска. Кто-то писал обширный некролог, кто-то работал над биографической статьей, кому-то было поручено собрать информацию о криминогенной обстановке в городе.

К вечеру коллектив редакции собрался на совещание в комнате секретариата. Разумеется, я тоже явился. Председательствовал Гармошкин. Рядом сидели двое мужчин, которых я раньше не видел. Пока Гармошкин открывал собрание и делился последней информацией о ходе начавшегося следствия, я шепотом попросил Седого рассказать, кто есть кто.

— Тот, что справа от редактора, — он указал на маленького смуглого, похожего на цыгана мужчину в очках, — заместитель редактора по гуманитарным вопросам Сергей Пыжиков. А слева, — он показал на хмурого плотного мужчину с гладко зачесанными волосами, подпирающего подбородок сцепленными руками, — коммерческий директор газеты Борис Кострюков. Он, кстати, тоже пострадавший…

— В каком смысле? — удивленно спросил я.

«Девятка», которую покорежило при взрыве, была его.

— Надо же, не повезло парню…

— Точно. Они с Бомбергом не особенно любили друг друга. А тут получилось, что Бомберг его и, уходя на тот свет, достал…

— Слушай, а много вообще людей здесь не очень жаловали убитого?

— Хватает, — усмехнулся Седой. — Люди вообще по натуре завистливы. А Бомберг к тому же раздражал многих своим высокомерием.

— Однако расстроены, похоже, здесь все, — констатировал я, оглядев собравшихся. — Хотя машина пострадала только у коммерческого директора.

— Они не огорчены, а скорее напуганы, — сказал Седой.

— Здесь должны быть какие-то странные обстоятельства: или дело слишком серьезное, или заказчик убийства какой-нибудь психопат, — заметил я.

Собрание закончилось через полчаса. Было принято решение оказать материальную помощь семье погибшего.

Выходя из секретариата, я вдруг обратил внимание на шедшую рядом со мной высокую шатенку с красивым живым лицом. Когда мы с Седым оказались вдвоем в кабинете, я спросил его о ней.

— Это Тамара Тарасова, заведующая отделом информации, — ответил он. — Ее можно отнести скорее к сторонницам погибшего, как, впрочем, и многих других особей женского пола в нашей газете… Ты пролистал подшивку?

— Не всю. Придется, видимо, взять домой. Из того, что я видел, могу сделать лишь вывод о том, что в последние два месяца Бомберг не слишком много чего выдал. Из всех публикаций могу выделить статью о разгроме банды рэкетиров. Ну, может быть, интерес представляет пара статей о нецелевом использовании госсредств Фондом занятости… И, наконец, последняя статья о переделе собственности на Карповском рынке, который, по мнению Бомберга, незаконно приватизировала группа компаний под названием «Бриг».

— Что касается разгрома группировки, то информацию он получил от ментов, — прокомментировал Седой. — В основу статьи о нецелевом использовании средств в Фонде занятости были положены результаты официальной проверки. Карповский рынок, пожалуй, более интересное дело… За этот не очень большой рынок долго боролись несколько компаний, и верх одержал «Бриг». Это все, что я знаю. Для более предметного разговора необходимо все же собрать побольше информации.

— Ты сможешь это сделать до завтрашнего дня?

— Думаю, да.

Седой встал, достал из шкафа куртку и задумчиво произнес:

— Давай, до завтра…

И вышел из кабинета.

Я положил в пакет подшивку газет и также отправился домой — листать ее дальше.

Моя вечерняя работа не принесла ничего кардинально нового. Еще каких-то статей Бомберга я не нашел, однако в информационной колонке его фамилия значилась. Но определить, какая информация была его, а какая нет, было невозможно, так как фамилии готовивших информационный блок журналистов стояли общим списком в конце колонки.

Закончив листать подшивку, я позвонил капитану милиции Дынину.

— Вовк, ты? — услышал я знакомый голос. — Как дела?

— Нормально, — ответил я. — Мне нужна информация.

— Какая информация?

— Убит известный журналист Александр Бомберг. Ты можешь мне сообщить, какие версии отрабатывает следствие?

— Вовк, ты что, опять в деле, что ли? Работаешь на кого-то?

— Да, да, — раздраженно ответил я. — Работаю… Но не по телефону об этом.

— А зачем тебе версии? Это же информация… секретная…

— Затем, чтобы не соваться туда, где уже работают менты. Что касается секретов, то я столько раз помогал нашей славной милиции и тебе как ее представителю, что ты мог бы и не волноваться на этот счет за меня.

— Ну хорошо. Я узнаю все, что смогу. Я этим делом не занимаюсь, я же в другом отделе. Там, наверное, уже руоповцы работают, прокуратура…

— Тогда заранее спасибо. Жду тебя завтра вечером.

— Угу, — сказал Дынин и положил трубку.

Я закурил и подумал, что это, пожалуй, все на сегодня. Хватит для первого дня расследования. Придя к такому выводу, я начал писать первую заметку для своей медицинской колонки. Покончив с этой работой, с чистой совестью отправился спать.

Утром же, явившись в редакцию, я не застал там Седого. В комнате сидела одна Капитонова. Она задумчиво курила. Поздоровавшись, я спросил, кому мне отдать материал для своей колонки. Капитонова сказала:

— Отнеси Савраскину.

В секретариате ответственного секретаря я не застал. На месте была его заместитель, молодая девушка, которую звали Инна Горбатова.

— Что вы хотели? — поинтересовалась она.

— Материал принес, — ответил я и положил перед ней рукопись.

— Что это?

— Статья о вреде солнечных лучей, — объяснил я.

— Не пойдет, — сказала она, скептически на меня посмотрев.

— Почему?

— Потому что Алексей Николаевич требует, чтобы материалы сдавались в напечатанном виде.

— Но я не умею печатать!

— В таком случае отдайте это наборщице.

— Так вы сами и отдайте.

— Вон там папка «В набор», положите туда. И поставьте дату сдачи материала.

Я выполнил все требования и вернулся к себе в кабинет. Там уже был Седой. Капитонова куда-то вышла. Я воспользовался ситуацией и спросил:

— Ну что, выяснил?

— Да, вчера позвонил кое-кому… В общем, суть дела в том, что над Карповским рынком пытались установить контроль две компании — «Визарис» и «Бриг». Поначалу на приватизационных торгах они не смогли в одиночку завладеть рынком. Тогда договорились о совместном управлении — управляющий был назначен от «Брига», заместитель — от «Визариса». Однако впоследствии компании не оставили своих попыток получить в свои руки контрольный пакет, и к моменту, когда подошел второй этап торгов, «Бриг» или лучше подготовился, или лучше продвинул свою кандидатуру в администрации. Не знаю, что там точно произошло, но получилось, что торги выиграл «Бриг». После этого и начался скандал. «Визарис» подал апелляцию и заявил, что торги были проведены с нарушениями и что на самом деле все это было подстроено местной администрацией. Представители же «Брига» в ответ объявили все это вымыслом проигравшего конкурента, что «Визарис» не выполнил условия инвестиционного конкурса, поздно оформил бумаги и не внес определенной суммы залога. А «Визарис» зацепился за то, что об условиях проведения торгов они не были проинформированы в срок. «Бриг» же до сих пор не перевел основную сумму в городскую казну, хотя прошло уже полгода. Кроме того, инвестиционная программа, декларированная «Бригом», практически не выполняется. Никаких инвестиций на реконструкцию и развитие рынка фирма «Бриг» не осуществляет. А «Бриг» все опровергает и утверждает, что все необходимые средства за этот период были инвестированы…

— Слушай, ты можешь понятнее излагать? Я, откровенно говоря, ни хрена не понимаю в том, что ты сказал.

— Я, в общем, тоже, — признался Седой. — В этом конкурсе, в его условиях, да и вообще в этом деле сам черт ногу сломит. Все заранее было сделано так, чтобы никто ничего не понял. Видимо, эти группировки не поделили что-то между собой. Обычная история… Первоначально их условия устраивали. Но каждый из них рассчитывал на закулисные игры. И в этом сильнее оказался «Бриг». Или, может быть, просто больше дал… туда…

При этих словах Седой посмотрел на потолок.

— Вот, собственно, и все, что мне удалось выяснить, — сказал он, подводя итог.

— Значит, можно предположить, что Бомберг принял сторону одной из этих группировок, то есть проигравшей? И написал разгромную статью о многочисленных нарушениях на торгах. Так?

— Так получается, — сказал Седой.

— А у «Брига» были основания, мягко говоря, недолюбливать Бомберга. И считать, что после статьи начнется новая атака, которая может серьезно поколебать их позиции.

— Наверное…

— В таком случае займемся этой версией. По крайней мере, других у нас нет…

— Слушай, а не навестить ли нам руководство рынка, самого директора, — Седой уткнулся в газету, — Барсукова?

— А что это нам может дать? — раздумывая, произнес я.

— Честно говоря, не знаю. Но, как минимум, поглядим в глаза одному из возможных заказчиков убийства. Может быть, удастся спровоцировать его на какие-то откровения. Шанс, конечно, слабый, но использовать мы его вполне можем.

— А в качестве кого мы туда пойдем?

— В качестве журналистов, конечно…

Я, подумав, согласился:

— Что ж, мысль скорее всего здравая…

— Тогда поехали прямо сейчас, чтобы не терять времени.

Глава 4

Пока мы ехали в такси к Карповскому рынку, меня все же охватили сомнения насчет целесообразности этого шага. Но, с другой стороны, как еще можно было вести расследование? Не устраиваться же мясником на рынок…

Карповский рынок был небольшим. Справа от ворот стояло двухэтажное здание. На втором этаже сидела администрация. Мы сразу же поднялись туда и отыскали кабинет директора. В этот момент нас догнал какой-то невысокий плотный мужчина с реденькими светлыми волосами, тщательно зачесанными назад, и, ухватившись за ручку кабинета, открыл дверь. После этого он задержал на нас взгляд и спросил:

— Вы что-то хотели?

— Мы бы хотели поговорить с господином Барсуковым, — вежливо ответил Седой.

— Это я. А что вам нужно? — довольно бесцеремонно спросил директор, по-прежнему держась за ручку двери.

— Видите ли, мы журналисты. Хотели бы побеседовать, — сказал я.

Седой показал свое служебное удостоверение. Я показал свое, которое мне выдали сегодня утром.

— Журналисты? — нахмурился он, внимательно рассматривая удостоверения. — Не о чем мне беседовать с журналистами!

— Да вы не волнуйтесь, мы не отнимем у вас много времени. В крайнем случае, мы можем прийти, когда вам будет удобно, — примирительно заговорил Седой.

Последние слова были произнесены уже в спину закрывающему за собой дверь Барсукову. Однако Седой проявил обычную, видимо, для журналистов настойчивость и отправился вслед за директором в кабинет. Я пошел за ним.

— Я вам что сказал?! — заревел, увидя нас в кабинете, Барсуков. — Вышли отсюда, оба! Я с вашим братом-журналистом вообще ничего общего не хочу иметь!

— Послушайте, — жестко заговорил Седой, — я с вами не о вашем здоровье пришел говорить. Если вы сами не сознаете важности создавшейся ситуации, то я вам готов объяснить. Убит известный журналист Александр Бомберг. На расследование этого преступления брошена масса сил и средств. Неужели вы считаете, что разумно в этих условиях отказаться дать интервью той газете, чей сотрудник погиб? Насколько я знаю, у вашей фирмы были свои отношения с Бомбергом, и простыми они не были.

— Да, не были, — зло произнес директор.

И после некоторого раздумья сделал приглашающий жест рукой.

— Да, у нас были к нему претензии, — сказал он. — Но это не значит, что я не уважал его как журналиста и плохо относился к нему как к человеку.

Тон и поведение Барсукова менялись на глазах. Агрессивный настрой сменился корректностью и, казалось, вот-вот должен был перейти в доброжелательность. Но этого не случилось. Директор подчеркнуто вежливо объяснил:

— Я могу вам сказать следующее. Бомберг выступил в ситуации, сложившейся вокруг приватизации Карповского рынка, на стороне наших конкурентов. Статья, написанная им, создала нам немало сложностей. Но эти сложности можно скорее отнести к сфере имиджевой оценки деятельности нашей компании. Однако я уверен, что Бомберга ввели в заблуждение, подсунув ему факты, не соответствующие действительности. И удивляет, что такой журналист, как Бомберг, не предпринял никаких действий для проверки этих сведений. Хотя для этого достаточно было обратиться к нам, оппонентам. Однако это его выбор, и мы его за это не осуждаем.

— Но, однако же, вы обвинили его в непорядочности и предвзятости, — заметил Седой.

— Я вам еще раз повторяю, — уже более жестко произнес директор, — что одно дело — претензии к Бомбергу как журналисту. Это обычный и даже заурядный процесс ведения споров двумя сторонами. Другое дело — убийство человека. И я категорически против того, чтобы трепали имя нашей фирмы в связи со смертью журналиста. Более того, мы это никому не позволим. Всякий, кто захочет заработать себе авторитет на этом деле, серьезно рискует нарваться на неприятности. В общем, копайте там, где нужно, и не лезьте туда, куда вас не просят.

Концовка речи Барсукова была выдержана в том тоне, в котором начиналась наша беседа. И я понял, что пора закругляться. Видимо, ничего путного мы здесь больше не услышим. И мои мысли тут же подтвердились действиями Барсукова. Он встал и сказал:

— Господа, я считаю оконченным наш разговор. Я сегодня крайне занят.

Седой порывался еще что-то спросить, но я опередил его. Я поднялся с места и сказал:

— Нам действительно пора. Спасибо за беседу.

— Пожалуйста, — раздраженно ответил Барсуков и вызвался нас проводить.

Мы спустились на первый этаж и, пройдя мимо мясных рядов, у входа распрощались с Барсуковым. Скорее всего директор решил все-таки оставить о себе благоприятное впечатление. «С чего бы это?» — подумал я.

Еще несколько минут мы постояли у рынка, ловя машину. Потом погрузились в какую-то старую «Ниву» и поехали в редакцию. Всю дорогу мы молчали, так как обсуждать, собственно говоря, было нечего. Однако, зайдя в нашу комнату в редакции, Седой тут же спросил:

— Ну, что-нибудь уяснил для себя?

— Если откровенно, то ничего, — ответил я. — Думаю, что мы просто зря потратили время. Надо узнать сегодня вечером у Дынина, работают ли менты над этой версией…

Дверь кабинета открылась, и перед нами предстал ответственный секретарь Савраскин.

— Где материал? — спросил он.

— Какой материал? — удивленно взглянул на него Седой. — Я сегодня ничего сдавать не должен.

— Ну, этот материал в медицинскую колонку… Я не знаю, кто из вас его пишет.

Седой вопросительно посмотрел на меня.

— Я еще утром отдал его в набор. Вернее, положил в папку, как мне и сказали, — ответил я.

— А почему после этого не отдали его мне?

— А зачем он тебе должен отдавать? — спросил Седой.

— У нас новый порядок. Теперь все материалы сдаются мне с указанием имени компьютерного файла, обязательно с расширением «txt» и указанием объема в килобайтах.

— Недавно же приняли решение, что все сдается в компьютерном варианте…

— Да, приняли. Но потом отменили, — сказал Савраскин. — Потому что не все работают на компьютере, а пишут вручную или приносят тексты, набранные на машинке. Они постоянно теряются. Поэтому теперь все некомпьютерные материалы должны сдаваться мне.

— Савраскин, ты теперь каждый день технологию менять будешь? — спросил Седой.

— Если этого требуют интересы дела, то буду. И вас об этом не спрошу! — категорически заявил Савраскин. — Вы идите и ищите эту статью где хотите!

Я безропотно поднялся и отправился в секретариат. В папке «В набор» статьи не оказалось. Наборщица, которая обрабатывала мой материал, по каким-то делам отлучилась из редакции. На вопрос: «Где статья?» — вразумительного ответа мне не смог дать никто. Наконец, перерыв все, статью нашли в папке «На корректуру». После чего меня заставили отдать статью корректору, который исправил имевшиеся ошибки и отдал ее мне, чтобы я передал ее наборщице для исправления ошибок в компьютерном варианте. После этого я сообщил о своих действиях Савраскину, который высокомерно заявил мне о том, что с этого момента он держит ситуацию под контролем и что я могу быть свободен. Вернувшись в кабинет к Седому, я выразил удивление, как можно в таком простом действии, как сдача материала в набор, развести столько бюрократии. Седой усмехнулся и ответил мне:

— Как говорит ответственный секретарь Савраскин: «Главное — наладить технологический процесс».

— На сегодня с меня хватит ваших газетных технологий. Пожалуй, я пойду домой.

— Я, наверное, с тобой, — сказал Седой. — Посидим, выпьем пива.

— Хорошая идея, — согласился я.

Мы вышли вдвоем из здания издательства и отправились ко мне домой, попутно зайдя в магазин за пивом. Погода была великолепной, стоял тихий майский вечер. Теплый ветерок обдувал наши лица, когда мы шли по набережной. Каждый из нас нес в руках два пакета с «Хольстеном».

В приподнятом настроении мы вошли в мой подъезд и остановились в ожидании лифта. Поскольку лифт почему-то долго не приезжал, мы решили все же подняться на третий этаж пешком. Не успели подняться по одному из лестничных маршей, как путь нам преградили два здоровенных парня.

Поначалу этой встрече я не придал никакого значения. Парни расступились. Осознал я опасность ситуации, когда сзади глухо вскрикнул Седой. Я развернулся и с удивлением обнаружил, что Седой уже лежит на ступенях, а один из молодчиков лупит его ногами и резиновой дубинкой, которая неожиданно появилась у него в руках. Я перевел взгляд на второго. Детина осклабился, а потом ткнул мне в лицо дубинкой. Перед глазами у меня все поплыло, и я, держась одной рукой за стену, тихо сел на ступеньку лестницы.

Смутно я услышал, что один из молодчиков сказал другому:

— Этому, по-моему, хватит… Толстомордому еще наваливать будем?

Мой обидчик посмотрел на меня и сказал:

— Он какой-то хлипковатый оказался… Такой боров, а свалился от одного удара!

Я проглотил слюну и задал, на мой взгляд, резонный вопрос:

— Ребята, а что вы хотите? У нас только пиво.

— Пиво? — удивленно переглянулись парни.

— Да, пиво… «Хольстен» в банках.

Один из парней взял пакет, достал оттуда банку и открыл ее. Сделав два больших глотка, он передал банку другому и сказал:

— Пиво — это хорошо.

Второй тоже отхлебнул пива и стал поливать остатками стонущего на ступенях Седого.

— Ну что, козлы? — спросил он. — Вы поняли, что вые. ваться нехорошо?

Седой, видимо, не понял, поскольку в ответ обложил бандитов матом. Они снова принялись обрабатывать его ногами уже вдвоем. Я, собрав последние силы, поднялся и налег на одного из них. Однако бандит сильно ударил меня локтем в бок. У меня перехватило дыхание, и я медленно сполз вниз. После этого получил еще несколько ударов и скрючился на полу рядом с Седым. Бандиты все же старались не особенно. Из их слов и действий можно было предположить, что это скорее всего предупреждение.

— В общем, так, уроды… Пишите там свои писульки о природе и погоде, а куда не надо, свои вонючие носы не суйте. У серьезных людей и без вас забот хватает. В следующий раз мы вам эти дубинки в жопу засунем и через рот вынем.

От побоев мое тело мерзко ныло. Но еще гаже было на душе. Тут мы услышали знакомый суровый голос:

— Так… Что здесь происходит?

И после некоторой паузы:

— Что это, бл. дь, за бардак?!

Я поймал себя на мысли, что очень давно не радовался этому голосу. В какой-то момент мне даже показалось, что это самый родной и дорогой для меня голос во всей Вселенной. Я приподнял голову и сквозь туман разглядел стоящего на лестнице внизу своего приятеля Дмитрия Дынина.

Бандиты окинули Дынина скептическими взглядами и спросили:

— А тебе что, п. дюк лысый, надо? Вали отсюда, пока мы из твоей лысины жопу не сделали!

Оба молодчика угрожающе надвинулись на Дынина. Но наш славный воин не растерялся и быстренько сунул руку в карман. В момент, когда головорезы приблизились к нему, он, словно бабочку, выхватил из кармана свое милицейское удостоверение и изящным движением раскрыл его.

— Капитан милиции Дынин. Бр-росить оружие, р-руки на затылок! — раздался громоподобный голос неутомимого борца с преступностью.

В подтверждение своих слов Дынин добавил:

— Потом будет хуже…

Молодые люди, видимо, не очень любили милицию и пиетета перед ней не испытывали. Поначалу они тупо смотрели на удостоверение Дынина, потом переглянулись, и один из них сказал другому:

— Только мента нам не хватало.

— Может, его замочить? — спросил второй.

— Другого шанса не остается, — резюмировал первый.

Похоже, последние слова произвели на Дынина сильное впечатление. Резвость и сноровка, которые проявил мой любимый капитан милиции, оказались не хуже, чем у героев американских боевиков. Дынин мгновенно въехал коленкой между ног одному из людей, которые столь бесцеремонно рассуждали о его жизни и смерти, оттолкнул другого и, засунув руку в карман пиджака, с такой силой рванул оттуда пистолет, что порвалась подкладка. Заметив пистолет, активность проявили уже бандиты. Один, который съежился после удара в самое болезненное мужское место, с низкого старта устремился к выходу из подъезда. Вслед за ним, пытаясь обойти Дынина с другой стороны, пустился в бегство другой. Ему повезло гораздо меньше, так как очухавшийся Седой выставил вперед ногу и ступней, словно крюком, уцепился за ногу убегавшего. Парень оступился и, взмахнув руками, полетел прямо на Дынина. Тот сделал шаг в сторону, и молодчик, рухнув лицом на лестницу, заскользил по ней вниз, как по гладильной доске. Скатившись, он, видимо, потерял сознание от удара и затих. Дынину не составило особого труда спуститься вниз и надеть на него наручники.

После этого Дынин поднялся к нам и спросил:

— За что это они вас так отделали?

— Жизни учили, — сплюнул кровавой слюной Седой.

— Как это? — не понял Дынин. — Деньги, что ли, отнять хотели?

— Если бы так, — подал голос я, — мы бы сами отдали…

— В этом плане они ограничились только банкой пива, — сказал Седой.

— Они чего… просто дурковали, что ли? — продолжил допрос Дынин. — Вот с-суки! Ну ничего, они у меня в отделе подуркуют, я им обоим член на кулак намотаю!

В этот момент задержанный бандит застонал.

— Дим, похоже, он не очень радуется этой перспективе, — заметил Седой.

— Однако морду пощупать ему будет нелишне хотя бы для того, чтобы узнать, кто их послал, — сказал я.

— Кто послал? Куда послал? — снова удивленно заговорил Дынин.

— Послал нас предупредить, чтобы мы не лезли куда не надо.

— Так это что, заказное убийство, что ли? — вытаращил глаза Дынин.

— Не совсем, — ответил я, — иначе бы мы не разговаривали сейчас с тобой…

— Так… — сквозь зубы произнес Дынин, уже не слушая меня. — Ну, с киллерами у нас особый разговор. В общем, слушай мою команду! Берем этого козла, тащим к Володьке на хату и щемим его на х..!

Дынин сжал кулаки и отправился к арестованному. Он не захотел тащить бандита на себе, поэтому вызвал лифт. Погрузившись туда, мы, наконец, добрались со второго этажа на третий, где и располагалась моя квартира.

Несмотря на то, что было еще не очень поздно, за все время, пока разворачивались и сворачивались события, у нас в подъезде никто из соседей не появился. Может быть, они и появились, но, заметив что-то неладное, благополучно ретировались. Однако, когда двери лифта открылись на третьем этаже, мы тут же наткнулись на моего соседа Николая. При виде нашей избитой компании глаза его расширились, рот раскрылся, и из него выпала зажженная сигарета. Я вежливо поздоровался, прикладывая при этом платок к ссадинам на лице. Николай рефлекторно кивнул мне, не отрывая своего взгляда от арестованного в наручниках, которого Дынин, после того как я открыл дверь, грубо впихнул в мою квартиру. Перед тем как закрыть дверь, я повернулся к Николаю и попытался объяснить ему ситуацию:

— Мы с ребятами тут просто выпили немножко… Ну, и вообще…

Николай понимающе закивал головой и, погрузившись в лифт, быстренько уехал.

Дынин попер бандита прямо в ванную и, открыв кран, подставил под холодную воду его голову. Тот сначала не проявил никакого интереса к этому, потом стал мычать и брыкаться. Дынин, решив, что реабилитация прошла успешно, потащил парня в комнату. Бросив его в кресло, он спросил:

— Ну что, гнида, сразу колоться будешь, или нам с тобой почикаться?

Парень хмуро посмотрел на нас и спросил:

— А что говорить-то? Ну, похулиганили немного… С кем не бывает?!

— То, что вы, мягко говоря, похулиганили, мы и сами догадываемся, — произнес Седой, прикладывая пакет со льдом к своей голове. — Мы тебя, мальчик, спрашиваем, кто из взрослых тебя, маленького, надоумил на такие подвиги…

— Как это — из взрослых? — обиженно заговорил парень. — Никто… Мы сами тут это…

— Ага, понятно, — сказал Седой. — Дынин, с ним придется почикаться.

Дынин тут же вскочил и, наклонившись над парнем, заорал ему в морду:

— Говори, зараза, кто заказчиком был! А то я твои яйца в блины превращу!

— Не знаю я ничего, — испуганно заговорил парень. — Ну, похулиганили.

Дынин разогнулся и, держа руки в карманах, засопел, глядя налившимися кровью глазами на задержанного.

— Вовк, у тебя тиски есть? — спросил он.

— Тиски? Какие?

— Лучше столярные.

Я подумал и ответил:

— Есть.

— Неси! — произнес Дынин, как обрубил.

Я отправился в кладовку на поиски инструмента, который у меня когда-то был. Вернулся с маленькими бытовыми тисочками, в которых можно было обтачивать лишь мелкие предметы. Дынин со скептическим видом принял у меня из рук тиски и произнес:

— На них серьезные дела не сделаешь… Но ничего, я и этими зажму…

И с плотоядной улыбкой скомандовал:

— Седой! Расстегни ему ширинку и вынь на свет Божий все его великолепие. Пусть человек посмотрит на это в последний раз!

— Э!.. Мужики!.. Вы… это!.. Вы не имеете права! — с расширившимися от ужаса глазами заговорил задержанный.

Рука Седого тем временем потянулась к ширинке и медленно повела молнию вниз. Дынин активно работал ключом, раздвигающим тиски.

— Вовк, принеси на всякий случай пластырь, рот заклеить, чтобы он не орал, — сказал он.

— По-мо-ги-те! — заорал во всю глотку парень.

Седой, тут же бросив ширинку, закрыл ему рот ладонью.

— Фамилия… Кто послал… — тихо проговорил он и убрал ладонь.

— Наш директор… Барсуков.

— Директор? Директор чего? — спросил Дынин.

— Директор Карповского рынка Барсуков, — пояснил я Дынину и тут же спросил у задержанного: — Ты работаешь у него? Кем?

— Мясником, — ответил парень.

— Так вот почему эта сволочь повела нас мимо мясных рядов! — сказал я. — Чтобы своим мясникам показать нас как разделочные туши.

— Вот сука! — сказал Седой. — Мы-то, дураки, подумали, что он вежливым себя показать хочет.

— Что он вам говорил, когда посылал на это дело? — спросил я.

— Сказал, что эти двое лезут не в свои дела и хотят нас подставить, поэтому их надо проучить на всякий случай, чтобы они знали, с кем имеют дело, — ответил парень.

— О деталях он не распространялся? Каким образом мы можем его подставить?

— Нет, ничего такого он не говорил. Просто сказал, что вы готовите для него какую-то ловушку…

— Твой напарник тоже мясником работает?

— Да, — буркнул тот.

— Как вы вычислили, где мы живем?

— Барсуков послал за вами одного парнишку — проследить. А сам по вашим фамилиям через справочную нашел адреса. Сначала мы вас около издательства пасли, а потом за вами потихоньку на машине поехали. Когда поняли, что вы идете сюда, решили опередить вас и встретить в подъезде. Выяснили, что живете вы на третьем этаже. Ну и решили, что вы пешком пойдете. На всякий случай встали на втором этаже, чтобы успели догнать, если вы поедете на лифте.

— Так… Все ясно, — сказал Дынин. — Надо его оформлять. Седой, застегни ему ширинку, а то ребята из опергруппы подумают, что мы тут гомики какие-нибудь…

Дынин позвонил в милицию и, объяснив ситуацию, вызвал оперативников. Через двадцать минут на пороге моей квартиры появились милиционеры. Они оформили задержание, и Дынин уехал вместе с ними в отдел.

Было уже за полночь, когда мы с Седым прикончили почти все имевшееся у нас пиво. Позвонил Дынин и сообщил, что задержан второй мясник, участвовавший в нападении на нас. Дынин также сообщил, что утром будет готова санкция прокурора на арест директора рынка, так как показаний его мясников для этого вполне достаточно.

Я поблагодарил Дынина за информацию и его помощь в борьбе с преступниками, покушавшимися на наше здоровье. Положив трубку, я рассказал обо всем Седому.

— Интересно будет узнать, — сказал Седой, отхлебывая пиво, — что этот торгаш запоет на допросе. Я так думаю, что следствие нападением на наши личности не ограничится. Наверняка его будут «раскатывать» по делу Бомберга. Похоже, что у следствия появилась серьезная зацепка.

— А ты знаешь, — сказал я после некоторого раздумья, — мне кажется, эта линия все же бесперспективна. Уж слишком все просто получается. Слишком все прямолинейно. Мне почему-то кажется, что Барсуков в убийстве Бомберга не замешан.

— Интересно, что же навело тебя на такую мысль?

— А то, что человек, который это делал, был бы, наверное, более подготовлен ко всему, что за этим последует. В том числе и к нашему визиту. Я думаю, что человек, который заказал убийство, принял бы нас радушно, по максимуму высказывая заинтересованность в раскрытии этого преступления. И уж будь спокоен, он наверняка бы не посылал своих громил, чтобы просто припугнуть нас. Он бы просчитал все наши ходы, определил бы степень опасности, которая от нас может исходить. И, убедившись в этом, послал бы не громил, которые должны были бы пощупать морду, а нормальных киллеров.

— Ну а если предположить, что он просто очень нервничает и готов реагировать на любую, пускай даже малейшую опасность?

— Шансы у этой версии есть, но они невелики, поскольку человек, заказывающий убийство, как правило, просчитывает максимальное количество вариантов развития событий и ведет себя очень осторожно. И уж по крайней мере не будет себя подставлять так глупо подобными грубыми наездами. Потому что он рискует слишком многим. Барсуков же, посылая громил, видимо, не чувствовал такой опасности. Из этого можно сделать вывод, что за ним убийства не числится.

— Ну, может, ты и прав, — согласился Седой. — В любом случае менты получат возможность доложить начальству, что они напали на серьезный след в этом деле. И второе, что для тебя тоже немаловажно, — менты займутся разработкой Барсукова сами, и тебе можно этим и не заниматься. Единственное, что для меня непонятно, — какой версией теперь заняться тебе.

— Это и я бы хотел знать, — вздохнул я.

— Но, в конце концов, решать все тебе. Ты же у нас гениальный сыщик.

Седой взял банку пива и сказал:

— Последняя…

Я резким движением вырвал банку из его рук и сказал:

— Погоди… Ты себе еще купишь, когда домой пойдешь. А эту мне на утро оставим.

— Намек понял. Сваливаю домой.

Седой поднялся, схватил свой пиджак и, пошатываясь, пошел к выходу.

— Завтра увидимся в редакции, коллега, — произнес он, захлопывая дверь.

Я плюхнулся на диван, закрыл глаза и попытался поразмышлять о том, что, собственно, можно еще расследовать. Но, похоже, я уже накачался пивом, прошедший день был насыщен событиями, и еще какими… Я, повернувшись на бок, заснул.

Глава 5

Все мое подсознательное восприятие газетной жизни выразилось в видении огромной комнаты со множеством столов, заставленных компьютерами и телефонами. По этой комнате взад-вперед, как заведенные, бегали люди. Они кричали, сталкивались друг с другом. Кто-то тряс бумагами перед лицом другого, кто-то орал в трубку телефона. Девушки переносили от стола к столу листки с информацией и свежие гранки. Люди постоянно натыкались на какого-то человека, который сидел на полу и работал на переносном компьютере. Двое мужчин разложили на полу только что сверстанные полосы и активно спорили друг с другом, где какая информация должна располагаться.

Я стоял посреди этой ужасающей, нервирующей и одновременно завораживающей круговерти. Во мне постоянно боролись два желания: немедленно покинуть эту вакханалию и, несмотря ни на что, остаться. Побеждало второе, так как интерес ко всему происходящему был гораздо сильнее.

Неожиданно среди тусующейся толпы я заметил сутулого человека в очках, съехавших на нос. В нем я узнал своего нового знакомого, некоего Евгения Чуева. Мое внимание к этой персоне привлекло то, что в руках он держал большой кусок мраморной плиты. Я вгляделся и увидел в верхней части куска плиты надпись, сделанную золотистыми буквами на темной поверхности:

«ЭПИТАФИЯ». ГАЗЕТА ДЛЯ ВЕЧНЫХ ОПТИМИСТОВ.

Кроме того, на доске значительную площадь занимал портрет Александра Бомберга с каким-то текстом, видимо, некрологом.

Чуев смотрелся белой вороной в толпе, так как его из-за подобного оригинального средства массовой информации в руках все старались обходить стороной. Однако он упорно пытался заговорить то с одним, то с другим. Его собеседники понимающе кивали головой, но тут же, ссылаясь на занятость, отходили. Наконец Чуев подошел к креслу, где вальяжно сидела, положив ногу на ногу, Лена Капитонова. Как только Чуев приблизился к ней, Лена выпрямила спину. Она внимательно посмотрела на мраморную плиту, на глазах у нее выступили слезы, которые она протерла платочком. После этого она этим же платочком вытерла плиту и, что-то сказав Чуеву и показав пальцем на наручные часы, вскочила и выбежала из комнаты.

Заметив меня, Чуев направился в мою сторону, скорбно мне улыбаясь. Не знаю почему, но от напряжения я вдруг занервничал, в горле у меня пересохло, и, проглотив ком, я приготовился к чему-то неприятному. Но, однако, Чуев прошел, улыбаясь, мимо меня.

Я обернулся и увидел, что он подошел к столу, где сидела Тамара Тарасова. Я узнал булькающий голос Чуева:

— Томочка, я тут подумал, посоветовался с людьми и решил, что его лучше оставить тебе…

И поставил мраморную плиту ей на стол.

То, что произошло потом, поразило меня. В отличие от всех предыдущих собеседников Чуева, начальник отдела информации Тамара Тарасова не стала от него отбрыкиваться, ссылаясь на нехватку времени и занятость. Она поблагодарила Чуева и с тоской во взоре стала молча смотреть на портрет Бомберга. Она даже не заметила, как Чуев, тихо пятясь, отошел от стола.

Просидев без движения еще минут пять, Тамара наконец закрыла глаза, тяжело вздохнув. Она потерла руками свои виски, после чего раскрыла дверки стоящего рядом со столом шкафа и с некоторым усилием, оторвав плиту от стола, убрала ее в шкаф. После этого она встала и ушла куда-то по своим делам, а я еще долго стоял и смотрел ей вслед. Я думал.

Из этого состояния меня вывел телефонный звонок. В отличие от всех звонков редакции, он был наиболее громким и настойчивым. Я протянул руку к телефону и, подняв трубку, сказал:

— Алле.

В ответ я услышал дынинский голос:

— Вовк! Ну… Ты проснулся, что ли?

Я раскрыл глаза и с удивлением понял, что я проснулся и держу в руках реальную телефонную трубку рядом со своей кроватью и говорю с капитаном милиции Дыниным в реальном мире.

— Кажется, да, — ответил я.

— Вовк, мы с утра сегодня взяли Барсукова. Ты должен прийти вместе с Седым в милицию. Дадите показания как потерпевшие.

— Хорошо, — сказал я. — А сколько времени?

— Восемь тридцать, — по-военному четко произнес Дынин.

Я положил трубку и с огромным усилием воли поднялся. Тело болело от нанесенных мне вчера побоев, во рту ощущалась неимоверная сухость, а голова гудела, как колокол. Я отправился на кухню, достал из холодильника банку пива и серьезно облегчил себе жизнь.

Позавтракав на скорую руку, я направился в редакцию, где в таком же плачевном состоянии застал своего приятеля Леню Борисова по кличке Седой.

— Ну что, ковбой? — спросил Борисов, отрывая седую голову от рук. — Ты еще в седле?

— Куда деваться, — тяжело вздохнув, ответил я. — Жизнь заставляет… Тебе Дынин звонил?

— Звонил, — хмуро сказал Седой. — Опять в ментуру надо идти, показания давать. Он сообщил, что Барсукова уже взяли в оборот и вовсю трясут.

— Ну, тогда поехали, не будем откладывать это дело в долгий ящик.

Подъехав к зданию городской милиции, мы первым делом отыскали Дынина и спросили, что от нас требуется. Он объяснил, что нужно опознать второго нападавшего и подписать все необходимые протоколы, потом отвел нас к следователю Быкову, который занимался этим делом.

После того как с формальностями было покончено, я спросил Быкова, какие показания дал Барсуков.

— Пока все отрицает, — ответил следователь. — Сначала утверждал, что его сотрудники лгут и хотят его подставить. Потом утверждал, что его хочет подставить милиция. Потом дошел до того, что обвинял вас в сговоре с его мясниками. В общем, в голове полная каша, человек явно растерян. Сейчас консультируется со своим адвокатом.

— О деле Бомберга вы пока не говорили? — спросил я.

— Отрицает всякую связь с Бомбергом, говорит, что вы беседовали с ним о состоянии Карповского рынка… Словом, пока не раскололся, но мы работаем, — подытожил Быков.

Мы кивнули следователю и попрощались с ним.

Надо было возвращаться в редакцию. Там мы с Седым быстро узнали, что весть о нападении на нас распространилась по всей редакции и скорее всего по всему Дому. Это во-первых. Во-вторых, нас хотело видеть руководство газеты — и главный редактор Гармошкин, и его заместитель Пыжиков.

Мы пошли сначала в кабинет Гармошкина. Застали его нервно расхаживающим по комнате. Он тряс головой и, видимо, разговаривал сам с собой. Завидев нас, он вытаращился сквозь оправу золотистых очков и спросил:

— Черт возьми, что еще случилось? Почему я ни о чем не знаю, когда должен знать в первую очередь?

Скорее всего это надо было считать не вопросом, а упреком в мой огород.

— Кто, в конце концов, платит вам деньги? — подтвердил мою догадку Гармошкин.

— Во-первых, пока мне еще ничего не заплатили, — резонно заметил я, — а во-вторых, у меня не было возможности сообщить вам какую-либо конкретную информацию. Да и сейчас рассказывать особо не о чем. Могу лишь изложить те факты, которые, думаю, вам уже известны.

— Так, садитесь, — ткнул пальцем в стол Гармошкин, — и быстро все мне рассказывайте.

Мы сели за стол, и я неторопливо поведал главному редактору о том, что с нами случилось. Во время всего моего монолога Гармошкин нервно елозил на стуле, беспрестанно теребил свои и без того торчащие волосы. Потом он несколько секунд поразмышлял и спросил:

— Как вы думаете, это дело имеет перспективы?

— Какое именно?

— Я имею в виду прежде всего дело Барсукова. У вас есть основания предполагать, что он является заказчиком убийства?

— Хотя основания есть, — сказал я, — эта линия не кажется мне перспективной.

И я изложил Гармошкину всю аргументацию, которую вчера уже излагал Седому.

— Никаких фактов, доказывающих причастность Барсукова к убийству Бомберга, не обнаружено. Эпизод с нападением на нас можно рассматривать как банальное запугивание не в меру зарвавшихся журналистов, — резюмировал я. — И, предваряя ваш вопрос, скажу, что расследование надо продолжать, но не по этой версии. Барсуковым занимается милиция.

— Угу, угу, угу, — рассеянно глядя на стол, закивал Гармошкин. — Что ж, в таком случае продолжайте свою работу. Что же касается аванса, — Гармошкин залез в стол и достал оттуда конверт, — то вот пятьсот долларов. Кроме того, завтра вы оба, вместе с Борисовым, получите премиальные за проведенную работу. Можете назвать это материальной помощью. А теперь отправляйтесь к Пыжикову и объясните ему ситуацию. У него есть желание выжать из всего случившегося большой материал.

— А стоит ли торопиться с большим материалом? — спросил я.

— Не знаю, — раздраженно ответил Гармошкин. — Вы ему все объясните, он напишет, потом посмотрим… С сегодняшнего дня он заменяет Бомберга по всем тем вопросам, которые тот раньше курировал.

Мы вышли из кабинета главного редактора и отправились к его заместителю Пыжикову, который занимал небольшую комнату недалеко от туалета. Хозяин кабинета встретил нас сидя за столом, на котором царил образцово-показательный хаос. В нем мог разобраться только человек, который являлся автором этого хаоса. Что он с успехом и демонстрировал, доставая различные нужные бумаги из нагромождения на столе. В момент нашего прихода Пыжиков расчистил небольшое пространство на столе и что-то писал на листке бумаги. Хозяином кабинета был невысокий худой человечек. Черные волосы, черная борода, темные дымчатые очки гармонировали с его простоватым синим свитером, надетым на неброскую рубашку темных тонов. Ворот рубашки был широко расстегнут, — наверное, Пыжиков не любил каких-либо вещей, стесняющих движения.

Мы с Седым без разрешения присели рядом со столом Пыжикова. Седой спросил:

— Ты хотел нас видеть, Сергей Иванович?

Пыжиков бросил на нас задумчивый взгляд из-под очков и произнес каким-то мягким голосом:

— Э-э… Как бы да… Тут как бы поступила информация о том, что вы, э-э… попали в некую критическую ситуацию и в связи с тем событийным рядом, который имеет место быть в последнее время, э-э… есть как бы необходимость придать всему этому идеологическую направленность и персонифицировать в ряд статей на тему о-о-о… Ну, в общем, я бы сформулировал ее как журналисты — расследование — свобода слова — тайны сильных мира сего…

Пыжиков сделал небольшую паузу и с раскрытым ртом, в котором виднелись золотые зубы, посмотрел в окно, чтобы сосредоточиться.

— Видите ли, я хотел бы просто пояснить вам ситуацию, чтобы вы были более адаптированы в ней, — продолжил он. — Раньше всеми подобными материалами занимался Бомберг, но в связи с такими неожиданными трагическими обстоятельствами эти вопросы перешли в мое ведение. И я, несмотря на то, что по-своему уважал Сашу, должен сказать, что мне кардинально не нравилось, что он делал. Все это было, э-э… на мой взгляд, несколько непрофессионально, ужасающе субъективно и односторонне, семантически и стилистически не выверено и, можно сказать, граничило с лубком… Я не говорю о чем-то большем, поскольку для этого необходима уверенность, базирующаяся на-а… жесткой фактологической основе, но всего перечисленного, на мой взгляд, как бы достаточно, чтобы, э-э-э… радикально перестроить работу в этом направлении…

— Сергей Иванович, — перебил его Седой, — ты можешь сказать, чего ты конкретно от нас хочешь?

— Э-э… От вас мне нужна хронология событий, происшедших с вами, мы опубликуем ее в ближайшем же номере, но-о… мы должны изменить стилистику подачи материала в свете той новой концепции, которую я изложил и которую намерен жестко продвигать в дальнейшем.

Я удивился, что вдруг мое терпение лопнуло. Не знаю почему, но этот человек производил на меня гнетущее впечатление. У него было столько противоречивых качеств: подчеркнутая интеллигентность и одновременно дремучесть и чрезмерное самомнение. Кроме всего прочего, сама манера речи Пыжикова действовала на меня усыпляюще. Может быть, отчасти из-за этого я и встрял в разговор.

— Я извиняюсь, конечно, я человек новый в редакции, — оговорился я, — но в силу того, что я имею некое отношение к упоминавшемуся эпизоду, позволю себе высказать свое мнение.

Не знаю почему, но я заговорил в сходной интеллигентной манере Пыжикова.

— Дело в том, что следствие только началось, — продолжил я. — Этот эпизод, как таковой, сложно однозначно расценить в том или ином направлении. Мне кажется, на данном этапе логичнее было бы ограничиться лишь упоминанием самого факта нападения без указания каких-либо причин происшедшего. И уж совершенно точно, что о серии статей говорить еще пока рано.

Пыжиков задумался, глядя на расчищенное на своем столе место для работы. Потом, не подымая глаз, обратился ко мне с вопросом:

— То есть вы э-э… однозначно уверены, что убийца еще не найден и задержание э-э… — тут он запустил руку в кипу бумаг и вынул из нее нужный листок. — Некоего Барсукова не имеет к убийству Бомберга никакого отношения?

Мне захотелось высказаться категорично и я сделал это:

— Если это и имеет отношение к убийству, то весьма косвенное. Подлинные преступники еще не найдены.

— А чем подкреплена ваша уверенность на этот счет? — после некоторой паузы спросил Пыжиков.

Я и тут проявил категоричность и сказал, что предпочел бы не распространяться «на этот счет», поскольку это не более чем мои соображения.

Пыжиков снова сделал паузу и потом со вздохом произнес:

— Что ж, тогда наш разговор можно закончить. Я подумаю над тем, что вы сказали, и приму соответствующее решение, о котором я вас поставлю в известность.

Последнюю начальственную фразу он произнес особенно мягко и даже нежно.

Мы с Седым молча кивнули головой и покинули кабинет заместителя главного редактора, расширившего за последние дни свои полномочия.

Мы вернулись к себе в комнату, и Седой, расположившись в кресле, констатировал:

— Зам умер, да здравствует зам! Ты знаешь, Владимир, я прихожу к выводу, что не знаю людей, которые бы пострадали из-за гибели Бомберга. И вижу достаточно людей, которые после его кончины скорее вздохнули с облегчением.

— Ну, а как же женщины? В конце концов семья?..

— Я не имел в виду его близких, — заметил Седой.

— И все-таки кто-то должен был от этого пострадать, — заявил я. — Понимаешь, я не могу себе представить, что Бомберг жил жизнью, полной опасности и врагов, не подстраховываясь.

— Какую страховку ты имеешь в виду? — спросил меня, недоумевая, Седой.

— Я думаю, что единственной страховкой, которая гарантировала бы ему относительную безопасность, является наличие у него компрометирующих материалов на своих врагов. Именно всплытия подобных материалов они и должны были опасаться после смерти Бомберга, и это тем самым останавливало бы их от решительных действий.

— Насколько мне известно, пока ничего не вскрылось, — сказал Седой.

— Это означает лишь две вещи: или канал раскрытия материалов слишком длинный и сложный, или же архивы лежат где-нибудь, ожидая своего нового владельца.

— Интересно, где же они могут лежать…

— Если бы я это знал, мы сегодня же взяли бы их.

— А кто это мог бы знать в принципе? — спросил меня Седой.

— Не знаю, но думаю, что сами материалы могли бы дать нам серьезные основания для подозрений и поисков подлинного убийцы…

Тут Седой вспомнил, что ему нужно срочно идти по какому-то журналистскому заданию, быстренько собрался, накинул пиджак и покинул редакцию. Я остался в комнате один в глубокой задумчивости. Через некоторое время в кабинет вошла Лена Капитонова.

Завидев меня, она тут же широко заулыбалась.

— Вот он, герой журналистского расследования, борец с рыночной мафией! Зарубцевались ли уже свежие шрамы у воина?

— Нет еще, — ответил я, рефлекторно дотронувшись до пластыря на лбу.

— Ничего, до свадьбы заживет, — успокоила меня Капитонова, плюхнулась в кресло и закурила.

Я еще некоторое время смотрел на нее, потом вдруг произнес:

— Кстати, о свадьбе… Лена, ты не хочешь со мной выпить?

— Выпить? — переспросила она, в ужасе тараща глаза. — Такое предложение! Девушке?! Боже мой, какая дерзость!.. Конечно, хочу…

— В таком случае я угощаю. Пошли!

— А что у нас за повод? — спросила она, когда мы вышли из кабинета.

— Повод у меня почти всегда один — сбросить возникшее напряжение. Все остальное лишь формальности, которые придумывают люди.

— Сбросить напряжение? Ах ты, толстый шалунишка! — игриво подергала бровью эта распутная девчонка, ткнув меня в бок кулаком.

Выйдя на улицу, мы отыскали ближайший бар, в котором я, разменяв сто долларов из своего аванса, заказал мартини. Когда официант принес напиток, я произнес заковыристый тост:

— Выпьем за то, чтобы возникающее напряжение не приводило к взрывам.

Капитонова лукаво улыбнулась мне и осушила свой бокал. В дальнейшем в течение всей нашей беседы Елена опрокинула еще несколько бокалов. Уже после третьего я понял, что этой женщине пить нельзя. Развезло ее достаточно быстро. Она слегка оплыла, расслабленно откинулась на стул. Улыбка на ее лице из благожелательной превратилась в похотливую. Полутьма и тихая музыка в баре этому весьма способствовали. Разговор сам собой зашел на темы, близкие каждому человеку, — о том, какие сволочи были прежние мужчины и женщины и какими лапочками наверняка смогут быть будущие.

Мы опрокинули еще по паре бокалов, когда, наконец, я решил, что довел Капитонову до нужной кондиции. И перешел к делу.

Я сказал:

— Давай честно!..

— Конечно, — тут же мигнула мне глазом Лена. — Лгать такому герою — Боже упаси!

— Ты по Сашке Бомбергу тоскуешь? Вы ведь, говорят, были не просто коллеги, а еще и хорошие друзья.

Капитонова ухмыльнулась, стряхивая пепел с сигареты в пепельницу на столе, и сказала:

— Санечка, в общем-то, был приличный засранец. Как и все мужики, любил в отношениях с женщинами побольше взять и поменьше дать. Хотя, — Елена откинула волосы рукой назад и выпустила струю дыма, — надо отдать ему должное, что он и не старался ничего обещать, ограничиваясь лишь намеками. Ну а поскольку как мужик он был хорош — ничего не могу сказать, — Елена снова улыбнулась и загасила сигарету, — бабам этого хватало… Но, скажу тебе честно: всерьез его никто никогда не любил, отвечая таким образом ему на его же отношение… Ну, может быть, кроме одной. Эта старая дура, похоже, была готова бросить ради него все. Ничего не поделаешь, когда женщине под сорок, ей снова хочется романтики. А Томке уже тридцать семь…

Лена могла бы и не называть имени, я и сам понял, о ком она говорит.

— Но он, даже встречаясь с ней, к нам в общагу регулярно захаживал, — ехидно засмеялась Капитонова и, сделав неловкое движение, уронила фужер на пол.

Я подумал, что нам пора. Отдал подошедшему официанту деньги и, подхватив свою захмелевшую спутницу под руки, вывел ее на свет Божий.

— И куда мы сейчас скачем, Большой Джо? — спросила Капитонова.

— Я думаю, тебе пора домой. Сейчас я поймаю такси и отправлю тебя.

— Как?! — запротестовала Капитонова. — Разве мой сладкий пончик не хочет проводить мамочку до дома и уложить ее в кроватку?

— Я плохо пою колыбельные песни, — ответил я.

— Значит, мне не удастся уснуть, — констатировала Елена, повиснув у меня на плече.

Тут на мое счастье остановилось такси, и я, впихнув упирающуюся Капитонову в машину, заплатил деньги водителю и сказал, чтобы тот немедленно уезжал по адресу, который укажет эта женщина. Как только такси отъехало, я направился обратно в редакцию.

В нашем кабинете я застал не только Борисова, но и Дынина.

— Ты где… ходишь-то? Мы тебя уже час ждем! — воскликнул Дынин.

— А я что, в казарме, что ли? Я работал… — огрызнулся я.

— Помаду с лица вытри, работник! — прокомментировал Седой. — Куда ты дел Капитонову?

— Домой отправил.

— А сам что с ней не отправился? — удивленно поднял брови Седой.

— Потому что мне надо работать! Просто я думаю, что знаю, с кем надо побеседовать из близких к Бомбергу людей.

— Кто же это? — спросил Седой.

— Я уверен, что это твоя коллега Тамара Тарасова.

— Нет, — начал было Седой с неуверенностью в голосе, — это не факт… В принципе, тут говорили, что они… Но дело в том, что Сашка вообще…

— Я знаю, в чем дело, — прервал я его. — Я знаю, что она у него была здесь не одна.

И я пересказал Седому наш разговор с Капитоновой в баре.

— Ты уверен, что разговор с Тарасовой может дать что-нибудь толковое?

— По крайней мере, она может дать хотя бы намек на то, где хранятся архивы Бомберга, — сказал я.

— А как же ты ее собираешься расколоть? — спросил Седой. — Ты хочешь, чтобы она призналась тебе в любовной связи ни с того ни с сего?

— Я сам не знаю как, — признался я. — Но нужно ее убедить.

— Он прав, — категорично заявил Дынин. — Нужно щемить эту мокрощелку. Она нам все расскажет…

— Во-первых, все нам не надо, а во-вторых, ей тридцать семь лет. Она солидная женщина, а не мокрощелка, — возразил Седой.

— Какая разница! Мы эту старую корову так в оборот возьмем!.. — не сдавался Дынин.

— Ну, в общем, это надо делать как можно скорее, — сказал я.

Седой подумал, посмотрел на часы и сказал:

— Время уже позднее, но сейчас узнаем…

Он набрал номер внутреннего телефона и немного погодя сказал в трубку:

— Томка? Это Леонид. Ты еще долго на работе будешь?.. Погоди пока, не уходи, мне с тобой переговорить надо…

Борисов положил трубку, мотнул седой головой и сказал:

— Ну пошли, гестаповцы!

Мы вереницей прошли по коридору и один за другим вошли в комнату, где одиноко сидела Тамара Тарасова. Эта достойная дама наводила марафет на своем лице, держа в одной руке помаду, в другой — зеркальце. Наконец, когда шедший последним Дынин закрыл дверь, она отложила свои аксессуары, скрестила руки на столе и произнесла:

— Боже мой, какие мальчики! У вас такой вид, как будто вы меня насиловать пришли…

— Ты почти угадала, — сказал Седой и, подойдя к двери, защелкнул замок.

— Это что еще за фокусы? — всерьез насторожилась начальница службы информации.

— Тамара, у этих двух господ, — Седой указал на меня и Дынина, — к тебе имеется ряд вопросов. Они сами тебе все объяснят.

— Я вас внимательно слушаю, — холодно произнесла Тамара, окидывая нас с Дыниным еще более холодным взглядом.

Я только раскрыл рот, думая, с чего бы лучше начать, как меня опередил Дынин. Он подошел к столу и оперся о него сжатыми в кулаки руками.

— В общем, так, — костяшки его пальцев побелели. — В общем, мне надо, чтобы вы все подробно рассказали о вашей связи с убитым Бомбергом. И чем откровеннее вы будете, тем лучше вам будет в дальнейшем.

Глаза Тамары округлились от удивления, а рот раскрылся. Она откинулась на стул, посмотрела на Седого и спросила:

— Он что, дурак? Может быть, вам еще рассказать о своем первом сексуальном опыте? Милый, не красней так… А то у тебя на лысине скоро можно будет яичницу жарить. Если у тебя проблемы с сексом, то купи литературу, а лучше всего сними девочку, она тебе все расскажет.

— Гр-ражданка Тар-расова, что вы себе позволяете?! — грохнул по столу кулаком Дынин. — С капитаном милиции!

— Нет, ну я не могу! — всплеснула руками Тарасова. — Этот идиот с таким апломбом произносит свое звание, как будто он генерал…

— Тома, он действительно мент и занимается этим делом, — попытался снизить накал страстей Седой.

Однако это только подхлестнуло Тарасову.

— А ты-то что поддакиваешь ему?! Сволочь ты, Ленька, не ожидала я от тебя такого!

— А я что?.. — начал было Седой.

— Как что?! Припер ко мне каких-то идиотов, которые задают вопросы, как будто они из сумасшедшего дома сбежали.

— Сейчас не скажешь, так у меня в отделе как миленькая соловьем запоешь… — снова грохнул кулаком по столу Дынин.

— Нет, ну вы посмотрите на него!! Этот лысый сейчас мне здесь всю мебель на куски покрошит…

Я понял, что мне пора вмешаться.

— Тамара, все дело в том, что я и капитан милиции Дынин действительно занимаемся расследованием убийства Бомберга, — спокойно сказал я. — Разница между нами лишь в том, что он занимается этим официально, я же — как частное лицо. Именно это и является целью моего пребывания в редакции. Все остальное — не более чем прикрытие. Поскольку ваша связь с Бомбергом является очевиднейшим фактом…

— Да кто вам сказал?! — возмущенно перебила меня Тарасова. — Никогда в жизни не имела с ним ничего, кроме служебных отношений.

Нервное напряжение явно сказывалось на Тамаре, она вся задергалась, на лбу выступили капельки пота. Она ухватилась за блузку двумя руками и активно затрясла ей, чтобы хоть как-то охладить свое дородное тело. Ей стало явно жарко в этом помещении.

— Это ложь! Наглая ложь! — выкрикнула она.

Однако по ее виду можно было судить, что это далеко не так.

— Тамара, — терпеливо продолжил я. — Дайте мне пять минут, я вам все объясню… Убийство Александра Бомберга получило немалый резонанс в городе. На расследование брошены крупные силы. Не мне вам объяснять, что милиция роет сразу по нескольким направлениям, цепляясь за любую мелочь. Один человек уже арестован. Уверяю вас, что это не последний арест. Любой, кто будет препятствовать следствию или что-то скрывать, рискует получить огромные неприятности. То, о чем мы с вами говорим, станет рано или поздно очевидно для следствия. И тогда за вас возьмутся вполне официально, и огласки уже точно не избежать. Мы же предлагаем вам вариант добровольной помощи следствию. Все, что вы расскажете, останется между нами. Нам нужна всего лишь информация…

— А я говорю, что мне нечего бояться! — продолжала упорствовать Тарасова.

Она снова оттопырила пальцами блузку от своей пышной груди и стала задувать туда воздух.

— Слушай, ты тоже не хорохорься! Один твой муженек Костенька, еще тот блюститель нравственности, устраивал здесь, как минимум, пару скандалов, — заметил Седой.

— Не трогай Костю! — прекратила бурю за пазухой Тамара.

— Я думаю, что, когда он обо всем узнает, он сам тебя тронет!.. Господа! — патетически воскликнул Седой, обращаясь к нам с Дыниным. — Традиция замерять ноги сотрудницам нашей редакции под Новый год закончилась потому, что победительница конкурса Тамара Тарасова поделилась с мужем своими успехами, сообщив, что третий год подряд у нее самые длинные ноги в редакции. По крайней мере, швабра нашей уборщицы, с помощью которой производили эти замеры, показала именно такие результаты. Костя настолько был вдохновлен этой информацией, что чуть не набил морду тогдашнему редактору, после чего эту народную забаву прекратили.

— Да пошел ты… — огрызнулась Тарасова. — Еще раз говорю, чтобы ты не привлекал к этому делу Костю.

— Мы бы рады, но менты сами его притянут, когда узнают о вашей связи с Бомбергом, — сказал Седой.

— Да, он будет одним из подозреваемых, — согласился я. — Окажите помощь следствию, и я уверяю вас, что забытым это не останется.

— В чем, черт возьми, я могу вам помочь? Сообщить, что мы трахались с Сашкой Бомбергом? Да пожалуйста, если вам это нужно… — нервно сказала Тамара.

— Не только, — возразил я. — Этот факт и так был ясен. Нас интересует прежде всего место, где Бомберг хранил свой архив. В его существовании мы практически не сомневаемся. Я думаю, что вы, как человек наиболее близкий к нему в последнее время, можете пролить на это хоть какой-то свет.

— Вы что, рехнулись совсем, что ли? — вытаращилась на нас Тарасова. — Откуда я могу это знать? Александр был таким человеком, который своей родной маме не доверял. Как же, рассказал бы он мне!

— Но какие-то предположения вы можете сделать? Где это может быть: дом, гараж, тайная квартира, погреб в конце концов?

— Не знаю, не было у него ни гаража, ни погреба. Машину он на стоянке всегда ставил.

— А дома такие вещи он мог хранить?

— Не знаю.

Тамара достала платок и начала вытирать пот со лба. Я помолчал несколько секунд и спросил:

— Где проходили ваши свидания?

— А это еще зачем? Вы что, как юные следопыты, пойдете по местам сексуальной славы?

— Отвечать на поставленный вопрос! — треснул по столу Дынин.

— Послушайте, уберите отсюда этого зверобоя! Он совсем обнаглел! — вскрикнула Тамара.

— Вы совершенно напрасно говорите так о капитане Дынине. В конечном итоге этот милиционер может помочь решить вам ваши проблемы в ходе следствия, если вы в свою очередь поможете нам, — заметил я.

— Господи, какая разница, где?! — раздраженно проговорила после небольшой паузы Тарасова. — Когда у меня, когда у него, иногда у знакомых…

— Каких знакомых?

— Иногда у моих, иногда у его… У меня есть подружка, которая дает мне ключи от своей квартиры, несколько раз Бомберг водил меня к какому-то своему приятелю.

— Какому приятелю? Вы его видели?

— Естественно нет. Он уезжал в командировки, и Александр брал у него ключи.

— Что у него за квартира? Расскажите подробнее об обстановке…

— Обычная однокомнатная квартира холостяка. Старенькая мебель, старенький телевизор, полки с книгами, бумаги какие-то… Компьютер на столе «двести восемьдесят шестой»… Приятель, похоже, какой-то ученый.

— Адрес помните?

— Зачем он вам? Вы еще и за этого человека возьметесь?

— Тамара, это очень важно. Назовите адрес.

— Солоницына, восемнадцать. Пятый этаж, номер квартиры не помню… Дверь налево.

Я задумался на некоторое время. После полуминутного раздумья я хлопнул руками по коленям и резюмировал:

— Ну что ж, наверное, пока все… Попытайтесь вспомнить еще что-нибудь. Если вы нам помогли, то будьте уверены, мы ваши должники… Но я думаю, что вам не следует никому рассказывать о нашей беседе. Никто ни в редакции, ни за ее пределами не должен знать об этом.

— Я все поняла. Только оставьте меня в покое…

…Когда мы уходили, Тамара Тарасова выглядела неважно. Она вся была белая как полотно. «Как запотевший флакон с водкой», — подумал я и одновременно понял, что мне очень хочется выпить.

Глава 6

Покинув кабинет Тарасовой, мы сразу же направились к выходу из здания издательства.

— Я думаю, надо ехать сейчас же, — сказал я.

— А если хозяина нет? — спросил Седой.

— Может быть, это даже и хорошо. Обойдемся без него.

— Да вы что, мужики?! — остановился Дынин. — Я не могу нарушать закон.

— Закон точно нарушим мы с Седым, если полезем туда без тебя, — ответил я. — А если с тобой — еще можно выкрутиться. Скажешь, что на улице подбежала женщина и сказала, что в этой квартире убивают…

— Да? — недоверчиво спросил Дынин.

— Так, не хрена думать! — категорично заявил Седой и стал ловить такси.

— Подожди, давай сперва купим пива, — вставил я и направился к ближайшему ларьку…

…Примерно через полчаса мы подъехали к панельной пятиэтажке. Поднявшись на пятый этаж, мы подошли к нужной двери.

— Ну, с Богом, — со вздохом сказал я и нажал на кнопку звонка. Реакции не последовало никакой. Я еще несколько раз позвонил в течение пяти минут. Результат был таким же. Чтобы убедиться окончательно, мы спустились на улицу и посмотрели на окна квартиры. Они были темны.

— Чего делать будем? — спросил меня Дынин.

Вместо того чтобы ему ответить, я спросил Борисова:

— Седой, ты нынче в форме?

— Сейчас посмотрим, — ответил Седой, доставая из кармана перочинный нож.

Мы снова поднялись на пятый этаж, и Седой стал аккуратно ковыряться с замком. То ли замок оказался не так прост, то ли Седой был все-таки не в форме, но дверь мы открыли лишь спустя полчаса. Замок щелкнул, и дверь открылась.

Мы вошли внутрь, закрыли за собой дверь и включили свет. Мы находились в маленькой прихожей, из которой одна дверь вела в совмещенный санузел, другая — в достаточно просторную комнату. Она полностью соответствовала тому описанию, которое дала нам Тарасова. Небольшая площадь, старенькая мебель… Диван-экспрессо, платяной шкаф, тумбочка, на которой стоял черно-белый «Рекорд»… В углу у окна стояли два больших шкафа, заваленные всевозможными книгами и папками с бумагами. Между шкафами находился стол, на котором стоял компьютер. Под столом я разглядел черный металлический ящик не слишком большого размера.

— Не будем терять времени, — сказал я. — Седой, займись ящиком. Дынин, вперед на папки! Я займусь компьютером.

Я включил компьютер и стал шарить по различным директориям, открывшимся мне на экране. С самого начала я понял, что компьютер принадлежал Бомбергу. Поначалу мне попадались различные его статьи и заметки, многие из которых были знакомы по газетной подшивке. Наконец я наткнулся на директорию, которая носила название «DOKUMENT». Однако войти в нее я не смог. Она была закрыта.

— Черт! — выругался я.

— Что такое? — спросил Седой.

— Похоже, здесь нужен пароль. Ты можешь что-нибудь сделать?

— Сейчас попробуем. Вообще-то я не профессионал, так, наблатыкался за время работы…

Борисов сел за компьютер и стал набирать какие-то команды.

— Интересно, а телефон здесь есть? — спросил он спустя пятнадцать минут.

— Есть, — ответил я, глядя на телефон, стоящий на тумбочке у дивана.

— Кира! — сказал Седой, набрав номер. — У меня к тебе необычная просьба. Приятель запаролировал директорию в моем компьютере, пошутил, гад… Нет, привезти я его к тебе не могу. Попробуй мне помочь по телефону.

Седой сел к компьютеру и стал выслушивать чьи-то советы. Еще минут двадцать он продолжал изображать начинающего хакера, и, к великому нашему удовлетворению, в конце концов добился успеха. Пароль был снят, и мы вошли в директорию. Одного взгляда на открывшиеся перед нашими глазами субдиректории было достаточно, чтобы понять, что удача улыбнулась нам.

Субдиректорий было достаточно много, и их названия говорили сами за себя. Это были фамилии известных людей и названия организаций, на которых, видимо, Бомбергом собирался материал. Внутри субдиректорий было несколько файлов, содержащих в себе список документов, касающихся деятельности того или иного лица или организации. В частности, в файле под названием «brig» значился список договоров и соглашений, заключенных компанией «Бриг» с пометками Бомберга, говорящими об их незаконности. Причем каждый файл соответствовал одному какому-нибудь делу.

Полистав еще некоторое время файлы, я был удивлен тем, что Бомберг не просто собирал информацию о каком-то конкретном человеке или структуре, о которых он писал впоследствии статьи, а уделял внимание еще и их конкурентам. Их сторону он нередко принимал в своих статьях. Так, помимо информации о «Бриге», в компьютере содержались обширные сведения о деятельности компании «Визарис».

Просмотрев директорию за директорией, я понял, что в компьютере содержались лишь списки тех документов, которые имелись у Бомберга. Сами документы хранились где-то еще.

— Ну что, господа? Как обстоят дела? — спросил я Седого и Дынина.

Борисов в этот момент закончил возиться с замком несгораемого шкафчика, который стоял под столом, и начал вынимать оттуда папки с документами. Дынин сообщил, что в папках он обнаружил какие-то договора, накладные, копии банковских платежек и сказал, что он мало в этом во всем понимает. Выслушав Дынина, я обратил свое внимание на содержимое ящика. Кроме папок с бумагами, Седой вынул оттуда специальную коробку, где хранились пара видеокассет и несколько аудиокассет.

В папках я обнаружил, кроме документов, еще и фотографии. Взглянув на них, я понял, что в сейфе Бомберг хранил материал, который можно было назвать суперкомпроматом. На них были изображены различного уровня чиновники, которых я смутно знал по телевизионным выпускам новостей, и еще какие-то люди.

— Дынин, Седой, вы знаете этих людей? — спросил я.

Капитан милиции долго морщил лоб и сказал:

— Знаю… Вот это, — он указал на одного из сидящих за столом на фотографии, — Купа, один из авторитетов. Мы его посадили недавно за хранение наркоты. А вот это Гиви, глава грузинской криминальной общины.

— Интересно, — сказал Седой. — Рядом с ним вице-мэр сидит. Похоже, снимок сделали скрытой камерой, следов вспышки не видно…

— Жаль, нет видика, а то посмотрели бы видеокассеты, — сказал я.

— Ты мне скажи, что мы будем делать с этим компроматом, — спросил Седой.

— Да, — поддакнул Дынин. — Я что, всю ночь должен эти бумажки разбирать? Все равно в них ни хрена не понимаю!

«Действительно», — подумал я. Мы и не ставили целью использовать этот компромат по назначению. Нам эти материалы нужны как помощь в расследовании убийства.

— В общем, так, давайте отсюда сматываться, — подытожил я. — Седой, возьми все дискеты, которые здесь есть, и спиши на них директории с документами. Дмитрий, найди какие-нибудь пакеты и все содержимое металлического ящика, — в том, что это был спецархив, я не сомневался, — клади туда… Едем ко мне, там во всем разберемся.

Дынин с Седым стали выполнять мои команды. Дынин нашел большой пластиковый пакет и стал запихивать туда бумажки. Седой уселся за компьютером и активно начал переписывать на дискеты файлы с бомберговского компьютера. Я же решил воспользоваться передышкой и вскрыл банку с пивом. Было о чем подумать. Как таковой, архив вряд ли мог дать мне прямую наводку в расследовании, однако ключ в нем должен быть несомненно.

Я не успел покончить с банкой пива, как мои помощники доложили мне о том, что все готово.

— Пошли, нам предстоит перекопать всю эту гору информации, чтобы можно было делать какие-то выводы, — сказал я.

Мы, по максимуму соблюдая осторожность, вышли из квартиры, и Седой аккуратно защелкнул дверь. По пути мы решили заехать к Седому, чтобы захватить имеющийся у него переносной компьютер-ноутбук. Добравшись наконец в полночь ко мне домой, мы с Седым отправили Дынина на кухню готовить еду, а сами принялись распаковывать привезенное.

Борисов быстро очистил место на винчестере своего компьютера и переписал туда с дискет все привезенные файлы. Я разложил папки с бумагами на письменном столе. Дынин вошел в комнату со сковородой — уже пожарил яичницу с колбасой.

— Пора посмотреть видик, — сказал Седой, который к тому моменту уже закончил все компьютерные операции. Он подошел к видеомагнитофону и засунул туда кассету.

Я поднес ко рту вилку с куском яичницы, и в этот момент на экране крупным планом возникла голая задница. Послышались пьяные возгласы и плеск воды. Через несколько секунд задница стала удаляться от нас, и мы увидели, что она принадлежит молодой женщине. Она подошла к краю бассейна и плюхнулась в воду.

Сразу предстала полная картина происходящего. Судя по кафельным стенам, фильм снимался в бане. В бассейне в этот момент находилось еще несколько человек, как мужчин, так и женщин. Все они были абсолютно голые. Среди плескающихся я стал узнавать лица, виденные мною на фотографиях.

Мы прогнали пленку в ускоренном режиме до конца. Кроме бассейна, скрытая камера работала в комнатах отдыха и предбаннике, где один из мужчин занимался сексом с одной из женщин. Скорее всего это были проститутки.

Мы пережевывали яичницу, запивали ее пивом и смотрели, как на экране полный мужчина в летах елозил по проститутке, издавая при этом звуки, свидетельствующие о напряженности его труда. Наконец мне это наскучило, и я попросил Дынина сменить кассету.

— Наверняка еще одна порнуха, — сказал Седой, ставя банку с пивом на стол.

Однако другая кассета была менее зрелищна, так как кто-то снял застолье в каком-то ресторане. Там были те же действующие лица, что и на первой кассете. Вероятно, люди сначала посидели, выпили, а потом отправились на помывку, не забыв при этом захватить девочек.

— Седой, — спросил я жующего Борисова, — этот полный мужчина является вице-мэром?

— Да, фамилия его Шелестюк. Его же ты видел в бане сопящем на бабе.

— А что за люди вокруг него?

— Один, кажется, предприниматель. Другой, судя по рассказам Дынина, — уголовник. Нормальная компания в современном обществе… Деловые люди, — резюмировал Седой.

— Как ты думаешь, какие между ними могут быть дела? — спросил я.

— Как это какие? — удивился Седой. — Деньги делают.

— А кто мог заснять?

— Кто угодно. Врагов у этих людей больше чем достаточно. Но, как правило, это делает тот, кому подобная огласка не причинит особого вреда. Те же уголовники, наверное, и засняли. Им-то все равно, с кем в бане мыться.

— А что на аудиокассетах? — спросил Дынин.

Следующие два часа мы посвятили прослушиванию четырех кассет, на которых были записаны разговоры Бомберга с различными людьми. На кассетах были написаны их имена и фамилии. Большинство записей было сделано с целью зафиксировать угрозы в адрес Бомберга, звучавшие из тех или иных уст. В отдельных случаях это удалось сделать очень хорошо. Какой-то человек, должность которого не была указана, угрожал журналисту весьма открыто. Судя по лексике и манере разговора, этот мужчина явно принадлежал к уголовному миру. Вместе с тем я обратил внимание на то, что все записи были сделаны достаточно давно. Самая свежая из этих записей датировалась июнем позапрошлого года. Видимо, позже общающиеся с Бомбергом люди уже были наслышаны о его манере вести диалог с потайным диктофоном и не поддавались на эту уловку.

— Та-ак, — зевая, протянул Дынин. — Я больше не могу. Хочу спать. Пойду домой.

Седой никак не отреагировал на это высказывание, поскольку уже спал в кресле. Я выключил магнитофон, закрыл за Дыниным дверь и отправился в ванную. Там, приняв холодный душ, я тщательно обтерся полотенцем, после чего, прихватив несколько банок пива, уселся за компьютер. Сидя за ним, я и встретил рассвет.

В общей сложности я провел за компьютером часа четыре, и сам не заметил, как заснул. Меня разбудил Седой, уже умытый и побритый.

— Доброе утро, архивариус, — поприветствовал он меня. — На плите горячий кофе, на столе есть кое-что пожрать. А я, пожалуй, пошел. Увидимся в редакции.

Я молча кивнул головой и снова закрыл глаза. Однако дрема продолжалась недолго. Я встал, позавтракал и, переодевшись в свежую рубашку и костюм, отправился в издательство. Я прогулялся пешком, выпив по дороге банку джина с тоником.

Поднявшись на шестой этаж и зайдя в нашу комнату, я обнаружил, что ни Борисов, ни Капитонова на работу еще не пришли. У меня было, таким образом, некоторое количество времени, чтобы в одиночестве посидеть, покурить и подумать о своих дальнейших действиях. Однако ничего путного, кроме того, что я решил ночью, в голову мне не приходило.

Мои размышления прервал приход Седого.

— Давно ты здесь? — буркнул он, плюхаясь на свой стул.

— Нет, не очень.

— Каковы плоды твоего ночного сидения за компьютером?

— Я долго копался в файлах, пытаясь найти сколь либо серьезные зацепки или, как бы это правильнее выразиться, ключ к тому, в каком направлении двигаться дальше. А отработать все направления, в которых собирал информацию Бомберг, я не смогу чисто физически. Их слишком много. С другой стороны, не во всех случаях есть серьезные основания предполагать возможность убийства — компромат слишком мелок по масштабам и не носит уголовный характер. В конце концов я решил, что надо работать над вариантом, компромат на который наиболее обширно представлен. А здесь несомненным лидером является человек, которого мы вчера наблюдали на видеокассете — вице-мэр Шелестюк. Его персоне уделяется наибольшее внимание в архиве Бомберга. Под него Бомберг начал копать еще несколько лет назад. Материал, собранный на этого человека, если его запустить в дело, наверняка может привести к концу его карьеры как чиновника, а может быть, даже и к открытию уголовного дела.

— Все, что ты говоришь, очень интересно, — сказал Седой. — Я знаю, что Бомберг регулярно бывал в мэрии и общался с господином Шелестюком. Некоторые поговаривали даже об их дружеских отношениях. Кто бы мог подумать, что они жили, как змея с черепахой. Змея плывет на черепахе. Сброшу — укусит, думает одна. Укушу — сбросит, думает другая.

— Похоже, это реалии нашей жизни. По крайней мере, среди тех людей, которые причисляют себя или хотят быть причисленными к так называемой элите общества, — сказал я. — Однако шансы есть и играть можно.

— Я не очень понимаю, каким образом ты собираешься работать в этом направлении…

— Я хочу встретиться с этим человеком.

— Какой в этом смысл? — удивился Седой. — Ты попросишь его сознаться в том, что он нехороший мальчишка и кинул бомбу в Бомберга?

— Нет, я прежде всего хочу получить информацию. И хочу узнать его реакцию.

— Один раз мы уже выясняли реакцию базарного директора, — ехидно заметил Седой. — Она оказалась весьма быстрой — нам в этот же день набили морду.

— В этот раз такого получиться не должно.

— Это почему?

— Потому что я пойду не с пустыми руками. В моих руках — компромат.

Седой надолго задумался, крутя авторучку на столе.

— В конце концов, логика какая-то есть, — наконец произнес он. — Помощь нужна?

— Нужна. Первое. Необходимо изготовить копии компрометирующих материалов. Второе. Надо, чтобы ты спрятал бомберговский архив в укромном месте. Но со мной ты идти не должен.

— Хорошо. Это вполне выполнимо.

В этот момент в комнату влетела Капитонова.

— Что, орлы? — с порога спросила она. — Зализали раны от бандитских пуль?

Седой скептически оглядел Елену и спросил:

— А ты что такая веселая? Уже опохмелилась, что ли, после вчерашнего?

— С какой это стати? — гордо подняла голову Капитонова. — Я вчера почти что не пила.

Меня несколько покоробило от этого заявления, поскольку я помнил, в каком состоянии сажал Елену в такси.

— Кстати, я в коридоре встретила Гармошкина, он просит, чтобы вы к нему зашли, — перевела разговор на другую тему Капитонова. — Ленечка, ты не скажешь мне, почему это наш главный так полюбил Вовочку? Какая плотная опека для нового сотрудника!

— Это ты у Гармошкина спроси, — ответил Седой. — Нам прямо сейчас идти?

— Можете чуть попозже. Сейчас там Пыжиков с Кострюковым.

— Что они там делают? — хмуро спросил Седой.

Капитонова сделала неопределенный жест рукой и сказала:

— Власть, наверное, делят. Пыжиков хочет мести по-своему, Кострюков — по-своему, а у Гармошкина — свое видение… Но если за первыми двумя стоит какой-то авторитет в газетном мире, то у Гармошкина его нет.

— А в чем конкретно проблема-то заключается? — спросил я у Капитоновой.

— Вчера Пыжиков снял несколько статей из номера, преимущественно по экономической тематике. Кострюкову это не понравилось.

— А причем здесь Кострюков? Он что, влияет на политику газеты?

— Он влияет на экономику газеты, — ответил Седой.

— А причем здесь статьи? Это же теперь прерогатива Пыжикова, — заметил я.

— Ну да, — сказала Капитонова, развалившись на своем стуле. — Вчера на планерке Пыжиков в своей манере заявил, что у газеты должно быть новое выражение лица — более интеллигентное. И что по его концепции большее внимание должно уделяться гуманитарным вопросам, и что он хочет делать такую газету, за которую ему не будет стыдно. И снял две статьи о внедрении каких-то новых технологических линий в каком-то ТОО или АО…

— А за эти статьи наверняка уже забашляли, — подхватил слова Капитоновой Борисов.

— Как это забашляли? — спросил я.

— Я уж не знаю, как, но наверняка заплатили. Каким образом — это вопрос Кострюкова.

— А зачем платить?

— Как ты думаешь, на что может жить газета? — ответил вопросом на вопрос Седой.

— Ну, на выручку от реализации, наверное…

Капитонова с Седым засмеялись.

— Это не окупит и трети затрат на выпуск газеты.

— Ну, а реклама?

— Реклама — это серьезно, — согласился Седой. — Но это в лучшем случае окупает все затраты. А чтобы хлеб был еще и с маслом, нужны дополнительные прибыли. А реклама может быть разная: скрытая и открытая. Если газета пишет, что в таком-то ТОО ввели в действие замечательную технологическую линию, то газета от этой фирмы получает потом в подарок несколько новых компьютеров или фирма оплачивает аренду какого-нибудь помещения или транспортного средства, которыми пользуется газета. В конце концов, просто перевести спонсорскую помощь на счет газеты. Администрация иногда нам что-то подкидывает. Вот так и живем…

— Да уж, — сказала Капитонова. — И вот тут появляется Пыжиков с желанием сделать газете новое лицо. И ему наплевать, что это все может стоить газете больших денег…

— Спасибо, что просветили. Пошли, нас, наверное, уже ждут.

Мы с Седым вышли из комнаты и прошли в приемную главного редактора.

— Посидите, — меланхолично сказала Ирина, — там сейчас Пыжиков.

Ждать нам пришлось недолго, поскольку через минуту дверь отворилась и первым из кабинета выскочил с неподвижным лицом коммерческий директор Кострюков и тут же, не задерживаясь, покинул приемную. Потом на пороге, продолжая разговаривать, появились Гармошкин и Пыжиков.

— Сергей Иванович, Сергей Иванович, я вас прошу, — говорил главный редактор, — не делать резких движений. Все это рабочие вопросы, и мы, я думаю…

— Это как бы не рабочий вопрос, — не соглашался Пыжиков. — Это вопрос, э-э, концептуально-мировоззренческий. Или мы продолжаем делать полную жопу, или начинаем, наконец, делать газету, которую будет не стыдно взять в руки… Когда мне предлагают вместо статей, серьезно осмысляющих адекватность поведенческих реакций современного человека в окружающем его социуме, какие-то банальные гаечно-винтиковые сентенции на тему а-ля производство, я просто ухожу из таких газет. А когда я ухожу, то-о-о, однозначно, не возвращаюсь.

После этой тирады Пыжиков на удивление шустро развернулся и громко хлопнул дверью. Гармошкин в задумчивости постоял немного, потом спросил:

— У вас есть что-нибудь новенькое?

Мы с Седым переглянулись.

— Нет, — покачал я головой.

— Ладно, тогда давайте до завтра, — махнул рукой Гармошкин и, войдя в свой кабинет, также громко хлопнул дверью.

Глава 7

К вечеру я получил от Седого копии всех материалов, которые я отобрал. Для этого пришлось съездить ко мне домой и перевезти архив на квартиру к Седому. После этого мы снова вернулись в редакцию. Дождавшись, пока уйдет Капитонова, я вынул записную книжку, в которую еще прошедшей ночью занес телефон вице-мэра. Телефон был явно служебным, но в официальных списках не значился.

— Ты решил позвонить? — спросил Седой.

— Да, я решил договориться по телефону, так как, если я приду внезапно, у него не может оказаться времени.

— Мне кажется, что с теми документами, которые у тебя на руках, он найдет время как миленький…

— Я не хотел бы все козыри выкладывать по телефону, да это и не нужно. Главное — заинтриговать его и добиться, чтобы мы договорились о встрече.

— Так он может заранее подготовиться и что-нибудь выкинуть, — заметил Седой.

— Поэтому я звоню ему из редакции, а не из дома. А то, что он может выкинуть, — собственно, ради этого я к нему и иду.

Я набрал номер. Несколько секунд были слышны длинные гудки, потом что-то щелкнуло и раздался хорошо поставленный сочный голос:

— Да, я слушаю. Шелестюк.

— Добрый вечер, — сказал я. — Иван Валентинович, вы меня не знаете, я звоню вам впервые. Мне необходимо с вами встретиться.

— Кто вы и что вы хотите?

— Речь идет о деле Бомберга. Вернее, о тех документах, которыми я располагаю. Они касаются вас, а попали ко мне из рук Александра Бомберга.

— Я не понимаю, кто вы… И что вы хотите?

— Я хочу только встретиться, завтра, когда вам будет угодно. Чтобы вам была ясна ситуация, могу сказать, что речь идет о специфических материалах, затрагивающих вашу честь. В частности, видеокассеты, аудиокассеты, ряд договоров и обязательств, которые могут заинтересовать многих и что вас отнюдь не обрадует.

В трубке долго молчали. Потом Шелестюк снова спросил:

— Так… Еще раз, что вы хотите?..

— Я хочу всего лишь встречи, остальное я сообщу вам лично. Назначьте мне время.

После раздумья Шелестюк спросил:

— Час дня вас устроит?

— Да. Моя фамилия Мальков.

— Хорошо, — глухо проговорили в трубке, и я тотчас же дал отбой.

— Ну что? — спросил выжидательно смотревший на меня все это время Седой.

— Завтра, в час дня, — ответил я. — А сегодня вечером зайди ко мне вместе с Дыниным. Мы обсудим план наших действий. Сейчас же я пойду домой, мне надо поспать. Завтра может черт-те что случиться…

На этом мы и расстались.

В девять вечера оба моих помощника сидели у меня на кухне. Мы преимущественно молчали, обдумывая возможные события завтрашнего дня. Дынин к тому же сосредоточенно жевал бутерброды, запивая их пивом.

— И все-таки не нравится мне это дело, — прервал он затянувшееся молчание. — Надо ломиться к нему всем и давить его на хер! У нас компромата х…ва туча, мы на него наедем, как каток! А одному идти больно стремно… Вдруг он тебя в заложники возьмет или просто шлепнет…

— Вот на этот случай я и хочу, чтобы вы меня подстраховали, — наконец перешел я к делу. — Он должен понять, что я не один и что за мной стоят люди. Поэтому ты, Дмитрий, должен прибыть туда заранее, лучше к двенадцати, и «засветиться» там. После чего ждать меня, пока я выйду с целью посмотреть, есть за мной «хвост» или нет.

— Ну, какой из Дынина шпион, мы все знаем. Он там «засветится» в буквальном смысле, — съехидничал Седой. — Он может сразу уж форму надеть, и все…

— Форму надевать не надо. И без формы видно за версту, что он мент, — возразил я. — И пусть видно! Пусть они думают, что я не какой-нибудь одиночка, а что за мной стоят какие-то менты. Если они решат применить крайние меры, это может их насторожить и в конце концов остановить.

— А я что буду делать? — спросил Седой.

— У тебя задача, пожалуй, самая ответственная. В случае чего документы не должны пропасть. Отправишь по назначению.

— Но это, наверное, только в крайнем случае. Я надеюсь, что до этого не дойдет.

— Я тоже очень надеюсь. Но чем черт не шутит. Мы играем в рискованные игры… — заметил я.

— Да уж… Доиграемся, — сказал Седой.

— Бросьте вы! — по-армейски грубовато решил подбодрить трудовой коллектив Дынин. — Кто не р-рискует, тот не пьет, понимаешь… шампанского.

— Ну-ну, — мрачно ответил Седой. — Тебя-то в худшем случае пошлют обратно в участковые, а Вовку — пришьют.

— Типун тебе на язык! — испуганно проговорил Дынин.

При этом я так и не понял, чего он испугался больше: того, что меня пришьют, или того, что его переведут в участковые.

— Ладно, давайте по домам, — сказал я, подводя итог дискуссии, которая начинала носить уже неконструктивный характер.

Мои товарищи тут же встали и пошли к выходу. Я допил оставшееся пиво, лег на диван и закрыл глаза. Внутреннее напряжение, которое я испытывал весь день, не давало мне быстро заснуть. Я ворочался с боку на бок, в голову лезли всевозможные мысли по делу, которым я занимался.

Наконец мне удалось совладать со своими нервами, и сон стал вытеснять из моего сознания мысли, заменяя их образами. Я вдруг оказался перед дверью, обитой обожженным деревом, стоял в узком коридорчике. Я протянул руку, открыл дверь и вошел внутрь. Очутился в большом предбаннике, облицованном белым кафелем. Справа от меня поблескивал голубой водой небольшой бассейн. Прямо передо мной, завернувшись в простыню, с мокрыми волосами, сидел на деревянной скамье мужчина, в котором я узнал вице-мэра Ивана Шелестюка. Деревянная скамья, на которой он сидел, была огорожена с трех сторон деревянными перилами, какие обычно можно наблюдать в судах. Шелестюк, завернутый в простыню, весь дрожал. Я подошел к нему поближе и произнес:

— Вы, похоже, только что вылезли из воды. Хорошенько разотритесь полотенцем…

Шелестюк поднял на меня испуганные глаза и, преодолевая зубную дробь, ответил:

— Я не лазил в воду, я просто вспотел. Мне очень страшно.

— Вы боитесь того, что вы совершили? — прямо глядя в глаза Шелестюку, спросил я.

— Нет, вы не поняли… Я же говорил вам, что я не лазил в воду. Я просто вспотел.

Я непонимающе уставился на него.

— Вы не понимаете! — сокрушенно сказал он и бросил взгляд на стену справа от меня.

Я тоже посмотрел на эту стену и увидел, что посреди нее находится такая же обшитая жженым деревом дверь, через которую я проник в предбанник.

— Вам надо пройти туда, — ткнул скрюченным пальцем в дверь Шелестюк. — Там вам все скажут. Пожалуйста, пройдите туда…

— Что я там узнаю?

— Я не могу вам сказать. Но, пожалуйста, пройдите. Там вам все скажут…

И Шелестюк снова задрожал, закутался в простыню и потупил голову. Меня почему-то охватил страх. Мне абсолютно не хотелось заходить в дверь, на которую указывал вице-мэр. Тем не менее я, убедив себя, открыл дверь и сделал шаг вперед.

В комнате было абсолютно темно, лишь слабый луч света проник туда вместе со мной. Кроме того, было очень жарко. В лицо мне ударил обжигающий горячий воздух. Я постоял немножко на пороге и вдруг услышал голос. Я так и не понял, откуда он доносился. Единственное, что можно было сказать определенно, это то, что голос не принадлежал Шелестюку. Это был голос другого мужчины.

— Войдите и закройте за собой дверь.

Голос мужчины был обычен, однако что-то в интонации, с которой были произнесены эти слова, завораживало и заставляло повиноваться. Я закрыл за собой дверь. Стало невыносимо жарко. Я мгновенно покрылся потом. Голос мужчины зазвучал снова:

— Вы не должны двигаться. Это гарантия вашей безопасности. Я вам все расскажу, если вы не будете делать резких движений.

— Хорошо, — ответил я. — Но что вы мне расскажете, что?

— Вы все узнаете… — проговорил голос и замолчал.

И тут до меня донесся звук звонка. Сначала я подумал, что мне это показалось. Однако, сосредоточившись, я понял, что это действительно звук звонка моего телефона. Он звонил мягко, но очень настойчиво. Звонки не прекращались. Я открыл глаза, протянул руку и поднял трубку.

— Алле, Вовк? Это Дынин… У тебя все нормально?

— Дынин, это ты?

— Конечно, я… Ты что, пьяный, что ли? Я просто так. Позвоню, думаю, на всякий случай…

— Сколько сейчас времени? — оборвал я его.

— Семь.

— Господи, как ты не вовремя! — вырвалось у меня.

— Не понял…

— Нет, это я так, про себя… Мне просто снился интересный сон.

— Ничего, все твои сны мы сделаем явью, гы-гы… — загоготал Дынин.

— Не дай Бог, — произнес я и положил трубку.

Все утро прошло несколько скомканно. Сначала я лежал на диване, переворачиваясь с боку на бок, затем встал, принял холодный душ, сходил в магазин за продуктами, позавтракал. В редакцию идти не хотелось, так как делать сегодня там было нечего.

Наконец я дождался, когда часы пробьют двенадцать, взял с собой приготовленный еще вчера портфель и отправился в мэрию. К зданию мэрии я подъехал в двенадцать сорок восемь. Выйдя из такси, я огляделся по сторонам, стараясь определить, на месте ли Дынин. Это удалось мне легко. Я сразу же заметил метрах в пятидесяти от мэрии яркую лысину своего приятеля. Засунув руки в карманы брюк, Дынин с сигаретой в уголке рта прогуливался взад-вперед по тротуару. «Надо сказать ему потом, чтобы в следующий раз, дабы быть естественным в роли праздношатающегося, он заглядывался больше на проходящих мимо женщин, а не на мужчин», — подумал я.

Войдя в здание, я подошел к дежурному милиционеру и сказал:

— Я к Шелестюку. Записан на час дня.

— Ваши документы.

Я протянул ему свой паспорт. Милиционер сверился с журналом, записал что-то и, вернув мне паспорт, произнес:

— Пожалуйста, второй этаж, двести шестнадцатая…

Я не спеша поднялся на второй этаж и отыскал указанную комнату. Открыв дверь, очутился в большой и светлой приемной, где, кроме секретарши, сидели еще двое. Один по виду и форме являлся охранником. Второй же мужчина с беззаботным видом читал газету. Он лишь раз скользнул по мне равнодушным взглядом и тут же вернулся к своему чтению. Охранник же и секретарша вперились в меня своими взглядами.

— Вы к Ивану Валентиновичу? — спросила секретарша после некоторой паузы.

— Да. Моя фамилия Мальков. Мне назначено на час.

— Да-да. Он меня предупреждал… Подождите секундочку.

Секретарша нажала кнопку селектора и спросила:

— Иван Валентинович, к вам Мальков.

Ей что-то ответили, после чего она повернулась ко мне и сказала:

— Проходите.

Я еще раз бросил взгляд на мужчину, читающего газету, и, открывая дверь в кабинет Шелестюка, подумал: «Похоже, без слежки мне все-таки не обойтись». Какой бы безразличный вид ни делал этот шпик, но читать газету в обеденное время в приемной вице-мэра мог только человек, занимающийся слежкой. А следить сегодня могли только за мной.

Я вошел в кабинет Шелестюка и остановился около двери. Хозяин кабинета, оторвавшись от бумаг, смотрел на меня сквозь очки. Немного погодя он снял их и откинулся в кресле, ни на секунду не выпуская меня из поля зрения.

Хотя это был явно вице-мэр Шелестюк, в жизни он отличался от того, что я видел на фотографии и видеопленке. Это был пожилой мужчина с тщательно зачесанными редеющими седыми волосами, в безукоризненно белой рубашке, с модным пестрым галстуком. Пиджак его висел на стоящем рядом со столом стуле.

Во всем облике хозяина кабинета не было и следа от того рыхлого мужчины, который трахался с проституткой на видеопленке. Весь его вид излучал респектабельность, деловитость и уверенность в себе. Однако по тому, каким пристальным взглядом смотрел на меня Шелестюк, я понял, что в этом благополучном королевстве не все спокойно. В его глазах чувствовалось напряжение, некая настороженность и одновременно вызов и насмешка. Я вдруг для себя решил, что этот человек потому так внимательно всматривается в меня, что решает, какой вариант дальнейших действий по отношению ко мне ему предпринять. Я понимал, что от этого будет зависеть моя дальнейшая судьба, а может быть, и жизнь. Люди в приемной, похоже, только и ждали его указаний на мой счет.

— Что же вы не проходите, господин Мальков? — спросил Шелестюк. — Садитесь. Надеюсь, вы на самом деле Мальков?

— Конечно, я могу вам показать паспорт.

— Спасибо, не надо. Если мне понадобятся данные, я возьму их на вахте у милиционера.

— Похоже, вы предусмотрительный человек, — заметил я, опускаясь в кресло.

— Похоже, не очень, поскольку вы сейчас сидите в моем кабинете, — возразил Шелестюк.

Я внутренне усмехнулся и не мог с ним не согласиться.

Шелестюк положил руки на стол и стал поигрывать дужками своих очков.

— Что ж, полагаю, что вы деловой и солидный человек. Не будем поэтому спешить и пойдем по порядку, который заведен в подобных случаях, — сказал он. — Вчера по телефону вы сообщили мне о том, что у вас есть документы, которые касаются меня и, увы, покойного, Александра Бомберга. Наверное, будет логично задать вам вопрос, что это за документы и можете ли вы мне их продемонстрировать.

«Партия началась», — подумал я. Шелестюк пошел стандартно: е2-е4. От меня зависело продолжение. Я решил не усложнять партию.

— У вас есть видеомагнитофон?

— Да, пожалуйста, — Шелестюк кивнул в ближайший угол кабинета. Там на ажурной тумбочке стоял телевизор с видеомагнитофоном.

Я подошел к аппаратуре, вынул из портфеля видеокассету и вставил ее в видеомагнитофон. Шелестюк вынул из ящика пульт управления и нажал на кнопку. На экране появились уже знакомые мне кадры — сцена в бане. Вице-мэр, повернувшись в крутящемся кресле, с насмешкой в глазах стал наблюдать за происходящем на экране. Можно было подумать, что он не придавал большого значения увиденному и даже насмехался над этим. Однако по тому, как постепенно плотно сжимались его губы, было ясно, что фильм все-таки производил впечатление на этого человека. Он внимательно и терпеливо просмотрел все эпизоды на пленке, после чего уже иным голосом спросил:

— Что, кроме видеофильма?

— Еще один видеофильм о застолье в кругу весьма интересных людей из разнообразных сфер нашего общества.

— Что еще?

— Еще документы.

— Какие документы? — быстро спросил вице-мэр.

— Например, договор о строительстве гаражного кооператива в центре города, где заказчиком пяти гаражей выступало одно и то же лицо, которое потом не без выгоды для себя продало их. Кстати, при строительстве гаражей, судя по документам, использовались государственные деньги. Плюс договор на издание одного очень интересного публицистического бестселлера. Гонорар, похоже, превышал суммы, получаемые новомодными западными авторами. Есть и еще кое-что не менее интересное…

— Какая связь между всем этим и убитым Бомбергом?

— Думаю, что связей достаточно много. Первая и самая очевидная — то, что эти документы тщательно и скрупулезно собрал сам Бомберг.

— Вот паскуда! Каков мерзавец! — нервно засмеялся Шелестюк. — Впрочем, этого можно было ожидать.

— О мертвых или хорошо, или ничего… — заметил я.

Шелестюк неопределенно покачал головой.

«Дебют, похоже, разыгран. И он в мою пользу, — подумал я. — Каков, интересно, будет эндшпиль?»

— Так, — оборвал мои мысли Шелестюк. — Мне осталось задать еще один традиционный вопрос. Каковы будут ваши предложения? Но, если несложно, перед этим ответьте еще на один — как к вам в руки все это попало?

— Честно? — переспросил я.

— Коне-ечно, — с улыбкой протянул Шелестюк. — Мы же деловые люди… А в этом бизнесе, как вы убедились, могут выжить только честные люди.

— Вы имеете в виду Бомберга?

— Его в том числе… Ну, так как же к вам попали эти документы?

— Вы можете не поверить, но чисто случайно. Пришлось проявить небольшую работу мысли и немножко побегать. Все остальное — чистое везение. Что же касается вашего вопроса о моих предложениях, прежде чем ответить на него, я хотел бы объяснить, почему я вообще здесь…

— Я думаю, это и так ясно, — усмехнувшись, перебил меня Шелестюк. — Сколько?

Похоже, выдержка изменила ему, и он стал нервно крутить очки, ухватившись за одну из дужек.

— Нисколько, — ответил я.

— О, похоже, вы работаете по-крупному! Чего же вы хотите?

— Прежде всего, чтобы вы меня выслушали. Я не шантажист, и мне не нужны от вас деньги. Я частный детектив, у меня есть заказчик, который заказал мне расследование убийства Бомберга. Волею судьбы в мои руки попался архив Бомберга, в котором и находились эти документы. И я не преминул ими воспользоваться ради достижения цели, которую поставил передо мной заказчик. От вас мне нужна информация об этом убийстве и о степени вашего участия в нем.

— Интересно, черт возьми, — произнес вице-мэр, — кому потребовалось заказать расследование убийства Бомберга, когда и так вся милиция поднята на уши? Мне даже сообщили, что есть арестованный по этому делу.

— Во-первых, у меня есть большие сомнения, что арестованный виновен в совершении убийства. А во-вторых, вы не ответили на мой вопрос.

— Ответить на ваш вопрос? — усмехнулся Шелестюк. — Какой же ответ вы можете ожидать? О случившемся с Бомбергом я узнал из газет и понятия не имею, кому так мог насолить Александр. На мой взгляд, цивилизованные люди решают свои проблемы путем соглашений и договоров. Но, видимо, это был как раз тот случай, когда все мирные средства были исчерпаны. Что же касается информации, то какого рода информацию вы хотели от меня услышать?

Похоже, что игра складывалась необычно и в проигрыше мог оказаться любой. Однако я решил пойти до конца. Я положил на стол портфель и сказал:

— Здесь находятся документы, которые, если попадут в руки правоохранительных органов, вызовут у них столь сильный интерес, что только полный идиот-следователь не свяжет ваше имя с убийством Бомберга.

— Интересно, а как вы докажете, что этот компромат собрал именно Бомберг? — спросил Шелестюк.

— Это моя проблема. Можете поверить мне на слово, иначе я бы сюда не пришел. Если вы действительно невиновны в этом деле, у вас должен быть сильнейший стимул доказать свою невиновность. В противном случае эти документы попадут в руки тех людей, которые смогут доставить вам много серьезных неприятностей. Если вы сумеете доказать свою непричастность к убийству, то в этом случае, хотя и не буду обещать вам ничего конкретного, я сделаю так, чтобы эти документы не попали в руки следователей.

Шелестюк молчал и напряженно покусывал губу, уставившись в одну точку у себя на столе. Я вынул из портфеля папку и положил ее на стол вице-мэра.

— Почитайте это на ночь, рекомендую. Интереснее любого детектива, — сказал я.

Я подумал, что наступил момент, когда лучше отложить партию.

— Полагаю, что вам есть над чем подумать. Однако времени у вас немного, завтра утром я позвоню вам, — подытожил я. — И, пожалуйста, сделайте так, чтобы ваши громилы, один из которых разглядывает газетные буквы у вас в приемной, не омрачали мою жизнь в ближайшее время своим ненавязчивым сопровождением или внезапным агрессивным появлением. Я застраховался на этот счет и готов дорого продать свою жизнь.

Я медленно поднялся и не спеша пошел к двери. Когда я ухватился за ручку двери, Шелестюк тихо, но внятно проговорил:

— Постойте.

Я повернулся.

— Сядьте, — указал он на кресло, с которого я только что поднялся. — Я подумал и решил — вам все-таки можно поверить. Я постараюсь помочь на тех условиях, о которых вы говорили. Думаю, что у меня есть для этого реальные возможности.

— Какие именно? — спросил я.

— Зайдите ко мне завтра утром. Думаю, что информация, которую я вам сообщу, вас удивит.

— Надеюсь, что эта информация не будет запечатана в свинцовом девятиграммовом пакете? — не к месту попытался пошутить я. — Почему вы не можете сообщить ее сейчас?

— Не будем спешить. Завтра я смогу вам сообщить гораздо больше, чем сейчас, и подкрепить информацию реальными доказательствами. А сейчас давайте расстанемся.

— Хорошо.

Я поднялся и вышел из кабинета. Охранник и секретарша напряженно взглянули на меня, мужчина все так же читал газету на все той же, последней, полосе. Похоже, он был любителем анекдотов и кроссвордов.

Я прошел по коридору и направился по лестнице к выходу. Выйдя на улицу, я огляделся по сторонам. Дынин на сей раз перешел на другую сторону улицы и прогуливался там, по-прежнему с сигаретой в уголке рта. Я кивнул ему головой и неспешно пошел по улице.

Когда снова оказался в нашем редакционном кабинете, навстречу мне с расспросами кинулся Седой.

— Ну? Что-нибудь удалось?

— Пока не знаю. Партия отложена до завтрашнего утра. Что же будет завтра? Остается только догадываться.

Глава 8

Я пересказал Седому разговор с вице-мэром.

Раздался телефонный звонок. Борисов поднял трубку.

— Да… Угу… Понятно… Сейчас передам.

Он положил трубку и сказал:

— Это Дынин. Хвост за тобой был. Шел, правда, очень скрываясь. Похоже, они уже вычислили твой адрес и сейчас вычисляют людей, которые с тобой связаны. И сегодня ночью тебе не следует ночевать дома. Мне, кстати, тоже…

— Ты договорился со своей родственницей? — спросил я.

— Да, я звонил тетке. Она готова уступить нам одну из комнат своей квартиры. Туда же я перевез и документы. Вот тебе адрес, отправляйся сейчас же.

— А как мы отделаемся от слежки?

— Из Дома печати столько выходов, что сделать это будет несложно.

Мы вышли из кабинета, спустились на второй этаж и перешли по стыковочному коридору в старое здание издательства, которое примыкало к новой девятиэтажке. В этом старом здании располагались производственные цеха. Я никогда не был здесь и, плутая по коридорам, понял, что, если бы рядом не было Седого, я бы точно заблудился. Наконец мы вышли в небольшой коридорчик, в центре которого находилась лестница. По ней спустились на первый этаж, и я понял, что мы находимся на другой улице, за издательством.

— Вроде никого, — сказал Седой после полуминутного осмотра улицы. — Давай пошустрее. За углом поймаешь тачку. До вечера! — добавил он.

…Вечером мы снова собрались втроем в одном из двухэтажных домиков старой части города, где находилась квартира тетки Борисова. Она оказалась милейшей женщиной и с радостью восприняла меня как гостя. Тетушка накормила меня обедом и, наказав мне отдохнуть, удалилась куда-то по своим делам. Так же радушно она приняла Седого и Дынина. Капитан милиции по-армейски доложил обстановку, ограничившись тремя лаконичными фразами:

— Пока все тихо. Никто шарить еще не начал. Хвоста около издательства уже нету.

— Это означает: или они решили отложить все сюрпризы на завтра, или Шелестюк решил играть по правилам, о которых мы договорились, — сказал я.

Дынин ушел поздно вечером, Седой же заночевал вместе со мной у тетки. Утром он поднял меня довольно рано и сразу же спросил:

— Действуем по вчерашней схеме?

— Да. Ты сидишь в редакции и ждешь информации.

— Не нравится мне все это. Лучше бы я вместе с вами пошел.

— Это нецелесообразно, — отрезал я.

Седой пожал плечами, но вынужден был согласиться. Позавтракав, я отправился на прием в мэрию.

Как и вчера, я подъехал к мэрии на такси и, выйдя из машины, сразу же обнаружил гуляющего Дынина. Чего-либо подозрительного я не разглядел. Хотя вполне допускал, что люди, следившие за мной вчера, сидят в каком-нибудь автомобиле из тех, что в изобилии были припаркованы на стоянке около мэрии.

Миновав милицейский пост, я прошел в приемную Шелестюка и с удивлением отметил, что, кроме секретарши, там нет даже охранника. Я поздоровался и назвал свою фамилию. Секретарша кивнула и вошла в кабинет вице-мэра. Через несколько секунд она вышла и, раскрыв передо мной дверь, произнесла:

— Прошу вас.

Внешность Шелестюка по сравнению со вчерашним днем практически не изменилась, словно он вообще не выходил из кабинета. На изменения указывало лишь то, что он был чисто выбрит.

Я, не спрашивая разрешения, подошел к столу вице-мэра и сел.

— Здравствуйте, Иван Валентинович, — произнес я, опускаясь в кресло.

— Доброе утро, Владимир Александрович, — ответил вице-мэр.

Минуту-другую мы смотрели друг на друга молча. Первым прервал молчание Шелестюк.

— Вчера мы с вами заключили некое соглашение. Сегодня я готов выполнить свою часть контракта. Надеюсь, что после этого вы выполните свою…

— Прекрасно, — констатировал я. — Каким же образом вы собираетесь…

Шелестюк встал со своего места, прошелся по кабинету, потом вернулся и сел снова.

— Видите ли, вчера я рассказал вам не все, что знаю по делу Бомберга. И сделал это намеренно. Дело в том, что вчера свои слова я ничем не мог подтвердить. Сегодня же я готов подкрепить сказанное доказательствами. Очень хотелось бы верить в то, что они вас убедят…

Я выжидательно смотрел на вице-мэра. Он сделал паузу и продолжил:

— Дело в том, что я действительно не причастен к убийству Александра. Вы можете верить или не верить, но многие из тех материалов, продемонстрированных вами вчера, для меня явились полной неожиданностью. И еще большей неожиданностью явилось то, что собрал их Бомберг. Я не хочу сказать, что не знал об этом вообще ничего. Но Бомберг был такой человек, которому нельзя было доверять ни в чем до конца. Вы, наверное, знаете, что я вхожу в попечительский совет вашего издательства. И не скрою, что от имени администрации, которая входит в состав учредителей газеты, корректировал политику газеты. В тех случаях, когда это касалось публикаций Бомберга, он проявлял особую агрессивность. Однажды он даже пытался шантажировать меня, намекая на какие-то материалы, которыми он располагает. Он всегда давал понять, что он не простой человек и что с ним просто так дела иметь нельзя.

— Чем закончилась попытка шантажа со стороны Бомберга?

— Поскольку речь шла о непринципиальных вопросах, я решил не связываться с ним и не стал настаивать на своей точке зрения. Может быть, я проявил малодушие…

— Но, однако, насколько я знаю, потом вы были даже дружны с Бомбергом…

— Да, впоследствии наши отношения улучшились. Иногда я просил его о помощи, иногда он меня… Вот на одной из таких просьб, весьма необычной, я и хотел бы сейчас остановиться.

Шелестюк снова сделал паузу, вздохнул и быстро сказал:

— Дело в том, что буквально за несколько дней до смерти Бомберг пришел ко мне и попросил помочь найти человека, который выполнил бы одно специфическое поручение.

— О каких специфических поручениях шла речь?

— Говоря попросту, он просил меня найти ему киллера.

После этих слов я несколько секунд сидел совершенно ошарашенный той информацией, которая только что прозвучала из уст Шелестюка.

— Вы хотите сказать, что Бомберг замыслил убрать кого-то? — спросил я наконец.

— Уверен, что да, хотя он ничего не конкретизировал в разговоре со мной.

— Чем же он объяснил такую необычную просьбу?

— Банальное, на мой взгляд, было объяснение, — слегка улыбнулся Шелестюк. — Он сказал, что хочет взять у него интервью…

— Вы исполнили его просьбу?

— Да. Среди моих знакомых есть такой человек.

— А вас не насторожил тот факт, что именно к вам он обращается с такой просьбой?

— Да, конечно. Но я объяснил себе это тогда, что он просто находится в отчаянном положении. И решил, что я как раз тот человек, к которому он может обратиться.

— Но сам факт такой просьбы свидетельствует о том, что человек попадает в зависимость от того, кого он просит… — резонно заметил я.

— Логика моих рассуждений была примерно такова: если уж Бомбергу и попадать в зависимость, то к человеку влиятельному, с которым он к тому же дружит. Теперь, однако, я понимаю, что Бомберг был уверен, что крепко держит меня, обладая таким компроматом. И в случае чего я не смогу ему навредить.

— Однако я не совсем понимаю, в чем заключается ваше алиби.

— Дело в том, что вчера я разговаривал с человеком, которому Бомберг делал заказ, — произнес после некоторой паузы Шелестюк. — Он готов встретиться с вами и подтвердить мои слова.

— Вы хотите сказать, что я должен пойти на встречу с киллером?

— Да. Он ждет вас сегодня в одиннадцать утра.

— Где?

— Общежитие машиностроительного завода, третий этаж, триста восьмая комната.

— Как я его узнаю?

— Честно говоря, этого я не знаю. Вам просто надо прибыть в одиннадцать утра, причем одному. Не берите с собой капитана милиции, который уже второй день протирает казенные ботинки, шляясь около мэрии.

— Где гарантии моей безопасности?

Шелестюк недоуменно на меня посмотрел и заметил:

— Гарантии вашей безопасности находятся у вас в портфеле. Полагаю, что после встречи с киллером вам надо снова прибыть сюда для дальнейшего обсуждения дела.

Мне захотелось пригрозить еще раз Шелестюку, что если хоть один волос упадет с моей головы, то с ним тоже потом церемониться не будут. Однако я вовремя решил, что все это выглядело бы глупо и несолидно. Если вдруг Шелестюк решился убрать меня, несмотря ни на что, он сделает это когда угодно и где угодно.

Я встал с места и пошел к выходу. В приемной толпился народ, видимо, ожидая начала приема вице-мэра. Внимательно осмотрев присутствовавших в приемной людей, я пришел к выводу, что никто из них подозрительным мне не показался.

Выйдя на улицу, я сразу же подошел к Дынину и сказал:

— Поехали. У меня сегодня еще одна встреча.

Мы прошли некоторое расстояние пешком, прежде чем поймали машину. За это время я успел кратко обрисовать Дынину ситуацию.

Когда мы подъехали в район общежития машиностроителей, я напомнил Дынину жестким тоном:

— Дмитрий, еще раз повторяю, что ты сидишь в скверике недалеко от общежития тихо, как мышь, в течение полутора часов. Если я не появляюсь или не даю о себе знать, вы с Седым действуете дальше по обстоятельствам.

— Слушай, — вдруг неожиданно остановил меня Дынин, когда я собирался уходить, — может быть, тебе пушку дать на всякий случай?

— Я ей пользоваться не очень умею, — сказал я. — К тому же, если это профессионал и это на самом деле ловушка, все кончится гораздо быстрее, нежели я успею достать твой «макаров» из кармана.

— Ну смотри, как знаешь, — махнул Дынин рукой и направился в сторону сквера.

Я вошел в общежитие и прошел мимо совершенно не обратившего на меня внимания вахтера на третий этаж. Похоже, что в общежитии полным ходом шли ремонтные работы, и именно на третьем этаже они велись в большем объеме. Мелькали люди в испачканных краской спецовках, тут же бегали дети. Они не обратили на меня никакого внимания. Когда я проходил мимо большой общей кухни, меня обдало запахом жареной картошки.

Я подошел к двери, на которой мелом было написано «308». Она находилась как раз в той части коридора, где велись отделочные работы. Когда я очутился перед дверью и уже собирался постучать, меня охватило вполне понятное волнение. «Боишься?» — спросил я сам себя. Эта мысль придала мне силы. Я постучал. Но мне никто не ответил. Спустя несколько секунд я постучал еще раз. За дверью по-прежнему царила тишина.

Я посмотрел на часы. Было без трех минут одиннадцать. В этот момент неожиданно замок в двери щелкнул. Я нажал на ручку двери, и она поддалась. Я раскрыл ее пошире и вошел в комнату. Там было очень темно, так как два окна были занавешены плотными широкими портьерами.

— Проходите, — услышал я голос из темноты сбоку от двери. — И закройте за собой дверь на задвижку.

Голос был спокоен и доброжелателен. Я сделал шаг вперед и захлопнул дверь. Она защелкнулась, и у меня возникло мгновенное ощущение, что я попал в мышеловку. Я стал вглядываться в окружающие меня предметы. Неожиданно край портьеры слегка отодвинулся, и маленький лучик света пробился в комнату, осветив стоящий перед портьерой стул.

— Проходите и садитесь на этот стул, — произнес голос.

Говоривший, видимо, находился где-то сбоку, недалеко от портьеры.

— Смелее, смелее, — подбодрил он меня. — Вам ничего не угрожает. Делайте только то, что вам говорят, и не производите резких движений. Тогда все будет нормально. Давайте будем беречь друг другу нервы.

Я осторожно прошел к портьере и сел на стул.

— Вот так, хорошо, — удовлетворенно произнес голос.

Мне уже слегка надоело, что этот неизвестный раскомандовался, и я решил первым начать беседу по существу дела.

— Итак, полагаю, что знакомиться нам нет смысла. Думаю, что и увидеть вас мне не удастся.

— Совершенно верно, — тут же согласился неизвестный мужчина. — И это нужно прежде всего для вашей же безопасности.

— Я польщен. Вы заботливы и предусмотрительны, как многодетная мама, — попытался я сострить.

Мужчина, видимо, не обладал чувством юмора, поскольку на мою шутку никак не отреагировал.

— Однако цель моего визита сюда вам наверняка известна, — продолжил я. — Что вы в связи с этим можете мне сказать?

— Вам не надо разъяснять, чем я занимаюсь, — начал говорить мужчина. — Так вот, вчера один мой знакомый попросил меня об одной небольшой услуге. Подчеркиваю, с моей стороны это всего лишь услуга, так как я не подчиняюсь этому крупному чиновнику и полностью самостоятелен в своих действиях…

Сделав паузу, голос продолжил:

— Так вот, он попросил меня помочь ему — рассказать вам о том заказе, который поступил ко мне некоторое время назад. Имя заказчика — Александр Бомберг. С ним меня познакомило это же должностное лицо, фамилию которого мы не будем называть, так как оба ее знаем. Он и раньше сводил меня с некоторыми людьми, которым требовались мои услуги для решения их личных проблем.

Голос стал несколько насмешливым.

— Видимо, у лиц такого калибра на ответственных постах не могут нормально идти дела, если в кругу их знакомых нет такого, как я, человека… Извините за небольшое отступление от темы, я продолжаю… Я подтверждаю, что при встрече со мной Александр Бомберг «заказал» мне человека, который серьезно осложняет ему жизнь. Договорившись со мной об исполнении, он сделал предоплату. После этого он назвал мне имя этого человека и передал его фотографию.

— Кто же это? — напряженно спросил я.

— Не спешите. Минутку терпения. Дело в том, что следующий день стал последним в его жизни. Его соперник, видимо, опередил его и отправил Бомберга к праотцам. Похоже, что Бомберг слишком долго колебался, а его соперник оказался куда более решительным…

— По вашему договору, вы должны были убить этого человека?

— Я предпочитаю слово «ликвидировать», — ответил киллер.

— Все это крайне интересно, — протянул я. — Но все же меня интересует имя человека, которого вам «заказал» Бомберг. И где гарантии, что все сказанное вами не является результатом вашего сговора с Шелестюком?

— Мы же договорились не называть имен, — перебил меня киллер. — А что касается доказательств… Как вы не без иронии заметили, я являюсь предусмотрительным человеком. И для соблюдения своей безопасности я записываю на магнитную ленту все разговоры со своими заказчиками. Бомберг не был исключением…

Неожиданно раздался щелчок, и в комнате послышалось легкое шуршание и шипение магнитной ленты. После этого раздался тихий голос Бомберга. Последующие полчаса я провел в прослушивании разговора убитого журналиста с моим нынешним невидимым собеседником. У меня не было никаких сомнений в том, что это был именно Бомберг, — я узнал этот голос. В основном говорил он, наемный убийца молчал, время от времени задавая лишь уточняющие вопросы.

Речь Бомберга можно было разделить на три части. В первой части Бомберг сообщил киллеру о том, что господин Шелестюк рекомендовал его как хорошего и надежного исполнителя. Затем журналист в весьма конкретных фразах сообщил, что ему мешает жить и работать один его коллега по газете. И он после долгих колебаний пришел к выводу, что должен пойти на этот шаг и ликвидировать его физически. Другие меры, по мнению Бомберга, не дадут необходимого эффекта. Более того, Бомберг сказал, что конфликт зашел так далеко, что он сам опасается за свою жизнь. И назвал фамилию человека, которого надлежало убрать киллеру. Это был КОСТРЮКОВ, коммерческий директор газеты.

В третьей части своей речи Бомберг скорее изливал душу киллеру, говоря о том, что он ненавидит этого человека, который не хочет играть по общепринятым правилам. Несколько раз Бомберг оговаривался, что он против метода физической ликвидации, однако не видит другого выхода вследствие неэффективности других. У меня даже создалось впечатление, что, произнося эти фразы, Бомберг уговаривал сам себя пойти на этот шаг.

…Раздался щелчок, который возвестил о том, что прослушивание закончилось. Киллер выключил магнитофон.

— Я полагаю, что услышанного достаточно, чтобы сделать правильные выводы, — произнес он.

— Скажите, — задал я неожиданный вопрос, — а для чего вы все это делаете? Зачем вы пришли на встречу со мной доказывать невиновность нашего общего знакомого?

Киллер после некоторого молчания ответил:

— Причины две. Первая в том, что наш общий знакомый чиновник когда-то оказал мне большую услугу, серьезно облегчившую мне жизнь. Ну, и вторая, — мой собеседник помедлил, — может быть, я опять дам вам повод для насмешек…

— Ваша профессия не слишком располагает к подтруниванию над вами, — сказал я.

— Ну так вот… Это своеобразный кодекс чести. Я взял аванс. И хотя его недостаточно для выполнения всего задания, но отработать его я должен… Мне сообщили, что вы сыщик и работаете над этим делом. И поэтому, помогая вам, я отрабатываю свой аванс…

Киллер еще немного помолчал и сказал:

— Наша беседа подошла к концу. Сейчас ваша очередь выполнять мои команды… Вы подниметесь, подойдете к двери, откроете ее и, выйдя, быстро хлопните ею. Надеюсь, у вас хватило благоразумия не привести с собой ментов. Это вам ничего не даст…

В следующую секунду мне на колени упал обычный почтовый конверт.

— В этом конверте находится копия аудиозаписи нашего с Бомбергом разговора, в которой стерт мой голос. Там же находится фотография, которую мне передал Бомберг. Возможно, все это вам пригодится… А теперь идите. И, выйдя в коридор, не задерживайтесь, а идите прямо на выход из общежития.

Я взял конверт, поднялся и не спеша подошел к двери. Открыл замок и вышел в коридор. Замок защелкнулся.

Я огляделся. Почти прямо напротив двери находилась большая общая кухня, где несколько женщин занимались приготовлением обеда. То ли спавшее напряжение после того, как я вышел из темной комнаты, то ли проснувшийся во мне охотничий азарт заставил меня ослушаться киллера. Я не стал сразу выходить из общежития. Я вошел в кухню и встал к умывальнику, делая вид, что мою руки. На меня по-прежнему никто не обращал внимания. Видимо, общежитие во время ремонта напоминало проходной двор и обитатели его не обращали внимания на посторонних. Я так простоял минут десять, краем глаза наблюдая за дверью с номером «308». Из двери никто не выходил.

В коридоре тем временем постоянно сновали рабочие. Из соседней с триста восьмой комнатой двери вышел человек в рабочей спецовке и, держа в руках банку с краской, направился по коридору.

Простояв еще минут пять, я понял, что ждать дальше бесполезно. Скорее всего киллер предусмотрел путь своего незаметного отхода.

Выйдя на улицу, я сразу направился в сквер. Адреналин таким мощным потоком поступал в кровь Дмитрия Дынина, что он не мог просто сидеть на лавочке и мерил небольшую аллею семимильными шагами туда и обратно. Завидев меня, он почти бегом бросился ко мне и метра за три спросил:

— Ну? Живой, что ли? Я уж думал, тебя в заложники взяли и надо ребят на подмогу вызывать.

Я посмотрел на часы. Встреча заняла один час двадцать минут.

— Рано еще подмогу! — заметил я. — Ты должен был ждать еще десять минут. Поехали ко мне, я все расскажу там… Но прежде хочу отыскать ближайший ларек… Очень хочется выпить…

Глава 9

Пока я покупал пиво в ларьке, Дынин позвонил Седому и сказал ему, чтобы он приезжал ко мне и захватил с собой папку с документами, о которой мы накануне условились в случае благоприятного исхода дела.

Через час мы втроем сидели у меня в квартире и пили пиво. Я уже пересказал обоим приятелям разговор с киллером. Мы прослушали монолог Бомберга на кассете. Наконец пленка кончилась.

— Да, ну и дела, — произнес Седой, на которого запись, похоже, произвела серьезное впечатление.

— Да уж, дела! — подтвердил Дынин. — Ну и сука этот твой Бомберг! Весь город думает, что его за идею убили как правдолюбца, а он, оказывается, бабки не поделил с вашим коммерческим директором…

— Или власть, — произнес я.

— Да какая там у журналиста власть?! — воскликнул Дынин.

— Немалая, четвертая по счету, — ответил Седой.

— Средства массовой информации — это немалая власть, — подтвердил я. — А где власть, там и деньги. Архив Бомбергу давал возможность решать многие вопросы без серьезных проблем. А иметь серьезное влияние на политику газеты — это стоящая цель. Кстати, Леонид, — обратился я к Седому, — позавчера ты мне рассказывал о тех средствах, которые поступают в газету.

— Ну?

— Каков приблизительно размер сумм? Особенно меня интересуют ставки за заказные статьи, за выгодное размещение рекламы.

— Откуда я знаю?! Я рядовой журналист и никогда не лез в эту бухгалтерию. К тому же я в этой газете недавно и вообще не имею привычки работать в одном и том же издании больше года…

— Тем не менее это надо выяснить и как можно скорее, — сказал я.

— Думаю, что это не так просто, — заметил Борисов. — Вряд ли ты можешь рассчитывать на особую откровенность Гармошкина в этом плане. Большинство сумм идут, как ты понимаешь, не через бухгалтерию.

— Ладно, посмотрим… А сейчас мне надо ехать на прием к Шелестюку.

— Ты что, на самом деле собрался отдать ему все эти документы? — спросил Дынин.

— Думаю, да. Оставлю себе лишь самое необходимое, на всякий случай… Уж больно мне не нравятся некоторые люди из окружения этого чиновника…

Через полчаса я уже входил в кабинет Шелестюка. Заместитель мэра расхаживал по комнате. Он явно нервничал. Завидев меня, он тут же спросил:

— Надеюсь, что все прошло нормально и вы получили то, что хотели?

— Да. Спасибо.

Я подошел к столу и положил на него толстую папку.

— Вы тоже получите то, что хотите. И хотя я делаю это с большой неохотой, но договор есть договор, и его надо выполнять, — сказал я.

Шелестюк быстрыми шагами подошел к столу и шустро пролистал документы.

— Это все?

— Да.

— Всегда приятно иметь дело с порядочными людьми, — сказал Шелестюк.

— У меня к вам последний вопрос, — Я сделал паузу. — Вы можете на него не отвечать. Но, ответив, вы мне очень поможете. Думаю, что как член попечительского совета газеты вы имеете больше информации, чем я. Меня интересует, как складывались взаимоотношения в руководстве газеты за последние несколько лет?

Шелестюк усмехнулся, глядя в окно.

— Должен вам сказать, что в руководстве этой газеты дела всегда шли негладко. Исключение составлял, может быть, первый этап, этап ее становления, когда она была не слишком большой и не слишком популярной. Тогда учредителями были несколько человек, в том числе и Бомберг. Потом наступил период, когда у газеты начались финансовые сложности и она была на грани закрытия. Тогда руководство обратилось к администрации города. Мы пошли на этот шаг, помогли финансово, организационно. Газета, в свою очередь, помогла нашему мэру снова переизбраться. Финансовое положение газеты стало стабильным, но с тех пор в руководстве начались дрязги. Лидерами газеты были, без всякого сомнения, Бомберг и бывший главный редактор Грищук, которые и определяли ее политику. Производственными делами занимался Кострюков, гуманитарными вопросами — Пыжиков. Но постепенно эти господа осознали, что стольким медведям в одной берлоге не ужиться. И началась серьезная борьба за единовластие.

— Почему ушел главный редактор Грищук?

— Он первым пал жертвой этой борьбы. Нервы не выдержали, у него случился инфаркт. Этим немедленно воспользовались друзья-конкуренты, усилив борьбу за пост главного редактора. Однако ни одному из них не удалось занять этот пост. В этой ситуации сказала свое слово и мэрия. Мы решили поставить там человека не из газетной среды, хорошего и крепкого руководителя, звезд с неба не хватающего, но борозду, как говорится, не портящего. Я сам предложил это Бомбергу. Тот, подумав, согласился. Вот так, заручившись его поддержкой, главным редактором стал Гармошкин. Видимо, это было решение, которое устроило их всех. И газета вроде бы работала нормально, однако последующие трагические события внесли новую путаницу в это дело.

— Вы можете прямо сказать мне, кого вы подозреваете из сотрудников газеты?

— Нет, — ответил Шелестюк. — И не потому, что я не хочу делать за вас вашу работу, а потому, что в этой истории, кроме денег, серьезную роль играют такие качества, как тщеславие и властолюбие…

Шелестюк поднялся со своего места, давая понять, что наш разговор подошел к концу.

Выходя из кабинета, я обдумывал последнюю фразу вице-мэра. Из его слов можно было сделать вывод, что он не знал имени того человека, которого заказал Бомберг. Это же отчасти подтвердил сам киллер, который заявил, что он не является прямым подчиненным Шелестюка и что он не обязан ему ничего докладывать о своей деятельности.

Я поймал такси и поехал домой. Я решил, что на сегодня полученной мной информации достаточно, и запасся большим количеством спиртного для того, чтобы провести вечер в раздумьях.

В принципе, ситуация была достаточно ясна. Похоже, дело подходило к концу. Данные, которые у меня имелись, можно было передавать в милицию, чтобы уже она завершила расследование. Об этом я и поведал пришедшим ко мне вечером Дынину и Седому.

— Кто ведет следствие по делу Бомберга? — спросил я у Дынина.

— Виталий Захимович.

— Вот ему завтра и передадим эту кассету вместе с фотографией. Может быть, там остались отпечатки пальцев Бомберга. Хотя вряд ли, киллер наверняка их стер вместе со своими. Думаю, что фотографии будет достаточно, чтобы возбудить уголовное дело. А там уже пусть менты копают, у них получится лучше, чем у меня…

Похоже, больше всех эта история произвела впечатление на Седого. Он весь вечер сидел угрюмый и хмурый, молча пил свое любимое темное пиво. Газетный мир за последнее время скорее всего еще больше его разочаровал.

Казалось, что он давно привык к странностям и пакостям этого мира, но последние события серьезно потрясли его. Мне даже захотелось поддержать друга морально, найти какие-то ободряющие слова. Но, поразмыслив, я понял, что переубедить не смогу. К тому же я был уже не в состоянии кого-то переубеждать, так как основательно накачался текилой. «Ну, в крайнем случае, сменит еще пару газет», — подумал я. От этого что-либо изменится? Для Седого этот мир все равно оставался естественной средой обитания, который он вряд ли променял бы на какой-либо другой. Я даже поймал себя на мысли, что, несмотря на краткий срок моего пребывания внутри этого мира и все негативные вещи, с которыми я столкнулся, мне самому скорее нравится, чем не нравится этот стиль жизни. Слегка сумасшедший, непредсказуемый и, видимо, потому интересный…

— Ну ладно, давай, — вывел меня из раздумий грубый голос Дынина, — завтра с утра я к тебе захожу и веду к Витальке. А там посмотрим…

Дынин встал и бодрым шагом направился в прихожую. За ним уныло поплелся Седой. Я закрыл за ними дверь, вернулся в комнату и налил себе очередную порцию текилы. Напиток приятным теплом разлился внутри моего организма, и я подумал, что заслужил сегодня спокойный отдых. Улегшись на диван, я уснул мгновенно.

Отдохнуть мне было не суждено, так как я быстро очутился в операторской, в центре большого зала. Внизу передо мной находилась студия, ярко освещенная сапфирами. Где-то подо мной и сзади меня раздавался шум, исходивший от присутствовавших в зале зрителей. Временами звучали аплодисменты и свист. Зрители были явно в предвкушении предстоящего зрелища, которое вот-вот должно было начаться. На площадке шли последние приготовления. Тут и там ходили рабочие в грязных спецовках, заляпанных краской.

Наконец подо мной разразилась буря аплодисментов, и на площадку, освещенный прожекторами, вышел главный редактор «моей» газеты Василий Гармошкин. Подняв руки, он слегка успокоил публику и сел в центре стола. По бокам от этого стола стояли два больших кресла, направленных друг на друга. Гармошкин заговорил:

— Господа сотрудники редакции! Открываем наше интеллектуальное ток-шоу. Тема дня «Гуманитаризм и монетаризм». За команду гуманитаристов играет Сергей Пыжиков! Прошу приветствовать! — громким голосом провозгласил Гармошкин, и зал взорвался аплодисментами.

На сцене появился Пыжиков. Одет он был странно. На нем был грубый овчинный полушубок с заплатами в нескольких местах, в руках он держал большую деревянную колотушку. Он скинул полушубок, повесил его на вешалку и сел на стул.

— За команду монетаристов, — снова завопил ведущий Гармошкин, — играет Борис Кострюков! Аплодисменты, пожалуйста!

Зрители поприветствовали и появившегося Кострюкова. Он был одет в длинный черный плащ и широкополую шляпу, надвинутую на глаза. Сняв плащ, под которым был обычный деловой костюм, он сел напротив Пыжикова.

— Итак, продолжаем наше ток-шоу. Напомню, что предыдущее ток-шоу, на тему «Бизнес и политика» с участием Александра Бомберга и Бориса Кострюкова, закончилось победой Бомберга.

В этот момент рабочий в заляпанной краской спецовке вышел на сцену и повесил на стену сзади Гармошкина большой портрет Бомберга в траурной рамке. Присутствующие на сцене и зал на несколько секунд замолчали. Гармошкин обернулся, посмотрел на портрет и сказал:

— Предлагаю почтить память победителя минутой молчания.

Раздалось всеобщее шарканье и стук кресел — зал поддержал предложение ведущего. Через минуту Гармошкин сказал:

— Прошу садиться… Предлагаю Сергею Ивановичу и Борису Александровичу обменяться вступительными репликами.

Первым взял слово Пыжиков. В своей обычной дремучей и слегка урчащей манере он заговорил:

— Э-э, я считаю, что-о-о гуманитаризм и политологизм должны являться как бы, э-э, молекулярными составляющими того интеллектуального каркаса, коий является основой, образно говоря, э-э, текстовой мякоти, непрерывным технологическим потоком поступающим в живой организм газеты…

Кострюков, заслушав вступительное слово Пыжикова, улыбнулся и развернулся к залу.

— Сергей Иванович в очередной раз продемонстрировал некие синдромальные явления своих экзистенциальных проблем, использовав метод вербального онанизма.

Зал разразился аплодисментами и смехом.

— Я же хочу изложить вам свою позицию простым и понятным языком. Газета — это живой организм, но это производственный организм. Он производит и потребляет. Он должен потреблять деньги и материальные ресурсы. И поэтому я с уверенностью утверждаю, что именно монетаризм является первичным, а гуманитаризм — вторичным.

— Я категорически возражаю против этих формулировок и протестую против манеры изложения и передергивания фактов и требую от ведущего соблюдать, э-э, как бы дисциплину проведения дискуссии, — заявил Пыжиков.

Гармошкин постучал по стоящему у него на столе металлическому звонку.

— Что ж, первый раунд мы уже отыграли. Но мало что сумели понять, — заметил он. — Посмотрим, что будет дальше. Объявляю о начале второго раунда.

Второй и третий раунды, увы, были похожи на первый. Спорщики явно выражали неприязнь друг к другу и активно пытались убедить зал в своей правоте. Однако аргументы перемежались личными оскорблениями, и на поверку все происходящее выглядело как банальная склока. В конце концов нервы не выдержали у Пыжикова. Он вскочил на ноги и произнес:

— Я отказываюсь участвовать в этом, э-э-э, совершенно бездарном проекте. Я убежден, что под давлением подобных идей газета потеряет свое лицо и ее просто будет стыдно взять в руки.

С этими словами Пыжиков надел свой полушубок, взял колотушку и, затянув какую-то бурлацкую песню, побрел прочь со сцены.

— Ну вот, — победно улыбаясь, произнес Кострюков. — Пошел обходить свои ночные дебри…

Он встал, вышел из-за стола и обратился к залу:

— Вы сами все видели. Человек покинул место сражения, и это глубоко символично. Потому что такие люди способны лишь ходить по ночным улицам, стучать колотушкой и смущать умы других людей. Моя же позиция проста и ясна: деньги — газете, зарплату — сотрудникам, материалы — в номер! Сенсации — на первую полосу!

Зал зааплодировал победителю.

— Я благодарю участников сегодняшнего шоу, — сказал вставший из-за стола Гармошкин. — Как победителя, так и проигравшего…

Гармошкин подошел к Кострюкову, пожал ему руку и сказал:

— Еще раз вам большое спасибо.

Кострюков помялся некоторое время на сцене, потом, поклонившись публике, направился к вешалке. Он протянул было руку к своему черному плащу и шляпе, но их не оказалось на месте. К нему подошли двое рабочих, один из которых держал в руках полосатую робу.

— Надевайте вот это…

— Но это не моя одежда, — возразил Кострюков. — У меня был темный плащ.

Рабочий, державший робу, накинул ее на плечи Кострюкову. После этого оба рабочих подхватили его под руки и повели со сцены. Кострюков пытался протестовать и упираться, но все было бесполезно — рабочие крепко держали его за руки и уверенно тащили вперед.

Зрители стали расходиться, а рабочие — разбирать импровизированную студию. Сняли портрет Бомберга и унесли его со сцены. В этот момент я услышал голос Шелестюка:

— Ну что? Все… Закончим с этим…

Голос исходил откуда-то снизу. Чтобы увидеть его обладателя, я должен был отъехать на своей монтажной площадке в глубь зала. Я покрутил колесо управления и стал удаляться от сцены. Неожиданно я вдруг увидел, что площадка, на которой происходило ток-шоу, является всего лишь частью большой сцены, которая открылась мне, как только я отъехал от нее на некоторое расстояние. Прямо передо мной за столиком, освещенным настольной лампой, в центре темного зала сидел вице-мэр Иван Шелестюк. Он встал из-за стола и, поднявшись по ступенькам, оказался на малой сцене. Он походил по сцене туда-сюда и сказал:

— Наверное, здесь надо все переделывать.

Заметив Гармошкина, он подошел к нему, пожал руку и сказал:

— Спасибо. Вы свободны. Вы прекрасно справились со своими обязанностями.

Гармошкин вяло ответил на рукопожатие, но почему-то не уходил со сцены, продолжая в нерешительности стоять. Шелестюк посмотрел на него внимательно и более настойчивым тоном произнес:

— Я же сказал, что вы свободны… В чем дело?

Гармошкин молчал и переминался с ноги на ногу. Он явно искал глазами где-то за сценой помощь. Шелестюк понял, что Гармошкин сам уходить не хочет, и окликнул двоих рабочих:

— Уберите этот экспонат в бутафорскую!

И тут взгляд Гармошкина отыскал меня. Он смотрел на меня снизу вверх умоляющим взглядом с явной просьбой помочь ему в этой ситуации. Шелестюк проследил его взгляд и также уставился на меня. Какое-то время они оба смотрели на меня: Гармошкин — умоляюще, Шелестюк — настороженно и даже испуганно.

— А этот что там делает? — крикнул Шелестюк рабочим. — Почему его не убрали? Он же по-прежнему продолжает снимать!

К нему подошел один из рабочих, который показался мне знакомым.

— Извините, босс, не доглядели…

Я понял, что мне надо срочно куда-то деваться… Увы, мне необходимо было прыгать с монтажной площадки. И я решился. Перегнувшись через перила, я нырнул в темноту зрительного зала. Во время полета дыхание у меня перехватило, сердце забилось так сильно, что, казалось, вот-вот случится сердечный приступ. И тут я понял, что единственный способ уберечься от беды — это проснуться.

Я открыл глаза и резко сел на диване, тяжело дыша, как будто пешком поднялся на девятый этаж. Вся рубашка была пропитана потом. Он струями тек со лба по щекам.

«Вот черт! Приснится же такое!» — сказал я сам себе. Я налил себе небольшую порцию текилы и выпил. Мне значительно полегчало. Я откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. «И все же здесь есть над чем поразмышлять!» — подумал я.

Через пять минут я встал и пошел принимать холодный душ. Когда я закончил водные процедуры и позавтракал, было уже девять часов. В девять ноль пять в мою дверь позвонил капитан Дынин.

— Ну вот, молодец, уже готов! — удовлетворенно сказал он, окидывая меня оценивающим взглядом. — Пошли!

Дынин накануне созвонился с Захимовичем, поэтому утром тот уже ждал нас. Это был невысокий средних лет мужчина с обильно посеребренной копной кучерявых волос и безразличным и одновременно грустным взглядом, который я не раз встречал у представителей этого народа.

— Ну что ж, Виталий Абрамович, к сказанному мне нечего добавить. Кассету и фотографию я вам передал.

Захимович грустно посмотрел на конверт, затем с еще большей грустью посмотрел на меня и сказал:

— Значит, вы утверждаете, что неизвестный человек сам вызвался встретиться с вами и передал вам эту информацию?

— Да, — твердо ответил я.

— И вы не знали его раньше и не видели его лица при встрече?

— Да.

— Ну что ж, спасибо и на этом, — грустно произнес Захимович. — Кстати, Дмитрий, — произнес он, обращаясь уже к Дынину, — вчера наши криминалисты вернули те документы, которые были в дипломате убитого Бомберга.

— Какие документы? Какой дипломат? — удивленно спросил Дынин.

— А, ты не в курсе! Ты же не выезжал на место происшествия! — воскликнул Захимович. — Так вот, в машине Бомберга был обнаружен дипломат, кожаный… Он почти сгорел. В нем находились документы, от которых тоже мало что осталось. Но кое-что наши эксперты сумели восстановить. Они дали свое заключение. В документах содержалась информация, компрометировавшая коммерческого директора газеты Бориса Кострюкова. Отмывание денег, финансовые махинации, уклонение от уплаты налогов, оплата скрытой рекламы… В общем, и того, что удалось восстановить, достаточно, чтобы арестовать Кострюкова.

— Когда его арестуют? — спросил Дынин.

— Сегодня же, — ответил Захимович. — Сейчас пойду к прокурору за санкцией.

— Можно сказать, что милиция раскрыла очередное заказное убийство? — с довольным видом констатировал Дынин. — Пусть потом говорят, что мы ни х… не работаем!

— Кстати, а что с Барсуковым? — спросил я.

— Ему тоже грозит статья за организацию нападения на вас, — безразлично заявил Захимович. — Мясники подтвердили его вину. Так что еще раз спасибо вам. Когда понадобится, мы вас вызовем… Надеюсь, все, о чем я вам сообщил, останется между нами.

Захимович грустно улыбнулся и пожал мне руку.

На улице я поймал такси и отправился в редакцию. Пока я ехал, у меня зародилось желание, которое по мере приближения к редакции все больше крепло. Мне, несмотря на договоренность с Захимовичем, хотелось поговорить с Кострюковым. Я подумал, что у меня еще есть какое-то время перед тем, как его приедут арестовывать. И едва поднявшись на шестой этаж, я прямиком отправился в кабинет коммерческого директора.

Кострюков сидел в своем рабочем кресле в белой рубашке и галстуке. Когда он заметил меня, на его лице отразилось недоумение. Я сел на стул перед его столом и сразу перешел к делу:

— Нам надо поговорить.

— Поговорить? — Кострюков посмотрел на часы. — Но ко мне сейчас придут, у меня деловая встреча…

— К вам сейчас точно придут, но встречу деловую придется отменить.

— Что вы имеете в виду? — удивленно глядя на меня, спросил Кострюков.

— Я думаю, что в течение ближайшего часа вас арестуют.

Кострюков пораженно отшатнулся от меня.

— За что?!

— По подозрению в причастности к убийству Александра Бомберга.

— Да вы с ума сошли!

— Ни в коей мере… У следственной группы есть доказательства вашей причастности к этому делу.

— Да вы с ума сошли! — повторил Кострюков уже менее уверенным тоном.

— Вы можете мне верить, можете не верить, но для беседы у нас осталось мало времени. Я частный детектив и занимаюсь расследованием убийства Бомберга с самого начала. Следствие полагает, что у вас были основания совершить это преступление. В дипломате Бомберга в сгоревшем «БМВ» нашли документы, подтверждающие вашу причастность к темным делам. Я знаю, ваши отношения с Бомбергом дошли до такого состояния, что тот сам пытался заказать ваше физическое устранение. Думаю, что всего этого уже достаточно для вашего ареста. Я думаю, оценив мою откровенность, вы пойдете мне навстречу и ответите на ряд вопросов.

— Ни на какие встречи я не пойду и ни на какие ваши вопросы отвечать я не собираюсь! — категорически заявил Кострюков. — Вы обыкновенный провокатор!

Глаза коммерческого директора наполнились гневом.

— Какого черта вы приперлись сюда? Чего вам надо?

— Хотя, может быть, вы мне и не поверите, у меня есть основания считать вас невиновным в этом деле. По крайней мере, в убийстве Бомберга. Вы можете довериться мне. Расскажите правду об этом деле. Вы собирались убить Бомберга?

— Нет, черт возьми!.. И вообще прекратите задавать дурацкие вопросы!

— Однако вы угрожали ему крайними мерами…

Кострюков промолчал и, схватив трубку телефона, стал набирать номер.

— Алле! Это Кострюков говорит… Я могу говорить с Иваном Валентиновичем?.. Занят? Скажите, что это очень срочно… Девушка, я вам говорю, что это Кострюков. Он наверняка уделит мне…

Однако, видимо, на том конце провода трубку бросили.

Кострюков снова стал набирать номер.

— Девушка, я прошу вас, сообщите, что звонит Кострюков. Просто сообщите… Уехал?..

Кострюков недоуменно взглянул на трубку и положил ее на аппарат.

— Уехал…

Взгляд его был совершенно растерянным, он провел пальцами по вспотевшему лбу и рассеянно посмотрел на меня.

— Вы звонили Шелестюку? — спросил я.

— Да.

— Какое отношение имеет ко всему этому делу Шелестюк?

— Шелестюк? — рассеянно переспросил меня Кострюков. — Помогал мне в этой борьбе…

— То есть, при его поддержке вы усилили борьбу за влияние в газете, наехав на интересы Бомберга? Ответьте, черт возьми! Шелестюк обещал вам помощь в устранении Бомберга из газеты?

— Да. Он все время был на моей стороне, — глухо проговорил Кострюков. — До сегодняшнего момента.

И он снова удивленно посмотрел на телефон.

Телефон неожиданно зазвонил. Кострюков мгновенно схватил трубку и нервно произнес:

— Да. Кострюков слушает. Ира? Какая Ира?.. Ах, Ира! Кто? Когда?..

Он молча положил трубку.

— Вы оказались правы, — сказал он. — Они уже пришли. Какой-то Захимович и двое милиционеров.

— Это следователь, — сказал я. — Где они сейчас?

— Ира отослала их в секретариат.

Кострюков вскочил, надел пиджак и бросился к выходу. Я схватил его за руку и что есть силы отшвырнул от двери. Он неловко уселся на свой стол.

— Вы что, с ума сошли? Так у вас есть хоть какие-то шансы. Сбежав сейчас, вы автоматически признаете себя виновным. Вас все равно найдут и прикончат, инсценировав самоубийство.

— А так меня прикончат и объявят самоубийцей в камере!

— Рано отчаиваться!

Дверь комнаты открылась, и в нее вошли двое милиционеров, а за ними показался следователь Захимович. Он окинул комнату безразличным взглядом и спросил, уставившись на коммерческого директора:

— Вы Кострюков?

— Да, — ответил сидящий на столе Кострюков.

— Я следователь городского отдела внутренних дел Захимович. У меня есть санкция прокурора на ваше задержание. Пройдемте с нами…

Двое милиционеров подошли к Кострюкову и, взяв его за руки, помогли слезть со стола. К моему удивлению, Захимович не стал упрекать меня в том, что я нарушил наш уговор, ограничившись лишь печальным взглядом в мою сторону.

Я вышел из кабинета Кострюкова и перешел в комнату, где сидели Седой и Капитонова.

— Ну что, взяли его? — спросил Борисов.

— Взяли, — ответил я.

Глава 10

Следующие несколько дней были ничем не примечательны. В день ареста Кострюкова вечером я имел беседу с Гармошкиным. Тот как-то вяло и бесстрастно похвалил меня за проделанную работу и попросил подождать с оплатой несколько дней, за которые он обещал собрать необходимую сумму. Он даже попросил меня остаться в газете в качестве колумниста, и я сразу же согласился.

Причину столь вялого настроения Гармошкина я понял, когда услышал, как он говорил по телефону… Раздался телефонный звонок. Он поднял трубку и сказал:

— Да… Да, Иван Валентинович… Хорошо… Но я… Нет… Хорошо, Иван Валентинович, я все сделаю, как вы сказали. Хотя я не считаю… Ну хорошо, мы договорились. Завтра я перезвоню.

Главный редактор положил трубку и несколько секунд почти с ненавистью смотрел на аппарат. Потом тяжело вздохнул и перевел взгляд на меня:

— Через неделю я с вами рассчитаюсь…

…Дынин несколько раз сообщал мне, как проходят допросы Кострюкова. Тот категорически отрицал всякую причастность к убийству Бомберга, не скрывая, что неприязнь у него к убитому существовала и порой между ними случались острые разговоры.

Однако следствию все же удалось добиться кое-каких подвижек. Под давлением улик и обстоятельств Кострюков сознался, что он участвовал в незаконных финансовых операциях, связанных с оплатой рекламных полос и печатанием заказных статей. Все эти три дня мое настроение было хуже некуда. Я, хотя и выглядел спокойным, не находил себе места. Впервые за мою вполне удачную карьеру частного детектива я был на грани провала. Я знал, что истинным виновником убийства Бомберга являлся не Кострюков, однако не имел ни малейшей зацепки для доказательства этого.

На второй день после ареста Кострюкова я через Дынина всячески пытался встретиться с арестованным. Однако, в отличие от прошлых дел, Дынин не смог мне помочь. Никакие его связи не помогали. Похоже, дело находилось под серьезным контролем сверху, что, в общем, неожиданностью для меня не стало.

Однако я не терял надежды. Вот и сегодня отправился к Дынину в городское управление внутренних дел с целью узнать последние результаты моих просьб о свидании с Кострюковым и в случае неудачи еще раз стимулировать активность Дынина в этом направлении.

Капитан милиции сидел в своем кабинете и читал сводки о происшествиях за последние дни.

— Ну? — с порога спросил я.

— Вовк!.. Ну… Я же сказал… Ничем не могу помочь… Не получается… Дело на крючке у верхов, — Дынин метнул взгляд в потолок. — Тут такие бугры контролируют, что не подступишься. А этот… Зах. евич еще той сукой оказался. Перестр-раховщик! Я к нему три раза ходил. А он мне все талдычит своим гнусавым голосом: «Не могу нарушить инструкцию!» Да и, честно говоря, не до этого… Чего ты никак не успокоишься?.. Тут в городе, понимаешь, черт-те что творится! За вчерашние сутки две перестрелки и взрыв.

— Кого на сей раз взорвали? — спросил я. — Надеюсь, без журналистов обошлось?

— Нет, какой-то хер с горы, — ответил Дынин. — Сам себя подорвал. Оказался непредусмотрительным. Нес кому-то бомбу, а пульт управления положил в дождевик и сам же на него сел. Бомба-то и сработала…

— Насмерть?

— Нет. Ноги оторвало, желудок перепахало.

— Если выживет, будет осмотрительным, — цинично заметил я.

Неожиданно я вспомнил про одного своего недавнего предусмотрительного знакомого, иметь с которым дело мне не хотелось ни при каких обстоятельствах.

— А кто это?

— Кто? — удивленно посмотрел на меня Дынин.

— Ну, этот бомбист, который подорвался…

— Некто Ливанов, — заглянул Дынин в бумаги, — Валерий Константинович. Сорок лет от роду. Не женат, детей не имеет, бывший военнослужащий. Десять лет, как уволился из армии. Тут вот даже фотографии есть с места событий. Хочешь посмотреть? У вас, у медиков, нервы крепкие… Беременным лучше не смотреть.

Дынин бросил передо мной на стол пачку фотографий. Фотографии действительно были ужасающими. На расстеленном брезенте лежал обрубок мужчины с сильнейшими ранами в правой части живота. Однако, едва взглянув на лицо мужчины, я испытал нечто вроде шока. Я узнал этого человека почти сразу.

Видимо, я слишком долго рассматривал фотографии, так как Дынин меня окликнул.

— Вовк, тебе что, плохо, что ли? А то я смотрю, ты зенками-то впился в фотографию.

— Дынин, это он, — сказал я.

— Кто?

— Маляр.

— Какой маляр?

— Ну, маляр из машиностроительного общежития.

— Нет, написано, что экспедитор из торговой фирмы, — заглянул в бумаги Дынин. — Надо же, какой многостаночник — и экспедитор, и маляр, и бомбист…

— Дынин, это тот самый киллер, с которым я беседовал в общежитии, — прервал я его.

Наконец до Дынина дошло, и он уставился на меня немигающими голубыми глазами.

— Да ты чо! — наконец прорвало его.

— Дынин, кто ведет это дело о взрыве?

— Никто еще, сегодня только сводки поступили.

— Дмитрий, возьми это дело себе.

— Зачем? Это же висяк, он наверняка помрет в больнице, и ничего ты от него не узнаешь…

Мое нервное возбуждение уже дошло до точки кипения. Я перегнулся через стол и схватил Дынина за лацканы мундира.

— Дмитрий, возьми это дело себе, мать твою! И немедленно, дорога каждая секунда.

Ошалевший Дынин с выпученными глазами стал шарить по столу в поисках телефонной трубки. Найдя, он поднес ее к уху и сказал:

— Три пятнадцать набери…

Я отпустил пиджак Дынина и крутнул три раза диск телефона. Дынин, не спуская с меня своего испуганного взгляда, сказал:

— Василий Михайлович, тут у нас вчера один мужик на бомбе подорвался. Дай это дело мне… У меня небольшое окно образовалось, а это, я так понимаю, дело несложное… Чего ты говоришь?.. Дело Семенова? Работаю, работаю… Послезавтра доложу о результатах.

— Ну, и что теперь? — выжидающе уставился на меня Дынин, положив трубку. — Еще один висяк мне повесил!

— Заткнись! — грубо оборвал его я. — Нужно срочно произвести обыск на его квартире. Если есть гараж и дача, то там тоже. Далее… Какая у него машина?

«Жигули» шестой модели бежевого цвета…

— Такая же «шестерка» была в момент взрыва машины Бомберга около издательства. Посмотри по протоколу, отмечена ли она там, и если отмечена, сверь номера. Наверняка была машина этого Ливанова… И мухой дуй к прокурору за санкцией на обыск!

— А что искать-то будем? — спросил Дынин, уже подходя к дверям.

— Во-первых, остатки взрывчатки, этим и мотивируй. Во-вторых, аудиокассеты.

— Какие аудиокассеты?

— Потом объясню! — раздраженно сказал я. — А сейчас давай быстрее действуй!

Дынин открыл дверь, потом закрыл ее и спросил:

— Слушай, Вовк, а ты не того… не переутомился, случаем?

— Заботливый ты мой! — хлопнул я себя по коленям. — Дима, ты когда-нибудь жалел о том, что следовал моим советам?

Дынин задумчиво посмотрел на ботинки и честно ответил:

— Нет.

— Тогда давай шевелись, — сказал я уже более спокойно.

Надо отдать должное Дынину — когда он шевелился, он делал это очень быстро. Не прошло и получаса, как мы сидели в милицейском «уазике» и ехали на квартиру Ливанова. Вместе с нами находились двое молодых парней, начинающих оперативников, которых Дынин взял себе в помощь.

Квартира бомбиста Ливанова представляла собой однокомнатную секцию в пятиэтажном кирпичном доме с маленькой кухней и совмещенным санузлом. Дынин, оглядев санузел, послал одного молодого парня простукивать кафель, а другого — осматривать кухню. Мы же с Дыниным, пригласив понятых, взялись за комнату.

Первые результаты появились через полчаса. Хотя все же это было не то, что я ожидал увидеть. Сначала молодой парень на кухне заметил, что одна из напольных плит не закреплена. Аккуратно подцепив ее, он обнаружил там тайник. Но, увы, он был пуст. Почти в это же время оперативник обнаружил подобный тайник в ванной. Здесь нам повезло больше, так как в тайнике находились пузырьки и коробочки с химическими веществами, использующимися при изготовлении взрывных устройств.

Наши же с Дыниным поиски ничего не дали. Я нашел только книжку члена гаражного кооператива «Зенит» и книжку члена садоводческого товарищества «Орфей». Составив протокол и попросив понятых расписаться, Дынин опечатал квартиру, и наша группа поехала дальше.

В гаражном кооперативе «Зенит» Дынин показал сторожу соответствующие документы и попросил провести нас к гаражу Ливанова. Вскрывать гараж с помощью сварки или лома не пришлось, так как Дынин по моему совету предусмотрительно прихватил с собой связку ключей, найденных у Ливанова. Два из них подошли к замку гаража. Вскрыв гараж и пригласив понятых, мы приступили к активному обыску.

Дынин и его помощники тщательно осмотрели гараж. Был общупан и простукан каждый кирпич в стенах, осмотрен пол и потолок, вскрыты и осмотрены все ящики. Однако положительных результатов это не дало.

— Здесь ничего нет. Давай в погреб, — сказал я.

Мы с Дыниным спустились в погреб, небольшой, приблизительно полтора на два метра, и стали осматривать кирпичные стены и полки с соленьями. Закончив осмотр полок, я принялся за большой ящик с картошкой, который стоял на полу. Взяв пустое ведро, я стал пересыпать картофель из одной секции в другую. Когда я дошел до дна, стало понятно, что все усилия были напрасны. Под картошкой я ничего не обнаружил.

— Что у тебя? — повернулся я к Дынину.

Тот отрицательно покачал головой.

— Ни-че-го, — процедил он сквозь зубы. — Каждый кирпич обстучал, никаких признаков фальшивости.

Я снова посмотрел на ящик с картошкой.

— Слушай, мы его отодвинуть сможем? — спросил я Дынина.

Он посмотрел на тяжелый дубовый ящик и сказал:

— Ну, может быть, мы вдвоем с тобой и отодвинем, но одному ему было с этим не справиться…

Логика в словах Дынина была, и это почему-то меня разозлило. Я с размаха треснул башмаком по низу ящика. И, к моему удивлению, нижняя планка вдруг неожиданно выскочила из-под него. Оказалось, что ящик стоит не на коробе из толстых досок, а на небольших роликах, которые катались по двум швеллерам.

Я засунул руку под ящик и вынул оттуда еще два куска швеллера, которые пристыковал к тем двум, на которых стоял ящик. Устроив таким образом мини железную дорогу, я легко откатил ящик от стены. Под ящиком мы обнаружили достаточно глубокую яму, в которой стояло несколько металлических коробок.

— Неужели нашли? — спросил Дынин, повернувшись ко мне.

— Все может быть. Давай аккуратненько, там может быть взрывчатка.

Дынин достал три коробки. Мы осторожно переправили их наверх и вскрыли. В двух из них находились боеприпасы: динамитные шашки, гранаты типа РДГ и даже противопехотная мина. В третьей коробке было то, что я искал. Вскрыв ее, я обнаружил, что в ней находится еще одна, меньшая по размерам коробка из специального материала, в которой хранятся, не размагничиваясь, аудиокассеты.

Пока Дынин с оперативниками составлял протокол, я через платок, чтобы не оставлять отпечатки пальцев, брал аудиокассеты и просматривал их. Надписей на них не было. Стояла лишь дата — число, месяц, год. То ли Ливанов держал весь список в уме, то ли хранил его отдельно. Всего же я насчитал десять кассет.

Закончив оформление протоколов, мы поехали обратно в управление. Мы с Дыниным прошли в его кабинет. Он сбегал в технический отдел и принес оттуда магнитофон. Нам потребовалось три часа, чтобы найти аудиокассеты, на которых был голос вице-мэра Шелестюка. Таких кассет оказалось три. Похоже, что вице-мэр был одним из основных заказчиков Ливанова. Прослушав одну из трех кассет, Дынин выключил магнитофон и удовлетворенно произнес:

— Дело сделано! Будем бр-рать этого чинушу! Сейчас же!

— Думаю, не все так просто, — сказал я.

— Как это? Ты же не отдал ему все документы?

— Не отдал…

— Ну вот. Да плюс эта кассета… Ему вышка светит, Вовк!

— А нам светит могила, если мы промахнемся. Думаю, что есть смысл подстраховаться.

— Как это? — вылупил на меня глаза Дынин.

— Нужно купить три-четыре чистые кассеты, чтобы сделать на них копии тех записей, которые мы обнаружили. А потом оформлять все как положено и не мешкать. Уверен, что сюрпризов нам не избежать…

Через два часа аудиокопии были у меня в кармане, и я, покинув здание управления внутренних дел, отправился в редакцию.

— Что новенького? — этими словами Седой встретил меня на пороге своего кабинета.

— Очень много чего, — ответил я. — У тебя есть время и магнитофон?

Седой удивленно посмотрел на меня и сказал:

— Найдем.

Вечером мы сидели на «конспиративной» квартире у тетки Седого и слушали одну из аудиокассет. Шелестюк говорил четким, поставленным голосом:

— В общем, мы решили как… Надо сделать это. Пора прекратить всяким мудакам руководить делами, в которых они ничего не смыслят. Бомберг давно уже напрашивается…

— Любишь ты, Иван Валентинович, комбинации всякие запутанные… — послышался голос Ливанова. — Надо же такое придумать, — по сути дела, одним взрывом убить двух зайцев.

— Как взорвать… — с усмешкой произнес Шелестюк. — Думаю, что гораздо больше. Иметь карманную газету для меня очень важно. Без прессы большой политики не сделаешь. Если эти уроды вообразили себя Бог знает кем, мы всегда найдем способ указать им свое место.

— Тем более если оно на кладбище, — здесь Ливанов, похоже, тоже ухмыльнулся.

Я выключил магнитофон и сказал:

— Ну вот, теперь мы точно знаем, кто стоит за всем этим грязным делом.

— Да, — протянул Седой. — Господи, сколько во всем этом деле говна! Слушай, а какой мастер этот вице-мэр! Он же почти обыграл тебя. Ты же ему поверил, что заказчиком является Кострюков!

— Погоди, игра еще не закончена. У Шелестюка еще много возможностей.

В этот момент раздался телефонный звонок. Звонил Дынин.

— Вовк! Это я. В общем, тут такие дела! Кассеты так потрясли наше руководство, все управление на ушах. Завели ряд уголовных дел. Что же касается кассет Шелестюка, тут облом вышел…

— Что случилось? — напряженно спросил я.

— Забрали их у меня, Захимовичу отдали. Сказали, что эти улики по его делу должны проходить.

— Понятно. Если что еще, звони. Мы здесь будем.

— Хорошо, — сказал Дынин.

Я передал информацию Седому.

— И чего ты опасаешься?

— Сам не знаю. Но Шелестюк сложа руки сидеть наверняка не будет, информация до него уже дошла…

…Утро следующего дня подтвердило правильность моих выводов. Шелестюк действовал. В девять утра, когда мы с Седым собрались уже выходить из квартиры, позвонил Дынин. Он сообщил, что ночью из сейфа Захимовича были похищены вещественные доказательства, в том числе три кассеты с записями. Прокуратура рассматривает вопрос о привлечении Захимовича — за халатность.

— Ну вот, Шелестюк сделал свой ход, — констатировал я.

— Каковы наши шаги? — спросил Дынин.

— Встретимся через час в городской прокуратуре.

Я собрал все имеющиеся у меня материалы в портфель, положил туда же три аудиокассеты и отправился на встречу с Дыниным. Тот уже ждал меня в вестибюле прокуратуры.

Поднявшись на второй этаж, мы направились в приемную Кадочникова, прокурора города.

— Слушай, а может, сразу в Генеральную рванем с этими документами? — предложил Дынин.

— А ты не думаешь, что нас вот-вот застрелят? Думаю, это наш последний шанс. Расскажем все как есть, а там посмотрим.

И мы вошли в кабинет прокурора.

Вышли мы оттуда через три с половиной часа, в течение которых изложили весь ход расследования и связанные с ним проблемы. Кадочников внимательно выслушал нас, принял документы и заверил, что приложит все силы для того, чтобы закон восторжествовал.

Выйдя из прокуратуры, я сразу поехал домой. Дынин же вернулся к себе в управление. В ближайшие часы должно было подтвердиться, правильно ли мы поступили. Я вполне осознавал, что от этого может зависеть и моя жизнь.

Все решилось в семь часов вечера. Мне домой позвонил Дынин и сообщил, что ему поручен арест Шелестюка.

Эпилог

Спустя неделю мы сидели в кабинете Седого и слушали восторженный рассказ Дынина о том, как он «брал» Шелестюка. Всем известно, как тактично Дынин разговаривает с подозреваемыми и как аккуратно он застегивает наручники на их запястьях, когда защемляется кожа. Я предположил, что вице-мэр пережил один из самых приятных моментов своей жизни.

В редакции же мы собрались по тому поводу, что сегодня состоялось общее собрание коллектива газеты, на котором выступил главный редактор Василий Гармошкин. По этому случаю он надел дорогой костюм, белую рубашку и лучший свой галстук, который он купил, видимо, будучи в составе профсоюзной делегации в Венгрии лет двадцать назад. Можно было с полным основанием воскликнуть: «Да здравствует король!» Лишившись конкурентов и освободившись от опеки сверху, Гармошкин явно брал власть в свои руки. Он произнес пламенную речь о том, что дела в газете шли не слишком хорошо, обстановка в коллективе была явно нездоровой и совершенно не способствовала творчеству. Огласка финансовых махинаций тяжело отразилась на ее престиже. Однако Гармошкин выразил уверенность, что у газеты — светлое будущее.

— Не случайно процесс самоочищения газета начала с самой себя, — заявил он. — Именно сотрудники редакции провели серьезнейшее расследование, в результате которого было возбуждено несколько уголовных дел. Я думаю, что нынешнее положение будет отправной точкой в деле возрождения газеты.

К словам Гармошкина можно было добавить, что последней точкой в смене руководства газетой явилось увольнение заместителя главного редактора Сергея Пыжикова, которому за последнюю неделю Гармошкин дал понять, что в этом доме хозяином собирается быть он и только он. Пыжиков уволился два дня назад и, по слухам, собирается теперь сам возглавить новое издание — газету «Авторское слово», которую дал согласие спонсировать один из крупных городских бизнесменов. Похоже, идея Пыжикова о создании газеты с подлинно человеческим лицом теперь просто обречена на воплощение.

После собрания Гармошкин пригласил меня к себе в кабинет и со словами благодарности вручил конверт, в котором было три тысячи долларов…

— Ну что, мужики, давайте выпьем за то, что все благополучно закончилось! — поднял тост Дынин.

Мы осушили по рюмке водки.

— Да, а ведь все могло кончиться гораздо хуже, — произнес я. — По сути дела, все, что задумал Шелестюк, получилось. И даже то, что я разгадал его игру, на самом деле вряд ли могло кардинально изменить ситуацию. Положение дел спасла только роковая ошибка бомбиста Ливанова. Кто бы мог предположить, что такой предусмотрительный и обстоятельный человек может так оплошать!

— Ну, и на старуху бывает проруха, — резонно заметил Седой. — Кстати, как его состояние?

— Выживет. Через несколько дней врач разрешит провести с ним первую беседу, — сообщил Дынин.

— А Шелестюк? Как с ним дела? — спросил Седой.

— Сознался! Куда ему деваться?! Улики-то неопровержимые, — самодовольно заявил Дынин. — И зачем только ему все это было надо? — задал он риторический вопрос, разливая водку по рюмкам.

— Зачем ему было это надо, лучше всего пояснил он сам в разговоре с Ливановым, — сказал я. — Газета являлась тем инструментом, без которого вершин в политике не добьешься. А он, видимо, метил далеко. На эту газету он давно положил глаз. Как человек неглупый, он понял, что наилучших успехов в деле приручения газеты можно добиться, используя вражду в ее руководстве…

— Короче, разделяй и властвуй, — прокомментировал Седой.

— Совершенно верно. Он умело разжег страсти в борьбе за лидерство в газете между Бомбергом, Кострюковым, бывшим главным редактором Грищуком, одного за другим выводя их из игры. Он проводил тайные переговоры то с одним, то с другим, обещая всем свою поддержку. А тут судьба подарила ему такой случай! Бомберг, решивший для себя, что только методом физической ликвидации можно избавиться от своего конкурента, является к вице-мэру с просьбой найти ему исполнителя. Тогда в голове Шелестюка и созрел план устранить обоих соперников почти сразу. Он сводит Бомберга с Ливановым, и киллер записывает свою беседу с ним. А на следующий день взрывает машину своего вчерашнего заказчика.

— Здесь он также проявил некую неосторожность, появившись на месте преступления на своей машине, — заметил Седой.

— Не совсем так, — возразил я. — Действовать надо было срочно. Шелестюк знал, что Бомберг возит в дипломате документы, компрометирующие Кострюкова. Это было одним из условий комбинации, им задуманной. Даже если бы часть документов сгорела, по остаткам можно было восстановить хоть что-то. Дипломат Бомберга был весьма дорогим и хорошего качества… Так вот… Автомобильная стоянка перед издательством — вполне подходящее для взрыва место. Неудобство лишь состоит в том, что в радиусе действия дистанционного взрывного устройства негде укрыться. И тогда Ливанов решил взорвать Бомберга, проезжая мимо него на своей машине. Если бы даже его машину слегка задело, это было бы скорее его алиби, нежели бросало на него какие-то подозрения. Так он и поступил. После того как взорвали Бомберга, в руки следователей попал бы компромат на Кострюкова, а потом каким-нибудь образом всплыла бы и кассета с записью.

— Но твое появление все же было неожиданностью для Шелестюка? — спросил Седой.

— Да, конечно. Но он и здесь попытался использовать ситуацию себе во благо. Он повел игру так, чтобы кассета попала в руки милиции через меня.

— А ощущение того, что Шелестюк ведет с тобой двойную игру, тебе, как обычно, пришло во время сна? — с насмешкой спросил Седой.

— Неважно! — отрезал я. — Хотя на самом деле это и так… Но ощущение такое появилось сразу после разговора с киллером — уж больно все как-то гладко складывалось. И окончательно я понял это во время ареста Кострюкова. Я даже подозреваю, что следователь Захимович специально выдал мне информацию о готовящемся аресте коммерческого директора, чтобы я предупредил Кострюкова, а тот ударился бы в бегство. Тем самым косвенно подтвердив свою виновность. Я был совершенно уверен в том, что когда компромат на Шелестюка попадет к Захимовичу, вице-мэр предпримет все, чтобы заполучить эти материалы.

— А почему же ты решил рискнуть и обратился в городскому прокурору?

— Я пришел к выводу, что оставшиеся у меня документы, которые я даже не показывал Шелестюку, и копии аудиозаписи можно отдать только тем, кто по политическим мотивам заинтересован в их продвижении.

— И кто же тот политик, который был заинтересован?

— Я решил, что это мэр. Дело в том, что скоро перевыборы городского главы. Поэтому вполне очевидно было предположить, что все политические маневры Шелестюка были связаны не с чем иным, как с его желанием выступить на выборах в качестве самостоятельной фигуры. А это не могло ускользнуть от внимания нынешнего главы городской администрации. Поэтому я был уверен, что, попади документы к людям, которые входят в команду мэра, делу будет дан полный ход. Городской прокурор, по моему мнению, был именно такой человек. Он сменил прежнего благодаря протекции нынешнего мэра.

— Опять политика! — покачал головой Борисов. — Куда ни сунься, везде это говно! Вот и здесь бы справедливость не восторжествовала, если бы это не было кому-то выгодно!

— Ладно, не грусти! — оптимистично сказал Дынин. — Все нормально закончилось, мне вот за это дело обещают… отпуск в летнее время.

— Я думаю, что с тем архивом Бомберга, который тебе отдал Вовка, — Седой ухмыльнулся, — ты после отпуска можешь такие дела здесь закрутить, что очередное повышение в звании, как минимум, обеспечено.

— Вот давайте за это и выпьем! — заявил скромняга Дынин и поднял рюмку.

Content

Олег Путилин
Алкаш в газете

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог