Джудит Тарр

Замок горного короля

Посвящается Мередит

1

Старый король стоял на зубчатой стене, устремив взгляд на юг. Ветер отбрасывал назад его длинные седые волосы и гудел в тяжелом плаще. Но веки властителя ни разу не опустились, лицо, суровое и бесстрастное, словно высеченное из обсидиана, ни разу не дрогнуло.

Скалы под ним круто обрывались вниз, камень громоздился на камень. Замок и скалу обрамляла зелень Дола, поля и леса простирались до горных бастионов королевства.

На севере, западе и юге стояла сплошная стена из величественных пиков. На востоке лежали Врата Хан-Янона — перевал, через который открывался единственный путь к сердцу владений короля. По другую сторону перевала возвышались Башни Рассвета. Много лет назад их построили боги, во всяком случае, так считалось; построили и удалились, оставив Башни как памятник, как северное чудо.

Высокие, неприступные и прекрасные, они были сработаны из камня столь же редкого, сколь и удивительного. Серебристо-серые при свете луны или звезд, серебристо-белые под солнечными лучами, на рассвете они переливались всеми цветами пробуждающихся небес: серебряным и белым, розовым, кроваво-красным и нежнейшим изумрудным. Тот же камень все еще переливался и под ногами у короля, хотя утро уже было в разгаре и солнце повисло над виднеющимися вдали Башнями.

Жрецы назвали бы знамением то, что рассветный камень так долго держит свое сияние. Вопреки всем доводам рассудка, вопреки годам призрачных надежд король всей душой хотел верить в это.

Со своего наблюдательного пункта у Южных ворот Вадин видел одинокую неподвижную фигуру, которая казалась маленькой из-за высоты и расстояния. Каждое утро между восходом солнца и вторым часом пополудни король стоял там — в любую погоду, даже самой суровой зимой; как говорили, он стоял там в течение долгих лет, больше, чем прожил Вадин.

Вадин подавил зевок. Хотя обязанности часового и были самыми необременительными из тех, что возложены на королевского оруженосца, они были также и наиболее скучными. К тому же Вадин недоспал. Прошлой ночью он был свободен и вместе с двумя другими оруженосцами помоложе пил и играл в кости, потом снова пил, и ему повезло: в конце он выиграл свой первый подход к девушке. При мысли об этом ему еле ужалось сдержать улыбку…

Он решительно подавил се, сделав это как можно более незаметно. Старый Аджан, начальник оруженосцев, требовал не так много от юных озорников, находился у него под опекой. Всего лишь абсолютного: повиновения каждой из его команд, абсолютного совершенства в зале и на тренировочной площадке и абсолютного молчания на часах. Разрешалось двигать глазами в прорези защитного шлема; разрешалось с регулярными интервалами шагать от одного портала ворот к другому — именно тогда и можно было поднять взгляд вверх, туда, где колыхался черный плащ короля. В остальном следовало превратиться в статую из черного камня и полированной бронзы и быть уверенным в том, что даже намек на движение вблизи поста не останется незамеченным. Поначалу такая неподвижность была мучительна. Новичок, выросший дикарем в замке своего отца в Имехене, Вадин и представить себе не мог большей пытки, чем необходимость час за часом простаивать в доспехах, с копьем, наклоненным под строго определенным углом, — солнце ли жжет голову, дождь хлещет по лицу или ветер пробирает до костей. Теперь же ему было всего лишь скучно. Вадин научился расслабляться, хотя со стороны казалось, что он — само внимание; научился устраиваться так, чтобы Глаза выполняли свою задачу, тогда как мозг был свободен для размышлений. Время от времени он сосредоточивался на наблюдении за людьми, которые расхаживали туда-сюда в лежащем внизу городе. Некоторые приближались к замку, в том числе мальчишки, глазевшие на замечательно высоких стражников в великолепных ливреях, по одному у меньших ворот и по полроты у Ворот Богов, обращенных на восток; на слуг и зевак, а также на прибывающих или куда-то отправляющихся время от времени знатных господ. В самом начале стражи Вадина выехал сам принц Моранден в окружении многочисленных лордов и слуг, вооруженных и экипированных для охоты. Сын короля бросил взгляд на долговязого парня на часах, и в его глазах промелькнул огонек узнавания и мимолетная улыбка. Принц — гордый человек, но гордость не мешает ему заметить оруженосца.

Вадин взглянул на солнце. Скоро Кав придет сменить его. Затем час конных упражнений и час занятий с мечом, а потом он должен будет прислуживать королю. Подобная честь очень редко предоставлялась оруженосцу в первый год службы. Объявляя об этом, Аджан хмурился, но Аджан всегда хмурится; красноречивее было то, что он не прибег к язвительному сарказму. Только пробурчал: «Закрой рот, парень, и хватит прохлаждаться. Уже почти рассвело». Это означало, что он доволен своим самым новым и самым зеленым рекрутом, одним богам известно, почему; но Вадин научился не ссориться с фортуной.

Пока его мозг размышлял, взгляд отмечал все, независимо от его воли: пожилую служанку леди Одии, пробежавшую с каким-то поручением; старейшину совета и его свиту; шумную кучку фермеров, пришедших на рынок и тратящих время на то, чтобы разинув рот разглядывать сияющее чудо замка. Когда они побрели обратно к городу, один так и остался позади, неподвижно застыв посреди дороги, и не отводил глаз от зубчатых стен.

Нет, это был не мужчина. Юноша, возможно, одного возраста с Вадином, возможно, на год или два моложе, потому что борода у него только начинала расти. Он стоял очень прямо и гордо и явно не был деревенщиной. Темнокожий, как черное дерево, он наверняка был из Янона, однако же его одежда — плащ и штаны — и короткий меч на боку больше подобали южанину. Вадин сказал бы, что это парадокс, если бы не блеснувшее на шее у юноши крученое ожерелье жреца Солнца да широкая белая налобная повязка, которая отмечала его как посвященного, предпринимающего свое семилетнее странствие. Конечно, юноша был моложе его, но не намного; и это объясняло, почему янонец облачился в одеяния Ста Царств. Несомненно, штаны были наказанием за какое-то нарушение.

Жрец отвел взгляд и зашагал к воротам. Вадин сморгнул. Мир потерял резкость. Или же…

Если бы подготовка Вадина не была вбита в него с таким усердием, он бы расхохотался. Этот мальчик с лицом горного лорда, державшийся так, словно был столь же высок, как Хан-Янон, ростом не превосходил ребенка. Чем ближе он подходил, тем меньше казался. Тут он поднял глаза, и у Вадина захватило дух. Они были полны… они горели…

Незнакомец быстро отвёл взгляд. Теперь это был всего лишь оборванец жрец в штанах, не достававший Вадину даже до плеча. И Вадин заставил себя вспомнить о своих обязанностях. Юноша уже почти прошел ворота. С поспешностью, которая вызвала бы хмурый взгляд начальника оруженосцев, Вадин выставил вперед копье, перегородив проход. Незнакомец остановился. Он не был испуган и показался рассерженным. Скорее это его позабавило.

О боги, ну и высокомерен же он! Вадин произнес своим самым резким и низким, рокочущим голосом, как и полагается стражнику:

— Именем короля, остановись, незнакомец. Ты идешь из Ста Царств?

— Да.

Голос жреца, такой же поразительный, как и его глаза, был на целую октаву ниже голоса Вадина, но неожиданно звонкий, с мягкими согласными южанина.

— В таком случае я должен отвести тебя к его величеству.

Приказ гласил, что это следует делать немедленно, без исключений и вопреки любым другим приказам или обязанностям. Несмотря на бесстрастную маску стражника, Вадина начало разбирать веселье. Он получил огромное удовольствие от возможности ухватить за воротник вооруженного воина, к тому же еще и полного рыцаря, и приказать ему — со всем полагающимся уважением — стоять на карауле у ворот, пока он не вернется или не придет его смена.

— По делу королевской важности, — сказал он, стараясь, чтобы голос его не звучал слишком жизнерадостно. — Постоянно действующий приказ.

Рыцарю не пришлось спрашивать, какой именно. Крученое ожерелье и штаны незнакомца делали это очевидным.

Владелец этих вещей смотрел на них с легким намеком на улыбку. Когда Вадин собрался повести его за собой, он исхитрился оказаться в положении лидера и без колебаний шагнул вперед, не спрашивая о направлении. У него была плавная походка охотника: свисающая до пояса черная коса едва покачивалась при ходьбе, хотя шел он удивительно быстро. Вадину пришлось изо всех сил работать своими длинными ногами, чтобы поспеть за ним.

Король поднял лицо к жестокому солнцу. Оно снова карабкалось к зениту и снова не приносило надежды. Когда-то король готов был проклясть солнце, но время лишило его ярости, как, впрочем, и многого другого. Даже предзнаменование рассветного камня ничего не значило. Она не вернется.

— Мой господин…

Привычка и королевский сан заставили его обернуться медленно, с царственным достоинством. Один из его оруженосцев стоял перед ним в доспехах стража ворот. Новичок, лордик из Имехена, на которого Аджан возлагал большие надежды. Он стоял по-солдатски прямо, делая честь своему начальнику.

— Ваше величество, — произнес страж достаточно четко, хотя и немного скованно, — из Ста Царств прибыл путник. Я привел его к вам, как вы приказывали.

И тогда король увидел другого. Он терялся в тени стражника, сам похожий на тень, маленький, гибкий, темнокожий. Но когда этот другой поднял голову, высокий стражник словно растворился. Да, такое лицо не позабудешь: тонкокостное, преисполненное орлиной гордости, не особенно красивое, но и не уродливое, лицо настоящего мужчины. Он смотрел в глаза старика со спокойной, царственной уверенностью; казалось, незнакомец еле заметно улыбается.

И король был готов ответить на эту улыбку. Надежда снова возрождалась. Она разрасталась, балансируя на грани страха.

Юноша сделал шаг в сторону от стражника, всего один шаг, словно желая отделаться от его навязчивого присутствия. Это движение выдало таившееся за видимым спокойствием напряжение. Однако когда юноша заговорил, его голос был тверд и прекрасен.

— Я приветствую вас, мой господин, и свидетельствую о почтении вашего вассала.

Король взглянул на Вадина, который тщательно изображал полное безразличие.

— Ты сопротивлялся ему? — спросил король незнакомца.

— Нисколько, господин мой. Но, — добавил юноша с полуулыбкой, — я был несколько высокомерен.

Судя по блеску глаз оруженосца, незнакомец не погрешил против правды. Король подавил смех, увидев, что в ясных глазах незнакомца появились веселые искорки; застарелое горе вновь кольнуло воспоминанием и вернуло ему королевскую суровость. Он не смеялся и не встречал такого безграничного радостного бесстрашия с тех пор, как…

Голос короля прозвучал жестко и резко:

— Так, значит, ты из Ста Царств, юноша?

— Из Хан-Гилена, ваше величество.

Король медленно втянул в себя воздух. Лицо его не изменилось и не смягчилось. Только сердце застучало в груди.

— Из Хан-Гилена, — повторил он. — Скажи, юноша, ты слышал что-нибудь о моей дочери?

— Вашей дочери, мой господин?

Голос юноши был холоден, но взгляд устремился в сторону южных просторов Хан-Янона.

Король повернулся, следуя за этим взглядом.

— Да, у меня была дочь. Когда она родилась, я сделал ее своей наследницей. Совсем юной девушкой она была посвящена Солнцу. Достигнув возраста женщины, она, как подобает всем чадам Солнца, отправилась в свое семилетнее странствие жрицы. По окончании его должна была вернуться мудрая, полноправная жрица, готовая рассказывать чудесные истории. Но прошло семь лет и еще семь, а она не вернулась. Теперь назначенный срок истек уже трижды, но никто до сих пор не видел ее, и она ни слова не прислала мне. До меня доходили только слухи, рассказы путников с юга. Говорили, жрица с севера, странствуя по Ста Царствам, отказалась от своих обетов и наследства ради того, чтобы выйти замуж за царствующего князя; говорили также, что она отвергла князя и стала верховной жрицей в Храме Хан-Гилена; еще говорили, будто она сошла с ума и стала ясновидящей, с которой беседовал сам бог; говорили, что она… умерла.

Воцарилось молчание. Внезапно король резко обернулся, и черный плащ взметнулся у него за спиной.

— Меня называют безумцем, потому что я стою здесь день за днем, год за годом, молясь о возвращении дочери. Хотя я состарился и скоро умру, я не назначаю наследника, в то время как там, в тронном зале, мой сын в окружении юных воинов прожигает жизнь в азартных играх и спокойно спит с очередной женщиной. Сильный мужчина, принц Моранден из Янона, великий воин, вождь людей. Он более чем достоин высокого трона. — Король обнажил зубы в улыбке, скорее напоминающей оскал. — Человек не должен горевать по дочери, когда есть сын, рожденный украшать тронный зал. Так говорят люди. Но они не знают моего сына настолько, насколько я его знаю. — Он сжал в кулаки свои тонкие жилистые пальцы, похожие на когти орла. — Юноша! Знаешь ли ты что-нибудь о моей дочери?

Молодой жрец бесстрастно выслушал короля. Затем он открыл свою заплечную суму и вынул оттуда крученое ожерелье из золота, переплетенного с горной медью.

Король пошатнулся. Сильные молодые руки подхватили его, помогли сесть на парапет. Он смутно видел рядом с собой спокойное неподвижное лицо с темными от давней печали глазами.

— Умерла, — проговорил юноша. — Она умерла.

Король взял ожерелье, не в силах унять дрожь в руках.

— Давно?

— Уже пять зим.

В нем вспыхнул гнев.

— И ты ждал до сих пор?

Юноша вздернул подбородок; его ноздри раздувались.

— Я бы явился, мой господин. Но шла война, мне запретили, и никого другого нельзя было послать. Не обвиняйте меня в том, что выше моих сил.

В иные времена юноша или даже взрослый мужчина был бы высечен за подобную дерзость. Но король подавил гнев, чтобы не дать ему разрушить свое горе.

— Кем она была тебе?

Юноша смело встретил его взгляд.

— Она была моей матерью.

Нет, король не был поражен и даже не удивился. История о том, что его дочь родила сына, тоже доходила до него. А для жрицы, обвенчанной с богом, зачать ребенка от любого смертного мужчины означало одно — смерть. Смерть для нее, ее любовника и их потомства.

— Нет, — сказал юный незнакомец, лицо которого каждой своей линией до боли напоминало о ней. — Она совсем не из-за меня умерла.

— Тогда из-за чего же?

Юноша закрыл глаза, пряча столь же неистовое и жуткое горе, как и горе самого короля; голос его прозвучал тихо, как будто он сам не доверял ему.

— Санелин Амалин была величайшей госпожой. Она пришла в Хан-Гилен в конце войны с Девятью Городами, тогда все люди оплакивали смерть княжеского пророка, который был к тому же любимым братом князя. Она поднялась, когда похоронный обряд подходил к середине, и предсказала судьбу княжества, а Красный князь признал ее своей вещуньей. Вскоре после этого за свою великую святость она была взята в Храм Хан-Гилена и через год стала верховной жрицей. Не было никого более святого или более почитаемого, чем она. Однако же кое-кто ненавидел ее за эту самую святость, и среди них та, что была верховной жрицей до прихода Санелин. Гордая и мстительная, она жестоко обращалась с чужеземкой, и за это ее сместили. Пять зим назад в безлунную ночь эта женщина и некоторые из ее последователей выманили госпожу из храма ложью о болезни, которую только она могла исцелить. Я думаю… я знаю, что Санелин видела правду. И все же она пошла. Я вместе с князем последовал за ней почти сразу. Мы опоздали совсем ненамного. Они сбили с ног и оглушили меня, жестоко ранили моего господина и убежали, ударив мать кинжалом в сердце. — У него перехватило дыхание. — Ее последние слова были о вас. Она хотела, чтобы вы узнали о се славе и о ее смерти. Она сказала: «Мой отец желал видеть меня королевой и жрицей. Но я стала больше, чем королева, и больше, чем жрица. Он будет горевать, но поймет, я думаю».

Меж камней стонал ветер. Вадин пошевелился, и кожа на его доспехах скрипнула о бронзу. Внизу кричали дети, ржал жеребец и чей-то фальшивый голос орал обрывки застольной песни. Король очень спокойно произнес:

— Ты рассказал прекрасную историю, чужестранец, зовущий себя моим родственником. Однако хоть я и стар, пока еще в своем уме. Как могла верховная жрица зачать сына? Разве она отказалась от своих обетов? Вышла замуж за Красного князя Хан-Гилена?

— Она не нарушала обетов и никогда не переставала быть невестой Аварьяна.

— Ты говоришь загадками, чужеземец.

— Я говорю истину, господин мой, отец моей матери.

Глаза короля сверкнули.

— Однако ты горд для человека, который, по его собственным словам, не был зачат ни одним мужчиной.

— Верно и то, и другое.

Король встал. Он был очень высок даже для своих соплеменников и башней возвышался над юношей, но и тени страха не промелькнуло на лице пришельца. Такой была и Санелин, маленькая, как ее мать из западных земель, однако абсолютно неустрашимая.

— Ты — ее живой портрет. Но тогда как же? — Его рука с жестокой силой схватила юношу за плечо. — Как?

— Она была невестой Солнца.

Как ярко светили эти глаза — ярко и страшно! Король призвал на помощь всю свою защитную силу, заслоняясь от них.

— Это всего лишь титул. Символ. Боги больше не приходят в мир, как раньше. В наши дни они уже не ложатся с дочерьми человеческими. Даже со святыми, своими собственными жрицами.

Юноша ничего не ответил, только поднял руки. Левая кровоточила там, где в плоть вонзились ногти. На правой же полыхал золотом диск Солнца со множеством лучей, заполнявший впадину ладони.

От яркого света король сощурился. Священный ужас охватил его, грозя поглотить. Но король был силен — род его восходил к сынам младших богов.

— Он пришел, — сказал сын Великого бога, — когда Санелин бодрствовала в Храме Хан-Гилена, где находится его самый святой образ. Он пришел и любил ее. От этого союза был зачат я; за это она страдала и поэтому пришла к славе. Можно сказать, что от этого она и умерла, — завистники, которые считали себя святыми, не могли вынести истинную святость.

— А ты? Почему они оставили жизнь тебе?

— Мой отец защитил меня.

— Однако он позволил ей умереть.

— Он забрал ее к себе. Она была рада, господин мой. Если бы вы могли ее видеть! Умирая, она улыбалась и смеялась от чистейшего восторга. Она получила наконец своего любимого, навсегда и полностью.

Юноша и сам улыбался, рассказывая об этом, и его улыбка лишь слегка омрачалась горем.

Король не мог разделить эту радость. Чужестранец тоже недолго предавался ей. Он уронил руки, закрывая сияние божьего знака. Теперь это снова был обычный путник, оборванный, с израненными ногами, но гордый настолько, что это граничило с вызовом. Его подбородок был вызывающе поднят, глаза устремлены вперед, но кулаки сжаты.

— Господин мой, — сказал он, — я ни на что не претендую. Если вы велите мне уйти, я уйду.

— А если велю остаться?

Темные глаза загорелись. Глаза Санелин, отмеченные солнечным огнем.

— Если вы велите мне остаться, я останусь, потому что это путь, который бог наметил для меня.

— Не только бог, — произнес король. Он поднял руку, словно желая прикоснуться к плечу юноши, но так и не сделал этого. — Теперь иди. Вымойся, ты более чем нуждаешься в этом. Поешь. Отдохни. Мой оруженосец обеспечит тебя всем, что ты потребуешь. Я еще буду с тобой говорить. — И когда юноша и Вадин собирались уйти, спросил: — Как тебя назвали, внук?

— Мирейн, мой господин.

— Мирейн. — Король произнес это имя, будто пробуя его на вкус. — Мирейн. Она дала тебе хорошее имя. — Он выпрямился. — Что вас тут держит? Идите!

2

Ее называли некоронованной королевой. По закону она была наложницей короля, пленной дочерью повстанца с Западных Окраин, матерью единственного признанного сына короля. В ее собственной стране этого было бы достаточно, чтобы сделать женщину королевой, а ее сына — наследником престола и замка. Здесь же, где отринули старых богов и стали рабами Солнца, наложница и оставалась наложницей, а сын ее считался незаконнорожденным.

Но она не впадала в отчаяние. Она занимала самое высокое положение, которое допускали эти отступники, — положение Первой леди дворца. У нее было собственное царство — женское крыло замка со всеми залами и дворами, соответствующим образом запиравшимися и защищенными, где на страже стояли ее собственные евнухи. К сожалению, они стареют, а его величество не позволяет ей купить других. Когда она несколько необдуманно предложила ему по его же выбору отправить ее молодых рабов к хирургу, чтобы сделать их пригодными для этой службы, ярость короля почти испугала ее.

Они здесь совсем превращаются в варваров. Рабов у них мало, а евнухов и вовсе нет. Очень скоро они, по-видимому, начнут носить штаны, сбривать бороды и подражать жеманному акценту южан.

Она рассматривала свое отражение в большом овальном зеркале. Когда-то это зеркало было щитом ее отца; за невероятную цену она велела посеребрить его и отполировать, чтобы никогда не забывать, откуда она пришла. Красавица девушка с глазами дикой рыси и неукротимым темпераментом, которая отражалась в нем в былые дни, уже давно исчезла. Теперь взгляд ее застыл, как рысь перед прыжком. Лицо же было по-прежнему безупречно прекрасным и неумолимым, словно маска богини.

Она жестом отпустила служанку с кистями и щетками, выхватила из рук другой вуаль и накинула ее на себя. Долия слишком замешкалась на рынке. Будь проклята эта старая сплетница, неужели она ни одного поручения не может выполнить, не застряв в какой-нибудь винной лавке по дороге? Иногда, правда, подобные ее задержки бывали полезны: когда языки мужчин развязываются вином, их секреты выходят наружу, а слух у Долии чертовски острый.

— Всемилостивейшая госпожа, — раздался слабый старческий голос старшего евнуха.

Это было неуклюжее, уродливое, похожее на паука существо, которое так и не научилось пресмыкаться и раболепствовать, то есть вести себя, как подобает настоящему слуге. Их отцы были врагами; ее старик позабавился, перерезав всю семью и оставив только младшего сына, чтобы оскопить его, выучить, и отдать в рабство к своей дочери. Но что это за утешение: видеть, как он стар и насколько моложе, кажется она, хотя ей было известно, что она даже на год старше!

Евнух привык к ее мрачно-задумчивым взглядам и не боялся их.

— Всемилостивейшая госпожа, — повторил он, — кое о чем вам следовало бы знать.

Его ровный голос и лишенное выражения лицо говорили ей о многом. Какие бы вести он ни принес, ему радостно было их принести; а это означало, что ей не будет приятно их услышать. В такие уж игры играл этот ее злейший недруг, ее преданный, вышколенный слуга. Безупречная служба, как он сказал однажды, когда был еще довольно молод и не умел хранить свои секреты, может стать могущественным отмщением. Она никогда не посмеет полностью ему доверять и никогда не посмеет не доверять ему. Она тогда рассмеялась и приняла брошенную перчатку, сделав его главой своих слуг.

— Говори, — невозмутимо приказала она, потягивая холодное вино из турмалинового кубка, отделанного серебром.

Слуга улыбнулся. Очевидно, это воистину горькая весть, раз он не торопится се открыть. Он сел в кресло — двойник ее собственного, заказал вина и, получив его, стал пить даже медленнее, чем госпожа. Наконец он поставил чашу, переплел свои длинные иссохшие пальцы и позволил себе улыбнуться еще раз.

— Всемилостивейшая госпожа, в королевские покои был приведен чужестранец. Незнакомец с юга, жрец сжигающего бога.

Несмотря на все свое самообладание, она напряглась, и евнух испытал еще более острое удовольствие. — Он принес вести о наследнице короля, той, которая много лет назад покинула эти края (кое-кто скажет, что из-за ваших интриг, хотя это, конечно, ложь). Вы можете радоваться, всемилостивейшая госпожа. Санелин Амалин мертва.

Госпожа подняла брови.

— Я что, должна этому удивиться? Тщетная надежда, мой старый друг. Я давным-давно об этом знаю.

Он продолжал улыбаться.

— Ну, разумеется, всемилостивейшая госпожа. Известно ли вам также, что она произвела на свет сына? Сына своего бога, носящего Солнце на ладони, закутанного в божественность, словно в плащ? Я видел его собственными глазами. Он говорил с королем; ему прислуживают слуги короля; он живет в комнатах королевского наследника.

Она сидела совершенно неподвижно. Сердце ее остановилось и снова взорвалось, бешено колотясь в груди. Гинан улыбнулся. Она думала о плоти, сдираемой с костей живого человека, и наслаждалась своей идеей, спрятав чувства за блеском глаз. Но вот глаза ее угасли. Гинан побледнел, его улыбка увяла. Однако не так легко было испортить ему удовольствие. Все ее заботы и интриги: эти женщины, которые приходили к королю и не могли зачать детей, чтобы вытеснить ее сына, и та единственная, заклинаний которой оказалось достаточно, чтобы зачать сына, но которая не сумела родить его живым и сама умерла в родах, — все это напрасно. Потому лишь, что она не пошла достаточно далеко, чтобы самой расправиться с наследницей, потому, что доверилась дороге и, если уж и это бы не помогло, — обетам жрицы. Санелин никогда не должна была познать мужчину, никогда не должна была родить ребенка. Даже если бы она вернулась и заняла трон, то было бы легче легкого наложить чары или сварить яд и сделать так, чтобы Моранден, сын Одии из Умиджана, по праву стал королем всего Янона.

Госпожа почти восхищалась дочерью короля. Эта невыносимая маленькая святоша нашла-таки способ разрушить планы недоброжелательницы и сохранить святость своего имени. Похоже, варвары поверили лжи и оставили выродка в живых. Если только…

Гинан достаточно хорошо знал ее, чтобы понять мысль, промелькнувшую во взгляде Одии. Он неустрашимо улыбнулся.

— Нет, всемилостивейшая госпожа, этот человек не самозванец. Он — вылитая мать.

— То есть некрасивый карлик? Ах, бедное дитя.

— Высок настолько, насколько это ему нужно, и гораздо выше понятия красоты. Это поразительный молодой человек, всемилостивейшая госпожа; он держится как король.

— Однако же, — пробормотала она, — он жрец.

— Жрец, будучи королем, может жениться и зачать сыновей. Как считали некоторые, ради королевства это могла сделать и принцесса, если бы стала королевой. Похоже, она так и сделала.

— Он пока еще не король, — медленно проговорила Одия. Она снова наполнила свою чашу и подняла ее. — И не станет им, пока у меня в этом королевстве есть власть. Да будет мне богиня свидетельницей!

Вадин сделал в точности все, что было приказано. Это позволяло ему не думать. Он не понял и половины того, что услышал на крепостной стене, и был вовсе не убежден, что верит остальному. Чтобы чужеземец оказался сыном дочери короля, столь давно оплакиваемой, что она превратилась в легенду, да, в это он еще мог поверить. Но чтобы парень был зачат богом…

Мирейн вымылся, в чем он воистину нуждался, и позволил королевским слугам унести свои рваные штаны и принести ему подобающий килт[1]. Затем он устроил настоящий переполох, потребовав бритву. Сначала нужно было ее отыскать, а уж тогда он настоял на том, чтобы ему выбрили лицо гладко, как у женщины. Вадин весь перекосился, наблюдая за этим. Слуги пришли в ужас, а старший из них даже осмелился сделать замечание, но Мирейн и слышать ничего не желал.

— Жарко, — сказал он с южным акцентом. — Некрасиво. И чешется.

Увидев их изумленные лица, он усмехнулся, чем еще больше потряс всех, и принялся за пищу, которую ему приготовили. Устроившись в кресле, вырезанном по размерам янонцев, поглощая медовые кексы и все еще посмеиваясь над оскорбленными чувствами слуг, Мирейн выглядел даже моложе своего возраста. Он не был похож на сына Солнца.

Когда был доеден последний залитый сиропом кекс, Мирейн облизнул пальцы и вздохнул.

— Так хорошо я не ел с тех пор как покинул Хан-Гилен.

Старший слуга согнулся в поклоне. Мирейн в ответ склонился на половину его поклона, но сделал это легко и с улыбкой.

— Ценю ваши услуги, господа.

Это был приказ удалиться. Все повиновались, кроме Вадина, который, не сказав ни слова, остался на своем посту у двери и был вознагражден: Мирейн оставил его в покое.

Как только люди ушли, лицо Мирейна застыло. Он больше не походил на ребенка. Он медленно расхаживал по комнате, сжимая и разжимая правую руку и сводя брови, пока не стал необыкновенно похож на своего деда-короля. Нос его слегка морщился, и Вадин мог лишь догадываться почему. Хотя комнаты, в которые его привели люди короля, были богато убраны, чисты и хорошо выметены, они дышали запустением. По этому великолепному асанианскому ковру уже давно ступали только слуги; никто не облокачивался на подоконник, как сейчас это делал Мирейн, никто не выглядывал вниз, в защищенный стенами сад, никто не поднимал глаз вверх, на видневшиеся за сияющими стенами горы Янона.

Мирейн повернул лежащую на оконной раме руку ладонью вверх. Ослепительно золотые блики заиграли на его лице, на стенах и потолке, ударили в глаза Вадину. Пальцы Мирейна сомкнулись, и блики исчезли; он перевел глаза на Солнце, которое его зачало.

— Итак, мой господин, — произнес он, обращаясь к Солнцу, — ты привел меня сюда. Скорее даже, пригнал. И что теперь? Король горюет, но он начинает и радоваться, видя во мне возрождение своей дочери. Должен ли я следовать своей судьбе, пророчествам и его собственному приказу остаться здесь и стать причиной его смерти? Или лучше бежать, пока это еще возможно? Видишь ли, мой господин, мне кажется, я мог бы полюбить его…

Возможно, он не получил ответа. А если и получил, то ответ этот его не утешил. Он издал глубокий вздох, который резко оборвался бессловесным звуком — то ли рыданием, то ли всплеском горького смеха.

— О да, я мог отказаться. Хан-Гилен оставил бы меня. Я не был там чужим, несмотря на свое чужеземное лицо, тень орла среди всего этого красного, коричневого и золотого. Приемыш князя, дитя жрицы, священный, почитаемый и защищаемый. Защищаемый!

Теперь это уже точно был смех, и, вне всякого сомнения, смех горький.

— Они меня до смерти дозащищали. По крайней мере если я умру здесь, то только по собственной глупости и ни от чего более.

Мирейн отвернулся от солнца. Его глаза были полны солнечным светом, но не ослеплены им. Заметив Вадина, Мирейн вздрогнул, словно забыл о его присутствии. Вероятно, подумалось Вадину, он вообще замечал оруженосца не больше, чем пол у себя под ногами. Конечно, если тот вдруг не вздыбится и не толкнет его. Взгляд Мирейна был ленивым и в то же время ничего не упускающим. Он оценивал оруженосца, словно бычка на рынке, с интересом разглядывая узкое лицо с крючковатым носом и едва пробивающейся молодой бородкой, длинное неуклюжее тело в королевской ливрее и стоящее возле ноги копье, зажатое в руке с такой силой, что побелели выступающие косточки пальцев.

Глаза Мирейна сверкнули. От презрения, подумал Вадин. Его-то тело вряд ли можно было назвать неуклюжим, и держался он так, словно знал это. У него была манера наклонять голову набок высокомерно и вместе с тем дружелюбно. Брови у него тогда приподнимались так обезоруживающе, что придворным следовало бы изучить эту мимику.

— Как ты уже слышал, меня зовут Мирейн, — сказал он. — Как мне называть тебя?

«Отвяжись!» — чуть не рявкнул Вадин. Но выучка взяла верх.

— Вадин, мой господин. Вадин аль-Вадин из Асан-Гейтана.

Мирейн снова облокотился о подоконник.

— Гейтан? Это в Имехене, верно? Твой отец тоже, должно быть, аль-Вадин; мама говорила, что лорд Гейтана всегда Вадин, точно так же, как король Янона всегда Рабан, как мой дед, или Мирейн.

Как этот выскочка. Вадин внутренне собрался.

— Это так, мой господин.

— Моя мать также научила меня говорить по-янонски. Боюсь, что говорю не слишком хорошо: чересчур долго я был на юге. Не станешь ли ты моим учителем, Вадин? Я и так уже позорю себя своим лицом и шлейнской князьковой шепелявостью.

— Ты не останешься!

Вадин прикусил язык, но слишком поздно. Аджан выпорет его за это, даже если чужеземец этого не сделает.

Мирейн и глазом не моргнул. Он снял свою повязку странника, повертел ее в руках и легонько вздохнул.

— Возможно, мне не следовало бы оставаться. Здесь я чужеземец; мое странствие длится всего лишь год. Однако, — сказал он, и глаза его сверкнули, захватив Вадина врасплох, — есть еще наложенный на меня матерью обет: рассказать ее отцу о ее славе и смерти; утешить его, насколько смогу. Это я сделал. Но затем она велела мне занять ее место, то место, которое судьба и обеты вынудили ее покинуть, для которого она родила и вырастила меня.

— Она слишком доверяла крови и судьбе, — сказал новый голос.

В наступившем молчании его владелица вышла вперед. Это была высокая и очень стройная женщина, одетая в серое платье с серебром у горла — наряд священной певицы. Лицо ее было столь же прекрасно, невозмутимо и непроницаемо, сколь и голос.

— Верно, — сказал Мирейн так же спокойно, как и она. — Разве она не была вещуньей?

— Некоторые скажут, что она была безумной.

— Такой же безумной, как ее отец, вне всякого сомнения. Столь же безумной, как я.

Незнакомка остановилась перед ним. Она была высокой для женщины, даже для женщины Янона; голова юноши доставала как раз до ее подбородка.

— Мой господин отдал тебе ее комнаты. Его собственный сын никогда не имел такого.

— Ты знаешь, кто я, — сказал Мирейн утвердительно.

— Теперь большинство в замке знают это. У слуг есть уши и языки, а у тебя есть лицо.

— Однако она была прекрасна. Даже милосердие не может назвать меня таким.

— Вся красота Санелин была в се глазах и в том, как она двигалась. Никакой высеченный или написанный портрет не способен уловить это.

— И никакой портрет во плоти. — Он обронил эту жалобу как нечто давно приевшееся и взглянул на женщину с редкой по великолепию улыбкой. — Ты, должно быть, Имин.

Она, конечно, была сильна, но все же оставалась женщиной, а в улыбке Мирейна таилась могущественная магия. Глаза ее потеплели, лицо чуточку смягчилось.

— Санелин говорила тебе обо мне?

— И очень часто. Разве могла она забыть свою молочную сестру? Она надеялась, что ты добудешь себе крученое ожерелье, и говорила, что ты станешь прекраснейшей женщиной и нежнейшей певицей в Яноне. Она была истинной пророчицей.

Имин почти улыбнулась.

— Твое собственное крученое ожерелье, мой молодой господин, могло бы с таким же успехом быть из серебра, как и из золота. Неужели это наша острая на язык Санелин научила тебя такой учтивости?

— Она научила меня говорить правду.

— В таком случае твое сладкоречие, должно быть, получено в наследство от Хан-Гилена, который мы, певцы, называем Медовой Землей.

— Сладкие речи, несомненно, являются искусством, которое там весьма ценится, хотя честь ценят больше. Худший из грехов — ложь, и у детей воспитывают отвращение к ней.

— Мудрый народ. Здесь больше всего уважают силу, в основном физическую, и чуть меньше — силу воли. На севере нет места человеку мягкому или слабому.

— В Хан-Гилене говорят: «Твердый, как камни севера».

Мирейн повернулся к окну спиной. Имин села рядом с ним. Он не взглянул на нее.

— Почему ты ушел оттуда? — спросила она.

— Пришло время идти, хотя мой господин князь хотел задержать меня до тех пор, пока я не подрасту и пока армия не сможет сопровождать меня. Но богу все равно, стал я мужчиной или еще нет. Я ушел тайком; шел тайком, пока не пересек границ Хан-Гилена. Это был очень длинный путь для пешего: близилась зима, а долгая жестокая война только-только закончилась. — В его голосе зазвучало что-то похожее на гордость. — Я участвовал в этой войне и хорошо проявил себя, как сказал мой господин. Я был его оруженосцем вместе с его сыном, наследным принцем Халенаном. Он посвятил нас обоих в рыцари и вооружил одинаково. Мне жаль было покидать их. И принцессу, сестру Халенана… она помогла мне ускользнуть.

— Она очень красива?

Мирейн воззрился на женщину, на миг потеряв дар речи.

— Элиан? Ей было целых восемь лет!

Неожиданный и сердечный смех Имин прозвучал как журчание ручья. Мирейн нахмурился; губы его невольно изогнулись.

— Возможно, — признался он, — со временем она станет красавицей. Когда я видел ее в последний раз, она была одета как мальчишка, в старые потрепанные штаны и мою рубашку, слишком для нее большую, а волосы у нее никогда не будут держаться в косах. Однако они великолепны, как у ее отца и брата, и не похожи ни на чьи во всем мире: рыжие, как огонь. Элиан старалась походить на бесстрашного заговорщика, но глаза ее были затуманены слезами, а нос покраснел, и она почти ничего не могла сказать. — Он вздохнул. — Эта девочка была живым кошмаром. Когда мы отправились на войну, то нашли ее в обозе. «Если Мирейн может ехать, — заявила она, — то почему мне нельзя?» Ей было тогда шесть лет. Отец задал ей царскую — на словах, конечно, — трепку и отправил домой в немилости. Однако он отдал своим управляющим приказ учить ее обращаться с оружием. В некотором смысле она победила и знала это.

— Похоже, ты любил, — сказала Имин, — и тебя очень любили.

— Мне очень повезло.

Она долго смотрела на него. Лицо се снова стало бесстрастным.

— Мой господин, что ты будешь здесь делать?

Его пальцы сжимались так сильно, что побелели косточки.

— Я останусь. Когда придет время, я стану королем. Королем, который отгоняет тени, сыном Солнца.

— Для твоей молодости у тебя очень твердая воля.

— Моя воля не имеет отношения к тому, что должно произойти.

В его тоне звучала легкая горечь и усталость.

— Любовь бога, — медленно сказала Имин, — это огненная пытка.

— И проклятие для всех, кого любишь. Оставайся холодной со мной, певица, если хочешь быть мудрой.

Она прикоснулась ладонью к его руке. Глаза ее снова были ясными и спокойными, такими же спокойными, как ее голос.

— Мой господин, воистину ли ты знаешь, что делаешь? Можешь ли ты? Твоя мать вырастила тебя, воспитала и повелела тебе стать тем, чем судьба помешала стать ей, — верховным правителем Я нона. Но то Место, для которого она тебя готовила, уж двадцать лет как не существует.

— Даже в далеком Хан-Гилене известно, что у короля Янона нет избранного наследника. Он ждет возвращения своей дочери.

— А известно ли там, что лишь он один и ждет ее? — Имин заговорила быстрее и с некоторым волнением. — За двадцать лет могут возникнуть и исчезнуть целые королевства. Не рожденные еще тогда младенцы уже произвели на свет собственных детей. И ни у кого из них нет воспоминаний о жрице, которая отправилась в странствие, да так и не вернулась. Однако они знают и помнят тех, кто оставался здесь. У твоей матери есть брат, мой господин. Он был ребенком, когда она ушла. Теперь он мужчина и принц, а его отец никогда не позволял ему забыть, что он считается недостойным звания наследника, что он незаконнорожденный; пусть он признанный, принимаемый, даже любимый, но никогда он не будет равным ушедшей. Для людей же, которым нет дела до королевских страстей, за исключением тех случаев, когда их результатом становится война или мир, принц этот — единственный наследник и принц по праву. Он всю жизнь прожил среди них; он один из них, он силен и красив, и он достаточно хорошо справляется со своим высоким положением. Они любят его.

— Тогда как я, — сказал Мирейн, — чужеземец и выскочка, чужак с амбициями.

Слово в слово мысли Вадина! Оруженосец ощутил приступ сверхъестественного ужаса, а затем досаду. Все это должно быть очевидно даже ребенку, каковым Мирейн вовсе не был. Казалось, его это не смущает. Вадин был уверен, что Мирейн не глуп; вероятно, он безумен. Это у него в крови.

Он вышагивал по комнате, но не потому, что ему не сиделось на месте; казалось, это помогает ему думать. И снова этот колдовской фокус: Мирейн заполнил собой все пространство, он возвышался над этими двумя людьми, которые наблюдали за ним. Стоило ему остановиться и повернуться к ним лицом, росту в нем поубавилось.

— Предположим, я незаметно уйду, певица. Ты подумала о том, что будет с королем? Это легко может убить его.

— Его убьет твое присутствие здесь.

— Значит, выхода нет. — Мирейн наклонил голову набок. — Ты говоришь словно бы от имени моих врагов.

— Если это так, — невозмутимо произнесла Имин, — они двинулись на тебя с удивительной быстротой.

— Такое со мной уже случалось.

— Был ли ты когда-нибудь ребенком, мой господин?

Он качнулся и застыл, невинно округлив глаза.

— Но, госпожа, разве я и сейчас не младенец, у которого молоко на губах не обсохло?

Имин отбросила маску и рассмеялась. Пожалуй, это уже была не насмешка. В этом смехе звучало искреннее веселье, и, когда она отсмеялась, в глазах ее все еще плясали веселые искорки.

— Мне кажется, — произнесла певица, — ты достойный противник. Ты можешь даже противостоять всему Янону. — Теперь она была совершенно серьезна. Когда ты станешь королем, мой господин, и более чем королем, позволишь ли ты мне сочинять для тебя песни?

— А если бы я запретил, это помешало бы тебе?

Имин потупилась, затем бросила на него быстрый ясный взгляд.

— Нет, мой господин.

Он с некоторым усилием рассмеялся.

— Посуди сама, на какое царствование я могу претендовать, если даже певица не хочет повиноваться мне.

— Когда дело доходит до песен, я повинуюсь только богу.

— И собственной воле.

— Несомненно. — Она отошла от окна. — Бог призывает меня сейчас петь ему службу. Ты пойдешь?

Мирейн помедлил всего одно мгновение.

— Нет, — сказал он. — Не теперь.

Имин слегка склонила голову. — В таком случае пусть он дарует тебе удачу. Доброго тебе дня, мой господин.

Когда она ушла, Мирейн отослал Вадина. Оруженосец не слишком скоро обрел спокойствие духа. Он был счастлив вернуться к своему привычному, нормальному человеческому существованию, был рад истощить свое тело упражнениями так, чтобы оно превратилось в сплошную боль без единой мысли. Вадин довел себя до того, что, когда Аджан вызвал его из бань, он только и думал о допущенной промашке, которую совершил, вероятно, где-то на учебном поле. Что ж, это довольно серьезно, но ему и раньше приходилось подвергаться наказаниям старого солдата. Это была всего лишь боль — она проходила, и все о ней забывали.

Аджан рассматривал его мокрую голую персону так, что невозможно было понять, о чем он думает. Помимо своей воли Вадин начал испытывать страх. Когда Аджан рычал от ярости, все было нормально. Но когда он молчал, самым мудрым было спасаться бегством.

Вадин не мог быть мудрым. Он не догадался даже прикрыть свою наготу.

Спустя целую вечность начальник оруженосцев сказал:

— Вытрись и явись ко мне. В полном облачении. — И ядовито добавил: — Без копья.

Вадин вытерся и оделся со всей тщательностью, какую позволяли его трясущиеся руки. До некоторой степени он снова обрел способность думать. Ему постоянно мерещилось лицо Мирейна. Черт побери, чужеземец его выставил! Совершенно недвусмысленно приказал уйти и закрыл дверь на засов. Что еще мог натворить этот маленький ублюдок, сварив похлебку из заклятий над очагом в спальне?

Он туго заплел косу, больно стянув волосы, набросил на плечи алый плащ и отправился к своему учителю.

Аджан стоял в помещении, которое служило ему одновременно рабочей комнатой и спальней. На видавшем виды табурете, прозванном оруженосцами судным троном, сидел король.

Вадин почувствовал, что может опозорить себя и весь свой род. Он чуть было не удрал, и сделай он это, не остановился бы, пока не добежал до Имехспа. Только гордость его и удержала, гордость и угрюмый темный взгляд, который не сводил с него Аджан. Тело Вадина напряглось да так и застыло, пока король не отвел от него взгляд. Вадин был раздражен всеми этими осмотрами и начинал злиться. Разве он ценный бычок-производитель, что им понадобилось запоминать каждую его линию?

Его величество поднял бровь — о боги, точь-в-точь Мирейн! — и сказал Аджану:

— Согласен, он подает надежды. Но тут требуется дело.

— Он способен действовать, — ответил начальник оруженосцев ничуть не вежливее, чем обычно. — Или вы сомневаетесь в моем мнении?

— Я подчеркиваю, это задание будет испытанием и для закаленного бойца, не то что для юноши на первом году службы.

— А я говорю, что в молодости его преимущество. Он продолжит обучение; просто ему будет определено другое задание.

— Днем и ночью, капитан. Что бы ни случилось.

— Возможно, ничего и не случится.

— А может быть, смерть. Или нечто похуже.

— Он молод, он умнее, чем кажется, он гибок. Где мужчина постарше сломается, он согнется и выпрямится, став сильнее, чем прежде. Я утверждаю, что это самый лучший вариант, ваше величество. За то время, которое отпущено вами, лучшего вы не найдете.

Король поглаживал бороду, хмурился, глядя на Вадина. Вряд ли он рассматривал его иначе, чем инструмент для выполнения своей задачи, какой бы она ни была. Сердце Вадина колотилось. Что-то возвышенное и опасное, какой-то великий и славный подвиг, как поется в песнях. За этим отец и послал его сюда. Об этом он молился. Он больше не боялся, он был готов петь.

— Вадин из Гейтана, — сказал наконец король, и голос его прозвучал, словно бой барабана, — твой командир убедил меня. Ты будешь продолжать свое обучение вместе с моими оруженосцами, но ты больше не на моей службе. Отныне ты вассал принца Мирейна.

Вадину показалось, что он ослышался. Больше не служить королю и служить принцу… Морандену? В замке только один принц. Не может ведь…

— Мирейн, — неумолимо продолжал король, — нуждается в хорошем и преданном человеке. Он пришел поздно и совершенно одинок; он божественно мудр, но не думаю, чтобы он хорошо представлял себе, что его здесь ждет. Я призываю тебя быть его советчиком и охраной.

Возвышенно. Почетно. Опасно. Вадину хотелось смеяться. Нянька для незаконнорожденного сына жрицы. Ему придется бросить вызов смерти, о да, смерти от камней или от яда, когда Янон восстанет против самозванца.

Король не предлагал ему выбора. Он был вещью, слугой. Полунатасканный пес, бессловесный и беспомощный, в то время как его хозяин передает поводок новому владельцу.

«Нет, — подумал Вадин. — Нет». Сейчас он заговорит. Он уйдет прочь, уедет домой. Нет, он не должен этого делать ради своего отца или своей бедной матери, но, может быть, его возьмет принц. Настоящий принц, человек, находивший время улыбнуться часовому или поговорить с оруженосцем на рынке, приветить юношу, недавно прибывшего и тоскующего по дому, испуганного городом, который оказался больше, чем он мог себе представить. Именно Моранден сделал так, что Вадин перестал бояться, именно принц помог ему почувствовать себя лордом и родственником и, даже более того, не забыл его. Моранден будет рад взять его к себе на службу.

— Теперь иди, — произнес король. — Охраняй моего внука.

Вадин собрался с силами, чтобы возразить. Но вместо этого обнаружил, что кланяется — низко, бессловесно, покорно. И пошел, куда ему было приказано.

Чужеземец исчез. Какой-то благословенный миг Вадин думал, что тот изменил свои намерения и сбежал, пока это еще возможно. Затем он догадался подойти к окну, которое Мирейну так полюбилось, и опять увидел знакомую косу, и крученое ожерелье, и по-девичьи гладкое лицо: Мирейн исследовал сад. Вадину потребовалось некоторое время, чтобы взять себя в руки. Наконец он спустился вниз.

Мирейн стоял на коленях в траве, склонившись над сложенными чашей ладонями. Когда тень Вадина закрыла солнце, чужеземец поднял глаза вверх.

— Смотри, — сказал он, осторожно приподнимая руки.

В них что-то трепыхалось, блестело ярко-голубыми крыльями и алым пятном у горлышка. Дракончик вскарабкался на верхушку указательного пальца и свернулся там в клубок, слегка шевеля крыльями, чтобы удержать равновесие. Мирейн тихонечко рассмеялся. Существо вторило ему, только на четыре октавы выше. Внезапно дракончик взмахнул крыльями и метнулся в заросли терновника.

Мирейн потянулся, вздохнул и улыбнулся своей неожиданной улыбкой.

— Никогда бы не подумал, что северяне увлекаются садами.

— Мы и не увлекаемся.

Вадин пытался дерзить; он опустился на траву рядом с юношей, невзирая на полное облачение. Мирейн не счел нужным обращать на это внимание.

— Король сделал это для желтой женщины, для королевы. Она чахла среди наших голых камней. Ей было мало пастбищ, а женские дворы с их травами были для нее слишком суровы. Ей понадобились цветы.

Когда он это сказал, губы его слегка скривились.

— Желтая женщина, — повторил Мирейн. — Бедная госпожа, она умерла прежде, чем моя мать узнала ее. Я представляю ее очень красивой, но хрупкой как цветок.

— Так говорят певцы.

Мирейн сорвал алый цветок. Руки у него были маловаты для мужчины, длинные пальцы касались вещей нежно, как девичьи. Они сомкнулись над цветком. Когда пальцы вновь раскрылись, в них лежал твердый зеленый плод. Он быстро созревал, темнея и наливаясь, мерцая золотом.

Мирейн поднес плод терновника к носу Вадина. Его поразил сильный сладкий аромат, исходивший от плода с румяным бочком. Он был настоящий, созревший весной.

— Да, — сказал Мирейн, — я маг, прирожденный мастер; мне не нужны заклинания, чтобы вершить свое колдовство, только твердая воля.

В его руке зажглось солнце. Плод исчез. Мирейн обхватил колени и начал раскачиваться, в ожидании глядя на Вадина. Чего он ждал? Низкопоклоннического повиновения? Всепоглощающего ужаса?

— Обыкновенного признания, — сказал маг, словно прошелестел сухой листвой.

Вадин ответил ему раскаленной яростью:

— Убирайся из моего мозга!

Мирейн захлопал в ладоши.

— Браво, Вадин! Повинуйся моему отцу, терпи меня, но не смиряйся. Не выношу раболепных слуг.

— Почему? — спросил Вадин. — Одно твое слово — и я твой околдованный раб.

— Почему? — эхом повторил Мирейн. — По приказу короля ты уже мой. — Он сел прямо, внезапно помрачнев. — Вадин аль-Вадин, я не приемлю неохотного служения. Во-первых, у меня от него болит голова. Во-вторых, оно ведет к предательству. Но я не унижусь до того, чтобы завоевывать твое искреннее служение с помощью своей силы. Если твоя преданность принадлежит другим, иди к ним. Я с королем сам разберусь.

Пока Мирейн говорил, гнев Вадина приобрел новое качество. Теперь он скорее ненавидел Мирейна. И все же внешне Вадин оставался спокоен. Он не взревел, не взвыл, не ударил, он услышал, как холодно произносит:

— Ты — надменный маленький ублюдок, знаешь ли это?

— Я могу себе это позволить, — ответил Мирейн.

Вадин невольно засмеялся.

— Конечно, можешь. Ты ведь собираешься стать королем всего мира. — Он встал, уперев руки в бока. — Что позволяет тебе думать, будто ты можешь от меня избавиться? Я хороший оруженосец, мой господин. Я преданно служил своему хозяину, мой хозяин отдал меня тебе. Теперь я твой человек. Твой преданный слуга, мой господин.

Глаза Мирейна расширились и застыли, подбородок вздернулся.

— Я отказываюсь от ваших услуг, ваше величество.

— Я отвергаю твой отказ, мой господин.

«Я идиот, мой очень нежеланный господин».

— Таков ты и есть, вне всякого сомнения.

Вадин опешил. Мирейн ухмыльнулся жуткой волчьей улыбкой.

— Очень хорошо, ваше величество Неповиновение. Ты мой слуга, да смилуется бог над твоей душой.

3

Королевский вызов пришел вечером, а вместе с ним — почетное платье королевского белого цвета, вышитое алым с золотом. Кому-то пришлось постараться, покорпеть над кроем и шитьем: платье сидело на Мирейне замечательно. Он красовался в нем, тщеславный, как птица солнца; но, надо отдать должное, выглядел он хорошо. Его волосы были заплетены по-другому, в косу японского принца, хотя он и не позволил слуге добавить в нее перекрут, являвшийся знаком королевского наследника.

— Пока что я не наследник, — сказал он, — и, возможно, никогда им не буду.

Вадин издал тихое фырканье, которое Мирейн предпочел не услышать. Слуга сражался с его густой черной гривой. Освобожденная от прически, она была столь же непокорной, как и нрав ее владельца; эти вьющиеся волосы жили собственной жизнью, не желая подчиняться настойчивым пальцам, и безудержно струились по спине Мирейна. Еще одно клеймо его асанианской крови наряду с маленьким ростом и грацией танцора.

Наконец слуге удалось выиграть эту битву. Мирейн одобрил его работу, и на лице слуги, совсем еще молодого человека, вспыхнула улыбка, поспешно подавленная. Было почти забавно наблюдать, как легко эти вилланы попадались в руку Мирейна. В его сверкающую золотую руку.

Король сидел на троне в большом зале, а внизу перед ним собрались на вечерний пир лорды и военачальники его двора. Когда Мирейн вошел, король встал; остальные были вынуждены сделать то же самое.

Мирейн не дрогнул и встретился глазами со взглядом старого короля, темным, проницательным и спокойно-ликующим, исполненным приветствия столь же пылкого, сколь и радостного.

— Мирейн из Хан-Гилена, — произнес король звенящим голосом, — сын моей дочери. Иди, садись рядом со мной, раздели честь пира.

Мирейн поклонился и пошел через длинный зал сквозь повисшее молчание. Его спина держалась прямо, подбородок приподнят. Вадин, следуя за ним, неосознанно подражал его осанке и невозмутимости.

Рука короля сжала руку внука и усадила его справа от трона в кресло, которое было лишь чуточку ниже королевского. Место наследника. Глаза присутствующих засверкали, уста зашептались: уже трижды по семь лет это место оставалось пустым.

Мирейн сидел на нем очень скованно, словно боясь взлететь от малейшего движения. Вадин почти физически ощущал его напряжение. Конечно же, Мирейн планировал все это. Но теперь, когда он это получил, божественное уступило человеческому и сомнение закралось ему в душу. Рука, лежащая на колене, сжалась в кулак; узел мышц проступил на скуле. Мирейн вздернул подбородок еще выше, имперски-повелительно, и больше не опускал его.

Король сел рядом с ним. По залу пробежал вздох, и придворные вернулись на свои места. Их господин поднял руку.

Дверь зала распахнулась, пропустив целую группу людей. Вместе с ними вошел принц Моранден, великолепный в своих алых одеждах и горной меди. Высокий даже для северянина, к тому же широкий в кости, он сильно возвышался над сидящими дворянами. Бывшие с ним люди — лорды, воины, слуги — проходили неприметно, словно тени. Но глаза их сверкали.

Моранден прошел к возвышению и остановился перед королем.

— Прошу прощения за опоздание, ваше величество. Охота задержала меня дольше, чем я рассчитывал.

Король был слишком спокоен и отвечал слишком мягко:

— Тогда садись, и начнем пир.

— Ах, отец, — сказал Моранден, — вы ждали меня. Это очень любезно, но в этом не было необходимости.

— А мы этого и не делали. Ты садишься?

Принц все еще медлил. Будто только сейчас его глаза нашли Мирейна. Остановились, расширились. Взгляд их выражал невинное удивление, но все же кровь Вадина замедлила свой бег от сердца до сжатых кулаков.

— Как, отец! У нас гость? Вы оказываете ему большую честь. — Глаза принца сузились, губы сжались. — Ах да, я и забыл. Маленький жрец с юга, прибывший сегодня утром с новостями, которых мы все так долго опасались. Может, нам больше пристало плакать, чем пировать?

— Никто не оплакивает жрицу, которую бог взял к себе.

Голос Мирейна, мягкий и спокойный, звучал выше, чем следовало бы, как будто говорил юноша, едва вышедший из отрочества. Придумано было отлично: незнакомый человек услышит юношеский тенорок с ноткой неуверенности, готовый вот-вот сорваться наследующем слове, увидит безбородое лицо с чистой кожей и примет все как есть.

Похоже, Моранден так и сделал. Его напряженность ослабла. Пламя ярости опало до угольев, быстро покрывающихся пеплом. Он непринужденно обошел возвышение, чтобы сесть рядом с наследником. Это было не то место, которого он желал. Даже сидя в более низком кресле, принц возвышался над сыном своей сестры так, что тот казался карликом.

— Ну, парень, — сказал он с добродушным юмором, — нравится тебе гостеприимство Хан-Янона?

— Я вполне доволен, — ответил Мирейн все так же бесхитростно, — и рад наконец приветствовать тебя, дядя.

— Дядя? — спросил Моранден. — Мы что, родственники?

— По моей матери. Твоей сестре Санелин. Разве я сижу не на ее месте?

Моранден взял полкаравая хлеба и начал его разламывать. Хлеб раскрошился в его напрягшихся пальцах, и крошки, тотчас забытые, упали ему в тарелку.

— Так, — сказал он, — значит, вот что ее там держало. Кто же был ее любовником? Принц? Нищий? Какой-нибудь сотоварищ-пилигрим?

— Ни один смертный мужчина.

— Я полагаю, в это все верили. По крайней мере пока она не умерла. Или ее убили?

— Нет.

Мирейн чуть повернулся с едва заметным напряжением, взял кусочек мяса и принялся жевать.

— Значит, она тебя оставила одного, — сказав Моранден, — и ты пришел к нам. Прием бастарду жрицы не слишком радушен, где бы этот бастард ни оказался. Так, парень?

— Я не бастард.

Голос Мирейна был все так же спокоен, но опустился на октаву ниже.

Слева от него шевельнулся король.

— Довольно, — сказал он тихо и резко. — Я не позволю вам затевать драку у меня в зале.

Моранден откинулся в кресле.

— Драку, отец? Я только обменялся любезностями с сыном моей сестры. Если, конечно, он таковым является. Янон — богатый приз для честолюбивого бродяги.

— Я не лгу, — произнес наконец Мирейн своим настоящим голосом, раздувая ноздри орлиного носа.

— Довольно! — выкрикнул король.

Внезапно он хлопнул в ладоши.

Хотя Имин и сидела среди придворных, она с ними не ела. Теперь она с плавной грацией встала и подошла к низкой скамеечке, которую слуги поставили перед возвышением. Когда она села, ей подали инструмент — маленькую арфу из золотистого дерева с серебряными струнами.

Все привыкли, что она часто поет в зале, но на этот раз зазвучала новая песня. Она началась тихо, как гимн восходящему солнцу. Затем, когда придворные притихли, захваченные мелодией, Имин сменила стиль: теперь это был мощный речитатив, который рассказывал о деяниях богов и героев. Сегодня Имин пела о боге, высшем боге, Аварьяне, лицо которого было солнцем; о жрице, рожденной в королевской семье; о сыне, который произошел от их любви, родился на восходе дневного светила, дитя бога, принц, лорд Солнца.

Мирейн оставил слабые попытки поесть. Его руки, лежавшие на столе, сжались в кулаки, лицо утратило всякое выражение.

После долгого пения воцарилось сдержанное молчание. Его нарушил голос короля, который больше не скрывал своей глубокой радости.

— Аварьян мне свидетель, — сказал он, — что так оно и есть. Смотрите, вот принц Мирейн аль-Аварьян, сын моей дочери, Сын Солнца. Смотрите, вот наследник Янона!

Едва стихли раскаты его голоса, вскочил молодой лорд Хаган, готовый поддержать любое новое дело, способное возбудить его воображение. А это дело было делом самого короля.

— Мирейн! — крикнул он. — Сын Аварьяна, наследник Янона, Мирейн!

Сначала поодиночке, затем все вместе придворные присоединились к его восклицаниям. Зал загудел выражениями почтения. Мирейн встал, чтобы ответить на них, подняв пламя своей руки, высвобождая свое внезапное яростное ликование. Старый король улыбался. Только Моранден мрачно скривился: исчезли все его надежды, разбитые вдребезги этим шквалом восклицаний.

4

Вадин открыл глаза с ударом рассветного колокола. Какое-то мгновение он не мог понять, где находится. Было слишком тихо. Ни следа приглушенного шума казармы оруженосцев, который становится не таким уж приглушенным, когда более крепкие начинают выбивать лентяев из постелей. Это было и не теплое гнездышко его братьев в Гейтане, где Керинво сне бросал на него руку, а Кутхан, словно переросший щенок, пытался зарыться ему в бок, и тут же дремала собака, а то и четыре, заменяющие одеяла, которые младшенький, Силан, повадился стаскивать на себя. Вадин был в совершенном одиночестве, он ощущал холод там, где сползло одеяло, и окружали его чужие стены. Стены, которые светились, как тучи, закрывающие Ясную Луну. Он вгляделся в них.

Перед ним кто-то стоял. Память сразу вернулась к Вадину. Он лежал в постели в своей новой комнате, находившейся между спальней принца и наружной дверью, и на него смотрел Мирейн. Вадин хмуро ответил на взгляд принца. Его сеньор был одет в килт и короткий плащ, подпоясан перевязью южного меча. На нем не было никаких украшений, кроме крученого ожерелья, которое он не снимал даже во время сна. Как бы много принц ни выпил, как бы поздно ни засиделся за пиршественным столом, он казался таким же свежим, как если бы спал от захода до восхода солнца.

— Вставай, — сказал он. — Или ты собираешься проспать до полудня?

Вадин вскочил, протирая глаза. Мирейн протянул ему килт и королевскую алую ливрею. Вадин выхватил их у него.

— Ты не должен этого делать!

Мирейн позволил ему завернуться в килт и застегнуть пояс, но когда Вадин снова посмотрел на своего господина, он увидел в руках принца гребень, а в глазах его — подозрительный блеск. Вадин прыгнул вперед, но Мирейн с легкостью животного увернулся от него и затем совершенно лишил его дари речи, вложив гребень ему в руку и сказав:

— Давай быстро, не то оставлю тебя без завтрака.

Оруженосец никогда не ел со своим господином, тем более из одной посуды.

— Слугам надо еще кое-чему научиться, — заметил Мирейн, передавая ему чашку.

— Мой господин, ты не должен…

Ясные глаза принца вспыхнули.

— Ты, кажется, приказываешь мне, Вадин из Гейтана?

Вадин чопорно выпрямился.

— Я оруженосец. А ты, — сказал он, — наследный принц Янона.

— Вот как? — Голова Мирейна наклонилась набок. — Формальные отношения легче, верно? Слуга не обязан испытывать чувств к человеку, которому он служит. Достаточно уважать титул.

— Я верен своему господину. Ему нет нужды опасаться предательства.

— И нет надежды связать тебя узами дружбы.

Вадин сглотнул ком в горле.

— Дружбу надо заслужить, Мой господин, — сказал он.

Принц медленно поднялся. В его ладном теле не было ни одного лишнего дюйма; он двигался с грацией и собранностью танцора Ишандри. Сейчас его лицо и голос были несколько напряжены.

— Я хочу осмотреть замок деда. Может ли принц трона позволить себе такую вольность?

— Принц трона может поступать как захочет.

Брови Мирейна взлетели вверх. Без дополнительных предупреждений он шагнул к двери. Вадину пришлось поспешно схватить плащ, меч и кинжал и уже на бегу нацеплять их на себя.

В этот час бодрствовали только оруженосцы и слуги. Высокородные предпочитали поспать после плотного угощения, а король никогда не покидал своих комнат до последнего колокола перед рассветом, когда он поднимался на стены. Правда, в это утро ему не было необходимости нести сторожевую службу, но Вадину хотелось бы знать, будет ли он продолжать это делать по привычке.

Крепость Хан-Янона была очень большой и замысловатой — лабиринты дворов и переходов, залов и комнат, садов и внешних построек, башни и подземелья, казармы и кухни, а также охраняемые евнухами цитадели женщин. Только эта часть крепости избежала внимания Мирейна, и то, как считал Вадин, лишь на данный момент. Мирейн приблизился к одному из стражей женских покоев, созданию менее бесполому, чем большинство монстров Одии; пожалуй, его можно было бы принять за мужчину, не будь его кожа слишком гладкой. Однако принц не заговорил с ним и не попытался пройти. Он просто смотрел на евнуха, который с бесконечной медлительностью отступал до тех пор, пока не уткнулся спиной в дверь. Лицо принца совершенно ничего не выражало.

Так и не сказав ни слова, Мирейн пошел прочь. Вдали, на вершине жреческой башни, одинокий пронзительный голос пел гимн солнечному восходу.

По цепочке дворов Мирейн спустился к внешнему караульному двору и конюшням замка, и здесь напряжение наконец стало покидать его. Настроение улучшилось, когда он, останавливаясь то тут, то там, бродил вдоль длинных рядов стойл, среди грумов, высокое призвание которых не оставляло им времени глазеть на принцев, мимо племенных кобыл и обучаемых жеребят, гунтеров, скаковых кобыл и свирепых боевых жеребцов, каждый в отдельном армированном стойле. Вадин был вынужден признать, что у принца наметанный глаз на породистых сенелей[2]. Мирейн проигнорировал высокомерную пятнистую кобылу, отдав явное предпочтение неприметной маленькой мышастой кобылке в соседнем стойле — самой непривлекательной и самой быстрой из всех королевских кобыл. Он не сдвинулся с места, когда жеребец принца Морандена начал грозить ему своими отточенными рогами, и этот высокий полосатый мышастый жеребец в смятении отступил. Он убедил белорогого гнедого принять лакомство из своей руки.

Когда он повернулся к Вадину, лицо его почти повеселело.

— Покажи мне своего, — сказал он.

Вадин и не подозревал, насколько он обезоружен, пока они не оказались в меньшем крыле среди коней оруженосцев. Его серая Рами прохлаждалась где-то в середине ряда. Круп ее был только чуточку менее костляв, чем его собственное тело; однако кисточка хвоста была густой и шелковистой, а ноги — длинными и тонкими. Она изогнула свою по-змеиному гибкую шею, насторожила длинные уши и посмотрела на них кроткими серебристыми глазами. Вадин растаял под этим чистым взглядом.

— Она прекрасна, — сказал Мирейн.

Вадин едва не утратил самообладание.

— У нее слишком длинные уши, ребра торчат, задние ноги вывернуты наружу.

— Однако у нее шелковый аллюр и золотое сердце.

Мирейн подошел к Рами, и она позволила ему дотронуться до себя. Даже до своей головы. Даже до подрагивающих ушей. Она тихонечко выдохнула в плечо чужеземца, и Вадин понял, что его сердце сейчас лопнет от ревности.

«Она моя! — Вадин с трудом сдерживал крик. — Я вырастил ее из жеребенка. Никто, кроме меня, не сидел у нее на спине. В прошлом году она выиграла Большую скачку в Имехене, от Анхея до Мораджана между восходом солнца и полуднем, а оттуда пошла прямо в общую схватку, где юноши соперничали друг с другом, чтобы стать мужчинами. Она ни разу не дрогнула, даже при встрече с рогатыми жеребцами».

Рука Мирейна нашла один из шрамов, самый ужасный, который пропахал ее шею.

— А какова была цена этого? — спросил он.

— Она разорвала горло той твари.

Вадин вздрогнул, вспоминая кровь, визг умирающего жеребца и смирную Рами, ставшую буйной скорее от борьбы, чем от боли. Она понесла его к победе, которую он едва заметил, потому что слишком боялся за Рами.

— Сенели Янона, — сказал Мирейн, — знамениты даже в Ста Царствах своей красотой и силой, а также своей доблестью.

— Я видел южные породы. — Вадин не удостоил их даже усмешкой. — Торговец из Пороса одно время часто появлялся в Гейтане. Каждый год платил изумрудами за паши отбраковки меринов, а иногда и жеребцов, которые не подлежали кастрации. Однажды он попытался украсть кобылу. После этого мы позаботились о том, чтобы он не возвращался.

— Моя мать говорила, что японский лорд может простить убийство своего сына-первенца, если его как следует уговорить. Но кражу сенеля — никогда.

— Первенцы сыновья не такая редкость, как хорошие сенели.

— Истинная правда, — ответил Мирейн.

Вадин не мог понять, шутка это или нет. Он вежливо попрощался с Рами, вышел из стойла и огляделся. Стойла вели в разгорающееся утро, далее виднелись один-два загона и тренировочные круги. Несколько жеребят были выпущены, но Мирейн не стал задерживаться, чтобы понаблюдать за ними. Он услышал то, что оруженосцы называли утренним гимном: рев жеребцов, стук копыт о дерево и камень и прорывающийся время от времени пронзительный визг ярости сенеля.

Мирейн безошибочно направился к источнику этого визга — маленькой каменной хижине в углу стены за высоким плетнем. Ее окна были забраны решетками. Тройные засовы на двери вздрагивали под непрекращающимися мощными ударами.

— Там Бешеный, — сказал Вадин, прежде чем Мирейн успел что-либо спросить. — В свое время конюшня принадлежала королю-жеребцу, который приходил из полей покрывать королевских кобыл. Но весной старый владыка табунов умер, а нового не будет, пока не родится последний из жеребят этого года. А пока Бешеный получил тюрьму в свое распоряжение, ведь он — собственность короля. Лучшие крови табуна слились в нем при скрещивании, и мой господин возлагал на этого жеребца большие надежды: он такой же быстрый, как кобыла, но у него сила жеребца и рога уже с локоть длиной. Однако он оказался свирепым. Пока его запирали, он убил помощника конюха. Если к середине лета его не приручат, то отдадут богине.

— То есть принесут в жертву.

Голос Мирейна от отвращения звучал глухо. Жрецы Солнца не приносили своему богу кровавых жертв. Принц облокотился на ограду. За стенами своей тюрьмы Бешеный визжал от ярости.

Прежде чем Вадин пошевелился, принц перемахнул через изгородь и направился к хижине.

Вадин кинулся за ним — и ударился о невидимую стену. Она держалась прочно, сколько бы он ни неистовствовал, и теперь ему оставалось только наблюдать.

Мирейн отодвинул тройные засовы. Когда дверь распахнулась, он отскочил в сторону. Бешеный, тряся своей роскошной гривой, с пеной у рта вырвался наружу. Он был не просто красив. Он производил потрясающее впечатление, этот император сенелей с длинными стройными ногами, широкой грудью, изогнутой шеей и сухощавой головой с небольшой мордой, характерной для сенелей янонской породы. Рога Бешеного прямые и острые, как два меча-близнеца; копыта — словно отполированный обсидиан, а шкура — как черное пламя. Его основным недостатком, как и у самого Мирейна, был недостаточно высокий рост. Однако это вовсе не бросалось в глаза, и вид у него был замечательный. Замечательный и смертоносный.

Бешеный остановился на расстоянии ладони от изгороди и, фыркая, повернулся кругом. Глаза его, красные, как кровь, безумно вращались. Потом зрачки уставились на того, кто стоял у открытой двери. Уши прижались к голове. Голова опустилась, рога приготовились к битве. Он ринулся в атаку.

Только что Мирейн стоял прямо у него на пути, а в следующий миг исчез. Сенель увернулся от стены с ловкостью, более подобающей кошке, чем стадному животному. Смех Мирейна прозвучал резко и необузданно. Бешеный круто повернулся на этот звук. Принц приближался медленно, не выказывая никаких признаков страха. Он усмехался, подзадоривая жеребца дотронуться до него. Рога промахнулись всего на волосок, острые раздвоенные копыта ударили только воздух.

Бешеный остановился. Его ноздри раздувались, такие же ярко-красные, как и глаза. Он откинул голову и топнул ногой, словно спрашивая: «Как ты смеешь не бояться меня?»

— Как я смею? — бросил ему в ответ Мирейн. — Ты не бешенее меня, и притом гораздо менее царствен. Ты — просто сын рассветного ветра, а я — сын Солнца.

Туда, где он стоял, ударила черная молния. Но Мирейна там уже не оказалось. Он стоял, уперев руки в бока и даже не запыхавшись.

— Вы угрожаете мне, ваше величество? Вы столь дерзки? Ну, ну, будь умницей. Может быть, тебя и выкрали из твоего прежнего царства, но ведь только для того, чтобы переместить в более великое. Хочешь быть моим королем жеребцов?

Удар копыта, фырканье, ложный выпад.

Мирейн и не подумал двигаться, только вскинул голову.

— Я должен прийти к тебе с сотней кобыл в поводу? Но разве император приносит дань вассальному королю?

Он шагнул вперед, где стал вполне досягаем и для рогов, и для копыт. Бешеному оставалось лишь встать на дыбы и ударить.

— И почему я так с тобой вожусь? Вон там в стойлах есть сенели, которые душу продали бы, чтобы носить меня на спине. Но ты — король. Королевский сан даже в изгнании требует своей доли уважения.

Бешеный смотрел на него чуть ли не с недоумением. Мирейн прикоснулся к бархатной морде. Жеребец вздрогнул, но не укусил его и не отстранился. Рука принца пропутешествовала вверх; к основанию рогов, легонько легла на завиток гривы между ними.

— Ну и что, мой господин? Будем королями вместе?

Гордая голова медленно наклонилась. Бешеный принюхался к золотой руке, дохнул на нее.

Мирейн подошел еще ближе и неожиданно оказался верхом на жеребце. Бешеный замер, потом заржал и встал на дыбы. Принц засмеялся. Он все еще смеялся, когда сенель пустился вскачь, перепрыгнул через высокую изгородь и понесся по конюшенному двору. Люди и животные разбегались перед ними в стороны.

— Бешеный! — взревел чей-то бас. — Бешеный вырвался на свободу!

— Который из них? — пробормотал Вадин мрачно, однако с невольным восхищением.

Они встретили короля, когда тот выходил из зала, сопровождаемый встревоженной челядью. Бешеный, пританцовывая, остановился, и Мирейн поклонился деду.

— Я нашел друга, мой господин, — сказал он. Вадин стоял настолько близко, насколько вообще можно было приблизиться: как раз вне пределов досягаемости копыт жеребца. Он скорее согласился бы оказаться еще ближе, чем встретить холодный обвиняющий взгляд короля. Но взгляд этот устремился на Мирейна и на сенеля, который, хотя и не был чему-то обучен, нес седока с легкостью и грацией, ни на йоту не потеряв при этом ни своей гордости, ни неукротимого нрава.

Холодный взгляд короля потеплел. Тонкие губы едва заметно дрогнули.

— Это настоящий друг, внук мой, и знатный господин сенелей. Однако боюсь, что тебе самому придется за ним ухаживать. Никто не соглашается к нему приблизиться.

— Это больше не опасно, — сказал Мирейн, — если только кто-нибудь не попытается на нем ездить. Потому что, в конце концов, он король.

— В конце концов, — согласился король с оттенком иронии, — так и есть.

— Сейчас мы собираемся в Дол. Вы не поедете с нами, ваше величество?

Улыбка короля вырвалась на свободу, поразительная, как солнце в полночь, и даже еще чудеснее.

— Конечно, поеду. Хиан, оседлай мне скакуна. Я выезжаю с принцем.

Моранден наблюдал за ними из замковой башни: за юношей на черном жеребце без узды и седла, за старым королем на рыжем боевом сенеле и за сворой лордов, слуг и прочих приспешников. Он так ухватился за край окна, что костяшки его пальцев побелели.

— Жрицын ублюдок, — проскрежетал Моранден сквозь зубы.

— Весьма нелюбезно.

Он резко обернулся к Имин.

— Нелюбезно? Нелюбезно? У тебя есть все, о чем ты можешь мечтать: твои пророчества исполнены, есть новые песни, чтобы петь их, и хорошенький парнишка, чтобы радовать глаз. Но у меня, у меня из рук выхватили королевство.

— Ты никогда не владел им, — спокойно заметила Имин, усевшись на его кровать и положив ногу на ногу.

— Владел, пока этот мальчишка не околдовал моего отца.

— Твой отец никогда не называл тебя своим наследником.

— А кто еще мог бы им стать?

Имин развела руками.

— Кто знает? Но пришел Мирейн. Он сын бога, Моранден. В этом я уверена.

— Значит, ты пришла позлорадствовать.

— Нет. Воззвать к твоему разуму. Этот юноша укротил Бешеного. Представь, что он может сделать с тобой.

— Никакой нищенский выродок не поймает меня в силки своих заклинаний.

— Моранден, — произнесла Имин с внезапной страстной горячностью, — он тот самый. Предсказанный король. Прими его. Сдайся.

Моранден навис над ней, грубо схватил ее и затряс.

— Я никому не сдамся. Ни тебе, ни даже этому незаконнорожденному мальчишке.

— Он сын твоей сестры.

— Моя сестра! — Моранден сплюнул. — Санелин, Санелин, вечно Санелин. Посмотри, Моранден, посмотри на свою сестру, как она горда, как царственна, какая она святая, совсем святая. Ну же, парень, будь сильным; ты ведь не хочешь, чтобы твоей сестре было стыдно за тебя, когда она вернется? Ах, Санелин, дорогая госпожа, куда же она ушла? Так долго, так далеко, и никогда ни одной весточки. — Он снова сплюнул, словно стараясь избавиться от погани. — Кто и когда замечал меня? Я всего лишь Моранден, последыш, зачатый от пленницы. Санелин была любимицей. Она была наследницей. Она, женщина, полукровка и к тому же жрица, получала Янон. А мне — ничего. Ни трона, ни королевства. Абсолютно ничего.

— За исключением почестей, титула лорда да и всего богатства, какое только ты мог пожелать.

— Ничего, — повторил он с тихой злобой.

Имин промолчала. Моранден разразился отвратительным сдавленным смехом.

— Потом она умерла. Услышав эту новость, я тайком ушел и сплясал самый неистовый танец радости. Я мечтал о своем королевстве. А теперь приходит он, этот хлипкий ребенок, и требует все, чем владела она. Все. С такой бесконечной, абсолютной, неизменной уверенностью, что имеет на это право… — Моранден оборвал себя и вскинул голову. — И я должен склониться перед этим выскочкой? Я должен терпеть то, что терпел все эти годы с тех пор как перестал быть мальчишкой? Во имя всех богов и земных сил, не стану я этого делать!

— Ты глупец. — В тихом голосе Имин прозвучал оттенок презрения. — А твоя мать, слова которой ты столь прилежно повторяешь, просто безумна. В Хан-Яноне даже женщины отрываются от материнской юбки, когда их грудь начинает расцветать. Несомненно, на Окраинах все иначе. — Она высвободилась и поднялась. — Я иду служить моему принцу. Если ты нападешь на него, не жди от меня милости. Он мой повелитель, каким ты никогда не был и не будешь.

5

В Хан-Гилене и в южных землях правил лишь один верховный бог — Лорд Света. Но на севере, где старые обычаи держались крепко, существовал культ не одного, а двух богов: Света и его сестры Тьмы, возникших одновременно и равноправных, Аварьяна и Уверьен, Солнца и Тени, вечно связанных друг с другом и вечно сражающихся. У каждого имелись свои жрецы и свои жертвоприношения. Для Аварьяна это был святой огонь и хвалебные песнопения, а для его сестры — тьма, молчание и кровь избранных жертв.

Поклонение Аварьяну сосредоточивалось в храмах вокруг его жрецов с кручеными ожерельями. Уверьен не переносила ни стен, ни образов. Ее царство было царством воздуха и темноты, ее жрецы избирали и приносили жертвы тайно, в масках и капюшонах, всегда безымянные. В ее священных рощах и в потаенных местах земли они отправляли ее таинства, никогда не допуская присутствия посторонних.

Вадин скорчился за камнем, стараясь заставить молчать даже собственное сердце. Он проделал длинный и мучительный путь от замка к месту поклонения богине в роще на отроге горы, которой никогда не касался топор. Длинный путь, последнюю и самую трудную часть которого пришлось пройти пешком, крадущейся походкой опытного охотника, причем перед ним шел тот, кто был еще лучшим охотником, чем он. Но принц Моранден не ожидал, что его будут преследовать. Он спокойно выехал с соколом на запястье, словно желая поохотиться. Никто, кроме Вадина, не заметил его отъезда и не посмел следовать за ним.

Что бы Моранден ни думал о том, кто сместил его, в присутствии людей он улыбался и выражал ему подобающее почтение. Но при каждой удобной возможности он под тем или иным предлогом удалялся. Чаще всего — на охоту, простую или соколиную, или же в свои поместья, поскольку был лордом Западных Окраин.

У Вадина не было ни права, ни обязанности пробираться за ним подобно шпиону или убийце. Но Мирейн ушел туда, куда Вадин не мог за ним последовать, — в храм Аварьяна. Для жрецов Солнца это был день поста, темное время Ясной Луны, когда сила богов ослабевала перед мощью Тьмы; они пели и молились от одного восхода солнца до другого, поддерживая силу бога собственной силой. Мирейн, который на второй день после своего появления отправился туда петь закатный гимн, нашел там самый теплый прием во всем Яноне, за исключением общества собственного деда; с тех пор он старался уходить в храм как мог чаще. И недвусмысленно дал понять Вадину, чтобы тот не следовал за ним по пятам как собачонка, даже во внешние покои, открытые для любого посетителя.

Таким образом, Вадин был свободен, но радости это ему не доставляло. Он проснулся на рассвете. Проснулся от кошмара, который преследовал его еще долго после пробуждения. Мирейна уже не было. Вадин поднялся, натянул первую попавшуюся под руку одежду и с крайним отвращением взглянул на завтрак, который оставили ему слуги Мирейна. Не притронувшись кеде, он побрел сам не зная куда, пока не оказался на конюшне, где увидел, как Моранден седлает мышастого с черными полосами жеребца.

Не задумываясь о том, что делает, Вадин набросил на Рами седло и уздечку и направил ее вдогонку за Моранденом. Задумайся он — и ему пришлось бы признать, что в нем таится подспудное желание подойти к принцу, который был когда-то добр к нему, и ответить на доброту. Объяснить предательство, которого Моранден несомненно и не заметил среди множества других.

Моранден ехал без напряжения, но быстро, не слишком скрываясь, почти прямо к роще. Здесь никто не охотился, если дорожил жизнью и душой, и никто не путешествовал под этими тенистыми деревьями ради удовольствия. Принц не спускал своего сокола. Он не повернул назад даже при встрече со стражами рощи, черными птицами богини, которые, казалось, облепили каждую ветку. Воздух был наполнен их криками, земля покрыта их мерзкими испражнениями.

Вадин содрогнулся в своем тайнике. Либо прибытие Морандена замаскировало его собственное, либо он двигался более умело, чем ожидал, но птицы не обратили на него никакого внимания. Сам лес, однако, словно бы содрогнулся от возмущения: этот чужестранец, по приказу самого короля обязанный служить сыну Солнца, вторгся во владения Тьмы! Небо потемнело от грозовых туч, сгущая тени под деревьями, где птицы богини одна за другой устраивались на отдых.

Моранден стоял на расстоянии короткого броска копья от Вадина, у края открытой поляны, на которой, впрочем, царил такой же мрак. Земля здесь была голой — ни травинки, ни цветка, только в центре лежала каменная плита. Грубая, не обработанная человеческими руками, она поднималась из бесплодной земли; на ней лежал большой ворох темно-красных, как кровь из сердца, цветов. Не насмешка ли это над цветами, украшающими храм Аварьяна в то время, когда его сила растет?

Или алтарь Аварьяна был насмешкой над Уверьен?

Вадин снова вздрогнул. Это место было чуждо ему. Рожденный на севере, он боялся богини и оказывал ей надлежащее почтение, но никогда не находил в себе силы любить се. Для Уверьен любовь была слабостью. Богиня питалась страхом и горечью ненависти.

Моранден неподвижно застыл с соколом на руке. Его конь остался на опушке леса, слишком далеко, чтобы принц мог быстро исчезнуть отсюда. Вадин не видел лица Морандена, зато видел, что его плечи и спина напряглись, а свободная рука сжалась в кулак.

Сумеречный воздух пришел в волнение и сгустился. Вадин еле сдержал крик. Там, где только что была пустота, полукругом стояли люди. Черные рясы, черные капюшоны — ни лиц, ни рук, ни просвета. Они молчали, эти жрецы богини. Или жрицы? Различить это было невозможно.

Одна фигура скользнула вперед. Моранден задрожал, как будто его охватила внезапная судорога, но не отступил. Возможно, он просто не мог двинуться.

Захлопали крылья: с руки принца сорвался сокол, оборвав путы. Птицу накрыла чернота. Лишь одно-единственное перо, сверкнувшее холодным золотым блеском, кружась по спирали, упало к ногам Морандена.

Птицы богини удалились. От сокола не осталось ни крови, ни костей, ни даже висевших на путах колокольчиков.

— Лакомый кусочек, — произнес резкий и пронзительный голос.

Удивленно взглянув на фигуру в рясе, Вадин увидел на ее плече черную птицу. Клюв птицы приоткрылся.

— Такого жертвоприношения пока хватит, — сказала она. — Пока. Чего ты ожидаешь взамен?

Рука Морандена была поднята, словно сокол еще сидел на ней. Он очень медленно опустил ее.

— Что… — невнятно пробормотал он, потряс головой и поднял ее, глубоко втянув воздух. — Я ничего не ожидаю. Я пришел, поскольку был призван. Разве не будет ритуала? Неужели я потерял своего лучшего сокола понапрасну?

— Ритуал будет.

Теперь звучал уже голос смертного, и на сей раз он возник не внутри круга, а за ним. Позади алтаря стояла женщина в такой же рясе, как все остальные. Но капюшон был откинут с ее лица, которое не было ни молодым, ни нежным, но прекрасным и одновременно наводящим ужас, как цветы на камне.

— Ритуал будет, — повторила она, выступая вперед.

— И ты еще раз станешь Юным Богом. Но только один раз. В дальнейшем мы покончим с притворством и не ограничимся кровью бессловесных тварей.

Черная птица оставила свой насест и устроилась на плече у женщины. Она пальцем пригладила перья птицы, что-то ей ласково шепча.

Моранден по-прежнему стоял в напряжении, но это было уже другое напряжение: в нем чувствовалось меньше страха, меньше благоговения и больше нетерпения.

— Притворство? Что ты имеешь в виду под притворством? Это ведь и есть ритуал: танец, совокупление. Жертва.

— Жертва, — повторила она, — да, жертва.

Дыхание Морандена со свистом вырвалось сквозь стиснутые зубы.

— Ты не…

Ее рука чуть приподнялась, как бы подтверждая его догадку.

— Но это запрещено.

— Кем? — Жрица остановилась прямо перед ним; птица на ее плече не шевелилась, поблескивая глазами. — Кем, Моранден? Жрецами жгучего Аварьяна и королем, который стал его марионеткой. Он отдал дочь Солнцу, тогда как по давнему обычаю она должна была уйти во Тьму. Но в конце концов богиня получила ее кровь.

— В таком случае богиня может быть довольна.

— Боги никогда не бывают довольны.

Спина Морандена напряглась.

— Значит, я еще раз сыграю Юного Бога, но это будет лишь подобием ритуала. Я предпочел бы, чтобы ты предупредила меня.

Конечно же, эта женщина была леди Одия, еще более великолепная, чем утверждали ходившие о ней слухи. Казалось, она разрывается между яростью и горьким смехом.

— Ты прекрасный образчик мужчины, дитя мое, и весьма по вкусу госпоже. Но ты глупец. Как я уже сказала, ты еще раз сыграешь роль Бога. Затем отречешься в пользу другого. Другой пройдет полный древний ритуал.

— И умрет в его процессе, — резко сказал Моранден. — Мне это не нравится, мать. Было время, когда каждый девятый год на благо племени умирал молодой человек, и, возможно, племени от этого была польза. Сам я в этом сомневаюсь. Расточительство есть расточительство, даже во имя богов.

— Глупец, — сказала леди Одия.

Черная птица снова переместилась. Ее когти вцепились в плечо Морандена. Клюв щелкнул возле уха принца, который стоял не двигаясь, не дыша, почти потеряв все свое высокомерие.

— Жертва никогда не бывает расточительством. Особенно когда она может купить расположение богини.

— Это убийство.

— Убийство, — эхом отозвалась птица, насмехаясь над ним. — Человек, ты хочешь быть королем?

— Я хочу быть королем, — ответил Моранден, и это было далеко не трусостью — говорить спокойно, когда на плече расселюсь подобное кошмарное создание. — Но какое это имеет отношение к…

Птица легонько клюнула его около глаза. Голова принца дернулась, рука взлетела вверх.

— Человек, — сказала птица, останавливая его руку на полпути, — ты хочешь быть королем. Что бы ты отдал за трон?

— Что угодно, — скрипнул зубами Моранден. — Все на свете. Кроме…

— Кроме, человек?

— Кроме своей чести. Мою душу, — сказал он, — можешь взять. И даже жизнь, если необходимо.

— Богине ничего этого не надо. Она требует лишь одного: отдай ей сына твоей сестры.

Моранден должен был догадаться, чего потребует эта тварь. И все же он стоял словно оглушенный, лишившись дара речи.

Его мать заговорила мягко, почти нежно:

— Отдай ей мальчишку. Отдай ей существо, которое ты ненавидишь больше всего на свете, того, кто похитил у тебя твой трон и королевство и не дал взамен ничего, кроме презрения. Позволь ему захватить твое место еще один раз, позволь ему умереть за тебя. И тогда ты будешь королем.

Моранден крепко зажмурился, рот его открылся в полукрике, полувсхлипе.

— Нет!

Птица сжала когти на плече принца так, что на нем проступила кровь. Он не обратил на боль никакого внимания.

— Я получу трон, и вполне возможно, что для этого мне придется убить маленького бастарда. Но не таким способом. Не крадучись во тьме.

Одия выпрямилась во весь свой рост.

— Крадучись, Моранден? Так вот как ты меня представляешь? Вот как ты рассматривал всю свою жизнь в поклонении? Неужто я родила вероотступника, который всех нас погубит?

— Я воин, а не женщина и не жрец. Я убиваю днем, когда люди могут это видеть.

— Зато он — жрец! — воскликнула некоронованная королева. — Он колдун, прирожденный маг. Пока ты будешь болтать о чести и войне, он колдовством заведет тебя в тень, которую ты так презираешь, и уничтожит тебя.

Но Моранден был непреклонен.

— Пусть так. По крайней мере я умру с незапятнанной честью.

— Честью, Моранден? Разве это честь — кланяться ему? Неужели ты умрешь его рабом, ты, единственный сын короля Янона? Неужели ты позволишь ему поставить ногу тебе на шею?

— Я не могу… — У Морандена перехватило дыхание, он почти рыдал. — Это подлость. Продать… даже… этого… предать собственную кровь.

— Даже чтобы стать королем? — спросила птица.

— Я предназначен стать королем! Я рожден…

— И он тоже.

Губы Морандена сжались от гнева.

— Он могущественнее тебя, — сказала птица. — Он тот, о ком пророчествовали: Солнцерожденный, король-бог, который приберет к рукам весь мир и обратит все человечество к поклонению Аварьяну. По сравнению с ним ты всего лишь тень, пустой хвастун, который смеет воображать себя достойным трона.

— Он незаконнорожденный, — с неожиданной злобой прошипел Моранден.

— Он Сын Солнца.

Моранден скрипнул зубами.

— Хотя он чужеземец и выскочка, весь Янон воздает ему почести. Народ учится его любить; животные выслуживаются перед ним; даже камни склоняются под его ногами. О нем говорят: Повелитель, король, император, богом зачатый, принц утра…

— Я ненавижу его, — прорычал Моранден. — Ненавижу…

Клюв птицы щелкнул, крылья расправились.

— Когда мы его получим, — сказала она, — ты станешь королем.

Моранден воздел к небу кулаки.

— Нет. Если он тебе нужен — добудь его сама. Но делай это быстро, или я его заполучу сам. По-своему, и никак иначе. Или я умру. И да будут прокляты все твои предательские трюки!

Птица резко, злобно ударила его в скулу, вонзив клюв глубоко в плоть, до самой кости. Голова Морандена откинулась. Птица прыгнула в воздух.

— Проклят! — крикнула она. — Проиграл и проклят!

Лес заполнился хлопаньем крыльев и гомоном голосов, острыми когтями и холодными издевательскими взглядами. И над всем этим звучал серебристый женский смех, столь же прекрасный, сколь и ужасный.

Вадин отшатнулся и выпрямился. Вокруг него неясно вырисовывались силуэты огромных древних деревьев, скрывающих присутствие богини. Ветви царапали его, корни вздымались под ногами; сучья кололи лицо, прогоняя его. Вадин отбивался от них, действуя беспорядочно, но в то же время с полубезумной целеустремленностью.

Руки сражались с пустотой. Он больно ударился о камень. Сладостный запах цветов, более крепкий, чем вино, чем дым мечтаний, заполнил его мозг. Вадин пошатнулся.

Постепенно его разум прояснился. В окружающем алтарь пространстве не осталось ни птиц, ни жрецов в рясах, ни богини во плоти смертной женщины. Близко от него, почти у самых его ног, лежало то, что они выбросили за ненадобностью. Лицо этого человека было кровавой маской.

Вадин опустился на одно колено рядом с Моранденом, краем плаща отер кровь. Принц не шевельнулся и не издал ни звука. Один его глаз слепо уставился в небо, другой терялся в алом потоке.

Будь на то время, Вадин заплакал бы. Стиснув зубы, он наклонился и обвил свои плечи безжизненной рукой принца. Проклиная и молясь, напрягая свои еще юношеские силы, он поднял Морандена и с мрачным упорством двинулся вперед.

Роща хранила гробовое молчание. Только хрипло дышал Моранден да раздавался шорох шагов Вадина по рыхлой почве и стучало его собственное сердце. На них были направлены чьи-то внимательные выжидающие глаза. Вадин ощущал вкус чьей-то ненависти, холодной и жестокой, как кровь и железо.

Собрав всю свою волю, он закрылся от этого, заполнил все уровни своего мозга разными фривольностями, которые только мог вспомнить: любовными песнями и утехами, вином и весельем, непристойными шуточками. Волоча свою бесчувственную ношу, он шагал медленно, осторожно, в ритме погребальной песни пьянице, а лес сжимался вокруг него. В молчании была смерть, в отступлении — погибель, в ужасе — проклятие.

Впереди забрезжил свет. Конечно же, это иллюзия, У этой рощи нет конца. Вадин попал в нее как в ловушку, он сойдет тут с ума или умрет.

Свет усилился. И внезапно он оказался повсюду, ясный дневной свет на пологом склоне, и Рами, привязанная на безопасном расстоянии от жеребца Морандена, и Дол впереди. С глубоким вздохом Вадин опустил Морандена на землю. Его собственное тело, как будто лишившись костей, последовало за принцем. Вокруг юноши сгустился красный туман.

В нем появилась чья-то темная тень, окаймленная огнем. Тень склонилась к Вадину, расправив огромные крылья и выкрикивая слова мощи и ужаса. Вадин закричал в ответ и стал сопротивляться, черпая силы из глубины собственной воли. Тень схватила его. Поднялась темная рука, в центре которой пылало солнце.

Вадин задохнулся от изумления и обмяк. Этой тенью оказался Мирейн, позади которого маячил Бешеный. Это руки Мирейна поднимали Вадина с силой, которую нельзя было заподозрить в столь малом теле. На его лице и одежде виднелась кровь.

— Не моя, — сказал он своим обычным голосом. — Ты покрыт ею.

Он переместил вес Вадина па плечо и снова поднял руку. Вадин невольно отстранился. Клеймо бога полыхало подобно расплавленному золоту.

Но оно оказалось вовсе не горячим, а теплым как плоть. Мирейн бережно опустил Вадина на землю, вытащил невесть откуда тряпку и начал осторожно вытирать его лицо. Вадин отбросил в сторону его руку.

— Оставь меня, мне ничего не нужно. Позаботься о принце.

Серьезное и сосредоточенное лицо Мирейна помрачнело.

— Лучше бы ты оставил его там, где он лежал.

Вадин был слаб как ребенок, однако он с усилием поднялся и потащился к Морандену. Старший принц лежал без движения, тело его обмякло и как-то съежилось, словно богиня вместе с кровью забрала и его жизнь, выкачав из него душу. Вадин попытался остановить кровотечение, как делал это у алтаря. Он не мог рассмотреть глаз Морандена, залитый кровью. Если глаз выколот…

— Это как раз то, чего он заслуживает.

Вадин в ярости обернулся, и Мирейн, этот гордый Мирейн, отступил на шаг. Но затем снова шагнул вперед, посмотрел вниз на брата своей матери и сказал спокойным, молодым, царственным голосом:

— Он замышляет измену. Он заслуживает гораздо большего, чем потеря глаза.

— Он твой родственник.

— Он мой враг.

Вадин ударил его. Но удар оказался слабым. Хуже были слова, которые он швырнул в лицо Мирейну безжалостной без раздумий:

— Кто ты такой, чтобы судить этого человека? Ты, высокомерный принц, такой твердый в своей праведности, с кровью бога в венах и империей перед собой, что ты знаешь о праве, о власти или о заслугах? — От гнева он вскочил на ноги, нависая над Мирейном. — С момента твоего рождения тебе предназначалось быть королем. Так говоришь ты. Так говорят песни. Даже я невольно начал в это верить. Но теперь, — его голос понизился почти до шепота, — теперь я вижу тебя таким, какой ты есть на самом деле. Возвращайся к своему деду и дай мне вспомнить, кто мой истинный господин!

Собственная безопасность его больше не интересовала. Но когда он замолчал, его сердце забилось сильнее, и не только от гнева. Лицо Мирейна ничего не выражало, но его черные глаза сверкали. Он мог сшибить Вадина одним движением руки, ослепить его, как ослепил предателя своей матери, превратить его высокие слова в карканье стервятника.

Вадин вздернул подбородок и заставил себя встретить этот взгляд, которому было невозможно противостоять.

— Или, — почти спокойно добавил он, — ты можешь мне помочь. Ему нужен целитель, и быстро. Не соизволит ли твоя милость привести кого-нибудь?

Кулак Мирейна сжался. Вадин ждал, что принц ударит его, но тот сказал:

— Чтобы привести кого-то из замка, потребуется слишком много времени.

Вадин повернулся к нему спиной. Моранден изменился даже за то время, пока они говорили. Его лицо стало серым по сравнению с пылающей раной; глаза остекленели, дыхание с трудом вырывалось из горла.

— Но ведь, — сказал Вадин в никуда, — его рана так мала, а он такой сильный.

— Богиня сильнее его.

Мирейн опустился на колени по другую сторону от Морандена. Вадин посмотрел на него пустым бессмысленным взглядом. Сейчас он не был ни принцем, ни врагом, а только досадной помехой.

— Да, — повторил Вадин без выражения, — она сильна. Теперь ты убьешь его? Он в твоей власти.

Мирейн взглянул на Вадина почти с ужасом. Позже, возможно, ему будет неприятно об этом вспоминать.

— Ты силен, — продолжал Вадин. Он уложил голову Морандена к себе на колени. — Ну же, сын бога, уничтожь этого жреца Тьмы.

Мирейн качал головой из стороны в сторону.

— Я не могу. Не так. Нет…

— Тогда, — сказал Вадин, — исцели его.

Мирейн уставился на своего оруженосца. Никогда еще он не выглядел более юным и менее царственным.

— Исцели его, — безжалостно повторил Вадин. — Ты же маг, ты сам мне говорил. Ты готов лопнуть от мощи своего отца. Она может погубить этого человека или спасти его. Выбирай!

— А если я не выберу ни того, ни другого? — с трудом проговорил Мирейн; на последнем слове голос принца, к его горькому и явному стыду, сорвался.

— Если ты не сделаешь выбор, ты не король. Ни теперь, ни когда-либо.

Мирейн конвульсивно дернулся, воздев руку в жесте защиты, протеста, царственного возмущения. Вадин устоял, хотя и отвел глаза от пламеневшего золота.

— Выбирай, — снова повторил он.

Рука Мирейна опустилась и медленно легла на щеку Морандена. Старший принц вздрогнул и изогнулся, словно от боли.

«Смерть, — уныло подумал Вадин. — Он выбирает смерть». Как в свое время сделал выбор Моранден — ради трона. Эти двое воистину были родственниками, более близкими, чем каждый из них мог вынести это.

Глаза Мирейна закрылись. Его лицо свело от напряжения, дыхание стало хриплым. Кто-то вскрикнул — Моранден, Мирейн, Вадин, а возможно, и все трое.

Мирейн откинулся назад. Вадин взглянул вниз, и его глаза широко распахнулись. Моранден лежал тихо, как во сне, и легко дышал. Там, где на высокой скуле у самого уголка глаза была рана, сейчас остался только шрам в форме наконечника копья. Он вначале побледнел под взглядом Вадина, а затем посерел.

Легкое движение снова привлекло внимание Вадина, и он поднял глаза. Мирейн стоял прямо, баюкая свою золотую руку.

— Я сошел с ума, — сказал он. — Когда-нибудь я могу стать королем. Но я не убийца. Даже если вижу, что… — Он содрогнулся. — Да хранит бог нас всех.

6

Вадин снова стоял в полумраке. Тени, отбрасываемые огнем, плясали по углам королевских покоев, как будто подчиняясь ритму арфы Имин. Вадин не мог определить мелодию, которую она играла, это был просто узор из отдельных звуков, случайных и прекрасных, как капли дождя на поверхности пруда.

Король сидел за столом у огня. Лампа изливала ровный желтый свет на лежащую перед ним книгу. Король умел читать, это было большой редкостью среди лордов Янона. Читал он часто, это приносило ему наслаждение, достаточное для того, чтобы пожелать изучить замысловатые буквы Хан-Гилена. Или это был лишь предлог для того, чтобы держать внука рядом с собой, чтобы тот стоял как сейчас, обняв старика за плечи, и читал негромким чистым голосом. По рассказам, король был не из тех, кто любит, когда к нему прикасаются, он всегда держался особняком, закованный в броню своего королевского сана. Но Мирейн пробился сквозь эту сильную защиту, хотя любой другой, позволивший себе такую фамильярность, заплатил бы за это сполна.

Старик и юноша дружно засмеялись, встретив неожиданный остроумный оборот. В свете лампы их лица были поразительно похожи: гордые, с высокой переносицей и глубоко посаженными глазами. Когда Мирейн состарится, он будет выглядеть точно так же, как сейчас король.

Вадин вздрогнул от внезапного холода. Лицо Мирейна, в его воображении набирающее годы, вдруг помутнело и исчезло. Как будто Мирейн никогда не состарится. Как будто…

Оруженосец встряхнулся. Этот омерзительный день лишил его рассудка. Для начала причуды темной луны, потом ужас в лесу и все остальное, теряющееся в тумане. Когда он пытался обдумать это, у него ничего не выходило или же в голову лезли кошмарные видения. А Мирейн не сказал ему ни слова с тех самых пор, как они оставили Морандена приходить в себя на солнышке, наложив на него охранное заклинание; с тех пор, как они вместе вернулись в замок — принц на полкорпуса впереди, оруженосец позади, как и положено. С каждым из длинных ровных скачков Рами Вадин все глубже погружался в молчание. Но Мирейн вел себя так, словно ничего не случилось, и не прилагал никаких усилий, чтобы проникнуть под свежевыкованные доспехи своего слуги.

Свиток был свернут и связан, музыка смолкла. Мирейн сел у ног короля, положив руку на покрытые шрамами, потерявшие от старости гибкость колени.

— Да, — сказал он с легкой улыбкой, — я шел из Хан-Гилена пешком. Сначала потому, что верхом я был бы слишком заметен, ведь князь прочесывал страну в поисках меня; а после потому, что мне это нравилось. За пределами Хан-Гилена никто не знал моего лица, а руку я прятал. Я был всего лишь бродягой, одним из многих. — Его улыбка стала шире. — Иногда я вымокал под дождем, замерзал или был голоден; но я чувствовал себя свободным, и это было великолепно. Я мог идти куда захочу, останавливаться где нравилось. Полный цикл Великой Луны я провел в деревушке, которая лишилась своего жреца.

— В деревне? — Голос короля походил на низкие грозовые раскаты. — Среди простолюдинов?

— Среди фермеров и охотников, — ответил Мирейн. — Они в основном были добрыми людьми. И никто не знал, кем или чем я являюсь. Никто не называл меня королем или принцем. Никто не кланялся мне ради моего отца. Один, — он коротко хохотнул, — один даже подрался со мной. Одна из девушек принялась ходить за мной по пятам, а она была обещана богатому человеку. В его доме была деревянная дверь, а его отец держал быка и девять коров. Он не собирался терпеть подобного мне соперника — тщедушного мальчишку с женской косой. Он бросил мне вызов. Конечно, я его принял, а дама наблюдала.

— И ты быстро сразил мужлана за его наглость.

Мирейн снова рассмеялся.

— Я пытался соблюдать осторожность, потому что меня учили боевым приемам мастера, а он был всего лишь пахарем. Он хорошенько размахнулся и сбил меня с ног.

Король был возмущен, но Мирейн только усмехался. Наконец и король криво улыбнулся.

— И что на это сказала дама?

— Она завизжала и кинулась мне на помощь, что было довольно приятно. Однако в конце концов она решила, что лучше получить быка, девять коров и деревянную дверь, чем милого, тело которого посвящено богу. Я совершил над ними брачный обряд в тот день, когда уходил. К тому времени пришла их собственная новая жрица, но они оба заявили: только я, и никто другой, должен их поженить. Я предсказал им дюжину детишек и благополучную жизнь, так что они были вполне довольны.

— А ты? — спросила Имин, оставляя арфу, чтобы погреться у огня.

Мирейн повернулся к ней с полуулыбкой.

— Я снова был свободен. Теперь я понимаю, почему закон обязывает юных посвященных пускаться в странствие, хотя мое в силу обстоятельств было сокращено. Но я за год прошел все семь.

— Ты еще можешь получить полное странствие, — сказал король.

Мирейн сжал костлявую руку старика в своей сильной молодой руке.

— Нет, мой господин. Моя мать сделала это за нас обоих, когда вы ждали хоть единой весточки от нее. Вам более не придется ждать.

Король свободной рукой погладил густые вьющиеся волосы Мирейна, позволив себе эту скупую ласку.

— Я ждал бы тебя даже сто лет.

— Двадцати одного вполне достаточно. — Мирейн поднял голову: — Дедушка, я не слишком вас беспокою? Мне лучше было не приходить?

Имин резко втянула воздух, но король улыбнулся.

— Ты знаешь, что нет.

— Да, — признался Мирейн, — я действительно это знаю. И не хотел бы находиться в каком-то другом месте.

— Даже бродить свободным по дорогам мира?

— Даже так.

Уйдя от короля, Мирейн не сразу отправился спать, а еще некоторое время оставался у окна. Для него стала привычной эта минута тишины с ночными запахами сада, наполняющими свежестью его спальню. Когда он впервые здесь появился, была ранняя весна и перевалы только-только открылись после зимних снегов. Теперь весна завладела миром. Ясная Луна была темной, но Великая Луна поднималась, наливаясь до своей полноты. Стены замка перед ним светились голубовато-белым сиянием.

— Отец, — сказал Мирейн, — когда ты зачал меня, тебе не приходила мысль, что я могу оказаться неспособным справиться с твоим заданием?

Тишина была полной. Мирейн легонько вздохнул. Когда же он снова заговорил, его слова можно было принять за обращение к Вадину, как бы косвенно оно ни было.

— Ну что ж, он ведь не смертный человек и не один из тысячи укрощенных богов запада, чтобы являться по приказу кого угодно. Даже собственного сына.

Мирейн прислонился щекой к стене у окна. Камень засветился чем-то большим, нежели лунный свет, хотя до восхода солнца было еще далеко. Король уже не раз говорил, что камень знает его. На появление Мирейна замок реагировал как на восход солнца.

Принц повернулся, уперев правый кулак в бок. Рука не могла сжаться так плотно, как полагалось бы: ладонь была жестче там, где вопреки всем законам горел золотой диск.

— Это больно, — сказал Мирейн тихо, но напряженно. — Он жжет. Заполняет мою руку, словно большая золотая монета, монета, нагретая на огне, которую я не могу бросить. Иногда она больше, иногда меньше. Иногда жжется не сильнее, чем перегревшийся на солнце металл, иногда требуется вся моя бедная воля, чтобы терпеть в молчании. Я горжусь этим, Вадин. Я никогда не плакал и не кричал, даже не говорил об этом с тех пор как был маленьким. Никто никогда не знал об этой боли, только мать, князь Хан-Гилена и, конечно же, моя сестра. — Он смолк, брови его нахмурились, потом разошлись. Он почти улыбнулся. — Странно, что именно сегодня я подумал о сестре. Должно быть, виновато мое настроение. Безудержная жалость к самому себе. Впрочем, какая разница, как это называть? И стоит ли от этого избавляться? Смотри.

У Вадина не было выбора, не было времени, чтобы выбирать. Глаза Мирейна захватили его, зачаровали, втянули в себя. Он был в них. Он стал Мирейном. Тело без особой красоты или значительности, сосредоточенное вокруг мучительной боли. Но боль отступила, удерживаемая волей, сильной, как закаленная сталь. Он увидел лицо, худое серьезное лицо ребенка с янтарного цвета кожей и волосами, красными, как начищенная медь. Едва научившись ходить, Элнан стала тенью Мирейна. Над этим часто смеялись местные остряки, ибо он был темен, как черное дерево и вороново крыло, она же мед и огонь. Но она не отставала, несмотря на насмешки, несмотря даже на явную жестокость.

— Ты позоришь меня! — крикнул он ей однажды.

Тогда она сбежала от своей няни и, пренебрегая послушной лошадью, подобающей девице, которой едва исполнилось пять лет, украла его собственного пони (Мирейн уже не ездил на нем, потому что вырос) и отправилась за ним на охоту. То, что она справилась с черным дьяволом-пони, совсем его не удивило; но то, что она вмешалась в погоню, вклинилась в группу из дюжины оруженосцев, совершенно вывело его из себя.

— Ты позоришь меня, — повторил он как можно холоднее. — Ты повисла на мне, словно оковы. Ты мне здесь не нужна, я не хочу, чтобы ты висела у меня на хвосте, не хочу…

Она взглянула на него. Пони был слишком велик для нее, попона перекосилась, волосы, в которых запутались веточки, лезли ей в глаза, но в сравнении с ее взглядом все остальное не имело значения. Дети так не смотрят.

— Ты вовсе не стыдишься меня, — сказала она. — И не ненавидишь.

Мирейн открыл было рот, но снова закрыл его. Охота давно пронеслась мимо по горячему следу, не обращая внимания на его отсутствие. Он слышал удаляющийся лай собак.

Пони злобно тряхнул головой и начал угрожать жеребцу рогами. Элиан пришлось приложить все свои силы, чтобы удержать его, но при этом она не подала и виду, как это трудно.

— Я оставляю тебя в покое, когда ты действительно в этом нуждаешься. Тебе это известно.

— В таком случае я, очевидно, весьма редко в этом нуждаюсь.

— Когда ты хотел поиграть с Киери на сеновале…

Его щеки заполыхали, в висках застучало. Он кинулся на нее, и они вместе свалились на землю. Их лошади, испугавшись, перескочили через них и убежали; Мирейн оказался внизу, Элиан барахталась сверху. Она почти ничего не весила, но ее локти были коварно острыми.

Он извивался, пытаясь вырваться. Она уселась на него и рассмеялась.

— Хал говорит, тебе нужно играть как можно больше сейчас, пока ты не добыл свое крученое ожерелье, потому что после этого…

Он зажал девочке рот своей меченой рукой. Одного ее вида для большинства людей было бы достаточно, но Элиан не боялась ни бога, ни человека. Она вонзила в нее зубы.

Намеренно или случайно, но она не коснулась его клейма, а укусила плоть. Боль, перекрывая взмывающую спиралью другую боль, вышибла из него гнев и стыд и отбросила его на грань тьмы.

Меньшая боль исчезла. Большая без всякой причины бесконечно разрослась, и не было никакой надежды ее вынести. Однако Мирейн терпел, осознавая всю ее полноту и ужас, как будто преисподняя разверзлась перед ним. Хоть бы она ввергла его в милосердное забытье. Хоть бы… Боль исчезла.

Конечно, не полностью. Но она съежилась до такого уровня, ниже которого возможно только отсутствие боли, и после слепящего страдания это принесло столь явное облегчение, что Мирейн готов был расплакаться. В глазах у него прояснилось, и он увидел, что Элиан стоит рядом с ним на коленях и прижимает его руку к своему сердцу, Лицо ее было серо-зеленым, голос совершенно охрип.

— Мирейн! О Мирейн!

У него не было сил отнять руку. Он едва мог говорить.

— Что… что ты…

— Я убрала боль. — Лицо Элиан скривилось. — Твоя рука болела. Как может что-то так сильно болеть?

— Ты убрала боль, — тупо повторил он. — Ты… убрала боль… Элиан, дитя-колдунья, ты понимаешь, что ты сделала?

— Она болела. — Девочка так осторожно держала его руку, словно она была ее собственной. — Она всегда болит. Почему, Мирейн?

— Ты можешь ее исцелить. Элиан, маленькая огненная грива, ты обладаешь магией своего отца.

Она не обратила на это внимания. Конечно, она обладала этой силой, которая всегда у нее была; а он, кому дано знать, должен был знать это.

— Почему она болит, Мирейн?

— Потому что мой отец заставляет ее болеть.

Брови Элиан сдвинулись, подбородок выдвинулся вперед.

— Скажи ему, чтобы он прекратил это.

Даже при своей слабости он сумел рассмеяться.

— Но, детка, он бог. Никто не может приказывать, как ему поступать.

— Я могу. Он причиняет тебе боль. Он не должен этого делать. Особенно там, где больнее всего. Это неправильно.

— Эта боль заставляет меня помнить, кто я и для чего я. И не позволяет мне слишком возгордиться.

Она упрямо хмурилась.

— В этом нет необходимости.

— Нет? — спросил он. — Я был жесток с тобой. Ты видишь, как я за это заплатил.

— У меня хорошие сильные зубы. Хотя половина из них еще не выросла. — Она похлопала его по руке, на которой не осталось и следа от укуса. — Если это хоть как-то от меня зависит, тебе никогда больше не будет так больно.

— И мне не было так больно, — сказал Мирейн. — Но я оставил Элиан, чтобы идти туда, куда меня вел отец. А здесь никто не может остудить огонь.

У Вадина от ужаса пропал голос. Колдовство… рабство души…

— Мой отец создал меня, — сказал Мирейн. — Он сформировал меня для своих целей. Я — Меч Солнца, его сильнейшее оружие против Тьмы. Но он сотворил меня подобным смертному человеку, у которого есть плоть, и кровь, и кости, и, хуже всего, ум, способный думать и бояться. Я могу оказаться недостаточно сильным. Я могу подвести его. А если я не справлюсь…

— Прекрати! — Крик Вадина был надсадным от двойного усилия: произнести слово и удержать руки подальше от этого окольцованного золотом горла. Мое тело принадлежит тебе, и ты можешь делать с ним что угодно, — сказал он. — Я служу тебе, покуда мое тело живо. Но если ты еще раз дотронешься до моего разума, клянусь всеми когда-либо существовавшими богами, я убью тебя.

— Я не прикасался к твоему разуму, — спокойно возразил Мирейн.

— Не прикасался? Нет?! Да ты его изнасиловал!

Мирейн сделал вид, что Вадин этого не говорил.

— Я не касался тебя. Я открыл собственные мысли, а ты тотчас в них погрузился.

— Логика колдуна. Ты заманил меня в ловушку. Ты вторгся в меня.

— Я показал тебе правду.

— Да. Что под личиной принца-выскочки кроется дрожащий трус.

Мирейн засмеялся. Это был хороший смех, без всяких признаков насмешки. Но жрецы — отменные лгуны, а принцы — еще лучшие, претенденты же на корону лгут почище всех.

— Предлагаю пари, Вадин. До конца этого года ты назовешь меня своим другом. Ты сделаешь это добровольно, с радостью и без малейшего сожаления.

— Скорее я увижу тебя в аду.

— Это возможно, — сказал Мирейн беспечно, но отнюдь не шутливо. — Какой предлагаешь заклад?

— Свою душу.

Мирейн со свистом вдохнул воздух. Его зубы, обнажившись в усмешке, выглядели еще острее.

— Предупреждаю тебя, Вадин. Я могу ее взять.

— Знаю, что можешь.

— Это было чертовски захватывающе, все равно что оседлать молнию или танцевать на лезвиях.

— А ты? Какой заклад можешь предложить ты?

— Место по правую руку от меня и самый высокий титул в моей будущей империи, за исключением только моего собственного.

— Я могу потребовать этого, Мирейн из Хан-Гилена.

— Знаю, что можешь, — ответил Мирейн.

Его рука отбросила стрелы лучей в глаза Вадина. Его пожатие, скрепленное пари, поражало не только своей силой, но и тем, что не превратило ладонь оруженосца в пепел. Весь жар горел внутри.

С настороженностью диких животных они одновременно оборвали рукопожатие. Отчасти из-за обоюдного недоверия, отчасти из-за того, что кто-то вошел в комнату. Это был крупный человек, который шагал широко, но легко. Они медленно повернулись, как будто непринужденно, но тела их были напряжены.

Перед ними стоял принц Моранден в своей привычной позе — расставив ноги и расправив плечи. Клеймо богини нисколько не повредило его красоте, и он держался так, словно знал это. Глаза его перебегали с одного юноши на другого. Движением век он отпустил оруженосца и устремил жгуче-холодный взгляд на сына своей сестры.

Мирейн позволил молчанию тянуться до тех пор, пока оно не разорвалось само собой.

— Дядя, — легко и холодно произнес он, — ты оказываешь мне честь. Чем я могу служить тебе?

Официальность южанина вызвала гримасу на лице Морандена. Не спросив позволения, он сел и беззастенчиво потянулся. Вадин сразу вспомнил о черном горном льве, который был особенно опасен именно тогда, когда казался наиболее спокойным.

— Как, господин мой? — спросил старший принц. — Служить мне? Это слишком большая честь, чтобы смертный мог ее требовать.

Мирейн отошел от окна и приблизился к другому креслу, но не сел. Стоя он был чуть-чуть выше своего незваного гостя. Он оперся о резную спинку кресла.

— Сегодня мы во власти почтения. Я оказываю тебе честь своей службой, ты оказываешь мне честь своим присутствием. Что же привело тебя сюда? Учтивость? Или нужда? Или просто добрая воля?

Моранден засмеялся искренне, но с оттенком горечи.

— Твои манеры получше моих, принц. Может, оставим игру? Учтивость — слово, значение которого мне неведомо, такой уж я северный дикарь. Нужда… В тот день, когда ты узнаешь, что у меня появилась нужда в подобных тебе, родственничек, можешь быть уверен, что я. — в отчаянном положении.

— В таком случае, — спокойно сказал Мирейн, — это, должно быть, добрая воля.

Старший принц забросил ногу на подлокотник своего кресла.

— Очень здорово, сын сестры! Так здорово, что я даже скажу тебе правду. Я бы душу продал, чтобы избавиться от тебя. Думаю, я это уже сделал.

— Продал душу, — спросил Мирейн, — или избавился от меня?

— И то и другое. — Моранден потер щеку, словно шрам причинял ему боль, и улыбнулся белозубой волчьей улыбкой. — О любимчик моего отца, если бы тебе была дана возможность и более чем достаточное вознаграждение, не отправился бы ты туда, откуда пришел?

— Какого рода вознаграждение?

— Да любое. Все что угодно, кроме трона.

— Который ты взял бы себе.

— Конечно. Я его слишком долго ждал. Значительно дольше, чем ты, и находился к нему значительно ближе.

— Моя мать, — тихо сказал Мирейн, — была наследницей короля.

— Много же это для нее значило, если она не побеспокоилась прийти и доказать это. Но она и сама ведь была наполовину чужестранкой. Я слышал рассказы о ее матери, желтой женщине; асанианский император, который зачал ее с рабыней, счел прекрасной шуткой швырнуть ее переростку варвару, который воображал, что получает принцессу, и раздувался от гордости. Она оказалась неважным приобретением: одна дочь, такой же недомерок, как и она сама, — вот и все, что она смогла дать своему господину и повелителю.

— Но дочь эта родила ребенка, который, хотя и такой же недомерок, оказался по крайней мере утешительного мужского пола.

Моранден оглядел его сверху донизу.

— Мужского ли?

— Мне раздеться и показать?

Моранден рассмеялся. Он подозрительно долго и непринужденно смеялся. «Да, — подумал Вадин, — от него попахивает вином и чем-то еще, резким, едким. Ненавистью? Страхом?» Принц смеялся, и глаза его поблескивали под опущенными веками.

— Да, во имя богов! Разденься и покажи.

Глаза Мирейна остро сверкнули. Быстрым движением он сорвал свой килт.

— Ну и как, господин?

Моранден не спешил. Он поднялся и обошел вокруг неподвижную фигуру принца, словно покупатель на рынке рабов. Снова оказавшись лицом к лицу с Мирейном, он упер руки в бока и склонил голову набок.

— Возможно, — сказал он. Одна его рука метнулась к щеке Мирейна, ощупывая пробивающуюся молодую щетину. — Ты не слишком стараешься это доказать. Зачем ты подделываешься под евнуха? Ты любовник какого-нибудь мужчины?

Мирейн сел туда, где перед этим сидел Моранден, перекинул ногу так, как сделал Моранден, и улыбнулся, сжав зубы.

— Даже если бы я был склонен к этому, мои обеты запретили бы мне так поступать.

— Удобны эти твои обеты.

— Они связывают меня, пока я не сяду на трон. Потом я буду свободен от них.

— Без сомнения, тебе не терпится.

— Я могу ждать столько, сколько потребуется.

И снова рука Морандена протянулась к лицу Мирейна. Он резко опустил ее и убрал за спину, хмуро глядя на гордую линию носа младшего принца. Внезапно он сказал:

— Я помню то, что ты сделал.

— По принуждению.

— Ты это сделал. — Плечи Морандена сгорбились. Им не нравилась униженность, даже такая высокомерная, как эта. — Я тебе обязан. Возможно, своей жизнью. Я был у самого края, когда ты меня вернул.

— Во имя моего отца. Это должно послужить тебе утешением, поскольку, если бы Темная Богиня завладела твоей душой, ты не смог бы ответить на этот зов.

— Я обязан тебе, — снова повторил Моранден. Слова выходили из него с трудом, словно желчь забила горло принца. — Я отплачу тебе вот чем: уходи сейчас же и забери то, что я тебе предлагаю. Забирай все, что сможешь унести. Из Ста Царств тебе будет легче завоевать мир, чем из северной глуши.

— Но Янон мой по праву крови и праву наследования. Какое же место может быть лучше для начала?

— Если мы тебе позволим. Еще долго принц и оруженосец смотрели на закрытую дверь. Моранден затворил ее с такой мягкостью, которая была выразительнее любой ярости. Мирейн поднял свою горящую руку, повернул ее и сжал, бросая вызов Морандену и полностью отвергая его. — Он не может тронуть меня. У него нет силы, ибо он смертный человек, а я будущий король. Я… буду… королем.

Это был львиный рык. Мирейн лишь засмеялся в ответ. Он был как в лихорадке; слова рождались как бы по собственной воле, слова-демоны, легкие и насмешливые.

— Позволите, говоришь? Позволите? Когда тебе потребовалось целых полбочки вина, чтобы прийти сегодня сюда? — Он откинулся на спинку кресла, беззаботно болтая ногой; но руку свою он укачивал, словно она была раненым живым существом. — Если благодарность твоя проявляется с таким трудом, нужно ли мне бояться твоей вражды?

В свете огня казалось, что Моранден раздувается. Не понимая, как он это сделал, Вадин вдруг обнаружил, что стоит рядом со своим сеньором, подняв обнаженный меч. Над его блеском он встретился взглядом с Моранденом и увидел в нем неприкрытую черную ненависть.

— Детка, — сказал старший принц глубоким гортанным голосом. — Королек. Я не повторю своего предложения благодарности или награды. Или чего бы то ни было еще.

— Это хорошо. Избавит меня от усилий, которые потребовались бы для отказа.

— Считаешь себя умником? Подумай как следует, дурачок. Но не жди, что я буду лизать тебе пятки.

— Об этом я и не мечтал, — сказал Мирейн и зевнул. — Уже поздно, и ты, несомненно, утомился. Можешь идти спать.

Моранден лишился дара речи. Внезапно он резко повернулся.

Еще долго принц и оруженосец смотрели на закрытую дверь. Моранден затворил ее с такой мягкостью, которая была выразительнее любой ярости.

Мирейн поднял свою горящую руку, повернул ее и сжал, бросая вызов Морандену и полностью отвергая его.

— Он не может тронуть меня. У него нет силы, ибо он смертный человек, а я будущий король. Я… буду… королем.

7

Вон шныряет пес чужеземца. Вадин никого не задевал. Он был свободен впервые с тех пор, как ранили Морандена. Стоя у лавки на рынке, он рассматривал безделушки и думал о девушке, которой собирался подарить их. Ему было спокойно рядом с толстым Кавом и еще спокойнее из-за молчания, хранимого его товарищами. Именно Кав удержал его от безрассудного рывка в направлении голоса, сказавшего эти слова: он обхватил могучей ладонью узкое запястье Вадина и просто не двинулся с места, крепкий, как сама земля под их подошвами.

Этот голос, молодой и высокомерный, чуть не свел Вадина с ума, когда раздался прямо над его правым ухом.

— Ах, посмотрите только! Он покупает браслеты и бусы для своего изысканного хозяина. Вы представляете, как они служат друг другу? Превращается ли мальчик в мужчину, когда лампы гаснут?

— Пусти меня! — заорал Вадин Каву.

Тот не ослабил хватку. Его светлые глаза на большом угрюмом лице сверкнули в сторону говорящего, затем взгляд их опять устремился на Вадина.

Голос вновь произнес с еле сдерживаемым смешком:

— Они отлично ладят друг с другом, длинноногий и коротконогий, изнеженные трусы. Вы слышали, что его величество собирается сделать, когда заполучит свой трон? Он переоденет всех лордов в штаны, прикажет им сбрить бороды и заставит поклясться, что они будут служить ему, как рабы служат своим хозяевам.

Кав непреклонно и настойчиво начал двигаться прочь от голоса, направляясь к винной лавке. Там уже находились двое оруженосцев, изрядно поднабравшихся. Вадин сопротивлялся, но с тем же успехом он мог бы тащить за собой замковую стену. Его рука упала на рукоятку кинжала.

— Не смей, прорычал Кав.

Вадин выругался, и Кав хрюкнул, что у него обычно означало смех. Они оказались под навесом; Кав заставил Вадина сесть на скамью между Олваном и Аяном и сунул в его сжимающуюся в кулак руку чашу. Вадин глотнул кислого эля и выкрикнул:

— Его слова — это государственная измена! Он сказал… он сказал, что я…

— Это всего лишь слова, — пробасил Кав.

— Слова тоже ранят, черт тебя возьми!

— Он что, сказал нечто такое, о чем ты сам не думал?

— Я не говорил этого.

Вадин замолчал и выпрямился. Все трое смотрели на него. У него во рту появился вкус тошноты. Он выругался.

— Давайте, пяльтесь. Вы готовы поклоняться земле, по которой он ходит. Вы бы стали целовать его ноги, если бы он повелел.

— Но он не станет требовать этого, — сказал Аян, снова наполняя чашу Вадина, — и именно поэтому мы поклоняемся ему. Разве он не ходит вместе с остальными на занятия по владению оружием? Разве он не настаивает на этом и разве он проявляет при этом королевское неудовольствие? А в Хан-Гилене он считался рыцарем, и он в десять раз лучше каждого из нас.

— В пять раз, — угрюмо заявил Вадин. — Вам известно, что об этом говорят в народе. Он не станет мериться силами с каждым, кто приблизится к нему, так как знает, что будет побежден. Поэтому он делает из нас дураков и колдует, чтобы мы любили его за это.

Олван фыркнул:

— Глупая ревность. Он учится у Аджана, который считается лучшим наставником в Яноне. Когда мы просим, он учит нас. Он нас любит.

— Боги не учатся и не любят. Боги правят.

— Принц Мирейн лишь наполовину бог, — заметил Аян. Его язык как будто приласкал имя принца, и Аян вздохнул, а потом нахмурился: — Мы знаем это. Мы знаем его. Но люди действительно говорят всякое, и не только шепотом. Вчера я стоял в карауле; мне пришлось разнимать одну драку, и с обеих сторон люди прямо-таки завывали, что верны настоящему принцу. Они разбивали друг другу головы из-за этого.

— И кто же одержал победу? — спросил Кав.

— Никто, — сказал Вадин, прежде чем Аян успел ответить. — Совсем никто.

Его чаша снова опустела. Он даже не помнил, как осушил ее. Он налил себе еще, потом еще. Ему очень хотелось свернуть кому-нибудь шею, только он не знал кому. Но красавица Лиди отвлекала его внимание, хотя он так и не купил ей те безделушки, которые собирался подарить. И была еще одна чаша эля, и несколько песен, а потом жаркие объятия в кровати Лиди, где была вся их четверка и она сама; но когда все кончилось, он по-прежнему испытывал ярость.

— Потому что, — дюжину раз повторил он, — никто, никто не смеет назвать Вадина аль-Вадина трусом.

С восходом солнца Лиди выбралась из сплетения тел: Олван и Аян свернулись калачиком друг возле друга, толстому Каву хватало самого себя, а Вадин слепо шарил по постели в поисках теплого женского тела. Он нашел кого-то, чья кожа была бархатной, но под ней скрывались стальные мускулы; это тело было слишком узким и худым, чтобы принадлежать Лиди. Глаза Вадина медленно распахнулись, и он обнаружил, что его рука ласково обвивает грудь Мирейна. Принц смотрел на него с кривой усмешкой. Вадин отпрянул.

Ухмылка Мирейна стала еще ехиднее. Вадин открыл рот, но рука Мирейна легла на его губы. Другой своей рукой, золотой, он поманил оруженосца на улицу.

Когда они оказались во дворе и солнца нещадно начало жечь измученную голову Вадина, его прорвало:

— Трижды девять кругов ада! Что ты здесь делаешь?

Мирейн в упор посмотрел на него. Вадин кое-как справился с килтом, ремнем и плащом, а потом сунул голову в чан с дождевой водой, стоявший у ворот. Вынырнув, он почувствовал, что в мозгу у него слегка прояснилось, хоть боль и не прошла.

— Я думал, что могу целую ночь располагать собой.

— Так и было, — кивнул головой Мирейн. — Твоя Лиди — женщина большого остроумия и мудрости.

Вадину с трудом удалось подавить растущий гнев.

— Мой господин, — сказал он очень осторожно, — мне хотелось бы думать, что ты не…

— Я не смеюсь над ней. Она подала мне свежего хлеба и меда и поговорила со мной. Она меня не боялась.

— А с чего это ей тебя бояться?

Мирейн взглянул на него сверху вниз. В его взгляде выражалась вся гордость коронованного короля и все могущество бога. А потом он снова стал Мирейном, достающим Вадину только до плеча, и сказал:

— Понимаю. Я мал и, следовательно, безобиден. Кто в Яноне может думать по-другому?

— Все королевские оруженосцы и один твой собственный, а также некоторые принцы. — Вадин осадил сам себя, прежде чем превратился в поэта. — Зачем ты пришел сюда? Что-то случилось?

Мирейн пожал плечами. Он выглядел очень юным и очень простодушным, а значит, по мнению Вадина, очень подозрительным.

— Я скучал по тебе.

— У тебя был Патхан. Патхан — князь, наследник двух феодальных поместий и одного княжества. Он добился того, чтобы стать капитаном оруженосцев, а на празднике Вершины Лета он станет рыцарем. Более того: он будет Младшим Победителем и в течение одного-двух лет будет сохранять этот титул. Ему с самого начала следовало бы стать твоим оруженосцем. Именно он достоин тебя.

— Ты так думаешь, Вадин?

Вадин не попался в ловушку, хотя язык у него был длинный.

— Королю следует так думать. Ты — свет его бесцветных очей.

— Патхан довольно забавный, — сказал Мирейн. — Он красив. Он блестящий человек. Он не намного крепче меня, но это его не расстраивает. Он играет в эту опасную игру — в «королей и города».

Вадин, которому не было дела до всего этого, хлопнул в ладоши.

— Вот как! Ну так попроси за него своего деда. Для него это будет громадной честью.

— К несчастью, — ответил Мирейн, нисколько не смутившись, — он до слез утомляет меня. Этим своим вечным совершенством. И такой абсолютно нерушимой верностью наследнику, выбранному королем. Когда он разбудил меня, безупречно одетый в возмутительно ранний для жреца Солнца час, и ждал меня со сверхъестественным терпением, я едва удержался от того, чтобы не закричать. Я приказал ему выйти вон. Надеюсь, достаточно вежливо.

Вадин мог это понять. Патхан, олицетворение оруженосца, был тем, кого Аджан с упорством и настойчивостью ставил в пример всем остальным. Он будил Мирейна чересчур вежливым прикосновением, он купал его и прислуживал ему беспрекословно и безмолвно, и вот Мирейн отослал его со своей неподражаемой язвительной южной вежливостью. Без сомнения, этому предшествовало изрядное сопротивление принца из-за некоего дела, которое он предпочитал выполнять сам.

Губы Вадина дернулись в усмешке. Он прикусил их, и приступ смеха полностью улетучился.

Ухмылка Мирейна была невероятно озорной. Вадин с трудом принял хмурый вид и протяжно вздохнул.

— Ты… Патхан… ты такой же ненормальный, как и я.

— Можно сказать, у меня никудышный вкус в том, что касается лошадей, поведения и друзей.

От последнего слова Вадин сразу пришел в себя.

— Я твой слуга, мой господин.

Черные глаза на долю секунды сузились. Гордая голова коротко кивнула, но это вовсе не казалось уступкой.

— Лиди накормит тебя. А потом я потребую от тебя службы.

Служба заключалась в том, чтобы следовать за принцем через каждую площадь и каждый переулок города, переполненного в базарный день, и слушать обрывки разговоров и, разумеется, мыслей; иногда останавливаться, чтобы перехватить клубок сплетен, или опрокинуть чашу вина, или посмотреть на танцора с саблями. Как заправский колдун, Мирейн мог сделаться невидимым, когда хотел этого. Иначе, естественно, люди не решились бы вести столь скандальные и крамольные беседы, а им было что сказать о двух принцах новом и старом.

— Я за того, которого знаю, — говорил человек, покупавший красивую лошадь. — А что мы знаем об этом Мирейне? Здесь его никто не ждал, а он заявился со своим ожерельем и косичкой жреца Солнца и объявил себя бог знает кем. А как у нас резня, так его нет.

— Принц Моранден — человек тяжелый, — возразила жена кузнеца, усевшаяся на пороге с клубком шерсти. — Он молод и красив, для каждого у него находится улыбка или слово, но глаза у него холодные. Я видела, что творилось в Шайосе, когда была девчонкой. Лорд Кейан был сладким подобно меду до того дня, как умер его отец, а позже люди говорили, что, может быть, старику помогли отправиться на тот свет. Когда же наследник наконец взошел на престол, стало так, что хуже некуда. Он перебил всех своих родственников, включая женщин и младенцев, и довел нас почти до голодной смерти, а потом развязал войну против Сувейена. И победил, слава богу, но победа принесла ему смерть, и его жена правила до тех пор, пока маленький лорд Тиен не стал достаточно взрослым, чтобы занять место отца.

Старики сидели за игрой, томясь на солнцепеке, и самый почтенный проговорил:

— Плохие наступают времена; когда в королевстве оказывается два принца и только один трон, а старый принц не собирается уступать молодому выскочке, будь он избранный наследник или нет. Каждый гнет свое, и, попомните мои слова, не так долго нам осталось ждать удара.

— Я слышал, это уже произошло, — сказал самый молодой из стариков, кидая костяной кубик для следующего хода в игре «короли и города». — Я слышал, что новый пришел к старому с острым, как кошачьи когти, кинжалом, ударил его по лицу, а потом обратился к магии, чтобы залечить его.

— От раскаяния?

— От презрения. А у старого принца в память об оскорблении остался шрам.

— Чужаки, — пробормотал старик. — Оба они чужаки. Если бы король имел достаточно разума, чтобы взять жену на родине…

Какой-то зевака, наблюдавший за игрой, наклонился над доской.

— Я слышал, что оба они безродные. Молодой — чародей из Девяти Городов, он покрасил себя, чтобы стать одним из нас, а благодаря магии он выглядит похожим на умершую принцессу, старый же принадлежит к роду одного из бунтовщиков с Западных Окраин. Я помню, как король привез сюда эту женщину, и помню, как быстро он получил от нее щенка. Кто знает, может быть, она уже носила его, когда король взял ее?

Мирейн не сразу отвел Вадина в сторону. Казалось, он сам испытывает только удовольствие.

— Чародей, — сказал он. — Из Девяти Городов. — Он рассмеялся. — Вот, значит, кто я! Что же мне делать с этим несчастным королевством, как думаешь?

— Превратить его в страну ходячих мертвецов.

Мирейн сразу помрачнел.

— Не смей говорить такое!

Вадин замер, испуганный резкой переменой. Губы Мирейна стали серыми, глаза расширились от бешенства.

Мало-помалу он успокоился и сказал очень ровно:

— Никогда не говори о том, что могло бы быть. Ты хочешь, чтобы тебя услышали и обратили внимание?

— А ты сделал бы то, что я сказал?

— Богиня — сестра моего отца. Она готова отдать всю свою силу, чтобы заполучить меня, потому что это ранило бы отца в самое сердце. И это… не невозможно… может быть, даже нетрудно… Может быть… может быть… почти легко. Позволить ей…

Вадин обхватил Мирейна за плечи и сильно встряхнул. Когда же тот кое-как смог передвигаться, он усадил его в кресло и усердно принялся отпаивать вином, пока мрак не начал рассеиваться. Наконец Мирейн сам схватил чашу и сделал несколько жадных глотков; дышал он с трудом, но глаза его прояснились.

— Благодарю, — сказал принц.

Вадин поднял было руку, но потом опустил ее. Он выполнил свой долг.

Мирейн вздохнул и налил себе вина. Если теперь он и был в состоянии говорить, то опоздал: чистый ясный голос только что начал рассказывать легенду.

— Конечно, господа, это было чудо: женщина, белая как кость, с глазами цвета крови…

Это был сказочник в пестром тряпье, соответствовавшем его призванию; в руке он держал чашу с вином, а на колене его сидела девушка. Прекрасное темное вино и прекрасная темнокожая девушка. Он сделал паузу, чтобы насладиться и тем и другим. Девушка хихикала; он смачно поцеловал ее и сделал большой глоток вина.

— Ай, она была белой, что было и чудесно и ужасно. «Она принадлежит богине», — говорили люди. Родичи держали ее в клетке, похожей на храм, и кормили ее тем, что им жертвовали, — естественно, оставляя себе лучшие куски. Она корчилась и бормотала; они называли это пророчеством и разъясняли ее слова за вполне сносную цену. И получали даже золотые солнца, если местные вожди обращались к ним, чтобы узнать исход развязанных ими войн. Вожди всегда уходили удовлетворенные, потому что им всегда обещали победу.

— И они добивались ее?

Говоривший повернулся к Мирейну, не выказав никакого удивления по поводу того, что принц здесь.

— Некоторые добивались, принц, некоторые — нет, но они никогда не возвращались, чтобы уличить пророчицу во лжи. Пока в один прекрасный день к месту поклонения не пришел молодой человек. Он подал вещунье свое приношение: немного черствого хлеба и пригоршню ягод. Вообще-то ее стражникам надо было прогнать его, но им было любопытно, что он будет делать дальше. А он сделал не так уж много. Он сел напротив клетки, а вещунья принялась есть то, что он принес, весьма неопрятно, если говорить честно, и все это время не сводила с него своих бесовских глаз. Он и не думал отводить взгляд; он даже улыбался.

Стражники решили, что он рехнулся. Он выглядел как бедный странник, но им показалось, что они заметили золотой блеск под его лохмотьями. Может быть, в конце концов, это переодетый принц, решили они. «Задавай свой вопрос», сказали они, поскольку он все сидел и, по всей видимости, спрашивать не собирался.

Он не обратил на них ни малейшего внимания. Тогда вещунья подошла к прутьям своей клетки и протянула сквозь них руки. Эти руки были такими тонкими и с такими острыми когтями, что напоминали лапы белого орла. Вид се был отвратителен; от нее воняло. И тем не менее наш юный герой взял ее за руку, улыбнулся и сказал: «Я освобожу тебя».

Ее родичи потянулись к своим кинжалам. Но тут обнаружилось, что они не могут пошевелиться. Они оказались в клетке, точно так же как и их узница, скованные невидимыми глазу цепями.

«Назовите мое имя, — сказал чужак, — и вы будете свободны».

Все родичи называли себя пророками, но никто не смог произнести ни слова. А эта сумасшедшая, безумная, эта провидица, не умевшая говорить, склонилась так низко, насколько ей мог позволить чужак, и отчетливо произнесла: «Аварьян. Твое имя Аварьян».

Тут рассказчик сделал паузу. Тишина распространилась из винной лавки на улицу. Слушатели ждали, тяжело дыша. Он хлопнул в ладоши со звуком, похожим на удар грома.

— И что вы думаете? С небес упал огонь и сотряс клетку, сокрушив всех этих притворных и продажных жрецов, а их жертва осталась жива и невредима. Но она плакала. Потому что этот чужак, оказавшийся богом, этот чужак исчез…

В палатке раздались аплодисменты, на колени девушки обрушился дождь из монет. Мирейн добавил свою собственную серебряную монетку из Хан-Гилена. Каждого из слушателей девушка наградила поцелуем, но Мирейну достался низкий поклон самого рассказчика.

— Моя история понравилась принцу?

— Это было хорошо рассказано, — произнес Мирейн, — хотя мне и жаль бедную вещунью. Она еще жива?

— Ах, мой господин, это совсем другая история.

Мирейн улыбнулся.

— И ты, конечно, расскажешь нам ее, если мы хорошенько попросим.

— Если мой принц прикажет, — сказал рассказчик.

— Ну? — спросил Мирейн остальных. — Приказать?

— Да! — раздалось в ответ.

Мирейн повернулся к рассказчику.

— Тогда начинай, а этот кусочек меди подсластит твой тяжкий труд.

— Ну и ну, что за блаженство — чтобы слушать рыночные байки.

Вадин видел, как он подходит. Мирейн скорее всего почувствовал. Он спокойно обернулся. Моранден возвышался прямо над ним. Мирейн несколько пренебрежительно улыбнулся.

— А, дядюшка! Уже вернулся с охоты?

Если удар и попал в цель, Моранден не подал и виду.

— Сегодня никакой охоты. Но ты об этом мог и не знать, правда? Ведь наши неприятности еще не вошли в репертуар рассказчиков.

Люди смотрели и слушали, отвлеченные от легенды возможностью быть свидетелями королевской ссоры. Но Моранден отрезал единственный путь к отступлению.

— На рынке есть и более важные вещи, чем старые байки, — сказал Мирейн. Это правда, дядюшка, что народ с гор напал на Западные Окраины?

— Одно племя или три, — ответил Моранден.

— А остальные воспользовались удобным случаем, верно? Они спрятали семьи в безопасных местах, а сами вооружились и объявили себя свободными от власти своего лорда. Страшная вещь, и хуже всего, что лорд — королевской крови, к тому же мой дядя. Естественно, люди лгут, когда обвиняют тебя в чрезвычайной жестокости.

Глаза Морандена сузились и засверкали. Шрам под глазом побагровел, по лицу пробежала гримаса, словно принца пронзила боль. Но гнев был сильнее, его усугубляла ненависть.

— Не все из нас могут править под солнцем любящей доброты или чувствовать себя как рыба в воде среди всякого сброда. Некоторым приходится бороться, чтобы держать этот сброд в узде.

— Как это делаешь ты, дядюшка?

— Как я должен это делать. На заре я отправляюсь приводить в порядок твои границы, коронованный принц Янона. Заслуживаю ли я твоего высочайшего благословения?

Мирейн молчал, крепко сжав губы. Моранден улыбнулся.

— Помни, мой принц, помни об этом, пока тебе спокойно спится в этих стенах. Еще ни разу сюда не ступала вражеская нога, и этого не случится, пока я жив и защищаю тебя.

Мирейн поднял голову.

— Не стоит так стараться, защищая меня.

— Да ну? — Моранден с неприкрытой насмешкой смерил его взглядом. — А кто же тогда будет это делать?

— Я сам защищу себя, — проскрежетал Мирейн. — Я неплохой воин.

— Конечно, неплохой, — согласился дядя. — Особенно это видно, когда ты находишься среди парней помладше.

Тут Вадин двинулся с места. Уже давно надо было это сделать. Но каждый выдох давался ему с трудом или сковывал его до боли. Он мог только стоять, смотреть и слушать то, что скажет его хозяин. Скажет с великой осторожностью, охваченный ледяным бешенством:

— Я рыцарь Хан-Гилена и к тому же мужчина, и за себя я сражаюсь сам. Пошли за мной на заре, дядюшка. Я поеду по правую руку от тебя.

— Ты сошел с ума, — сказали все, и Вадин громче и настойчивее остальных, но результатов это не принесло.

Имин повторила эти слова, глядя в лицо Мирейну без тени страха, хотя он все еще скользил по красной тропе ненависти.

— Ты просто сошел с ума. Моранден представляет для тебя опасность даже в этом замке, где ты находишься под покровительством короля. Если ты отправишься с ним на войну, он получит все, о чем так страстно мечтает.

— Я сам могу защищаться.

— Да ну? — Она спустила рукава, спрятав руки до самых кончиков пальцев, затвердевших от перебирания струн арфы. Ее голос выдавал беспокойство. Ты ведешь себя как избалованный ребенок. И он отлично понимает это. Они позвал тебя только с той целью, чтобы ты оказался в том месте, в каком ему хочется, а именно — у него в руках, опьяненный яростью и соперничеством до такой степени, что тебе и дела не будет до того, что произойдет дальше.

Мирейн обернулся к арфистке.

— Он открыто бросил мне вызов. Если я отклоню его, у меня не будет права претендовать на королевство.

— Если ты отклонишь его, то докажешь, что стал мужчиной и королем в достаточной мере, чтобы не обращать внимания на его оскорбления.

Лицо Мирейна было непроницаемо, а воля непреклонна.

— На заре я выезжаю.

Певица протянула к нему руки.

— Мирейн, — произнесла Имин почти жалобно. — Если не ради собственного спасения, то ради спасения твоего великого предка. Забудь об этом ребячестве.

— Нет.

Он отвел ее руку и вышел, хлопнув дверью.

В комнате остались только певица, одинокая и впавшая в отчаяние, и Вадин, забытый у стены.

8

Вадин вздрогнул, с трудом прогоняя сон. Неподходящий это был час для того, чтобы покидать постель: в это черное время чаще всего погибают люди и бродят демоны, именно в этот час Уверьен бросает вызов своему блистательному брату. Вадин страшно замерз, сидя в передней возле комнаты короля в ожидании, когда понадобятся его услуги. С надменной нелогичностью полусонного состояния он не боялся ни за свою душу, ни за тело. Он вновь и вновь мысленно возвращался к своей поклаже. Может, упаковать еще один теплый плащ? Или не надо? Не забыл ли он чего-нибудь жизненно важного? Оружие Мирейна… оно…

— Мой господин хочет тебя видеть.

Эти простые слова заставили Вадина пошатнуться. Ноги отказывались слушаться. Злобно, но терпеливо он разобрался с ними под холодным взглядом слуги. Стараясь делать вид, что все в полном порядке, Вадин вошел прямо в логово льва.

Король выглядел так, как и полагается королю. Он был полностью одет, и в его внешности таилось что-то, что отличало его от остальных людей. Он казался воином, восставшим против всего мира, только оружием были его собственные кости и плоть. Вадин, склонившийся у его ног, невольно подумал: всегда ли этот человек был таким — стальным королем, правящим стальной волей и не любящим никого из живых.

Кроме Мирейна. По приказу короля Вадин поднялся в полный рост, стряхнул с себя остатки сна и понял, что начинает бояться. Не так уж часто принцы расплачиваются за свое безрассудство. Чаще это делают их слуги, и им достается крепко.

Король стоял так близко, что можно было дотронуться до него. Вадин проглотил вставший в горле ком. Какой-то частью его существа завладело любопытство. Он не осмеливался поднять голову выше. Ну, может быть, на два пальца, ну, на три. Еще никогда он не стоял так близко к королю. Он видел шрам на королевской щеке, должно быть, след ножа, тонкий и почти невидимый, скрывавшийся в густой бороде, заплетенной в косичку. Лицо короля было почти лишено морщин. Гладкая кожа обтягивала высокие скулы. Скулы Мирейна.

Но глаза принадлежали не Мирейну. Они тоже были глубоко посажены, но в их непроницаемости не было бездонности. Они изучали Вадина, а Вадин изучал короля. Во взгляде монарха не было ничего божественного или безумного. Лишь тень волшебства, крошечная неугасимая искорка, достаточно яркая, чтобы проникнуть в душу человека, но слишком слабая, чтобы погрузиться в глубины его разума.

— Садись, — произнес король.

Вадин, не раздумывая, повиновался. Кресло, на которое он сел, оказалось королевским, высоким и богато украшенным. Король не дал ему возможности найти другое. Вадин как можно удобнее расположил свое измученное тело на подушках; он ждал, когда наконец можно будет улизнуть.

Король, присев на корточки, старался вдохнуть жизнь в угасающий очаг, с великой осторожностью поддерживая новые язычки пламени. Вадин засмотрелся на шрамы на его обнаженной спине. У любого мужчины есть шрамы, это предмет его гордости, символ мужественности. Количество шрамов у короля было достойно его титула.

Вадину казалось, что королевский голос рождается прямо из пламени или из его собственных мыслей.

— Я дрался во множестве битв. Чтобы король, мой отец, взглянул на меня. Чтобы быть достойным титула принца. Чтобы стать настоящим принцем-наследником, а потом королем и управлять королевством. Благодарение господу, мне не пришлось отнимать его у моего отца. Боевой жеребец убил его вместо меня. Жеребец, чья надменность не позволяла ему терпеть существо, более великое, чем он сам. Бешеный — его потомок. Он своего рода отмщение. Сыновья убийцы короля будут служить сыновьям короля. А того жеребца я взял себе и укротил; он был со мной в каждой битве, пока не погиб подо мной. По-моему, в него попала стрела. Я уже не помню точно. У меня было так много сенелей. И это было так давно…

Он казался невыразимо старым, невыразимо уставшим. Вадин промолчал. Ему было непонятно, почему король столь доверительно беседует с оруженосцем. Разве что он не собирается долго задерживаться на этой земле и все это скоро не будет иметь никакого значения.

Король поднялся и вновь опустился на корточки с легкостью, которая противоречила его голосу и словам.

— Это приводит тебя в смятение, не так ли? — спросил он. — Оказывается, когда-то я тоже был молод. Я родился, а не появился из-под земли вооруженным и коронованным. Я был ребенком, юношей, молодым человеком. У меня даже была мать. Она умерла, а меня заперли с няньками. У нее были враги; они говорили, что она имеет любовников. «А почему бы и нет? — вскричала она, когда к ней явились убийцы. — Единожды в год мой господин и властелин удостаивает меня своей милостью. Все остальное время он проводит среди своих жен и наложниц. Он проливает свое семя там, где ему только вздумается. А разве я не королева? Разве я не могу делать то же самое?» Она заплатила за свои признания. Отец заставил меня смотреть, как с нее живьем сдирали кожу, окунали в соль и вешали на зубчатой стене. Как королевский сын, я обязан был узнать, что делает король с теми, кто предает его. А мне еще не исполнилось и семи лет.

Я усвоил урок отца. Король должен следить, чтобы ничто не угрожало его правлению. Даже любовь, если эта любовь оборачивается против него. Трон смертельная штука, но важнее всего его неотразимая сила. Ей нет дела до человеческих слабостей. Она не знает сострадания.

И в день смерти моей матери, когда раздавались в моих ушах ее пронзительные вопли, я поклялся, что стану королем; потому что я должен занять трон, а мой отец должен умереть. Я знаю теперь, что это был тяжелый человек, холодный и даже жестокий, но отнюдь не воплощение зла. Просто он был королем. А тогда и еще очень долго потом я считал, что он убил мою мать.

Вадин подавил зевок. Он продолжал ждать какого-нибудь подвоха. То, что он услышал, оказалось очень печальным и частично объясняло причины безумия короля, но Вадин не понимал, какое отношение все это имеет к Мирейну и зачем потребовалось вытаскивать оруженосца принца из-под теплых одеял во мглу ночи.

— Увы мне, увы, — вздохнул король, — я научился ненависти к моему отцу, я научился отбрасывать прочь милосердие, я научился быть по-королевски неумолимым. Но я так и не научился не любить. Ради благополучия моего королевства я взял в жены королеву Асаниана. Она должна была удержать Золотую Империю, она должна была обогатить нас значительным приданым. Ее саму я в расчет не брал, считая ее той ценой, которую необходимо уплатить; я думал, что она окажется бледным низкорослым созданием, похожим на животных, которых приводят в восточные дворцы для украшения. Когда она появилась, то я действительно увидел маленькую, словно десятилетняя девочка, женщину, но сердце ее было великим, а в альковном искусстве ей не было равных.

Говорили, что наш край слишком груб для нее. И тем не менее она научилась мириться с ним и даже, быть может, любить его. Она окрепла, она уже начала принимать наш образ жизни. Но я убил ее. Я зачал с ней ребенка, отлично зная, что я сделал и что буду делать, хотя она была слишком хрупкой для того, чтобы родить наследника королей Янона. Она сияла от счастья, и некоторое время я осмеливался питать надежды. Ребенок не был крупным; она чувствовала себя хорошо, не испытывала боли. И тем не менее, когда пришло ее время, все пошло наперекосяк. Ребенок перевернулся в утробе и не желал появляться на свет. Он сопротивлялся со всей силой прирожденного мага, которая поглощала все старания жрецов и акушерок и, к моему отчаянию, даже шаманов, которых я как раз тогда намеревался изгнать из королевства. Они-то остались, а вот моя королева — нет. Она слегка помедлила. Увидела дочь. Услышала, как я называю малышку наследницей. А потом, счастливая, умерла.

Я оплакивал ее и оплакиваю до сих пор. Но она оставила мне Санелин, которая обладала всеми достоинствами своей матери и ее нежностью, а кроме того, унаследовала мощь и силу нашего народа.

— Да, — сказал король, и его глаза встретились с глазами Вадина, будто два стальных меча. — Я слишком любил свою дочь. Я любил ее ради нее самой и ради ее матери, на которую она была так похожа и которую я потерял. Но любовь моя не была слепа и не была чувством горюющего влюбленного, который сделал наследницей дочь своей госпожи. Я понимал, что мы сотворили — моя королева и я. В теле девочки-подростка, гибком и по-асаниански хрупком, жила душа императора.

— Но к несчастью, — перебил его Вадин, — она была женщиной.

Король встал. Несмотря на преклонный возраст, высокий рост и тяжелые кости, он, как и Мирейн, двигался с грацией пантеры. Вадин так и замер в ожидании смертельного удара. Но этого не произошло.

— Да-да, — протянул король. — Да. Это действительно было несчастьем. И еще большим несчастьем было то, что судьба не дала мне сыновей. Санелин, мой единственный ребенок, была из чистого золота; и Солнце забрало се. Не я тут выбирал. С самого раннего детства ей было известно, кто станет ее господином и возлюбленным. Он создал ее для себя и в конце концов отнял ее у меня. Наверное, это правильно: дочь всегда переходит из рук своего господина-отца в руки господина-мужа, а она была невестой Аварьяна. Но ведь она была и наследницей Янона.

Вадин решился рискнуть и совершил дерзкую попытку.

— Принц Моранден…

Пантера вскинулась и зарычала. Это был смех, хриплый и сдавленный, пронизанный болью.

— Ты любишь его, ведь так? Его многие любят. Он настоящий лорд, он гордый, он наделен красотой своей матери. Но она обладает божественной мудростью, а его даже умным назвать нельзя.

— Почему вы ненавидите его? — спросил Вадин. — Что он вам сделал?

— Он родился. — Король сказал это спокойно, без тени упрека. — Из всех ошибок, сделанных в моей жизни, величайшая заключалась в том, что я покорился дочери Умиджана. С молоком матери она впитала ненависть. Но ее красота поразила меня в самое сердце. Я думал, что смогу приручить ее, я мечтал если не о ее любви, то хотя бы об уважении ко мне как к своему супругу. Я был дураком. Рысь не покоряется сердцу охотника.

— Вам следовало убить ее прежде, чем сын попадет в ее когти.

— Он начал принадлежать ей с того времени, как стал воспринимать окружающее.

— И вы не пытались изменить ситуацию? Вы никогда не позволяли ему забыть о том, кто был вашей истинной любовью. Вы сами дали ему понять, кому достанется трон. Санелин или никому. Это еще чудо, что он не перерезал вам горло в первый же момент, когда узнал, как это делается.

— Он пытался. Несколько раз. А я прощал его. Я люблю его, но не отдам ему трон.

— А что было бы, если бы Мирейн не пришел?

— Я знал, что он придет. Это не только было предсказано. В моих снах бог обещал мне, что великий появится здесь. Еще я знал, что моя дочь даже меньше меня хотела бы, чтобы ее наследство попало в руки Одии из Умиджана.

Вадин изумился тому, что сидит здесь перед стоящим королем и разговаривает с ним, словно он… ну да, словно он — это Мирейн.

— Я не понимаю. Я видел мужчин, которых не вскармливали как следует. Но принц Моранден не имеет с ними ничего общего. Он сильный. Он сильнее всех в Яноне. Ему нет равных ни на поле брани, ни где бы то ни было.

— В мире есть кое-что поважнее, нежели искусство владения мечом. — Король показал Вадину ладони, покрытые мозолями от рукояти боевого оружия, и слегка улыбнулся. — Моранден — порождение своей матери. Когда она повелевает, он повинуется. Когда она ненавидит, он тоже ненавидит. Она форма, а он — отливка. Если он взойдет на трон Янона, править будет она. Она уже правит там, где он считается лордом.

— Однако… — начал Вадин и замолчал. Зачем говорить? Король знает то, что знает. И не мужлану из Имехена убеждать его в обратном.

Но, может быть, это все же нужно сделать. Вадин беспомощно заерзал на стуле. Моранден не монстр. С парнем из чужой страны, который не представлял угрозы его власти, он был весьма любезен. Когда его слушались, он мог быть просто очарователен. Но даже когда ему не служили, он оставался честным. Он был смертным человеком и, конечно, не без недостатков. Ну и что? Мирейн тоже далек от совершенства.

Слуги стремились прислуживать Мирейну. А имя Морандена встречали пожатием плеч, вздохом, словно смиряясь с неизбежностью долга. Иногда, признавали они, служить ему приятно, иногда — рискованно. Ведь он лорд. Чего от него можно ожидать?

Но он не был жестоким. Он был капризным не больше, чем любой другой принц. Мирейн был куда более непредсказуем.

Мирейн есть Мирейн. Даже Вадин не мог представить его другим; и уж конечно, невозможно было вообразить, чтобы кто-то командовал им, а тем более управлял за него. Моранден — другое дело, Моранден был чем-то похож на флюгер, и каждый знал это. Его милости можно было добиться, пусть не при помощи меди или какого-то иного подкупа, но в друзьях у него часто числились те, кто наиболее умно льстил ему. Он не умел проявлять терпение в докучливой государственной работе: на советах, аудиенциях, бесконечных и бесчисленных церемониях. Он низко пал в глазах толпы, когда обвинил Мирейна в увиливании от подобных обязанностей и попытался внушить людям, что сам посвящает этому долгие часы. Вероятно, он страшно мучился от скуки, пока король не призвал его на защиту Окраин.

Вадин мысленно фыркнул. Теперь остается только оправдать Мирейна за то, что он бесцельно слоняется по рынку, в то время как королевство неуклонно катится к войне. Но Мирейн вовсе не слоняется. Точнее, это не совсем так. Он просто знакомится со своим народом.

— Если Моранден — марионетка в руках Одии, — произнес наконец Вадин, — то почему вы дали ему титул принца?

— Титул принцессы я дал его матери. Это была моя цена. Она не станет натравливать на меня своего сына, а я предоставлю им свободу правления там, где они захотят. В рамках закона.

— Что вы и сделали.

— Именно так, — сказал король.

Вадин откинулся на спинку стула.

— Зачем вы говорите мне это, господин мой? И чего ждете от меня?

— Чтобы ты помешал им убить друг друга.

— Помешал… — Вадин так расхохотался, что чуть не сорвал голос. — Мой господин, я не знаю, что вам наговорил про меня Аджан, но я всего лишь человек и не могу встревать между громом и молнией.

Король схватил его, как грудного ребенка, поднял на ноги и встряхнул так, что у оруженосца помутилось в глазах.

— Ты сделаешь это. Ты встанешь между ними и не позволишь им погибнуть от руки друг друга.

— Только в этот раз.

Пальцы короля вцепились в косички Вадина, голова юноши откинулась назад.

— Нет, до тех пор, пока я жив. Поклянись, Вадин аль-Вадин.

— Не могу, — задыхаясь, выдавил Вадин. — Моранден — это еще куда ни шло, но Мирейн… — Король судорожно сжал пальцы. Он был безумен. Совершенно безумен. — Мой господин, я…

Старик отпустил его. Вадин упал на четвереньки. В голове у него гудело, он задыхался от злости. Дрожа и ненавидя за это самого себя, он поднял голову. Король стоял рядом с ним на коленях. И Вадин с горькой ясностью увидел в его глазах не безумие, а любовь. Король разрывался между ними обоими. Голос его звучал хрипло, но в нем не было и тени уступки.

— Ты должен попытаться. Ты — все, что я имею. И ты единственный, кого они оба любят. Единственный, кому я могу доверять.

Это было уж слишком. Мирейн, а теперь еще и король. Вадин сгорбился и дрожал. Король прикоснулся к нему, и он вздрогнул, точно пугливый олень.

— Это цена, которую ты платишь за свое достоинство, — сказал король.

Мало-помалу Вадин успокоился и заставил себя выпрямиться. Половина его косичек расплелась. Он отбросил их с глаз и взглянул на короля.

— Мой господин, я сделаю все что смогу, даже если это будет стоить мне жизни.

— Это может стоить жизни всем нам. — Король поднял его и обнял из последних сил. — Иди. Защищай своего господина. Даже от него самого, если понадобится.

* * *

Холодный свет зари успокоил Мирейна, но воля его по-прежнему оставалась непреклонной. Вадин взглянул на него и сам не понял, что испытывает: отчаяние или бешенство.

— Клянусь Аварьяном, — пробормотал он еле слышно, — если король разобьет свое сердце из-за этого безумца, то я… я…

Рами напряглась под ним, встревоженная. Он подавил непрошеные слезы и сверкнул глазами на своего сумасшедшего хозяина. Мирейн не собирался показывать, что он королевской крови, и был вооружен мечом и копьем, как и все остальные. Кроме этого у него был щит, легкие доспехи и простой шлем. И тем не менее невозможно было ошибиться, что это именно он скачет на диком черном демоне без поводьев и узды и хохочет, глядя, как его зверь разгоняет солдатских меринов.

Высокая фигура пешего человека приблизилась к нему. Бешеный замер и вскинул уши, блестя янтарными глазами в свете факелов. Мирейн поклонился в седле.

— Доброе утро, дедушка.

— Ты едешь, — сказал король. Это не было вопросом. Что-то от его бывшего холодного безумия отразилось на его лице. — Хорошо сражайся за меня, молодой Мирейн. Но не настолько хорошо, чтобы умереть.

— Я не собираюсь умирать, — сказал Мирейн. Он склонился и поцеловал короля в лоб. — Жди меня, когда снова прибудет Ясная Луна.

— И каждый день после этого.

Король резко развернулся и оказался лицом к лицу с Моранденом. Старший принц, занятый осмотром своих отрядов, еще не сел в седло; конюх держал повод его сенеля. Он встретился взглядом с отцом, глаза его были спокойны, холодны и непроницаемы.

— Возвращайтесь ко мне оба, — сказал король. — Живые и здоровые.

Моранден ничего не ответил, но склонился в поклоне и взлетел в седло. Ворота распахнулись, чисто и звонко протрубил рог. Армия с шумом устремилась вперед.

Они миновали Башни Рассвета, когда уже наступило утро. Оставили за собой Дол, прошли высокое ущелье, а затем спустились по крутым извилистым тропам к дальним границам Янона. Долгий путь убаюкал Вадина, подарив ему некоторое успокоение. При расставании король был полон бодрости, а Мирейн далек от смерти, и Вадин отлично знал, что по крайней мере десятая часть воинов, окружавших его, принадлежала королю. Это только доказывало, что все так и есть, как кажется: подавление восстания, первая проверка наследника Янона в бою. Моранден был достойным человеком; он не мог допустить убийства, которое наверняка повлечет за собой смерть его отца.

Вадин решил предоставить ход событий судьбе. А пока он старался быть мудрым: он распахнул душу навстречу чистому прозрачному воздуху, и людям, окружавшим его, и сильному животному, на спине которого сидел. Зеленый Аркхан расстилался под копытами Рами; Аварьян восходил к зениту и сиял на востоке над горными пиками.

Мирейн оказался образцовым солдатом. Он держал свое место в ряду всадников, бок о бок с Вадином и чуть впереди оруженосцев на запасных сенелях; он сдерживал шаг Бешеного и не допускал вспышек буйства, характерных для нрава жеребцов. Когда все молчали, он тоже молчал, а когда все пели, то, казалось, нет песни, которой бы он не знал. Как подметил Вадин, даже акцент Мирейна изменился. По-янонски он говорил теперь не хуже самого Вадина, если не лучше: у него не было картавости имехени, зато в его говоре звучали свойственные лорду из Хан-Янона ясность и мелодичность, несколько преувеличенные, чтобы было хорошо слышно и в поле, и в зале. Его присутствие рождало магию. Человек, оказавшийся рядом с ним, подпадал под его чары; Вадин наблюдал это в течение пути. Люди пока еще не падали к его ногам. Но они согревались возле него. Они забывали о ненависти к нему; что касается того, чтобы остерегаться его, — эта битва была уже проиграна.

Моранден знал об этом. Он не показывал вида, но Вадин чувствовал нарастающую в принце угрюмость. Она наваливалась на его плечи, отражалась на настроении его мышастого жеребца.

* * *

— Ты же понимаешь, что это не поможет.

Они встали лагерем на границах Медраса, пожертвовав удобствами королевской залы ради быстроты продвижения и бесшумности. Была прекрасная безоблачная ночь, и Мирейн решил расположиться возле своего коня, довольствуясь теплым одеялом и небольшим костром. Бешеный должен был служить ему стражем и защитой. Жеребец смирился с присутствием Вадина, считая безопасность Рами такой же важной, как и безопасность Мирейна; он проявлял интерес к кобыле, достаточно целомудренной, потому что ее время еще не пришло, однако она не собиралась разочаровывать его. Больше никто не решался подходить к ним близко или даже думать об этом.

— Это не поможет, — повторил Вадин. — Ты можешь ослеплять людей своим блеском, когда они приближаются к тебе, но когда они опять обретают возможность видеть, они всегда поворачиваются лицом к твоему дяде.

Мирейн подкинул в костер хвороста, в изобилии имевшегося в зарослях, где они остановились. Язычки пламени, взметнувшись, преобразили его лицо: горбатый нос заострился, впадины на щеках стали еще глубже, глаза засверкали.

— Ослеплять людей своим блеском, Вадин? Как я могу это делать?

Нетерпение и раздражение заставили Вадина отмахнуться.

— Нечего передо мной разыгрывать невинность, — огрызнулся он. — Ты переманиваешь людей на свою сторону под самым носом их господина. И он это видит так же хорошо, как и я.

— Но я не…

Мирейн резко вскочил. Бешеный фыркнул и задрал голову. Принц стал успокаивать его, сосредоточившись на этом, и не обращал внимания на Вадина.

Но тот продолжал отстаивать свои позиции.

— Конечно, переманиваешь. Ты разговариваешь с ними, как уроженец севера. Со мной же ты шепелявишь так же мягко и по-южному, как и прежде. Кто тут кого надувает?

Даже затылок Мирейна выражал упрямство. Принц молчал. Лишь рубиновый глаз сверкал поверх его плеча возле смертоносно-острого рога. Рами мирно паслась возле костра, не обращая внимания на проблемы двуногих. Уже не первый раз Вадин проклинал всех этих магов и их бескомпромиссность. Разве простому человеку под силу пробудить в подобных созданиях какие-то чувства?

Мирейн обернулся.

— Чувства? Какие чувства? Ты обвиняешь меня в каких-то интригах, чего у меня и в мыслях не было. Ты придираешься ко мне за то, что я стараюсь изъясняться с ними на хорошем языке, и за то, что я расслабляюсь с тобой, кто все понимает и иногда даже забывает презирать меня. Я что, должен отказаться от общения с этими людьми, рядом с которыми мне предстоит сражаться?

— Собирай свои вещички и отправляйся назад в Хан-Янон, там твое место.

— О нет, — сказал Мирейн. — Тебе не удастся отправить меня назад. После того как мы с Моранденом встретились на рынке, это уже невозможно.

— Вам бы следовало быть братьями, раз вы так страшно ненавидите друг друга.

— Я не испытываю к нему ненависти, — сказал Мирейн, словно сам верил в это. Может быть, и верил. Может быть, в это верил и Вадин. — Он страстно желает заполучить все, что принадлежит мне. Но он никогда этого не получит. Возможно, в один прекрасный день я смогу научить его если не любить меня, то по крайней мере смириться с правдой.

— Ты и впрямь до такой степени высокомерен или же настолько простодушен? Люди, подобные ему, никогда не отступают.

— Но их можно убедить сделать шаг в сторону.

Вадин сплюнул в огонь.

— А луны будут танцевать танец мечей, а солнце будет сиять всю ночь…

К его великому изумлению (а ведь он уже привык не удивляться словам или поступкам Мирейна), принц уселся рядом с ним и ухмыльнулся.

— Еще одно пари, о недоверчивый?

— На этот раз я не намерен грабить тебя, о безумец.

Мирейн улыбнулся. Его зубы ослепляли белизной. Он вытянулся на земле, положил голову на седло, завернулся в одеяло и блеснул на Вадина глазами.

— Я не стану убивать его. Это было бы слишком примитивно. Я просто одержу над ним победу. Я покорю его, и без всякой магии.

— А я тогда кто? Мишень для тренировочных ударов?

— Ты — мой друг. — Мирейн прятался в тени, даже его глаза па миг перестали блестеть. А потом они распахнулись, лишив Вадина сил протестовать. — Я сделаю это, Вадин.

Вадин мог понять, каким Мирейну представлялся Моранден. Человека, страдающего помрачением рассудка, ненавидеть невозможно. Его можно лишь пожалеть или сделать безнадежную попытку вылечить его. Они оба сошли с угла, эти принцы. И поэтому они собирались умереть. Но что тогда будет с Яноном без короля?

Мирейн уснул. Он мог себе это позволить: забыться между вдохом и выдохом, предоставив мучиться менее значительным личностям. Вадин склонился над ним. Принц не пошевелился. Не сдвинулся и более бдительный Бешеный. Вадин всмотрелся в лицо Мирейна. Огонь угасал, отбрасывая сумеречные тени, но его черты были освещены достаточно, чтобы запомнить их. Это лицо было невозможно забыть. Кто-то когда-то уже сказал: Имин или король. Это было и в песне. Мирейн расхохотался, услышав ее. «Да, — сказал он, — я достаточно безобразен, чтобы обратить на себя внимание».

Он был слеп, как камень, и совершенно безумен. Издав звук, напоминавший не то рычание, не то стон, Вадин завернулся в одеяло. Боги хранят страдальцев, сказали жрецы. Так пусть они и делают это, а бедным смертным подарят спокойствие.

Возможно, боги все-таки выполняли свой долг. Никто не пытался подлить яду в походные кушанья Мирейна или вонзить ему в спину кинжал. Моранден уделял ему внимания не больше и не меньше, чем любому другому воину; Вадин ни разу не слышал здесь тех слов, которые были сказаны принцем на рынке Хан-Янона. Старший принц владел собой и управлял своими людьми.

На третий день погода испортилась. Утренняя заря была блеклая, восход солнца — алый с серым; к полудню на них обрушились потоки дождя. Воины обернули свое оружие в промасленную кожу, а сами спрятались в складках тяжелых плащей с капюшонами и поспешили вперед, не останавливаясь на привалы.

Хотя стояло раннее лето, дождь этот был обычным северным горным дождем. Холод пробирал до самых костей. Люди ворчали сквозь зубы, заключали пари, прикажет ли им принц закаляться и дальше, разбивая лагерь под открытым небом. У Мирейна было на этот счет свое мнение.

— Он не прикажет, — сказал юноша. — Сегодня вечером мы будем отдыхать в тепле и сухости.

Он вынул кинжал с серебряной рукояткой. Потому что когда серый свет начал меркнуть и сменяться темнотой, Моранден повел свой отряд по тропе, которая вилась в направлении какого-то замка. Он был меньше, чем Асан-Гейтан, и еще беднее, но там была крыша, под которой они могли укрыться от дождя. Воины радостно закричали, когда ворота распахнулись им навстречу.

Мирейн с удовольствием расположился бы в помещении для стражи вместе с остальными. Но едва он двинулся в угол, позвав за собой Вадина, Моранден окликнул его:

— Лорд принц!

Моранден был оживленным и приветливым, он даже улыбался. Хозяин замка, худой пожилой человек, казалось, вот-вот потеряет сознание. Когда Вадин вместе с Мирейном пробрался через толпу, он с трудом подавил смех. Бедняга был слишком напуган, чтобы изображать гостеприимного хозяина перед величайшим лордом Янона, а теперь еще этот лорд знакомил его с самим наследником трона, который выглядел как ребенок, дрожащий и промокший насквозь. Но вот он поднял голову и внезапно вырос, точно башня, полный божественной силы. Он разговаривал с бароном на местном грубом диалекте, и его слова проникали в самую душу.

Вадин тащился за ними словно в оцепенении. Причиной этого в основном были сырость и усталость, но в какой-то степени — чары. Прежде он никогда так близко не сталкивался с магией Мирейна; во всяком случае, ему не доводилось видеть ее столь сокрушительного действия. Только это было не совсем магией: заклинания и колдовство тут были ни при чем. Дело заключалось в самом Мирейне. В его лице, осанке, в его присутствии. В его безошибочном знании, что говорить, когда и как. И в его ни с чем не сравнимых глазах.

Им предоставили то лучшее, чем располагал замок: Моранден получил комнату для гостей, а Мирейн — спальню самого хозяина. Рабы разожгли огонь в очаге, от чего комната наполнилась дымом, зато стало тепло. Даже оруженосец получил теплую и довольно чистую одежду и чашу подогретого, почти кипящего вина, а рабы не позволили ему прислуживать его господину. Вадин сам стал здесь господином. Рабы были крайне запуганы, а перед Мирейном они так благоговели, что вообще с трудом могли двинуть рукой или ногой. Наконец принц одарил их словом и улыбкой; тут они чуть не передрались за право угождать ему.

Постепенно Вадин высох и согрелся, вино бежало по его жилам, и он стал выходить из заторможенного состояния. После Хан-Янона этот замок казался жалким, запущенным и не совсем чистым, но здесь было уютно; здесь пахло домом. Рабы были грязноваты, но пребывали в сытости; вино было хорошее; на кровати лежало великолепное покрывало. Вадин обратил на него внимание, и Мирейн улыбнулся.

— Работа вашей госпожи? — спросил он человека, который подкидывал дрова в огонь, стараясь, чтобы дым попадал не в комнату, а в дымоход.

Раб принялся прилежно и низко кланяться, и тем не менее его ответ прозвучал достаточно внятно.

— О да, мой господин, его сделала леди Гитани. Боюсь, это не такая уж хорошая работа для столь великого человека, как вы, но зато эта вещь теплая, а шерсть мы получили от наших собственных стад.

— Это прекрасная, великолепная вещь. Смотри, Вадин, какой чистый голубой тон, он похож на цвет зимнего неба. И где же ваша госпожа взяла такие краски?

— Вам следует спросить об этом у нее, — сказал раб, еще раз поклонившись. — Она сама скажет вам. Это женское искусство, мой господин, но вы принц, и она скажет вам.

Он снова поклонился и убежал.

Мирейн взял в руки покрывало, все еще слегка улыбаясь знакомой улыбкой.

— Да, перед принцем они ведут себя совершенно иначе. Когда я был простым жрецом, меня помещали в хлеву или, если семья была набожной, вместе со слугами; никто и не думал заикаться, когда я заговаривал с ними. Но ведь тогда я был тем же Мирейном, что и теперь. Так в чем же дело?

— Тогда у тебя не было власти. Тогда ты не мог вынести им смертный приговор, который был бы исполнен.

Мирейн перевел взгляд на Вадина.

— Вот, значит, какова отличительная черта принца? Возможность безнаказанно убивать?

— Это одна из возможностей применения власти.

— Нет, — сказал Мирейн. — Власть может гораздо больше.

— Конечно, если только ты не поваренок в таверне на горе.

Принц завернулся в великолепное покрывало, сдвинул брови, упер подбородок в кулаки. Присутствие рабов больше не мешало Вадину выполнять обязанности оруженосца, и он принялся чистить и сушить доспехи Мирейна и его оружие. Когда он снова поднял глаза, Мирейн сказал:

— Я не желаю быть всего лишь высокомерным палачом. Я собираюсь показать людям, каков должен быть настоящий король. Это вождь, страж. Защитник слабейшего перед сильнейшим.

Вадин возвел глаза к небу и затем, прищурившись, еще раз оглядел меч Мирейна. Лезвие слегка затупилось. Вадин потянулся за точильным камнем.

— Все посмеиваешься, — произнес Мирейн скорее грустно, чем гневно. Только это ты и знаешь? Страх и сила — в этом все могущество сильнейшего?

— А что же еще?

— Мир. Спокойствие. Жизнь без страха. Закон, который управляет каждым человеком, от низшего до высшего.

— Какие странные у тебя мечты, мой господин! Это что, проявление южной болезни?

— Ты опять издеваешься. — Мирейн глубоко вздохнул. — Я понимаю. Если король надеется править, он должен воспользоваться силой, иначе его скинут с трона. Ну а если сила смягчится милосердием? Если правитель может научить другому, более мягкому образу действия всех, кто хочет и может научиться? Если он захочет отбросить свои сомнения и не поддаваться соблазнам силы? Представь это, Вадин. Представь и скажи, что ему придется делать.

— Он долго не продержится в Яноне, мой господин. Мы все здесь дикие варвары.

Мирейн фыркнул.

— Ты такой же варвар, как князь из Хан-Гилена.

— Не совсем, — сказал Вадин. — Можешь меня убить, но штаны носить я не буду.

— Князь Орсан просто пожал бы плечами при мысли о килте. Ведь сидеть в седле в килте страшно неудобно. И чрезвычайно нескромно.

— Должно быть, он такой же нежный, как женщина.

— Он не нежнее меня.

Вадин вопросительно взглянул на Мирейна.

— Не ты ли опасался собственной тени всего день или два назад? — Ему удалось увернуться от подушки, запущенной в него с устрашающей силой. — А как насчет милосердия, мой господин?

— У меня есть милосердие. И я берегу его.

— Да ну? — усомнился Вадин. — Превосходство силы — вот что делает тебя принцем, а меня оруженосцем.

— Святые небеса, да ты философ! Один из этих новых логиков. Что ж, придется научить тебя читать, и тогда ты станешь величайшим наставником в Девяти Городах.

— Упаси боже, — с чувством сказал Вадин.

Вадин ужинал в зале, поневоле оказавшись среди принцев, в то время как менее значительные персоны располагали временем по своему усмотрению. По крайней мере ему позволили сидеть рядом с Мирейном; никому не пришло в голову по, глупости или от избытка храбрости запретить ему это. Он подозрительно посматривал на Морандена и еще подозрительнее — на своего подопечного, который пробудил в семье хозяина замка такое восхищение, словно был их родственником. Особенно влюблены были женщины, хотя юноша с глазами лани — Вадин предположил, что это младший сын хозяина, — тоже явно потерял голову. Он прислуживал Мирейну за столом с каким-то благоговением, просто таял от каждого слова и взгляда и дрожал, если слузгай или долг позволял ему оказаться достаточно близко к Мирейну.

— Хорошенький, — заметил Вадин, когда мальчик отошел наполнить вином опустевший кувшин.

Мирейн приподнял бровь.

— Он хочет упросить меня взять его в поход. Что мне делать?

— Почему бы не взять? Кажется, он вполне способен к обучению.

Бровь поднялась еще выше, но тут Мирейну задали какой-то вопрос, и он отвернулся.

Предоставленный сам себе, Вадин продолжал краешком глаза следить за мальчишкой. Оживление угасло. Мирейн, конечно, не собирался брать с собой этого мальчика. Слуг вокруг него было больше чем достаточно. Но паренек оказался на редкость хорош собой. Даже красив, если говорить честно. Гибкий, изящный, с огромными влажными глазами; бороды у него еще не было лишь легкий пушок на гладкой коже щек, и хотя волосы уже достаточно выросли с тех пор, как в детстве обрили его голову, он еще не начал заплетать их в косички, как принято у взрослых мужчин. Задрапированный в мягкую шерсть, увешанный драгоценностями, он походил на восхитительную девушку. И вел он себя как девушка, замирающая при виде Мирейна.

У Вадина разболелась голова. Он вдруг понял, что хмурится. Но кто он такой, чтобы проявлять неодобрение? Пару раз и с ним случались подобные интрижки, хотя, безусловно, он предпочитал в постели женщин.

Мирейн улыбнулся мальчику. Как его звали? Итхан, Истан или что-то вроде того. Это была одна из любимейших улыбок Мирейна, теплая, но не обжигающая. Мальчик наклонился к нему и тут же поспешно отпрянул, охваченный трогательной стыдливостью. Встретившись глазами с Вадином, он отступил назад и исчез.

Сидя среди вздыхающих и обмирающих, Вадин спокойно наблюдал, как Мирейн выходит из зала, трезвый, без всяких происшествий и, главное, без намерения задерживаться здесь. Быть может, его, как и Вадина, утомила чрезмерная назойливость юного влюбленного.

Мирейн уснул сразу же и очень крепко, как всегда. Вадин, деливший с ним слишком широкую кровать, не мог сомкнуть глаз. Мысли не тревожили его; чувствуя теплое тело рядом с собой, он мечтал, чтобы это была Лиди. Одна или две рабыни бросали на него взгляды; быть может, если бы ему удалось незаметно уйти…

Мирейн повернулся во сне и прижался к Вадину, как щенок к своей матери, пытаясь зарыться в его длинное гибкое тело, потом пару раз вздохнул и затих. Вадин вздохнул гораздо глубже. Мирейн не имел ничего общего с женщинами, кроме разве что кожи. И волос. Своими волосами он заткнул за пояс этого Итхана или Истана. Косички Мирейна расплелись, к утру они все перепутаются, и голова будет похожа на воронье гнездо. Вадин бессознательно пригладил волосы принца. И продолжал гладить их, осторожно распутывая непокорные пряди и пытаясь не разбудить Мирейна. Это успокаивало, словно он гладил любимую собаку.

В Яноне схватились бы за оружие, знай они, о чем он тут думает. Мирейн бы только рассмеялся. Ему нравилось и удавалось выглядеть величественно, однако, несмотря на это, он был убежден в своем уродстве. Да, его нельзя было назвать красивым и тем более смазливым. Но он был прекрасен. Странно, потрясающе и неумолимо прекрасен.

Рука Вадина застыла. Он услышал медленное мощное дыхание, посмотрел на руку, перекинутую через его грудь. Внезапно ему захотелось вырваться на свободу и сбежать. И так же внезапно возникло желание стиснуть Мирейна в объятиях и бормотать ему на ухо бесконечный поток глупостей. Разбудить его таким образом и бросить вызов его буйному характеру. Вадин лежал очень тихо, не шевелясь, и заставлял себя вспоминать правила дыхания. Вдох выдох; вдох — выдох. Вот так. Выдох. Вдох…

Но пари свое он еще не проиграл. Там речь шла только о дружбе и ничего не говорилось о любви.

«Будь он проклят, — думал Вадин, продолжая сосредоточенно дышать. Проклят, проклят, проклят».

9

Как и предсказывал Мирейн, Истан принялся умолять взять его с собой. Мирейн был с ним добр, но непреклонен.

— Я отправляюсь на битву, — сказал он, — и у меня есть оруженосец, избранный самим королем. Оставайся здесь, чтобы возмужать и научиться всему, чему тебя может обучить наставник. А когда твои волосы будут заплетены в косички, если ты сможешь и захочешь, приезжай в Хан-Янон, и мы рады будем встретить тебя.

Огромные глаза Истана наполнились слезами, но ему удалось сдержать их. Так он меньше походил на мальчика и совершенно перестал напоминать девушку. Когда Мирейн уезжал, Истан поднялся на надвратную башню и смотрел, как принц удаляется. Вадин знал, что он не двинется с места, пока они не исчезнут из вида.

Мирейн не забыл о нем: это было для него несвойственно. Просто он сосредоточился на маячивших впереди горных вершинах, где и находились Окраины, а также на голубом покрывале, принесенном ему в дар и упакованном среди прочих вещей.

Ехавший рядом с ним Вадин хранил молчание. Его пробуждение было мучительным, но вовсе не потому, что большую часть ночи он провел без движения и сна; это Мирейн, поднявшись с кровати, заставил Вадина в испуге проснуться. Без тени смущения принц выпутался из его объятий, будучи в мрачном настроении, как всегда в ранний час, однако старался держать себя в руках и демонстративно не замечал краски стыда, залившей лицо Вадина. Вадин взглянул на него, все вспомнил, понял, что ненавидит себя, и замер, охваченный леденящим ужасом. Мирейна, единственного из всех людей, волшебника и сына бога, путешественника по чужим разумам, невозможно было обмануть. Вадин мог бы изобразить самое истинное безразличие или проявить мудрость и повести себя так, будто ничего не случилось, но Мирейн все равно узнал бы. Понял бы. И будь ему действительно до этого дело, Вадин умер бы от стыда; но если Мирейна это не интересовало, значит, все обстояло еще хуже.

Пока Вадин продолжал лежать под покрывалом, Мирейн принес ему вина и при этом вел себя как обычно. Его глаза не светились божественным огнем, они все еще были туманными и сонными, но взор постепенно прояснялся и становился сосредоточенным. Вадин хлебнул теплого сладкого вина, и это успокоило его. В конце концов, возможно, ему нечего бояться. Не такие у него глаза, чтобы по ним можно было что-то прочесть, а Мирейн никогда не станет проникать в глубины сопротивляющегося разума. И не важно, был Аварьян его отцом или нет, но утром Мирейн чувствовал себя не лучшим образом. К тому времени, когда принц привел в порядок свои мысли, Вадину удалось овладеть собой.

Ветер бил ему в лицо, свежий и холодный от нерастаявших снежинок. Он знал, что справится с этим. Он же не Истан. И не тело Мирейна было ему нужно, или, если уж на то пошло, не до такой степени, чтобы бредить им. Ему требуется нечто иное. Может быть, что-то неощутимое.

— Смотри! — крикнул Мирейн, вытягивая руку.

Раздалось хлопанье огромных крыльев, и прямо на плечи Мирейна с неба упал орел, словно сокол, приученный к путам; это был белый горный орел, королевская птица Янона, спутник королей. Взгляд встретился со взглядом, солнечный огонь соприкоснулся с пламенем Солнца. Издав пронзительный крик, орел взмыл к Солнцу. Вместе с ним устремилась душа Мирейна, оставив опустевшее тело в высоком боевом седле.

Глаза Вадина защипало, и он уткнулся в холку Рами. Боги и демоны, он и в самом деле спятил. Ревновать к птице! И все из-за странствующего колдуна, который захотел стать королем и которому это желание, вероятно, сулит смерть. Глаза Вадина наполнились слезами. Порыв ветра унес его ругательства.

* * *

Окраины медленно приближались. Холмы вздымались все выше, превращаясь в горы, вокруг простирались пустоши, где зелень не устояла под натиском камня, деревья зачахли и изогнулись под постоянно дующими безжалостными ветрами. Кажется, стопа лета не касалась этой земли. Там, где могла пробиться трава, стояла весна, задержавшаяся из-за поздно сошедших снегов; горные пики все еще были покрыты ими, соперничая в своем сверкании с самим солнцем. Но далеко внизу царили зелень, тепло и покой, а когда они поднялись выше, Вадин, окинув взглядом всю страну, смог увидеть стены Дола Янона, хотя Башен или замка не было видно. Башни находились слишком близко к восходу солнца, замок же оказался хорошо защищен окружавшими его горами.

Теперь они передвигались с большей осторожностью, опасаясь вражеских разведчиков или шпионов и чувствуя себя чужаками в этом краю, восставшем против своего властелина. Однако они и не крались, словно воры. Моранден решил выдать свое присутствие в Окраинах, но не желал обнаруживать точное место нахождения. Он не скрываясь мог проехать через деревню какую-нибудь горстку лачуг под нависающими скалами, — затем словно ветер пронестись по тайным тропинкам на большое расстояние и разбить лагерь на целый день, или на ночь, или же только на час.

— Беспорядок, — сказал Мирейн Вадину, — сбивает бунтовщиков с толку. Они не так уж могущественны, как им хотелось бы; а колеблющимся приходится напоминать, и часто в присутствии их господина, что приносили присягу верности до самой смерти.

Один из мелких вождей вспомнил об этом и попытался ублажить обе стороны. Он поселил у себя зачинщика беспорядков, устроил пир в его честь, потом арестовал его прямо в постели и послал донесение о пленнике принцу Морандену. Моранден приехал, улыбался, наблюдал за казнью бунтовщика. А когда палач принес ему окровавленную голову, он поднял руку. Его люди схватили незадачливого вождя, и под холодным взглядом Морандена палач снова выполнил свою работу.

Вадин не был чужд скоропалительного правосудия. Он в нем вырос. Однако именно Мирейн, который воспитывался среди мягких нравов юга, смотрел на все это, не отводя глаз, в то время как Вадину пришлось отвернуться: вместе со стыдом и отвращением он почувствовал дурноту.

— Я могу убивать, — прошептал он, задыхаясь. — Я могу убивать в бою. Я знаю, что могу. Но я никогда… никогда бы не мог… Господи, как он смотрел, когда попал к ним! Как смотрел!

Мирейн не оскорбил его проявлением жалости или сочувствия.

— Он знал, чем рискует, но отказался в это верить. Предатели всегда так делают.

Им отвели отдельную уборную, и они ненадолго удалились туда. На пороге Вадин повернулся, встав спиной к кожаному занавесу, который падал на ступеньки.

— А ты поступил бы так же, как твой дядя?

Мирейн не спеша облегчился. Факел над его склоненной головой наполнял помещение тусклым мерцанием, но Вадину удалось заметить, что губы Мирейна плотно сжаты. Наконец принц произнес:

— Не знаю. Я… я не знаю. — Он затянул пояс на своем килте. — Меня никто не предавал.

Пока. Непроизнесенное слово тяжело повисло в воздухе.

Моранден восстановил свое положение. Его вассалы слали ему многочисленные уверения в преданности. Но вожди, зачинщики восстания, знали, что они не могут надеяться на милосердие. Собрав все оставшиеся силы, они устремились в безопасные места.

— В Умиджан, — сказал капитан разведчиков Морандена, который загнал сенеля, чтобы настигнуть своего господина на дороге из Шуана в Керат.

Вадин слышал это, так как Мирейн, которого, возможно, вело предвидение, проехал в голову колонны, и стража старшего принца пропустила его.

— Да, — тяжело дыша, повторил разведчик, принял из рук самого Морандена флягу и сделал жадный глоток. — Они прятали в Керате человека, умирающего от лихорадки. Прежде чем умереть, тот человек кое-что сказал. Умиджан даст укрытие бунтовщикам, если они сумеют быстро туда добраться и если принесут там присягу.

Лицо Морандена хранило суровость. Умиджан был сердцем Окраин, а его властелин — ближайшим родственником принца. Единокровный брат, как шептали те, кто распускал слухи, что он вообще не сын короля Рабана. За исключением громадных построек Хан-Янона, Умиджан был самым мощным и неприступным укреплением всего королевства. Запершись внутри его стен, беглецы могли выдерживать осаду сколь угодно долго. Или же столько, сколько решил бы барон Устарен, а он не отступил бы так просто, ибо сам был потомком длинной череды бунтовщиков, сопротивлявшихся своему властелину.

— А если мы доберемся туда первыми? — привлек всеобщее внимание голос Мирейна.

По крайней мере один клинок обнажился перед ним. Принц взглядом заставил его опуститься.

— Что, если мы успеем добраться в Умиджан прежде них? Что тогда будет делать Устарен?

— Это невозможно, — проскрипел один из самых приближенных к Морандену капитанов. — Если они миновали Керат целый день назад или даже раньше, значит, к рассвету завтрашнего дня окажутся в крепости. Нам их ни за что не догнать, а уж о том, чтобы перегнать, и говорить нечего.

— Но если нам это удастся, — продолжал настаивать Мирейн, — то пойдет ли лорд на государственную измену? Или же Устарен просто играет в свою обычную игру и победитель получит его помощь, а проигравший станет его врагом?

Разведчик ухмыльнулся.

— Да, мой принц, ты прав. Это великая игра, и лорд Умиджана — большой ее знаток. Но они от нас слишком оторвались, и мы не успеем догнать их.

Сенель Морандена волновался, прижимал уши и косил глазом на Бешеного. Старший принц предвосхитил его выпад, и после удара пена, покрывавшая удила, окрасилась кровью, но мысли Морандена были далеко. Он не отводил глаз от Мирейна. Вадин ничего не смог прочитать в этих глазах. Они ненавидели, да, но не до ослепления; они оценили противника и его жеребца и сузились.

— Ну, племянник, — сказал Моранден, и это было настоящей уступкой перед лицом всей армии, — раз уж твоя светлость решила не придерживаться отведенного тебе места, поведай-ка нам то, о чем мы еще не знаем.

— Мне ничего не известно, господин командующий, — сказал Мирейн с явной насмешкой. — Но я не верю, что мы проиграли. Дай мне десять человек на самых быстрых сенелях, и я от твоего имени встречу предателя у ворот Умиджана.

— А почему ты? Зачем рисковать жизнью наследника трона, отправляя его на дело, которое может быть для него смертельным?

— Потому что Бешеный — самый быстрый сенель во всем Яноне, — ответил Мирейн, — и никакого другого всадника, кроме меня, он не потерпит. В скачке ему нет равных.

Все, кто стоял поблизости, замерли и слушали, передавая по рядам, кто что сказал. Мирейн бросил вызов Морандену, команды которого до сих пор никто не осмеливался обсуждать, и Моранден отлично это понимал. Но в этом вызове не было вражды ни с той, ни с другой стороны. Сейчас, перед лицом общего неприятеля, ее и не могло быть.

— Если я отправлю тебя, — сказал Моранден, — и ты попадешь в лапы врага или тебе не удастся убедить Устарена в том, что ты действительно король, а не пешка в этой игре, то сам Умиджан ополчится против меня.

— Нет. Клянусь именем моего отца. Это дело целиком на моей совести. Если, конечно, вы позволите мне заняться им, мой господин командующий.

— А если я не позволю, мой господин солдат?

— Я подчинюсь вашей воле. И мы потеряем Умиджан, — сказал Мирейн.

Мышастый жеребец опустил рога, вызывающе фыркая. Моранден стукнул его кулаком. Внезапно принц рассмеялся низким раскатистым смехом, в котором звучала горечь.

— Ладно, парень, ты добился своего. И может быть, тебе даже повезет. Набирай себе людей, если ты этого еще не сделал. Ракан, проследи, чтобы их снабдили всем необходимым.

Вадин не просился в это предприятие. Он и так был уверен, что его возьмут. Рами могла пробежать любое расстояние и обогнать любого жеребца, возможно, даже самого Бешеного. Когда он пришел наполнить седельные сумки хлебом, галетами и двойной порцией воды, Ракан, начальник снабжения, даже не удостоил его взглядом. Он был частью Мирейна, как и Бешеный. Вадин сложил у ног Ракана все ненужные ему в гонке вещи, даже щит и доспехи, даже свой легкий шлем, оставив только меч и кинжал, потому что ни один дворянин не должен был появляться без них. Ему было жаль оставлять свои доспехи, хотя он знал, что получит их назад, когда остальная армия подойдет к Умиджану. Килт и плащ — жалкая защита против наточенной бронзы наконечников.

Но ведь они отправлялись не в бой: их целью было переманить лорда Окраин на сторону Морандена.

Мирейн быстро подобрал себе людей, воспользовавшись правом, данным ему дядей. По мнению Вадина, выбор оказался удачным, и Моранден тоже признал это. Все были молоды, но достаточно крепки и сильны, легки в движениях, высоки, как Вадин, или низкорослы, как Мирейн, и превосходные наездники. Отряд собрался во главе армии, и сенели нетерпеливо и яростно били копытами землю, пока Мирейн подъезжал к Морандену со словами:

— Пожелайте мне удачи, мой господин.

Моранден склонил голову. Его взор долгое время не отрывался от лица Мирейна. Он не улыбнулся, но и не нахмурился. Лишь Вадин, который оказался достаточно близко, смог расслышать то, что сказал принц.

— Во имя короля, незаконный сын жрицы. Во имя королевства, где будет править один из нас. Скачи быстро и неутомимо, и пусть боги доставят тебя туда скорее, чем врага.

Мирейн улыбнулся.

— Увидимся в Умиджане, дядюшка.

Бешеный, издав призывное ржание, рванулся вперед. Взмахом своей золотой руки Мирейн приказал остальным следовать за ним. Сенели пустились в галоп.

Позднее, когда Вадин пытался вновь представить себе эту бешеную скачку, яснее всего он вспоминал порывы ветра и грохот копыт, гриву Рами, хлещущую его по рукам, ее длинные уши, прижатые к голове при быстром беге или вскинутые, когда отряд замедлял темп, чтобы перевести дух, поесть и немного отдохнуть. Они не сбавляли скорость великой скачки, изматывающей, но не смертельной, если и всадник и конь были на высоте. Рами определенно задавала тон, и Вадину приходилось соответствовать. Кобыла неслась вперед без устали, ни на шаг не отставая от Бешеного. Один раз, когда он споткнулся, она даже показала ему свои подковы. В какой-то неосторожный миг камень попал в него; Бешеный оказался на узкой тропе рядом с Рами и нацелился, чтобы ущипнуть кобылу за плечо, уличая ее тем самым в самонадеянности. Она сделала вид, что не заметила его. Поверх его прижатых ушей сверкнула улыбка Мирейна. Вадин в ответ обнажил зубы — это была скорее гримаса, нежели улыбка.

На гребне горы они потеряли одного воина. Это место называлось Лезвием. Здесь гора круто обрывалась вниз, в долину. Высокая чалая кобыла внезапно потеряла равновесие. Неуклонно сползая в пропасть, она тщилась уцепиться за что-нибудь, а потом с пронзительным отчаянным ржанием рухнула вниз. Звук удара, от которого сломалась ее шея, был резким и ужасающим, но еще более ужасающей была неподвижность всадника. Трое скакавших позади не смогли бы помешать его падению, им оставалось лишь отклониться в сторону и вознести молитвы. Первый из них чуть не погиб, когда его конь встал на дыбы при виде сползающих с обрыва тел.

Наконец последний воин на задыхающемся сенеле, дрожа и ругаясь, спустился к привалу на траве. Голос Мирейна прозвучал над ними.

— Боги взяли с нас положенную дань. Когда армия пройдет здесь, о телах позаботятся. А теперь — вперед! Во имя любви к Янону — вперед!

Второго человека они потеряли на дороге, усыпанной валунами и галькой. Пятнистый мерин споткнулся, упал и, поднявшись, захромал. Хотя юный всадник плакал, припав к его шее, отряд был вынужден оставить их ковылять далеко позади. Аварьян садился, вокруг становилось все мрачнее, и теперь перед ними уже не было сияющего светила, которое вело бы их за собой, не давая сбавлять скорость. Двоих они уже потеряли, ночь перед ними сгущалась, а худшее ждало впереди.

Наконец им показалось, что боги этого сурового края пресытились. Отряд перешел на уверенный, быстрый шаг; всадники держались близко друг к другу, но не беспорядочно. Время от времени то один, то другой воин приотставал, чтобы дать отдых животному. Лишь Бешеный ни разу не уступил своего места: он скакал впереди всех, не зная устали, и лишь едва различимая испарина поблескивала на его боках.

Аварьян закатился в потоке огня. На небе одна за другой зажглись звезды. Полумесяц Ясной Луны должен был появиться позже; Великая Луна уже поднялась в небо позади них, громадная и призрачно-бледная. Бешеный скакал, словно тень среди теней, но Мирейн нес с собой последний отблеск заката, который венчал его, слабый и тем не менее различимый; он пылал, отбрасывая алые блики на плащ принца.

— Рожденный Солнцем, — сказал кто-то, скакавший далеко позади Вадина. Лорд Аварьяна. Ан-Ш'Эндор.

Голос был звонким и пропел эти слова, как песню, хотя все остальные экономили дыхание, чтобы выжить. Вадин ощутил, как это имя эхом отдается в его мозгу в такт ударам копыт Рами. В нем была сила, в нем была мощь и магия истинных имен. Оно связало их всех с тем, кто вел их, кто прокладывал им путь через сгущающуюся тьму. Рожденный Солнцем, лорд Ава'рьяна, Ан-Ш'Эндор.

Лишь перед первым проблеском утренней зари Мирейн разрешил им сделать остановку. Он обнаружил источник среди камней и клочок земли, покрытый травой, потрепанной зимним ветром. Здесь они наконец дали остыть своим изнуренным сенелям, накормили и напоили их, вытерли досуха и после этого повалились на землю и уснули мертвым сном.

Вадин боролся с усталостью. Он должен смотреть… он должен быть уверен… Мирейн…

Солнечный свет заставил его открыть глаза. Они лежали на склоне, словно павшие в битве, разве что стервятники не спускались потревожить их. Они кружили высоко в небе, надеясь на добычу, но не решаясь снизиться.

Мирейн стоял рядом, обратив лицо к солнцу, словно питаясь его живительным сиянием. Вадин вспомнил обрывок своего сна, который вполне мог бы оказаться реальностью: нежный и звонкий голос пел небу песнь об Аварьяне. Принц повернул голову, чуть улыбаясь. Вадину и без вопросов было ясно, что Мирейн не спал, на его лице не было ни тени усталости. Его улыбка стала шире.

— Сан жреца, — сказал Мирейн. — Долгое бодрствование идет жрецу на пользу. — Он наклонился и положил что-то возле руки Вадина. — Ешь, пей. Уже поздно.

Вадин тяжело вздохнул, но повиновался. Мирейн обошел весь отряд, переходя от человека к человеку, к каждому прикоснулся и одарил словом, хлебом, кусочком плода, показал на ручей. Никто не издал ни слова жалобы. Через короткое время они поднялись, оседлали сенелей и вскочили в седла. Их фляги были полны воды, кони отдохнули, хотя сперва двигались с осторожностью, разминая утомленные мускулы. Солнце согревало их; ветер был свежий и довольно сильный. Кони мало-помалу переходили на бег.

Черные пики возвышались перед ними, вздымаясь над долиной Умиджана; гребни гор сменялись долинами, а скалы окружали озера, и где-то в этом хаосе двигался враг. К закату он мог бы поспеть к воротам Умиджана. Поэтому они должны встретить закат уже внутри, за этими воротами, и добиться того, чтобы барон Устарен присягнул им и стал их союзником.

— Молите богов, чтобы мы оказались в Горловине раньше предателей, — сказал Джеран, который был родом из Окраин, — или они сожрут нас на глазах Устарена.

Горловина — последний отрезок пути, длинное узкое ущелье меж каменных стен, которое сначала медленно, а потом все круче поднималось к скалам и замку. Восемь всадников и принц, вооруженные только мечами, верхом на утомленных лошадях, никак не могли обрести здесь прикрытие и защиту.

Вадин не боялся. Он был полностью сосредоточен на том, чтобы не сбиваться с общего аллюра. Поэтому, когда они начали подъем на очередной из бесчисленных безымянных холмов, он так же безотчетно остановился, удивляясь лишь тому, что седло Бешеного опустело, а Мирейн бежит, пригнувшись, по склону к вершине. Все еще бессознательно Вадин почти прижался к земле, стараясь следовать за принцем настолько бесшумно, насколько позволяло измученное тело. Гребень горы спускался к берегу реки, усеянному воинами вражеской армии. Всадники, пехотинцы, даже несколько колесниц переправлялись через проток, словно волны прилива набегая на противоположный берег, уверенно и непреклонно.

— Это Горловина? — прошептал Вадин, хотя ничего похожего на замок видно не было.

— Пока еще нет, — ответил Мирейн. — Но это единственный путь туда.

Вадин уставился на скалы. Не такими уж крутыми казались они ему, рожденному в горах, но сенелю было не под силу преодолеть их. Вся долина кишела бунтовщиками. Не было ни рощицы, ни отдельных деревьев, чтобы скрыть отряд, лишь трава, камни и яркая лента реки.

Джеран подполз к ним, отважился высунуться и, когда увидел то, что и должен был увидеть, тихо присвистнул.

— Они идут медленнее, чем я думал: еще час галопа до Горловины. Изможденный, как и все остальные, Джеран был покрыт пылью, дрожал от усталости, но улыбался. — Мы сделаем это, Рожденный Солнцем.

Мирейн никак не отреагировал на этот новый титул. Его занимала только армия.

— Они самонадеянны, — пробормотал он, — идут без разведки, без авангарда. И арьергарда нет. Все тут, в этой долине. Мы вышли на них с фланга. Это удачно, но недостаточно. Если только… — Он замолчал, прищурившись. Смотрите, в их рядах порядок, но не такой строгий, как следовало бы. Они не ждут неприятностей.

— А мы слегка испортим им жизнь, мой господин, — быстро сказал Джеран, не в силах скрыть нетерпения.

Мирейн сверкнул на него глазами. Вадин отметил про себя, что Мирейн так свеж, будто только что лениво встал с постели. Но его уравновешенность была результатом волевого усилия: уверенное лицо короля перед подчиненным. Мирейн дотронулся до плеча Джерана, и тот вспыхнул, охваченный новым приступом энергии.

— Скажи людям, пусть немного отдохнут. Если кто-то не доверяет своему сенелю или самому себе, пусть скажет честно. Мы должны добраться до Умиджана прежде, чем это сделает та армия. Никто не осмелился признаться в усталости.

Никто не отступил под пристальным взглядом Мирейна, хотя он не смягчал его силу, всматриваясь в напряженные лица. Наконец принц склонил голову и глубоко вздохнул, словно принимая решение. Он медленно поднял руки.

— Наше терпение достигло предела. Но нам придется гнать коней так, как никогда в жизни, причем прямо через вражеские ряды, иначе мы пропали.

Та его рука, на которой не было божественной отметки, указала в сторону сенелей. Даже гордо изогнутая шея Бешеного поникла, хотя он старался не дрогнуть под властным взглядом хозяина; его бока были покрыты потом и пеной, дыхание вырывалось с трудом. А ведь он был лучшим из всех! Мирейн вытянул свою золотую ладонь, чтобы на нее упали солнечные лучи.

— У меня нет силы, чтобы хватило на всех вас, но все, что я имею, я отдам вашим сенелям. Даете мне разрешение на это?

Воины уставились на него, силясь понять его слова. У Вадина было преимущество: он уже видел однажды, что может сделать Мирейн.

— Магия, — громко произнес он, заставляя их очнуться, — Божья сила. Принц просит разрешения наложить чары выносливости на ваших коней.

Один за другим, нерешительно, они наконец согласились. Теперь они принадлежали Мирейну и телом и душой. Воины смотрели на него с благоговением и несомненно с любовью, когда он прикасался рукой к крепким лбам жеребцов, в основном к их рогам, или клал ладонь между глаз кобыл. В измученные тела возвратилась жизнь. Свет зажегся в потухших глазах, ноздри стали раздуваться, пробуя на вкус ветер. В последнюю очередь Мирейн подошел к Бешеному. Тот едва ли нуждался в его прикосновении, чтобы воспрять и начать пританцовывать, топая копытами, однако Мирейн долго стоял, положив обе руки на холку и прижавшись щекой к его спутанной гриве. Внезапно, почти конвульсивно, он обернулся. И не у одного Вадина захватило дух. За такое короткое время лицо Мирейна состарилось на многие годы. Но он взлетел в седло, стройный и прямой как никогда, и Бешеный рванулся вперед.

— За мной! — скомандовал Мирейн.

Они не скрываясь выехали на гребень холма, спустились по склону и оказались прямо перед вражеской армией. То ли потому, что таково было действие силы Мирейна, то ли бунтовщики считали, что их невозможно застигнуть врасплох, но они не двинулись навстречу. Вероятно, солнце било им в глаза и клубы пыли застилали им взор, и они решили, что эти только что прибывшие незнакомцы — новое подкрепление. Не было ни стягов, чтобы заставить их думать по-другому, ни настораживающего блеска оружия. Грязные, в лохмотьях, верхом на покрытых пеной всхрапывающих сенелях, эти чужаки вполне могли оказаться беглецами, ищущими спасения.

С левого фланга между рядами армии и скалой оставался узкий проход, и Мирейн устремился туда, увлекая за собой весь отряд. Вадин услышал окрик, прозвучавший как вопрос или как повеление. Он пригнулся к шее Рами.

— Скачи, — взмолился он. — Длинноухая моя умница, любовь моей жизни, скачи.

Его ослепил блеск оружия. Спина напряглась в судорожной мольбе избежать смертельного удара. Все его существо сконцентрировалось на развевающемся перед ним хвосте Бешеного. Он обязательно вынесет их всех из этого тупика. Он обязательно выведет их к безопасности и дому.

Голосу вторило эхо, рожденное не только воздухом и горными стенами.

— Стоять, я сказал! Под чьим именем вы едете?

— Под своим собственным, — проревел через плечо Мирейн. — А позади вас, на расстоянии дня пути, Моранден из Дола.

Бешеный изменил направление. Рука Мирейна взметнулась, повелевая остальным следовать в прежнем направлении, но его жеребец остановился на расстоянии полета стрелы от командира бунтовщиков, окликнувшего его. Вадин смертельно устал, но все-таки он был еще жив; он понял, что пытается сделать Мирейн, и так испугался, что силы оставили его. Он натянул поводья. Но Рами с ее бархатной мордой, Рами, послушание которой всегда было безупречным, закусила удила и не пожелала свернуть в сторону. Он услышал голос Мирейна, не вполне отчетливый на таком расстоянии. Этот ненормальный рассказывал врагам, где находится Моранден, и сколько у него людей, и что сказали его шпионы; он только не сказал ничего о самом себе. И армия замедлила свой ход, чтобы послушать все это. Ряды смешались. Послышались одобрительные выкрики.

— А ты, — спросил капитан с металлом в голосе, — откуда ты все это знаешь? И почему твои люди… — Он осекся, пришпорил сенеля и подъехал ближе к Бешеному, который отпрыгнул в сторону, опустив рога. — Кто ты такой?

Мирейн рассмеялся, показал ожерелье на своей шее и развернул своего жеребца.

— Я — Мирейн! — выкрикнул он через плечо. — Мирейн, принц Янона!

Казалось, порыв ветра подхватил Бешеного — таким быстрым был его бег. Позади него в беспорядке метались воины. Но некоторые из них оказались быстры и мудры. Что-то пропело в воздухе, нежно, пронзительно, смертельно. Бешеный поравнялся с Рами.

Заржал сенель. И упал перед ними со стрелой в сердце. Рами отклонилась в сторону. Бешеный перепрыгнул через бьющееся тело.

Только теперь бунтовщики пришли в движение. И тут Вадина осенила потрясающая мысль. Если Мирейну удалось удержать бунтовщиков одним лишь голосом, то разве не под силу кому-то удержать их мечом, смешать ряды и выиграть драгоценные минуты? Он потянул за поводья Рами, пытаясь развернуть ее.

Но что-то невидимое стальной хваткой сжало его запястья. Кобыла летела вперед. Глаза Бешеного на короткий миг встретились с глазами Вадина. Обезумев от ярости, беспомощный, словно человек, закованный в цепи, Вадин оглянулся через плечо. Шестеро. Их было всего шестеро. Над павшими сгрудились враги.

Один из шестерых был свободен или освободился по собственному решению, и он украл ту боевую славу, о которой мечтал Вадин. Словно смертоносная молния, он полетел навстречу врагу, распевая какие-то грязные насмешливые куплеты и размахивая сверкающим мечом. Стрелы не могли ранить его. Копья падали вокруг, не задевая. Продолжая петь, он врубился в передние ряды, сминая и убивая людей.

— Мирейн! — кричал Вадин этому непреклонному всаднику. — Мирейн!

Проход перед ними сузился. Без сомнения, это была наконец черная пасть ущелья, а за ним — стены Умиджана, освещенные заходящим солнцем. Позади них армия врага послала вперед своих лучших воинов — отряд конных лучников.

— Вперед! — вскричал Мирейн. — Доверьтесь богу и скачите вперед! Перед нами Умиджан.

Да, словно преддверие самого ада, перед ними лежала черная Горловина, высились черные скалы, вздымался черный замок. А последним отрезком Горловины был Язык — тропа через отвесную стену, ведущая к другой стене, которая падала в пропасть с мерцающей в ее глубине водой. Этот путь, достойный горных орлов, круто обрывался возле мощных ворот. Умиджан действительно был неприступной крепостью: на тропе не могли уместиться даже три человека в ряд, а утес, нависший над тропой, служил фундаментом замковых стен.

Оставайся у Вадина хоть крупица сил в запасе, он расхохотался бы. Он понял, что боги посмеялись над ними. Как бы ужасна ни была вся их скачка, впереди их ждало самое худшее — смертоносный дождь стрел и тропа над пропастью, где один неверный шаг станет причиной их гибели. Он знал, что от каждого шага огромное сердце Рами готово разорваться. Пустота притягивала, она звала их, приглашала соскользнуть с узкой тропы, обещая отдых и покой. Вадин пригнулся к светлой гриве кобылы, напрягаясь, когда напрягалась она, желая, чтобы она побыстрее пробежала этот путь, уверенно и не оступаясь.

— Осталось совсем немного. Чуть-чуть. Вперед, любовь моя. Вперед, к воротам. Вперед!

Она услышала его. Лучники на дороге схватили Виана. Теперь рядом с ним остался лишь Джеран, маленький Туан и Мирейн, скакавший позади всех, не позволяя смерти унести их. Чалая кобыла Туана пошатнулась и упала, перегородив узкий проход. Бешеный отскочил в сторону, промчавшись по самому краю пропасти. Туан закричал, пронзительно, словно ребенок, и взвыл, когда Мирейн подхватил его и перекинул через седло. Жеребец подобрался и бросился прочь от умирающей кобылы. Передовой лучник вонзил шпоры в бока своего сенеля, и его передняя нога опустилась прямо на бьющуюся в агонии кобылу. Сенель мятежника заржал, опрокинулся и медленно сполз в пропасть.

Бешеный перемахнул через выступ скалы. Джеран приотстал, его красивая золотистая кобыла умирала на бегу, а он плакал и ругался и молил ее о прощении, не переставая хлестать ее плетью. Но только Бешеный придал ей сил, боднув кобылу своими острыми рогами и подтолкнув вперед.

Напряжение Вадина достигло предела, теперь он был почти спокоен, за это бесконечное мгновение познав истинное лицо смерти. И тут он увидел стены, и мощеный двор, и толпу людей, и Бешеного, влетающего в ворота вместе с кобылой Джерана. Ворота захлопнулись за ними. Медленно-медленно золотистая кобыла опустилась на камни. Джеран упал рядом и заплакал.

Они победили в этой скачке. Они добрались до Умиджана.

10

Вадин лежал на земле. Было холодно, и он не помнил, как упал. Он заставил себя подняться. Все его тело болело и ныло, и он знал, что, оказавшись на ногах, безусловно сойдет с ума. Но ему необходимо было позаботиться о Рами, иначе она умрет, он должен позаботиться и о Мирейне, иначе его честь оруженосца будет погублена.

Рами занимались те, кто утверждал, что знает, как с ней обращаться. Еще больше людей собралось вокруг кобылы Джерана; несколько добровольцев подошли к Бешеному. Мирейн…

Мирейн стоял в окружении гигантов, глядя прямо в глаза человеку, который был выше Вадина настолько, насколько Вадин был выше Мирейна. Несмотря на то, что тело его было истощено, а разум затуманен, Вадин понял, кто это, благодаря несомненному сходству с Моранденом.

Голос Мирейна звучал ясно, гордо и неукротимо.

— Добрый день, лорд барон, приветствуем вас именем принца Морандена. Он предлагает вам приготовиться к его появлению и требует, чтобы место, где он намерен отдохнуть, было очищено от паразитов.

Вадин с шумом втянул в себя воздух. Люди, стоявшие вокруг, казались столь же пораженными этими словами, как и он сам, а некоторые были так оскорблены, что не могли двинуться. Но барон Устарен взглянул на посланца своего родственника и рассмеялся.

— Что?! А разве мой двоюродный братец не пожелает поохотиться на крыс в часы досуга?

— Только если вы сами намерены войти в число добычи.

Вадин протиснулся к Мирейну. Он не надеялся принести большую пользу свидетели этого разговора держали метательные копья или туго натянутые луки. К тому же жители Умиджана были слишком высоки даже для северян. Вадин казался здесь самым заурядным юнцом, у которого едва хватало сил стоять на ногах, не то чтобы драться.

Ему позволили встать за спиной его господина, что показывало степень их презрения. Мирейн не заметил его. Принц смотрел на барона сверху вниз, и это ему удавалось. Устарен был менее горд, чем Моранден, или же он был хитрее: казалось, он уступил по доброй воле.

— Крысами займутся. Как должен я называть гонца, принесшего мне приказ своего лорда?

— Так, как сам принц Моранден называет меня, — ответил Мирейн. — Посланцем.

— Итак, ваше величество посланец, должен ли я разместить вас среди воинов? Или же мне стоит поступить мудрее и обращаться с вами как с гостем? Или как со жрецом? Или, может быть, как с наследником Янона?

— Где бы меня ни разместили, я останусь самим собой. — Подбородок Мирейна упрямо выпятился. — Господин барон, вам еще предстоит охота на крыс, а мои товарищи нуждаются в отдыхе и уходе. Даете ли вы свое разрешение?

Устарен низко поклонился и сделал знак, который Вадину показался знакомым. Другие повторили этот знак, когда барон заговорил:

— По приказу Сына Солнца все должно быть исполнено. — Его голос превратился в громовой рев. — Хо, Умиджан! Мы идем в бой.

Вадин лежал в кровати, которая казалась ему божественно мягкой, и чувствовал, как болит каждая кость и каждый мускул его тела. Он спал столько, сколько хотел, но его тело не могло вылечиться так быстро. Даже в ушах гулко стучала кровь. Кто-то храпел неподалеку. Очевидно, Джеран и Туан, которые спали в нише для стражи в огромной комнате замка Умиджана. Мирейн, который никогда не храпел, занимал другую половину большой кровати, достаточно крепкой и широкой даже для самого барона Устарена.

Кто-то должен был поместить их в это место, раздеть и вымыть. Вадин вспомнил, как входил сюда, чья это комната, но тут его память обрывалась. Двух солдат внесли, когда они были без сознания. Вадин пришел сам и был этим несказанно горд. Мирейн же не только пришел, но еще и отдал кое-какие приказы. Он сам улегся в кровать, просто ради того, чтобы доказать, что может это сделать.

Ценой некоторого усилия, стоившего ему немалой боли, Вадин приподнялся на локте. Мирейн спал как дитя, лежа на животе и повернув голову к Вадину, а его рука была сжата в кулак. Возможно, будь он моложе, он засунул бы большой палец себе в рот. Но лицо принца вовсе не было детским. Даже во сне его покрывали морщины усталости.

Зубы Вадина судорожно сжались. Мирейн никогда не спал на животе. Он вытягивался на спине или сворачивался в клубок на боку. И не только усталость послужила причиной этой глубокой складки, которая пролегала между его бровями.

Вадин очень осторожно откинул одеяла. Спина Мирейна была чистой, ровной, не пораненной. Никакая стрела его не достала. На нем был килт, безусловно чужой: слишком длинный, он дважды оборачивался вокруг его талии, Вадин, который знал, что Мирейн спит обнаженным, как и любой мужчина в Яноне, насторожился.

Килт, эта трогательная уловка, соскользнул во сне, обнажив то, что его хозяин намеревался скрыть. Вадин чуть не завыл как зверь. Мирейна нельзя было назвать неженкой, и он убедительно доказал это, но ведь ему не приходилось всю жизнь проводить в седле под жалкой защитой килта или боевой туники. А только что ему пришлось участвовать в Величайшей Скачке, длившейся полдня, ночь и еще один почти полный день. И он ни разу, ни на мгновение не показал, что с него заживо сдирают кожу.

Вадину следовало бы догадаться. Он должен был подумать об этом. Он должен был…

— Ерунда, — проснулся Мирейн. Он выглядел не менее изможденным, но его глаза прояснились. — Ты никому об этом не скажешь.

Вадин понял. Дело не в том, что о Мирейне стали бы думать хуже, дело было в его проклятой гордости…

— Да при чем тут это! — огрызнулся Мирейн. — Ты что, не понимаешь? Если узнают, что я ранен, то будут вертеться вокруг нас день и ночь, да еще и часового у двери поставят.

Пожалуй, Мирейн прав. Вадин принялся разматывать килт. Мирейн вспыхнул, но не сделал попытки остановить его.

Все было не настолько плохо, как могло оказаться. Раны выглядели чистыми, хотя смотреть на них было не так уж приятно, и не гноились. Вадин осторожно прикрыл их и встал. Только подойдя к двери, он вдруг понял, что совсем забыл о собственной боли. Он отодвинул засов и крикнул:

— Мазь из красного корня и самые мягкие повязки, какие сможете найти, и что-нибудь поесть. Быстро!

Медленно закрыв дверь, он осторожно двинулся обратно.

Мазь принесли в закрытом горшке, и это, конечно, был красный корень: от него так воняло, что на глаза навернулись слезы. Повязки оказались тонкими и мягкими, еда питательной и горячей, и вдобавок им подали кувшин эля. Было похоже, что здесь их неприятности не ждут. «Интересно, — молниеносно пронеслось в голове Вадина, — это ради Мирейна или ради Морандена?» Он запер дверь перед любопытными лицами и пошел к Мирейну.

Принц сидел, и это вызвало у Вадина восхищение и одновременно ужас.

— Ложись сейчас же, — приказал он Мирейну.

Непостижимо, но тот повиновался. Снова оказавшись на животе, он издал слабый вздох и закрыл глаза. Глаза Вадина были широко раскрыты и горели сухим огнем. Он вспомнил свою мать в день, когда пестрый жеребец пронзил рогами его отца: вероятно, он выглядел так же, как она тогда. Вадин был напряжен и очень разгневан. Гневом насыщенный голос заставлял слова звучать жестоко.

— Крепись. Почувствуешь сильное жжение.

Руки Вадина оказались нежными. Мирейн лежал спокойно, стойко перенося боль. Конечно, он жил с огнем в руке, по сравнению с которым все это было лишь теплым дуновением. Однако не только боль причиняла ему мучения, но и чувство стыда. Вадин сказал:

— Теперь ты стал посвященным. Ты обагрил кровью свое седло, и тебя помазали красным корнем.

— Что заставляет тебя думать, будто я нуждаюсь в утешении?

— Значит, ты не нуждаешься? — сказал Вадин, начиная медленно накладывать повязки, покрытые мазью. — Значит, ты огрызаешься просто потому, что это тебя забавляет? А ты знаешь, каким образом я обзавелся такой дубленой шкурой? Днем — сидя в седле, а ночью — лежа с красным корнем, прожигающим до костей, и с полудюжиной повязок, намотанных на меня как штаны.

— Лучше бы ты надел штаны с самого начала и избежал такого страдания.

— Это было бы слишком легким решением. Ты сам не принял бы его.

Мирейн поднялся, чтобы Вадин мог наконец закончить свою работу. Он двигался осторожно и выглядел таким же угрюмым, как его дед.

— Легкость. Вот в этом-то и дело. От слова «штаны» так и несет легкостью, удобством и южной изнеженностью. Я не могу надеть их здесь, потому что тогда меня не будут считать ни мужчиной, ни принцем. Хватит и того, что я брею бороду, это и так причина скандалов, но это еще можно терпеть. Пусть мои раны неудобны, пусть это больно, пусть я пролил кровь. Мужчины в Яноне с радостью пожертвуют своими бородами ради моды или хвастовства, но они скорее умрут, чем сунут ноги в штаны.

— И я скорее умру, чем сделаю это. — Вадин наложил последнюю повязку, но все еще оставался на коленях. Было так странно смотреть на Мирейна снизу вверх и понимать, что колдовство тут ни при чем. Он уселся на пятки. — Мне удобно в килте, и я не собираюсь прибегать к помощи бритвы.

— Да ты философ! — Мирейн улыбнулся так внезапно, что Вадин моргнул, а палец принца скользнул по щеке оруженосца. Это движение было слишком коротким, чтобы счесть его оскорблением и чтобы сойти за проявление ласки. — А еще ты намного красивее меня и слепо отказываешься воспринимать очевидные факты. Ведь не только твой чудесный характер привлекает твою Лиди.

— Конечно, нет. Она любит мою чистую медь и серебро, случайно попавшее ко мне в карман.

— Не говоря уже о твоей великолепной улыбке. И об этой ямочке на подбородке… ой!

Вадин сцепил руки, еле удержавшись от того, чтобы не ударить принца.

— Тебе лучше одеться, мой господин, — сказал он. — Пока остальные не проснулись и не увидели.

— Они не увидят.

Но Мирейн все же отправился за одеждой и нашел тунику, которая выглядела на нем скорее как длинное платье, и Вадин почувствовал, что снова овладел собой. Когда принц взялся за еду, Вадин оказался в состоянии последовать его примеру, удерживаясь от сердитых взглядов. Иногда ему даже удавалось выдавить улыбку, хотя и несколько напоминающую оскал.

Когда наконец прибыл Моранден, Мирейн встретил его в своем собственном килте и плаще, уже вычищенных и зашитых. Сопровождали старшего принца его родственники из Умиджана, и на копье каждого из воинов красовалась отрубленная голова бунтовщика. Отрубленные головы были и на копьях воинов Янона, которые с песнями подходили к крепости.

Женщины Умиджана затянули протяжную песнь: в ней слышался восторг победы и плач по погибшим. Среди всеобщей суматохи одиноко стояли Мирейн и три его спутника, оставшиеся в живых. Вокруг них словно сгустилась тишина, в которой прозвучал уже знакомый Вадину щелчок пальцев. Он снова подумал, что где-то встречал этот знак, но у него опять не хватило времени, чтобы вспомнить. Все направлялись к Мирейну; Моранден шел впереди, отдав поводья первому попавшемуся слуге, и смотрел в лицо сына своей сестры. Радость победы переполняла его, делая великодушным; он обнял своего соперника, и Мирейн улыбнулся в ответ, словно они всегда были лучшими друзьями. Вадин не мог понять, почему ему совсем не хочется присоединять свой голос к восторженному гулу, поднявшемуся в этот момент. Воины звенели копьями о щиты, выкрикивая:

— Мирейн! Моранден! Моранден! Мирейн!

Когда наконец установилось некое подобие тишины, Моранден сказал:

— Хорошо сработано, родственник. Великолепно. Если бы ты не был рыцарем Хан-Гилена, я сделал бы тебя рыцарем Янона.

Мирейн улыбнулся, глядя в радостное и величественное лицо, такое любезное сейчас, и со всей учтивостью ответил:

— Я воспринимаю твои слова так, словно они правда, дядюшка.

Моранден рассмеялся и хлопнул его по спине, чуть не сбив с ног, а затем обратился к барону:

— Полагаю, ты устроил моего родственника и ухаживал за ним так, как он того заслуживает. Ведь он ни больше ни меньше как наследник Янона.

— Я уступил ему собственную комнату, — сказал Устарен, — и отдал в его распоряжение собственных рабов.

— Которыми, — вставил Мирейн, — я вполне доволен.

Ну что за праздник любви! Вадин почувствовал тошноту. К счастью, долго это не продолжалось: необходимо было позаботиться о раненых, распорядиться трофеями и улечься в постель с женщинами в соответствии с триумфальным ритуалом. Мирейну предложили отдых со всем положенным лечением последствий недавней скачки. Хотя никто не узнал правды и ни о чем не догадался (при ходьбе он не хромал, а два дня, проведенные без седла, разгладили морщины усталости на его лице), его баловали и нежили словно принцессу, и он ничего не мог с этим поделать. Однако он покинул внутренний двор замка с большой охотой.

Джеран отправился навестить свою кобылу, жизнь которой, по-видимому, была вне опасности благодаря помощи Мирейна. Туан следовал за ним, поглядывая на сеновал и на одну из служанок. Мирейн тащился на некотором расстоянии за ними.

Бешеного поместили в отдельное стойло. Он стерпел прикосновение к себе чужих рук, решив, что это делается только для его пользы, но с присутствием другого жеребца, который вел себя здесь как король, не смирился. Величественный молодой гнедой сенель получил ужасные раны, хотя Бешеный воздержался от того, чтобы забить его насмерть. Вадин подозревал, что дело здесь в презрении. Черный демон, казалось, был весьма доволен своей ссылкой: рядом находилась Рами, а золотистая кобыла Джерана медленно возвращалась к жизни, и глаза ее снова блестели. Покоряясь повелительному взгляду принца, Бешеный благосклонно принял лакомства, припасенные для него Мирейном, и фыркнул, когда Вадин заметил:

— Можно подумать, ему пришлось участвовать в чем-то не страшнее парада. На нем даже царапины нет.

Мирейн ласково погладил голову Рами. Брешь в стене, через которую просунулась ее морда, образовалась здесь одновременно с появлением Бешеного.

— На этой красавице тоже, — сказал принц. — Она уже разленилась.

— Можешь поговорить с ней, — угрюмо произнес Вадин.

— Сенели не пользуются словами. — Мирейн осмотрел копыто Бешеного, осторожно наклонившись над ним, и как будто разговаривал с сенелем: — Я для Рами — великий господин, который сияет в ночи, повелитель магии. Я могу разговаривать с ней и понимать то, что она хочет мне поведать, и, быть может, она хорошо думает обо мне. Но тебя единственного она любит.

Вадин едва расслышал все это. Слова были только словами, звуком, затуманивающим мысли, память же нанесла ему удар такой силы, что он чуть не упал. Люди в Хан-Яноне, уроженцы Окраин, тайные знаки и щелчок пальцев, который раздавался везде, где появлялся Мирейн.

— Знак, — произнес Вадин. — Знак, который они подают друг другу так, чтобы ты не видел. Это Великий Знак против принца демонов.

— Знаю, — спокойно сказал Мирейн, выпуская из рук копыто и разглаживая запутавшуюся прядь в черной гриве.

— Знаешь? — Вадин с трудом удержался, чтобы не закричать, и перешел на шепот. — Ты знаешь, что это значит? Здесь владения богини. Аварьян здесь такой же враг, каким богиня стала в Хан-Гилене и каким король хочет сделать ее в Хан-Яноне. Враг. Противник. Обжигающий дьявол. И они знают, что ты его сын. Любой человек в Умиджане может убить тебя, и все признают его святым.

— Но пока никто не пытался. Никто не пытался сделать это, когда мы были здесь одни, без всякой защиты. Теперь появился Моранден, а из Дола идет его армия.

— Откуда ты знаешь, что Моранден не станет подстрекателем твоего убийства? Он отправил тебя сюда. Может быть, это отлично подстроенная ловушка?

— Значит, теперь ты против него?

Желчь горьким комом подкатила к горлу Вадина. Он сглотнул.

— Нет, это не так. Только теперь мне стало ясно, что бы я сделал, будь я на месте Морандена, среди своих вассалов. Я бросил бы тебе вызов и убил бы тебя, а потом позаботился о том, чтобы правда никогда не вышла наружу.

— И тем не менее, — сказал Мирейн, — ты кое о чем забыл. Армия уже научилась хорошо ко мне относиться.

— От этого очень легко разучиться. — Вадин схватил его за руку. — Давай сбежим. Прямо сейчас.

Мирейн перевел взгляд с его руки на лицо и холодно приподнял бровь.

— Ты неожиданно стал трусом?

— Я не привык медлить возле ловушки.

Свободная рука Мирейна медленно приподнялась в знак несогласия.

— Нет, Вадин. Немало всякого случилось из-за моей гордости, но сейчас я не могу убежать. Эта игра слишком хорошо началась. И я должен доиграть ее до конца.

— Даже если ты погибнешь?

— Я или Моранден.

— Или вы оба. — Вадин отпустил его. — И что я спорю с тобой? Сама Имин не смогла бы убедить тебя. Ты всегда все делал по-своему. Давай. Убивай себя. Будешь себе спокойно лежать мертвым и не увидишь, что будет дальше.

Это больно кольнуло Мирейна, но укол был недостаточно силен.

— Если такова воля бога, то пусть так и будет. Но я сделаю все что смогу, чтобы предупредить это. Ты доволен?

Ничего другого не оставалось. Мирейн не согласится.

Парадный зал барона Устарена отличался пышным убранством. Его рыцари обедали на белом дереве, капитаны — на бронзе, а сам он и наиболее знатные гости пользовались тарелками и кубками из чеканного серебра.

Здесь, как и в любом другом месте Окраин, женщины не разделяли трапезу с мужчинами, но дворянам прислуживали девушки с потупленными взглядами, одетые в скромные платья с покрывалами. «Нескольких, — подумал Вадин, можно было бы назвать хорошенькими». Та, которая сновала вокруг Мирейна, безусловно была смазливой — ласковые черные глаза и гибкое тело, вот только она оказалась даже выше Вадина, так что рядом с Мирейном выглядела просто великаншей. Вадин ненавязчиво попытался заглянуть под ее покрывало, чтобы узнать, так ли прекрасно ее лицо, как глаза.

Мирейн тоже разглядывал ее с настойчивостью, которая уже начинала граничить с оскорблением. Но все же он не переступил эту границу. Устарен положил тяжелую руку на его плечо и осклабился.

— Дочь моей сестры, — сказал он, кивая головой в сторону девушки. Нравится?

Мирейн подбирал ответные слова с явной осторожностью.

— Она очень красива и хорошо мне прислуживает. Она делает честь вашему дому.

— Не сделает ли она честь вашему дому, принц Я нона?

Девушка застыла, словно загнанная охотниками лань. Страх ее был вполне осязаем. Его почувствовали и барон, и Моранден, который смотрел, слушал и не произносил ни слова, и Мирейн. Мирейн сильнее других чувствовал этот страх, смешанный с зачарованностью и странно-беспомощным и пронзительным сожалением.

— Я слишком молод, — ответил Мирейн, — чтобы думать о подобных вещах.

Устарен рассмеялся, издав радостный рев.

— Слишком молод для этого, принц? Может быть, ростом ты и напоминаешь ребенка, однако легенды приписывают тебе возраст мужчины. Неужели они просто лгут?

Весь зал молниеносно затих. Туан с Джераном находились далеко, так же как и остальные воины, доказавшие свою верность Мирейну. Вадин не мог их отыскать. Каждый, чье лицо он узнавал, был солдатом Морандена, все они смотрели на Мирейна напряженно и с ощутимой враждебностью.

Старая и действенная тактика. Отделить врага от его союзников, окружить и победить.

Кубок Мирейна был полон крепкого сладкого вина. Он поднял его и выпил, салютуя Устарену.

— Мужчина есть мужчина, какого бы роста он ни был.

— Или даже если он полубог, — не унимался Устарен. — Скажи мне, бог приходил к твоей матери как мужчина? А может быть, как дух, в виде золотого ливня или теплого дождя? Как бог овладел своей невестой?

Глаза Мирейна сверкнули, но голос прозвучал ровно.

— Все, что произошло, навсегда останется между нею и богом.

— Как бы он ни пришел, — сказал, ничуть не смутившись, Устарен, — он оставил тебе свою метку. По крайней мере так говорят.

Мирейн стиснул свою золотую руку в кулак.

— С его стороны было очень милостиво оставить мне доказательство нашего родства.

— Позволено ли простым смертным взглянуть на него?

Напряжение в зале возросло до такой степени, что стало почти видимым. Мысли Вадина метались. Он сделал попытку заговорить.

— Метку! — кричал какой-то человек. — Покажи нам метку!

Неожиданно Мирейн поднялся, чуть не опрокинув свой стул. Один или двое пирующих рассмеялись, думая, что он перебрал. Мирейн выбросил вверх кулак.

— Да, отец пометил меня. Он поставил клеймо, чтобы все могли его видеть. Смотрите!

Золотым пламенем зажглась его ладонь. Кто-то вскрикнул.

Вадин почувствовал, что позади него притаилась опасность. Он напрягся для прыжка, но было слишком поздно. Сильные руки схватили его и потащили назад.

Черное лезвие рассекло воздух около груди Мирейна. Девушка, прислуживавшая ему, кружилась, широко открыв застывшие глаза.

Моранден вскочил на ноги. Воины Умиджана сгрудились вокруг него. Двое держали сопротивлявшегося изо всех сил Вадина. Но Мирейн был свободен. Люди в зале отступили назад, убрав столы. Вокруг центрального очага образовалось свободное пространство, и люди по его краям стояли в строгом ритуальном порядке: мужчины — снаружи, женщины — внутри круга, а в самом его центре находились Мирейн и родственница барона. Она отбросила покрывало и оказалась еще более красивой, чем предполагал Вадин. И гораздо более опасной. В каждой руке она держала по кинжалу: один был черным и прямым, другой — бронзово-коричневым, с изогнутым лезвием. Она двигалась медленно, легко, словно в танце, постепенно приближаясь к своей цели.

Вадин укусил державшую его руку. Ее владелец почти бессознательно ударил его, но не выпустил. Пока Вадин собирался с силами, чтобы возобновить борьбу, Моранден выкрикнул яростно и грубо:

— Нет! Я запрещаю!

Ему ответил Мирейн, сбросивший свои парадные одежды и ни разу не сбившийся с такта в этом смертельном танце. Голос его был пугающе мягок:

— Оставь это, родственник. Либо я умру, и ты получишь все, о чем так страстно мечтал, либо я останусь жив, и тогда мы встретимся с тобой в честной битве. Как ты можешь проиграть? — Он ослепительно улыбнулся. — А я проигрывать не намерен.

Черной молнией блеснул кинжал. Мирейн увернулся в танце. Девушка улыбнулась.

— О великодушный, — почти пропела она. — О храбрый мальчик, ты пришел сюда, чтобы драться в войне, затеянной из-за тебя. Как жаль, что ты должен умереть. Ты так молод.

— Черное лезвие, — хрипло произнес Моранден, перекрывая затихающее эхо ее слов, — черное лезвие отравлено. Другое предназначено для твоего сердца. После того как ты расстанешься со своим мужеством.

— Нежный яд, — сказала она. — Он заставляет жертву мечтать о том, чтобы лечь и любить меня. Ты сделаешь это? Ты возлюбленный богини, и ты так прекрасен.

— И так любим ее врагами.

Мирейн поклонился Морандену, который не мог или не хотел помочь ему, но выполнил требования чести. Он двигался шаг в шаг с женщиной, повторяя ее движения и сохраняя дистанцию, которую она никак не могла сократить.

Сначала Вадин думал, что слух изменяет ему. В зале, где ярко горел огонь, было так тихо, как будто в него не набилось почти полтысячи человек, следящих за тем, как два безумных создания скользят друг за другом. Но вот в эту невообразимую тишину вплелась медленная нежная музыка. Темнота, пронизанная золотом. Голос, одновременно глубокий и ясный. Это Мирейн начал петь.

Женщина… нет, жрица, приверженка богини, никем другим она и не могла быть, — жрица прыгнула, словно когти выставив вперед бронзу и черную сталь. Пение оборвалось. Зазвучало вновь. Теперь оно слышалось отчетливо, но слова были странными. Казалось, в них нет никакого смысла или по крайней мере смысл этот выходил за рамки человеческого понимания.

Чья-то могучая фигура ворвалась в круг — Устарен с напряженным лицом, с застывшими глазами, во власти чар. Мирейн исчез как тень. Жрица обернулась, и кинжалы сверкнули в ее руках. Черный клинок ударил первым. Барон стремительно налетел прямо на отравленное лезвие. Медленно, издав звук не более громкий, чем вздох, он опустился на пол. Жрица звонко и дико расхохоталась.

— Кровь! Кровь во имя богини!

Мирейн набросился на нее, быстрый и ловкий как кошка. Черный кинжал глубоко вонзился в сердце Устарена. Бронзовый сверкнул так близко от щеки Мирейна, что коснулся ее подобно бритве. Принц резко и яростно рассмеялся. Его золотая рука сжалась вокруг запястья жрицы, и она взвыла от боли.

Нож упал, она тоже. Отпустив жрицу, Мирейн подхватил кинжал и обернулся. Пламя взметнулось к кровле и рассыпалось на тысячи тлеющих угольков. Он прошел прямо по ним. Через них. Стоявшие в круге расступились, в ужасе отпрянув под его взглядом, охватившим их посеревшие лица. Божественная сила наполняла его глаза, пламенела в них, поглощала их.

— Глупцы, — произнес он с ужасающей мягкостью. — Храбрые, безрассудные, вероломные глупцы.

— Адское отродье! — взвыл самый смелый или самый безумный. Это могла быть женщина. Это мог быть мужчина, визжащий от страха.

Мирейн не ответил. Он остановился перед братом своей матери и сказал:

— Я запомню, что ты помог мне. Запомнишь ли ты, что я ниспослал смерть на главного бунтовщика, зачинщика беспорядков на Окраинах, вождя племен? Он мог бы поймать в ловушку нас обоих: меня — убить, а тебя — сделать своей марионеткой. Я оставляю тебе его владения и его людей. — Он швырнул к ногам Морандена кинжал, звякнувший в тишине. — Делай с ними все что хочешь, лорд Западных Окраин. Мой отец призывает меня в другие края.

11

С тех пор как Мирейн уехал, король снова стал выходить на зубчатую стену, только теперь он смотрел не на юг, а на запад. Имин обычно сопровождала его в эти часы ожидания. Спокойная и молчаливая, она смотрела на него так же часто, как и в сторону горизонта. Он стар, думала она. Он всегда был старым, но все же крепким, словно старое дерево. Теперь он стал совсем хрупким. Когда ветер приносил обжигающе холодный воздух с гор, король дрожал, кутаясь в плащ; когда палило солнце, он ежился под его лучами.

На четвертый день убывания Ясной Луны и на двадцатый со времени отъезда Мирейна солнце скрылось за тяжелой пеленой облаков. Мелкий серый дождик сделал стены замка серыми, но король не уходил. Даже Имин не удавалось отговорить его. Он стоял, не скрываясь под навесом, который соорудили для него слуги, и струи дождя заливали ему лицо, а ветер развевал волосы. Дрожь то и дело сотрясала его, несмотря на богатый и теплый плащ из расшитой кожи, подбитый овчиной.

Те, кто приезжал и уезжал по делам королевства, — ибо король правил со стены так же уверенно, как и сидя на троне, — переглядывались друг с другом, делая знаки, которых, по их мнению, он не замечал. Очевидно, он окончательно впал в детство.

Король не снисходил до всего этого, а Имин, потерпев неудачу и не уговорив его покинуть бойницы, заставила себя успокоиться. Иногда она пела в одиночестве старые песни и новые, песни о дожде и гимны Солнцу.

Внезапно она замолчала. Король напрягся и шагнул навстречу яростному порыву ветра.

Дол Янона был окутан легким туманом. В этом тумане двигались тени, то полностью скрытые, то ясно различимые: крестьяне, посланные по поручениям, не терпевшим отлагательства до того, как распогодится; путешественники, бредущие к теплу и уюту замка; гонец с почтой; женский паланкин.

На этот раз появилась кавалькада из четырех всадников, не отличимых друг от друга в струях дождя. Никакой флаг не реял над ними, а эмблемы, если они и были, оказались скрыты под темными плащами. Сенели путников двигались еще достаточно проворно, но шеи их уже согнулись от усталости.

Передний сенель вороной масти, лоснящийся под дождем, единственный, бежал легко и свободно. Без узды.

Король уже был на ступенях лестницы, ведущей к воротам.

Кованые копыта прозвенели под сводами изогнутой арки. Один за другим всадники устало спешились, чтобы почтительно приветствовать короля. Он не обратил на них внимания. Мирейн медленнее других слез со спины Бешеного, хотя он казался не таким утомленным, как остальные. Он даже улыбался, подходя к ожидающему его с распростертыми объятиями деду. Когда король разжал руки, принц отстранился со словами:

— Почему ты такой же мокрый, как я? Дедушка, ты поджидал меня?

— Да. — Король протянул руки, чтобы снова коснуться внука. — А где Моранден?

Лицо Мирейна не изменилось.

— Он приедет после. Ему нужно еще кое-что уладить.

— Все эта война?

— Война окончена. — Мирейн вздрогнул и чихнул. — Дедушка, ты разрешишь отпустить моих спутников?

Если король и ощутил в его ответе уклончивость, он понял его правоту.

— Иди и ты. Мы поговорим, когда ты обсохнешь и отдохнешь.

* * *

В очаге королевской спальни пылал огонь, на нем грелось терпкое вино со специями; напротив огня сидел король, а рядом с ним на табурете расположилась Имин. Мирейн молча сел возле них и принял кубок из рук певицы. Он искупался; его чистые волосы были распущены и сохли, а тело облачилось в длинный мягкий халат. Его лицо в отблесках пламени было неподвижным, как маска, губы сурово сжаты.

Король шевельнулся.

— Расскажи, — просто попросил он.

Мирейн долго молчал, не отрывая взгляда от кубка с нетронутым вином. Наконец он произнес:

— Война окончена. В конце концов, это была не совсем война. Все это было хитрым обманом. Устарен из Умиджана играл в нем не последнюю роль. Он мертв. Я здесь. Моранден вернется, когда утвердит свое владычество.

Снова воцарилась тишина. Мирейн не проявлял ни малейшего желания продолжать, и король сказал:

— Ты рано оставил его и поехал почти один. Почему?

— Там мне нечего было делать.

— Ты мог бы остаться и править от моего имени. Ты мой наследник и будешь королем.

— Властелин Западных Окраин — Моранден.

Король долго и пристально смотрел на него.

— Может быть, ты сбежал?

Поникшая голова Мирейна вскинулась.

— Ты упрекаешь меня в трусости?

— Я сказал только то, что скажут другие. Ты готов защищаться?

— В той части Янона, — сказал Мирейн, — мое происхождение не может быть предметом гордости. Поскольку война, в которой я сражался, окончена, я счел более разумным вернуться сюда.

— Как умер Устарен?

Если этот вопрос был задан в надежде что Мирейн потеряет бдительность, то король просчитался.

— Он пал от руки своей родственницы, жрицы богини. Она просто спятила. Но целилась она, — добавил юноша, — в меня.

Лицо короля стало строгим.

— И никто не попытался защитить тебя?

— Мой дядя пытался, мой оруженосец тоже. Но им помешали. Устарен погиб. Я остался жив.

— И ты уехал.

— Прежде чем из-за меня погибнут другие. Пока еще не время объяснять жителям Окраин их религиозные заблуждения.

Король склонил голову, словно внезапно почувствовал, что не в силах удерживать ее тяжесть. В глазах его стоял ужас — видение мертвого Мирейна с черным клинком в сердце.

Мирейн встал напротив него на колени и положил ладони на колени старика.

— Дедушка, — произнес он настойчиво. — Я жив и здоров. Смотри, я здесь, живой и не раненый. Я не мог бы умереть и оставить тебя одного. Клянусь рукой моего отца.

— Рукой твоего отца. — Король поднял руку Мирейна, прикоснулся пальцем к золотому солнцу и коротко, болезненно улыбнулся. — Отправляйся в кровать, дитя мое. Похоже, ты нуждаешься в отдыхе.

Мирейн помедлил, затем встал и поцеловал короля в лоб.

— Спокойной ночи, дедушка.

— Спокойной ночи, — ответил тот почти неслышно.

Имин осторожно прикрыла за собой дверь. Спальня была слабо освещена, огонек ночника мерцал в потоках воздуха, отбрасывая на стены танцующие тени. Страж, парень из Имехена, встал на ее пути, выбравшись из своей ниши, глаза его сверкали, а весь облик был воплощением тревоги. Она пропела Слово, и он медленно отступил.

Мирейн лежал в постели, но не спал. Он не шевельнулся, когда Имин подошла к нему. Он даже не взглянул на нее. Ожерелье он снял и выглядел без него необычно: казался очень молодым и совсем беззащитным.

Но она знала, что это иллюзия. Даже в моменты сильнейшего упадка Мирейн не ослаблял своей защиты. Ему нужно было только поднять руку.

Он заговорил тихо, холодно, неприветливо:

— Ты обладаешь великим мастерством обращаться с Голосом.

— Иначе я не пела бы для короля.

Тогда он перевел на нее взгляд. Возможно, это его развлекало. И совершенно определенно что-то не давало ему покоя.

— Я не могу позволить себе настолько очароваться, — сказал он. — Даже когда я очень хочу этого.

Женщина присела на кровать рядом с ним.

— Ты уже испытал это?

— Мое посвящение в жрецы было… затруднительно. Один из жрецов, молодой, сильный и нетерпеливый, предложил мериться силами. — Мирейн помолчал. Внезапный мрак в его глазах сменился нахлынувшим светом. — Он выжил. Излечился, после хорошего ухода.

— А ты завоевал свое ожерелье.

— Жрецы Аварьяна не могли отказать в нем его сыну. Даже если он не хотел подчиниться этой последней крупице его воли. Даже если он принес дыхание смерти. Даже если он не мог обуздать силу, которая таила в себе смертельную опасность для всех них.

— Может быть, — сказала Имин, — сила имеет свои собственные законы, и твоя душа знает их лучше, чем разум. Ритуал с ожерельем был придуман для простых смертных, чтобы научить их покорности перед могуществом бога. А тебе, как его сыну, всего этого не требуется.

— Мне это требуется как никому другому.

Он был совершенно спокоен, но Имин начала понимать его. Этот мрак был гневом, и болью, и ненавистью к себе. А свет — пламенем Солнца, отчаянно стремившимся вырваться на свободу.

— Скажи мне, — попросила она нежно, но твердо. — Скажи мне то, что ты скрываешь от короля.

Глаза Мирейна померкли.

— Что мне скрывать?

Внезапно ее терпению пришел конец.

— Мы что, должны играть тут в «веришь — не веришь» словно дети? Король мирится с этим, желая облегчить твою боль. Я же не такая стеснительная. Ты оставил Умиджан, потому что Моранден пытался убить тебя. Так или нет?

— Нет. Не Моранден, а Устарен посредством своей родственницы, жрицы Темной богини. Моранден старался как мог помочь мне.

— Но этого было недостаточно.

— И все же больше, чем ему было необходимо.

— И это уязвляет тебя.

Внезапно Мирейн перекатился на живот. Покрывало соскользнуло; он не сделал усилия поправить его. Имин с удовольствием смотрела на его изящное тело с гладкой кожей. Увидев зажившие шрамы, она поняла, откуда они взялись, и не устояла перед искушением погладить легкой рукой его спину. Он вздрогнул, но голос его зазвучал ровно и уверенно.

— Это радует меня. Моранден мог бы замыслить предательство, мог бы бросить мне вызов. Но когда дело дошло до края, он пришел мне на помощь. Он может стать моим союзником.

— Но тогда почему ты покинул его? Почему ты не остался и не воспользовался этим преимуществом? Теперь он находится на Окраинах, среди своего собственного народа. Он забудет о союзе и будет помнить только о вражде, он добьется того, что его люди восстанут против тебя. Почему ты позволил ему предать тебя?

Мирейн молниеносным движением повернулся, привстал и схватил ее за руку так, что она не могла высвободиться. Имин встретилась с его диким темным взглядом. Ноздри его раздувались, губы искривились.

— Я ничего ему не позволял. Мне нечего было сказать по этому поводу. Меня предали, и эта сила явилась и сделала все так, как хотела. Она заманила Устарена на смерть. Она низвергла жрицу. Она швырнула Окраины в лицо Морандену, а меня отправила назад в эту мою конуру, где меня ждали спасение, тепло и полная безопасность. — Так же внезапно Мирейн отпустил ее руку, охваченный яростью и отчаянием. — Все это сделала сила, и теперь она спит. А я остался наедине с тем, что натворил. Убийство, безумие, трусость…

— И мудрость, — перебила она его. — Да, мудрость. До этого я была не права; я просто не думала, что говорю. Конечно, раз твоя сила истощилась, лучшим выходом был отъезд, да и Моранден сейчас не восстанет против тебя. Он не восстанет. Он бросит тебе открытый вызов перед всем Яноном. Твоя сила многое знает, раз она направила тебя обратно к нам.

— Моя сила сделала намного больше, чем просто защитила меня. Она убивала. А я… я ликовал. Я дал богине крови, и бог запылал во мне, и это было слаще вина, слаще меда, слаще даже, чем желание. — Его голос дрогнул на последнем слове; он свернулся калачиком, спрятав лицо в прядях распущенных волос, — И я хотел бы знать, певица, не являются ли все эти клятвы страшной ошибкой? Может быть, если бы… я… — Он рассмеялся. — Может быть, все очень просто и мне только нужно сделать то, что делает любой человек, когда чувствует в себе необходимость этого. Сила увидит, как это сладко, и забудет об удовольствии убивать.

Ее глупый мозг пожелал узнать, не выпил ли он чересчур много вина. Но ее обоняние не могло уловить никакого запаха, кроме его собственного слабого, но отчетливого запаха мужчины: ее глаза видели, что взгляд его ясен, разве что чуть тревожен; ее сердце поняло, что он просто был самим собой. Рожденный от бога, зажженный от его пламени, отягощенный бременем судьбы и вынужденный следовать ей, Мирейн тем не менее оставался человеком — очень юным, почти мальчиком, но его заботы могли бы свалить с ног и зрелого мужчину.

Она почувствовала, что он проник в ее разум, углубился в него, пустился по извилистым тропкам се мыслей. Его лицо выдавало яростный протест против жалости. Имин не чувствовала ничего похожего. Она наблюдала, как он начинает сердиться, как понимает, насколько это смешно, и как пытается скрыть веселье. Теперь он выглядел на свой истинный возраст.

Прежде чем он успел рассмеяться, она помешала ему, приложив руку к его губам. Они были очень теплые.

Имин осторожно отступила назад. Теперь его глаза снова принадлежали ему. Печаль и вина еще жили в них, гнев еще вернется, но великая буря миновала. Теперь он смотрел на нее, и для жреца Солнца, воспитанного в Хан-Гилене, взгляд его был на удивление бесстыден. Он даже не пытался скрыть возбуждения.

— Тебе лучше уйти, — сказал он твердо, и его голос сорвался лишь на ничтожную долю.

Имин не двинулась с места.

— Не хочешь ли, чтобы я спела тебе на ночь?

Он застыл, уязвленный.

— Я что, похож на ребенка?

— Ты очень похож на мужчину, принесшего клятву, от которой его могут освободить только смерть или трон; на мужчину, который совершил подвиги, достойные песни, и пострадал, совершая их, и начал творить мир. Ты будущий король, а я королевская певица. Я могу петь для тебя?

Мгновение пролетело, вспышка опасности померкла. Мирейн вытянулся на боку и укрылся, но не торопливо, не так, словно хотел что-либо скрыть. После этого он улыбнулся нежнейшей на свете улыбкой, и Имин была готова убить его, потому что теперь, когда он совладал с собой, он отнимал у нее всю ее возвышенную отстраненность. И сам не знал, что сделал.

— Пой для меня, — сказал он по-детски простодушно.

Она глубоко вздохнула и повиновалась.

12

Когда Вадин очнулся от сновидений о песнях и магии, он сам чуть не запел. Мирейн уже встал и мылся, стараясь не рычать на слуг. Когда Вадин вошел в ванную комнату, Мирейн встретил своего оруженосца сверкающим взглядом и почти болезненной улыбкой — так долго оставался он наедине со своим гневом и со своим богом.

— Заходи, — сказал он, — и скажи этим хлопотунам, чтобы порхали где-нибудь в другом месте.

Никто не обиделся и даже не смутился. Слуги сияли от радости, потому что их молодой господин вернулся и потому что теперь возобновятся их ежедневные сражения, которые неизменно заканчивались одним и тем же. Он вымылся, оделся и поел сам, но зато они принесли ему воды и поставили плошку с мыльной пеной так, чтобы он без труда мог до нее дотянуться, они держали перед ним полотенца, готовили платье и прислуживали ему за столом. По мнению Вадина, они почти выиграли эту битву.

Как обычно, Мирейн разделил ванну и завтрак с Вадином. Как обычно, Вадин сопротивлялся до последнего. Все было совершенно как всегда. После стольких дней, проведенных в седле, и ночей в палатке, когда слово произносилось только в случае крайней необходимости, все это было сладчайшим чудом.

И тем не менее Вадин не был удивлен, когда знакомый роковой взгляд вернулся. В нем стало меньше явного безумия, чем прежде, и длился он недолго. Однако достаточно долго, чтобы Мирейн успел оглядеть Вадина сверху донизу. Он облизал губы и сказал:

— Надевай все свои серьги. И медное ожерелье. И браслеты, и праздничный пояс.

Брови Вадина взлетели вверх.

— Куда ты меня отправляешь? Торговать своим телом?

Улыбка тронула уголки губ Мирейна.

— Можно сказать и так. Я хочу, чтобы ты выглядел как лорд, каковым ты и являешься.

— Тогда мне лучше снять твою форму, мой господин.

— Нет, — последовал решительный отказ. — Джаян, Аширай, забирайте вашу жертву. Это мой оруженосец. А еще он наследник Гейтана. Сделайте из него воплощение и того и другого.

Молодой слуга и старик, свободный асаннанин и пленник с востока, обрушили на Вадина свои заботы с нескрываемым удовольствием. Он вытерпел это даже с большей снисходительностью, чем Мирейн, хотя и не торопился этим гордиться. Это возбуждало тревогу. Выражение лица Мирейна предвещало кое-кому неприятности, и Вадин не осмеливался думать, кому именно.

Слуги расплели косички Вадина, причесали его волосы и снова заплели; только теперь это была прическа не оруженосца, а настоящего лорда. Они подстригли его растрепанную бороду и украсили ее медью, довели до совершенства его платье, и наконец Вадин стал выглядеть так, как требовал Мирейн. Они даже сделали то, на что он решался лишь в самые большие праздники: начертили ему между бровей знак его дома — красного льва, застывшего в прыжке к восходящей луне. Когда Вадина подвели к высокому зеркалу, оттуда на него глянул какой-то незнакомец. Довольно красивый молодой человек, если уж быть правдивым, и похожий на лорда в этом пышном наряде.

Принц королевской крови подошел и встал рядом. От этого Вадин более чем когда-либо стал выглядеть японским дворянином, не таким, конечно, как Мирейн, но достаточно величественным. Он мог держать голову высоко, потому что знал: есть только один человек, перед которым он с радостью склонит ее.

Отражение Мирейна улыбнулось ему в ответ.

— Друг мой, ты откровенно красив. Красив настолько, чтобы понравиться женщине.

Вадин повернулся к принцу. Тревога сжалась в тугой ком, вставший у него в желудке. Мирейн дал клятву жреца и не мог бы отправлять посредника к предполагаемой невесте. Еще в меньшей степени вероятно, чтобы он рассматривал перспективу союза для развлечения. Остается только…

— У меня есть подарок, — сказал Мирейн, — предназначенный для великой леди. Разумеется, я не могу оскорбить ее, вручая его собственными руками. Тем более я не могу унизить ее, прислав для этого слугу. Ты сделаешь это для меня?

Глаза Вадина сузились. Эта просьба была такой простой, такой непринужденной, что выглядела зловеще.

— Кто эта леди? Или я не должен спрашивать?

— Почему же? — охотно ответил Мирейн. — Это леди Одия. Ты пойдешь к ней, Вадин?

Сначала возник страх, за ним пришла обида.

— Проклятие, тебе ни к чему меня так обхаживать! Почему бы попросту не приказать, и все тут?

Мирейн мотнул головой.

— Я не хочу тебе приказывать. Ты пойдешь туда по собственной воле?

— А я что, должен уверять тебя, что обязательно пойду? — Мирейн засмеялся, и это взбесило Вадина, но это было лучше, чем то, что происходило раньше. — Ты хочешь, чтобы этот подарок, каким бы он ни был, перешел непосредственно из моих рук в ее?

— Да. — Мирейн вложил в руки Вадина подарок — маленькую слегка вытянутую коробочку, вырезанную из какого-то южного дерева и инкрустированную золотом. — Ты должен отдать ее леди, и никому другому, и смотри, чтобы тебе никто не помешал.

— Если верить слухам, это будет не так-то легко. — Вадин провел пальцем по резьбе. — Я должен дождаться ответа?

— Проследи за тем, чтобы она открыла шкатулку. Скажи, что я возвращаю то, что принадлежит ей. — Мирейн оскалил зубы. Это была отнюдь не улыбка. Тебе не грозит никакая опасность. Я это гарантирую.

Вадину пришли в голову несколько вариантов отказа, но ни один из них не годился при нынешнем настроении Мирейна. Так что он предпочел промолчать, низко поклониться и поспешно уйти.

Женщин имехени воспитывали в скромности, но все же они жили не в затворничестве, и, конечно, их не охраняли евнухи. Это неестественное явление было порождением варваров и людей с Окраин. Вадин, оказавшись лицом к лицу с угрюмым стражником Одии, почувствовал, что не в состоянии сказать ни слова. Человек этот был таким же высоким, как и он сам, и даже более рослым. Его лицо было слишком гладким, волосы — слишком густыми, а глаза — ужасающе пустыми. Они оглядели молодого лорда в праздничном наряде и во всей его мужественной красе и ничего не выразили.

Вадин возвысил голос, глядя в эту маску:

— Я пришел от имени принца-наследника. Я должен говорить с Леди Одией. Дай мне пройти.

В глазах стража что-то мелькнуло. Вадин приготовился к повторной атаке, но воин отвел копье, преграждавшее путь молодому лорду, и отступил в сторону.

Спина Вадина распрямилась. Его пропустили. Очень легко. Словно ожидали.

Это был совершенно чужой мир — крепость, охраняемая евнухами, наполненная странными ароматами и отзвуками высоких голосов. Не одна леди Одия пребывала здесь. У каждой из королевских жен была комната, или покои, или целый двор. В большинство помещений можно было свободно войти. По пути Вадину удавалось кое-где разглядеть женщин в зале или во дворе; как правило, это были пожилые дамы, шествовавшие в сопровождении своего клана и свиты. Всего их было девять — высокородных и незнатных, красивых и не очень, выбранных согласно обычаям или одаренных королевской милостью, и при обязательном условии, что союз короля с ними будет способствовать укреплению королевства. Их было девять, а десятая была Первой Леди Дворца. Как бы высоко ни возносились остальные, как бы знатен ни был их род и значительны их титулы, здесь правила она, и власть ее была абсолютной.

Вадин, допущенный в се владения, без провожатого мог бы заблудиться и долго бродить по коридорам. Но он был охотником, а охотничья мудрость гласит: когда заблудишься — остановись и подожди. Спустя некоторое время появился человек, еще один евнух, старый и высохший, но глаза его светились, в то время как взгляды остальных были тусклыми.

— Идем, — сказал он низким, почти как у мужчины, голосом.

Вадин двинулся вслед за ним. Он чувствовал себя словно во сне и в то же время был напряженным и бдительным, воспринимал каждый шорох и каждый звук. Коробочка, лежавшая у него в руке, была тяжким грузом.

Мимо них туда-сюда сновали люди. Слуги, одна или две леди, хорошенький паж, который замер, изумленно глядя им вслед. Быть может, из зависти. Здесь не было места мужчине, будь то даже семилетний мальчик или южанин с миндалевидными глазами и смуглой красноватой кожей. Хозяйка этих покоев, кем бы она ни была, обладала утонченностью и изощренностью; она сумела сменить железный ошейник рабыни на бронзовое ожерелье.

Евнух провел Вадина к длинной лестнице. На ее вершине находился еще один стражник, настоящее чудовище, огромный лысый толстяк. Однако самым страшным были не его размеры и не его лысина: кожа его оказалась такой белой, как об этом рассказывал сказочник, но глаза были серыми как сталь. Вадин содрогнулся в своем теплом бархатном плаще и чрезвычайно осторожно миновал гиганта, словно евнух мог заразить его своей неестественной, как у личинок, бледностью.

Его провожатый злобно улыбнулся.

— Что, мой юный господин, вам не нравится Каши? Он настоящая редкость и настоящее чудо, это сын Крайнего Запада, где кожа людей такого же цвета, как снег. Моя госпожа заплатила за него целое состояние.

Вадин не счел нужным отвечать. Достаточно уже того, что эти злые глаза увидели его замешательство. Он не намерен давать им повод для дальнейших насмешек. Разве он не наследник Гейтана? Разве он не посланец принца-наследника?

Его надменность помогла ему дойти до конца пути. Леди Одия сидела в комнате с широкими окнами, распахнутыми навстречу солнцу и ветру; под защитой стражи, легенд и уединения она даже не надевала покрывало. Ее длинные блестящие черные волосы, едва тронутые сединой, были заплетены в косы, как у мужчины, тело облачено в платье, простое, как у служанки, и она не носила ни единой драгоценности. Красота ее так же поразила Вадина, как некогда в роще. Никакой мягкости и нежности, ничего женственного, и при этом Одия была женщиной до мозга костей. Такой же, как сама богиня воплощение женского, сестра волчицы и тигрицы, дочь лун и потоков тьмы, безжалостная, как сама земля.

Боль вывела Вадина из оцепенения; края коробочки, острые как лезвия, впились в его стиснутые пальцы. Это чары, она насылает чары… Он смотрел на нее и заставлял себя видеть стареющую женщину с худым, почти уже бесполым телом, одетую в темное платье. Ее волосы потеряли блеск, на лице лежал отпечаток прожитых лет. Но она все еще была прекрасна.

Его тело выполнило привычный ритуал: он встал перед ней на одно колено и наклонил голову на уровень, положенный для приветствия королевской наложницы. Он чувствовал, что движения его неуклюжи как никогда, ребра выпирают, а борода растрепалась. Как он только осмелился потревожить своим неприятным появлением эту великую королеву?

Чары. У него в голове раздался голос, похожий на голос Мирейна: Отдай ей коробочку, Вадин.

Он сделал это и произнес слова, которые велел ему сказать принц.

— Наследник трона посылает вам этот дар, всемилостивейшая госпожа. Вы потеряли это, а он нашел и теперь возвращает.

Одия взяла шкатулку. На ее лице ничего не отразилось. Это роднило ее с Мирейном и с королем. Такое поведение действительно называлось королевским.

— Я должен видеть, как вы откроете шкатулку, госпожа, — сказал Вадин.

Она подняла глаза. Если бы он и хотел пошевелиться, то не смог бы этого сделать. Женщина изучила каждую черточку его лица, от бровей до подбородка.

— Ты… почти… красив, — произнесла она. — Когда твое тело наберет полную силу, ты будешь великолепен. Если только, — добавила она, проживешь так долго.

— Откройте коробочку, — повторил Вадин.

То ли Мирейн, завладевший языком своего оруженосца, то ли ужас, который уничтожает разум и изгоняет слова. В воображении Вадина возникло видение: темная комната, где бесполезно ждать помощи; высоко занесенный нож с блестящим черным клинком; новый страж у двери. Достаточно молодой, чтобы помнить, что значит быть мужчиной.

Глаза леди отпустили его так внезапно, что он покачнулся. Ее длинные пальцы нащупали замок, подняли крышку. Она без удивления заглянула внутрь, но тут спокойствие ей изменило. Ярость сверкнула меж бровей, ярость блеснула в оскале зубов. Двух зубов недоставало, на их месте виднелись уродливые бреши, и это разрушило остаток чар.

С внезапным неистовством Одия отбросила шкатулку, содержимое которой тускло поблескивало в ее руке — черный кинжал жрицы из Умиджана. Вадин широко раскрыл глаза. В последний раз он видел его вонзенным в сердце Устарена.

— Скажи своему хозяину, — произнесла Одия, и голос се прозвучал хрипло, словно крик стервятника, — скажи его высочеству принцу, что я принимаю его дар. Я буду хранить его до тех пор, пока не придет время испить его крови. Ибо слуги мои ослабели, но они окрепнут; а богиня жаждет.

— Я слышал, — сказали горло, язык и губы Вадина. — И я не боюсь. Пусть богиня жаждет крови солнца, но пусть она поостережется. Его пламя пожирает все, что берет свое начало во тьме.

— Но в конце концов истощится само пламя.

— Кто может знать, каков будет истинный конец? — Вадин снова поклонился с подчеркнутой вежливостью. — Желаю вам доброго дня, моя госпожа Одия.

13

Знойным полднем Моранден въехал в Хан-Янон со своими отрядами под развевающимися знаменами.

— Бесстыжий, — произнесла какая-то женщина, когда копыта зацокали по рынку.

— Цыц! — оборвал ее другой голос. — Кругом уши.

— Ну и пусть! А вот я слышала, что…

Имин протиснулась сквозь напирающую толпу. Она знала, что именно слышала та женщина. Все это слышали.

— Он пытался убить наследника, правда пытался, во всяком случае, так говорят.

— Если не клянутся, что он спас принцу жизнь.

— Спас! Как же! Он заманил молоденького господина подальше, привязал к алтарю и даже предложил его самой…

— И хорошо было бы, если бы он это сделал. Плюгавый жеманный чужеземец. Другой хоть настоящий янонец.

Певица сжала губы. Этот припев не исчезнет, несмотря на все ее песни и объявления короля, вопреки самой великой магии Мирейна. С отъездом Морандена недоброжелатели было попритихли, но теперь они заговорят снова, и слова эти будут звучать громче, чем прежде. Имин вздрогнула, несмотря на палящее солнце, и прокляла эту ясность собственного ума, которая порой граничила с пророческой.

Внезапно поднялась какая-то суматоха. Имин, зажатая толпой, увидела, что отряд Морандена приостановился. Со стороны крепости спускался другой отряд — королевские оруженосцы на отдыхе с соколами на запястьях и собаками на поводках. Одна из собак вырвалась и устроила переполох среди прилавков; тогда несколько молодых проказников пришпорили коней и стали подражать взявшим след собакам.

Однако в центре этого столпотворения образовался ледяной остров посреди летней жары. Мирейн посмотрел в лицо брата своей матери: ион, и Бешеный были неподвижны, только глаза блестели. Усталый боевой сенель Морандена беспокоился, бил копытом и норовил опустить рога.

Гиканье и вопли оповестили, что собаки пойманы. В нарастающем молчании они прозвучали слишком громко. Слух напрягся, дыхание замедлилось. Оруженосцы выстроились в линию за спиной Мирейна, сверкая глазами.

— Приветствую тебя, дядя. — Голос юноши был ясным, холодным и гордым и четко выделялся в тишине. — Как идет война?

Моранден усмехнулся, обнажив белые зубы.

— Хорошо, принц. Воистину хорошо. — Он облокотился о высокую луку седла, являя собой воплощение властной непринужденности. — Гораздо лучше, чем в тот момент, когда ты покинул нас.

Несколько оруженосцев, и прежде всех Вадин из Гейтана, сделали шаг вперед. Мирейн поднял руку, они тотчас остановились. Он улыбнулся.

— Когда я уезжал, — сказал принц, — вообще никакой войны не было. Только… — он заколебался, как будто не желая произносить это слово, только вероломство. Я рад, что ты избавился от него.

Имин задержала дыхание. Люди вокруг жадно смотрели.

Моранден наклонился к шее скакуна.

— Я всегда был верен своему законному правителю.

— Не сомневаюсь, — ответил Мирейн.

Бешеный танцевал вокруг мышастого жеребца Морандена, словно наконечник копья, расчищающий дорогу в толпе. Люди Морандена следили за ним глазами. Рявкнув команду, старший принц заставил их развернуться и послал своего скакуна по дороге к замку.

По толпе прокатился вздох. Возможно, вздох облегчения от того, что соперники не дошли до схватки. Или, что более вероятно, вздох разочарования.

Однако ни у кого не было времени чувствовать себя обманутыми. Моранден вернулся всего за несколько дней до одного из двух главных праздников Янона — праздника Вершины Лета, который посвящался Аварьяну. Нынешний должен был быть пышнее, чем когда-либо, поскольку кульминационный и святейший из дней праздника был также и празднованием дня рождения Мирейна, первого в родительском замке и шестнадцатого на свете. Все лорды и военные вожди в Яноне, так же как и множество простолюдинов, явились взглянуть на наследника королевства. Многие несли подарки, самые богатые, какие только могли себе позволить.

В этот день, день солнцестояния и первый день нового года, Мирейн проснулся рано, задолго до рассвета. Однако Вадин поднялся раньше него, и, что было еще необычнее, король тоже. Когда наследник открыл глаза, он прежде всего увидел лицо деда, который склонился над ним, устремив на внука неизменно терпеливый взор. Мирейн сел, слегка нахмурившись, и отбросил волосы с глаз.

— Мой господин, что…

— Подарки, — произнес король. Вся его строгость растаяла, и он улыбнулся своей великолепной улыбкой, которую редко кто видел. — Подарки наследному принцу Янона.

И правда, это были подарки. Вадин внес их один за другим — честь, за которую он боролся; с меньшим успехом он боролся с улыбкой, которую никак не мог согнать с лица. Полные доспехи, изготовленные по меркам Мирейна, но с расчетом, что он еще вырастет: позолоченная кираса, легкая и прочная, сделанная так, как это умеют лишь кузнецы в Асаниане; панцирь, как будто гравированный солнечными лучами его отца; кожаная туника, чтобы носить ее под панцирем, с разрезанными для удобства и простоты полами, скрепленными позолоченной бронзой; шлем из блестящего полированного золота с выгравированными языками пламени, украшенный алым пером на верхушке. А к этим доспехам еще и перевязь, и ножны, также алые с золотом, и меч драгоценной асанианской стали с лезвием, достаточно острым, чтобы пускать кровь из воздуха. И еще алый плащ с золотой пряжкой, круглый щит-солнце, копье и седло из алой кожи с золотой инкрустацией.

Мирейн погладил мягкую выделанную кожу и поднял взор на короля. Вадин никогда еще не видел, чтобы он был так взволнован.

— Мой господин, — сказал принц. — Дедушка. Это бесценный дар.

— Пристало ли Сыну Солнца защищать свои владения в скромных доспехах? Король сделал знак единственному слуге, от которого Вадину не удалось отделаться. — Однако это на будущее. А это я дарю тебе на твой праздник.

Он вручил ему почетное платье, королевское платье из золотой парчи. Слуга надел его на Мирейна, переплел ему волосы золотом, украсил сокровищами горных королей. Мирейн выпрямился под тяжестью драгоценностей, отвечая на улыбку старика.

— Из тебя выходит прекрасный принц, — сказал король.

— Золотая парча, — ответил Мирейн, — да корона. И, — с озорным блеском в глазах добавил он, — поразительно высокомерный вид.

Король громко расхохотался. Это событие было столь редким, что даже Мирейн удивленно уставился на него. Рабан протянул ему руку.

— Идем, молодой король. Вызови для меня солнце на небо своей песней.

Мирейн пел ритуал восхода у алтаря Хан-Янона, главный меж жрецов, сияющий не только от золота и нарождающегося солнечного света. На сей раз Вадин тоже был там вместе со всеми, кто смог втиснуться в храм, и вместе со всеми он ахнул, когда Аварьян, поднимаясь, ударил в кристалл на вершине храма и отбросил на алтарь копье белого пламени. Это была не магия, а настоящее искусство, чудо ежегодного праздника, привычное, как пляшущие огни во время сбора урожая. Но перед сияющим алтарем стоял Мирейн, он поднял руку, и сам Аварьян спустился и заполнил ее.

На какой-то обжигающий миг Вадину показалось, что он слепнет. Затем он понял, что может видеть Мирейн в середине солнца, в мире чистого света, который, несмотря на свой полыхающий блеск, опускался на него прохладно и чисто. Это было песнопение, исполненное голосом, который Вадин знал, а слова эти он слышал во время каждого празднования Вершины Лета, с тех пор как стал достаточно взрослым, чтобы стоять в храме. Оруженосец моргнул, свечение померкло, а может быть, слилось с миром. Мирейн продолжал ритуал в окружении жрецов и благовоний. Момента пришествия бога словно не бывало.

Возможно, его и не было. Никто больше о нем не помнил. Кав непонимающе уставился на Вадина, когда тот его об этом спросил, следуя за толпой к залу утреннего пиршества. Олзан засмеялся и сказал что-то насчет учеников колдунов. Сначала Вадин не мог пробраться поближе к Мирейну, чтобы спросить, что же это было, а когда он наконец смог протолкнуться к своему законному месту за креслом принца, Мирейн решил оставить лордам их великолепие и съесть свой завтрак среди простолюдинов на рынке. Король улыбнулся и отпустил его, а многие из высокорожденных пошли с ним, так что вопрос Вадина так и потерялся в праздничною гвалте.

К третьему часу этого утра все, кроме самых отчаянных едоков, устремились прочь от замка и города к окрестным полям, где проводились Летние Игрища: состязания в силе и ловкости, военные и мирные игры, гонки пеших и верховых и состязания между лордами на военных колесницах.

Этот день принадлежал Мирейну, и он, как распорядитель состязаний, занимал самое высокое место, даже король сидел ниже него. Заметив это, Мирейн чуть было не начал возражать, но король остановил его взглядом. Принц не спеша занял предназначенное ему кресло. Угрюмое выражение его лица постепенно исчезло. Когда Вадин отошел на свое место среди оруженосцев, неловкость Мирейна, казалось, окончательно растаяла, превратившись в радость.

Повелитель игр не мог в них состязаться. Зато лорд Западных Окраин вознамерился заполучить все полагавшиеся лордам призы. Он складывал свои выигрыши, словно военную добычу, притягивая к себе более молодых рыцарей чарами своих побед.

— Господин сегодня великолепен.

Мирейн взглянул на Имин с высокого сиденья, подарив ей неторопливую улыбку.

— Однако, — сказал он, — ему приходится получать призы из моих рук.

Имин устроилась у его ног, что было привилегией певицы. На поле Моранден ждал вместе с дюжиной князей и баронов. Неровная линия колесниц шевелилась, поскольку сенели нервничали в упряжках. Животные Морандена стояли спокойно под его твердой рукой — хорошо подобранные кобылы с золотыми и темно-коричневыми полосами. Их гривы были подстрижены так, что оставался лишь жесткий гребень, копыта — наточены и снабжены бронзовыми шипами.

Гоночная колесница была легка и послушна, и Моранден стоял в ней с непринужденной грацией. На нем, как и на остальных, был только набедренный панцирь и широкий панцирный пояс; мускулы перекатывались у него на груди и на плечах. А на шее висела гирлянда алых цветов, знак внимания какой-то дамы.

— Он великолепен, — заметил Мирейн без всякой зависти.

— Мой господин сегодня великодушен.

Мирейн встретил лучащийся, смеющийся взгляд Имин и засмеялся сам.

— Моя госпожа переполнена комплиментами.

— Сам воздух ими насыщен. Весь Янон сегодня влюблен в тебя, по крайней мере сейчас. Тебе это приятно?

Мирейн глубоко и радостно вздохнул.

— Это поет во мне.

Он развел руки, что, по счастливой случайности, было сигналом к началу гонки. Сенели ринулись вперед. Толпа взревела. Мирейн засмеялся.

Он все еще улыбался, когда Моранден провел свою покрытую пеной упряжку вокруг, вернулся к возвышению, перемахнул через бортик и легко соскочил на землю. Его тело блестело от пота, ноздри раздувались, глаза сверкали.

Мирейн поднялся с призом в руках — золотой упряжью. Прежде чем Моранден поднялся на помост, принц спустился сам. Младший принц стоял лицом к лицу со старшим: Мирейн — на второй ступени, Моранден — на траве.

— Снова заслуженная победа, родственник, — сказал Мирейн. — То, что ты член нашего дома, — большая честь.

— Так и должно быть. — Моранден с глубоким поклоном принял золотую сбрую. — В конце концов, племянник, я его единственный защитник на этом поле.

— У каждого короля должен быть такой защитник.

— Это что, обычай южан? — спросил Моранден. — На севере каждый король сам себе защитник.

Глаза Мирейна сузились, но он засмеялся.

— Вот это да, дядя! У тебя почти южное остроумие. — Он поклонился королевским поклоном, отражая огонь солнца всеми своими украшениями. Пусть будут твои победы частыми во славу горных королей.

Мирейн вернулся к трону, Моранден — к своей колеснице. Имин, наблюдавшая за ними, чуть заметно вздохнула.

Король заметил это и, наклонившись к ней, тихо произнес:

— Ну же, дитя. Жеребцы всегда будут биться, а мужчины выбивать искры друг из друга, и чем сильнее мужчины, тем сильнее они будут это делать.

— Эти двое, — сказала Имин, — чересчур сильны для спокойствия моего сердца.

— Сильны и молоды. Возраст их поуспокоит.

— Если они позволят друг другу прожить так долго. — Она взяла себя в руки и улыбнулась королю: надежда столь редко посещала его и была столь драгоценной. — Ах, ваше величество, — сказала Имин почти легкомысленно, похоже, я вознамерилась бросить тень на ваше солнце.

Король отрицательно покачал головой.

— Не получится. Ибо, видишь сама, мой сын — величайший из победителей, а мой наследник… — голос его смягчился, — мой наследник — величайший из моих принцев. А Янон знает это и знает его.

— То же самое, — добавила она так тихо, чтобы он не услышал, — знают и оба мои господина. Оба одинаково, и оба слишком хорошо.

Вадину было далеко до Морандена, но и он своего не упустил. Он выиграл скачки, занял почетное второе место среди юношей в бою на мечах. А затем победил еще дважды: в беге и в метании дротика. Подойдя за призом, он встретил широкую улыбку Мирейна и с изумлением осознал, чего он добился: заслужил право претендовать на титул Младшего Победителя. То же самое касалось князя Пахтана, спокойного, методичного Кува и одного высокомерного фордика из Сувейена. У Вадина мелькнула трусливая мысль убежать и спрятаться. Но тут Мирейн произнес:

— Победи для меня, Вадин.

Вадин сердито уставился на него.

— Никаких штучек, Солнцерожденный.

— Никаких штучек, — согласился Мирейн, но глаза его забегали.

Вадин оставил его с поклоном и взглядом, выражающим глубокое недоверие.

Младший Победитель выигрывал свою корону в битве верхом, в полном боевом вооружении. Это был столь же убийственный ритуал, как и тот, что превращал мальчика в мужчину, но полегче, думал Вадин, пока друзья занимались его вооружением. Ему не приходится биться после Большой гонки. Рами свежа и нетерпелива, да и его собственное настроение поднимается. Он знал, что хорош в сражении. В Имехене его считали одним из лучших.

— Посмотрим, буду ли я одним из лучших в Яноне, — сказал он кобыле.

Она повела глазом и фыркнула, предвкушая битву. Вадин взлетел ей на спину. Чьи-то руки подали ему меч на перевязи, кинжал на поясе, два дротика, круглый щит с гейтанским гербом. Герольды выкрикнули его имя. Противником Вадина оказался сувейенец. Вадин пяткой коснулся бока Рами, и она затанцевала, продвигаясь вперед с высоко поднятой головой.

Одно благо: боевым скакуном сувейенца была тоже кобыла, прекрасная высокая чалая кобыла, а значит, не было необходимости бояться рогов. Как оказалось, наездник тоже не внушал особых опасений. Он был достаточно хорош и быстр, но легко терял самообладание, а вместе с ним и большую часть своего мастерства. Вадин позволил ему молотить воздух и ругаться до полного истощения, а когда вспыльчивость сделала противника беззащитным, плашмя ударил его аккуратно и почти нехотя.

На другой стороне поля мужественно сражался Кав, но Патхан был не только хорошо тренирован, он еще и блестяще бился. Патхан и остался, чтобы встретиться лицом к лицу с Вадином после того, как побежденные покинут поле битвы: Кав — на своих двоих, а сувейенец — на щите. Когда Вадин остановился, чтобы умыть лицо, по которому струился пот, и отхлебнуть глоток воды, а также дать своей кобыле отдышаться, он начал всматриваться в Патхана, этого образцового оруженосца. Сегодня король сделает его рыцарем, это ни для кого не было секретом. И вот он, Вадин аль-Вадин, зеленый новобранец, которому до рыцарства по меньшей мере два года, смеет бросать ему вызов.

Непохоже, чтобы Патхан сомневался в исходе боя. Он даже улыбнулся и отсалютовал, когда почувствовал на себе взгляд Вадина. Хотя Кав сражался с ним жестко, его доспехи по-прежнему сверкали, на красивом лице не было следов крови и перо все так же развевалось на шлеме. Палевый жеребец Патхана выглядел ухоженным, сам же он сидел в седле, словно в нем и родился, легко, непринужденно, и дышал без усилий.

Рами была еще достаточно свежа, но Вадин — весь в пыли, щит выщерблен, и он сам осознавал, что воняет от него порядочно. Он глубоко втянул воздух. Мирейн отсюда казался золотым язычком пламени на краю поля, но Вадин мог поклясться, что чувствует на себе взгляд этих глаз: попробуй, мол, сбежать. Как будто Рами могла такое себе позволить. Вадин сжал дротик и щит и наклонил голову в ответ на взгляд герольда. Готов он был настолько, насколько вообще это было возможно.

Пропел рог. Рами рванулась вперед. Дротик вылетел из руки Вадина, нацеленный в центр щита князя. Налетел порыв ветра и отвел его. Что-то вроде удара молота отшвырнуло Вадина назад. Он вытащил дротик из собственного щита, метнул второй… Вот глупец, Аджан разъярился бы на него, ведь он не прицелился, прежде чем отпустить дротик. Однако Патхан тоже этого не сделал, или же это ветер предал обоих. Вадин выхватил меч. Патхан уже победил его до этого в битве на мечах. Но не верхом, когда Рами борется вместе с ним. Жеребец Патхана был обученным и быстрым, и у него были зловещие рога цвета слоновой кости, но Рами знала жеребцов и их вооружение.

Вадин тоже. А эти рога, как он заметил, были заострены. Это позволялось правилами. Его глупость, что он отдал сердце кобыле с незащищенным лбом, его потеря, что он не захотел отягчать ее бронзовыми рогами и оставил их в стойле.

Они играли, Патхан и его жеребец. Дразнили, делали ложные выпады, притворяясь, что ни один из них не может ударить. Вадин удивил сам себя: он нанес удар, и Патхан покачнулся в седле. Как мог блистательный мечник прозевать этот выпад?

Возможно, он не так уж безупречен? Скакун Патхана едва заметно отшатывался от ударов меча по щиту, шлему или по самому мечу. Казалось, Патхан не всегда осознает, что делает, а когда осознает, прикосновение его каблуков подводит сенеля слишком близко или недостаточно близко к противнику. Вадин не мог равняться с ним в скорости, не вполне был равен ему по мастерству, но, может быть…

Надо было торопиться. Силы Вадина убывали, мастерство подводило его даже при защите. Он коленями остановил Рами, приподнял ноющую руку со щитом, парировал коварный рубящий удар. Меч Патхана отскочил, мелькнул сбоку в ложном выпаде, ринулся в прореху в защите Вадина. Вадин чудом успел парировать удар, и сила столкновения едва не свалила его. Жеребец чуть заметно отклонился, и Патхан пнул его, направляя на сближение. Он переступил на долю шага. Новая атака Патхана опоздала буквально на секунду, на толщину хорошего бронзового лезвия, и Вадин воспользовался этим. Он ускользнул от щита, повернул острие меча и одним быстрым, змеиным движением одновременно обезоружил Патхана и вышиб его из седла.

Последовало потрясенное молчание. Патхан лежал на спине с открытыми остекленевшими глазами, так что на миг Вадину показалось, что тот мертв. Затем он пошевелился, застонал и сел, прижимая к себе невыносимо саднящую руку. Вадин знал, каково это: он научился этому приему на собственной шкуре у мастера-мечника в Гейтане. Он соскочил со спины Рами, потянулся, чтобы помочь Патхану встать на ноги, как дурак бормоча:

— Простите, я не хотел, просто…

— Ах ты, маленький… — проворчал Патхан, отталкивая протянутую к нему руку и поднимаясь с трудом, но не выказывая боли.

Вадин открыл было рот и снова его захлопнул. Боги, помогите ему, он же на глазах у всего Янона поставил в дурацкое положение этого князя, испортил день его посвящения в рыцари, превратил его снисходительную доброжелательность в горькую вражду.

Смех Патхана ошеломил Вадина.

— Маленький идиот, — повторил князь, и на сей раз его насмешливая веселость была совершенно очевидна, — неужели ты даже не понимаешь, что победил?

Вадин моргнул. От одного из этих последних яростных ударов у него, должно быть, помутилось в голове. Он медленно обернулся. Рами, как обыкновенное тягловое животное, щипала траву. А вокруг нее бесновался народ Янона.

Патхан бесцеремонно шлепнул его.

— Возвращайся в седло, детка. Иди получай свой приз.

Подоспевшие герольды говорили приблизительно то же самое, один из них уже держал поводья Рами, и теперь, когда Вадин осознал что к чему, рев толпы стал оглушительным. Он потратил еще минуту на то, чтобы взять себя в руки, и со всей возможной легкостью сел в седло, подбирая поводья, поскольку Рами начала пританцовывать, Уж она-то знала, чего от нее ждут. Он расправил усталые плечи, поднял подбородок и устремил взгляд перед собой.

Мирейна на помосте не было. Он сидел верхом на Бешеном, держа корону, которую быстрый глаз и умный прием выиграли для Вадина. Рами закусила удила и слегка взбрыкнула.

— Ах так! — ответил Вадин и дал ей волю.

Они встретились в галопе, черный сенель и серебристый, закружились один вокруг другого, развевая гривы, и остановились в один и тот же миг. Мирейн ничего не сказал, но глаза его сказали все. Щеки Вадина горели, и лишь отчасти от усталости. Он потупил голову, как ребенок, которого слишком расхваливают. На лоб ему легла прохладная тяжесть. В некотором удивлении он взглянул вверх: руки Мирейна опускались пустыми.

— Вперед, — сказал принц и, помедлив, добавил: — Рами, будь добра, спасай честь своего хозяина.

Она мотнула головой, закусила удила и начала круг победителя по полю. Бешеный не последовал за ней, и в этот великолепно оскорбительный миг никто даже не обратил внимания ни на него, ни на того, кто сидел на нем верхом. Вадин один раз оглянулся, Мирейн нисколько не досадовал.

— Мил и скромен, — ясно и тихо произнес в ушах Вадина его голос, в котором звучали и смех, и гордость, и глубокая привязанность.

Проклятие, ну почему они все такие снисходительные? Что он, незаплетенный мальчишка, чтобы ему улыбаться, и посмеиваться, и делать уступки? Демоны их забери, он взрослый мужчина и доказал это.

Гнев наконец открыл ему глаза на истину: он победил. Он — Младший Победитель. Он лучший из оруженосцев Янона. Вадин подбросил свой меч и под одобрительный рев поймал его, развернул Рами и пустил ее бешеным галопом вокруг этого широкого и славного поля.

14

Когда солнце начало заплывать за горизонт, игры завершились пышным финалом. Моранден выиграл свою корону, старшую сестру короны Вадина, как он это делал на каждом праздновании Вершины Лета с тех пор как получил титул рыцаря. По обычаю оба победителя встретились на поле в военном танце, скрестив мечи и выровняв шаг своих коней; бок о бок подъехали они к трону, поклонились и пожали друг другу руки в знак дружбы братьев-воинов. Моранден был неуступчив, и танец его был достаточно быстр, так что Вадину пришлось напрячь всю свою силу, да и рукопожатие принца было болезненно крепким. Но таков обычай: как бы дружески ни был настроен Старший Победитель, он сам не забывал и другому не позволял забыть, что однажды им придется сражаться за его титул.

— Ты хорошо бился, — сказал Моранден, по-видимому искренне, и улыбнулся своей знаменитой улыбкой. — Как насчет этого последнего удара? Не научишь меня ему? Если только, — его улыбка стала еще шире, — ты не собираешься использовать его на мне во время следующего празднования Вершины Лета.

— Ни на следующий год, — ответил Вадин, — ни даже через добрый десяток лет, мой господин. Мне понадобилось бы больше, нежели просто прием и удача, чтобы победить лучшего бойца Янона.

Брови Морандена взлетели вверх.

— Не следует быть так в этом уверенным. Коню чуть-чуть недоставало обученности, а наезднику — умения; у тебя же оказалось достаточно сметливости, чтобы заметить это. Редкий дар. — Он снова пожал Вадину руку. — В замок едем вместе. В такой компании не стыдно.

Вадину стыдиться было тоже нечего, но он чувствовал себя не в своей тарелке. Он не мог наслаждаться обрушившимся на него обожанием. Его глаза были устремлены на Мирейна, который ехал как раз перед ним, рядом с королем. Младший принц снова получал свою долю славы и несся в ее ореоле словно на крыльях. По крайней мере в этот момент люди его безусловно любили, и даже страх перед Бешеным был бессилен удержать их в стороне. Они тянулись к Мирейну, замедляя его продвижение, сражаясь за прикосновение его руки или малейшую улыбку.

Королевские стражники подались было вперед, готовые оружием защищать принца. Король взглядом остановил их. «Видите, — говорил этот взгляд, Мирейну не могут причинить вреда. Не здесь и не сейчас. Весь Янон готов ему поклоняться».

Большой зал был открыт длинным летним сумеркам, сверкая огнями факелов. В нем набилось столько жителей Янона, сколько он мог вместить. Те, кому не удалось втиснуться в зал, толпились во дворе рядом и в соседних дворах, ибо даже наименее знатные из пришедших благодаря щедрости короля пировали, как лорды.

Мирейн сидел на возвышении под окаймленным золотом балдахином из белого шелка. Его пиршественное одеяние поражало своей простотой — совершенно белое, украшенное жреческим ожерельем, голова была непокрыта, волосы заплетены в одну косу, на лбу, груди и руках украшения отсутствовали. И все-таки от него исходило сияние, столь же ослепительное, как от любого убранного в золото принца Янона.

Моранден занял место Старшего Победителя за столом внизу по правую руку от короля и окружил себя разукрашенными князьками. Сам он был одет в черное и ярко-алое, с похожим на каплю крови рубином между бровей. Его компаньоны обращали на Мирейна мало внимания, пили больше, чем ели, и веселились все громче по мере того как угасал свет на небе. Даже танцоры и музыканты не заставили их замолчать. Немного поутихли они только во время церемонии посвящения Патхана в рыцари, Имин же и певцы пели хвалу богу, с трудом пробиваясь сквозь шум голосов. Хотя Моранден предавался разгулу наравне с другими, даже со своего почетного места слева от короля Вадин видел, что чашу принца наполняют редко и что он незаметно, искоса следит за Мирейном упорным непроницаемым взглядом.

Однако Мирейн был далек от того, чтобы обращать внимание на что-либо, кроме собственного восторженного настроения. Он молод, он любим, он будет королем. Его настроение не оставляло места ни для ненависти, ни для страха и уж тем более для простой осторожности. А Вадин, оказавшись в западне у собственных ликующих поклонников, не мог подобраться достаточно близко, чтобы вбить в него немного здравого смысла.

Вперед вышел очень молодой певец, совсем дитя, с голосом, подобным флейте, который запел о рождении Мирейна на восходе солнца в разгар великого ритуала бога. Князьки приостановились в своем разгуле, помимо воли захваченные чистотой этого голоса. Лишь один из них, лишенный слуха от рождения или от выпивки, протянул:

— Солнцерожденный, как же! Предсказанный, вот уж честное слово. И кто только сочиняет такие басни!

Слова прозвучали отчетливо, громко и не в ладе пением. Вадин напрягся, уже готовый вскочить, и медленно осел. Он мог только все усложнить.

Мирейн шевельнулся. Его взгляд, который только что сиял, теряясь в созерцании чудес, медленно сосредоточился. И все же принц был еще наполовину в своих мечтаниях.

— Кто знает, что произошло на самом деле? — проворчал другой молодой лорд. — Он является сюда, рассказывает красивую сказочку и получает все: трон, замок и королевство. Хорошая работа, скажу я вам, и чертовски быстрая.

Певец не сбился, но испуганно взглянул на Имин. Она не шевельнулась, возможно, просто не могла. Мирейн внезапно очнулся. Король схватил его за руку своей тонкой и твердой как сталь, но все-таки заметно дрожащей рукой. Принц не удостоил его даже взглядом.

— Стража, — произнес он мягко и четко, — уберите этих людей.

Третий лордик взметнулся, отшвыривая свой кубок.

— Да! Уберите их, говорит он, прежде чем они откроют слишком много правды.

Он обращался к залу, но не сводил глаз с Морандена. Старший принц сидел спокойно и даже пальцем не шевельнул, когда стражники схватили его последователей, хотя те тянулись к нему и выкрикивали его имя. Он смотрел на Мирейна.

Песня закончилась, но никто не обратил на это внимания. Певец убежал прятаться за юбки Имин, слишком испуганный, чтобы плакать.

Третий буян боролся с захватившими его стражниками, выкрикивая:

— Лжец! Он лжет! Никакой он не сын бога. Его мать легла с князем Хан-Гилена. Верховная жрица храма предала бы ее за это смерти, поэтому ее любовник изгнал жрицу и посадил чужеземку на ее место. Однако жрица осуществила справедливую месть. Она собственной рукой убила лгунью. Я знаю это. Мой родственник был там; он видел, он слышал. Это никакой не сын Аварьяна. Вы поклоняетесь лжи.

Стражник поднял кулак, намереваясь ударом заставить бунтовщика замолчать.

— Нет, — произнес Мирейн. Его глаза были широко раскрыты и сильно блестели. — Пусть скажет все, что его подучили сказать.

На миг молодой человек смутился. Даже его товарищи притихли, не отрывая от него взгляда. Он набрал в легкие воздух.

— Никто меня не подучил, — крикнул он снова. — Это авантюрист, неизвестно чей сын, присланный с юга, чтобы захватить королевство. Когда он его получит, князь Хан-Гилена потребует и его, и королевство.

Мирейн искренне рассмеялся, позабавленный этими словами.

— Вот тут, господин, ты себя и выдал. На что бы князю Орсану могло понадобиться королевство, столь удаленное и столь варварское, да еще такое изолированное, как Янон? Он уже правит самым богатым из Ста Царств.

— Никакое царство не может быть слишком богатым, — крикнул придворный. Скажи сейчас правду, бастард. Твоя мать лгала, чтобы спасти своего любовника и себя. Но ты ее предал. Она умерла за то, что носила тебя. Ты причина ее смерти.

Мирейн вскочил на ноги. Лордик снова нанес удар, глубокий удар.

— Ты проклятый убийца собственной матери, разрушающий все, к чему прикасаешься. «Иди в Я нон, — умоляли тебя в Хан-Гилене. — Иди, забирай свое проклятие с собой. Король стар, он безумен, он скоро умрет. Янон твой, стоит только взять». — Он поднял руки в величественном жесте. — Одно лишь они не учли. Янон — это не только король и кучка трусливых лордов. Есть один человек, который силен. Один человек, который помнит свою честь и честь королевства. Пока жив принц Моранден, тебе в Яноне не править.

Мирейн вскинул голову.

— Полагаю, ты с ним посоветовался? — Он обратил взгляд к Морандену: Дядюшка, этот пересмешник принадлежит тебе?

— Он заговорил не к месту, — холодно ответил Моранден, — а что касается истинности того, что он сказал, тебе виднее, чем мне.

— Мы все это знаем, — прорвался сквозь нарастающий шум голос Имин, приглушая его. — Я видела это и пела об этом. Это тот, кто был предсказан. Это король, которого дает Солнце. Горе тебе, Моранден из Янона, если ты посмеешь противиться ему. Ибо он мягок и милостив, но я такими добродетелями не обладаю и направлю против тебя всю мощь своего служения.

Моранден рассмеялся.

— Да еще какую мощь, госпожа певица! Ты всегда была его ручной собачонкой. Блеск золота, хорошо рассказанная сказочка — и твое сердце у него в руках. Посмотри на него сейчас? Хватает воздух как рыба, а все его интриги выплыли на поверхность.

— Что он может сказать в ответ на твои чудовищные слова?

— Что же чудовищного в правде? Он знает. Он давится ею. И прячется за юбки той, кто имеет наглость защищать его. — Губы Морандена скривились. — Ну и король выйдет из него, если ему нужна женщина, чтобы за него сражаться.

— Это лучше, чем король, которому нужна женщина, чтобы думать за него.

Моранден вскочил. Мирейн с ледяным спокойствием обратился к нему:

— Помолчи, родственник, и я, возможно, прощу тебе то, что твоя марионетка сказала о моей матери. Но я никогда этого не забуду.

— Лжец. Иноземец. Бастард жрицы. Я терпел тебя, потому что мой отец любит тебя и потому что ты похож на мою сестру, которую я тоже любил. Но чересчур это чересчур. Главнее моего отца и моей сестры был Янон, а Янон стонет при мысли о таком короле.

— Янон, — сказал Мирейн, — не стонет. Стонет только Моранден, душа которого грызет саму себя от ярости, что он не может заполучить трон.

В зале царила мертвая тишина. Мирейн взглянул в черные горящие глаза брата своей матери.

— А если бы ты и получил его, мой господин, если бы ты добился его, смог бы ты его удержать?

— Дитя… — Голос Морандена изменился, стал мягче, и от этого еще убийственнее. — Не один ты любим вышними. И не один Хан-Гилен, который отверг всех богов, кроме Аварьяна, и пыжится от гордости, воображая себя под его благословением. Боги изгнаны, но боги остаются. Она остается, та, что одна равна Аварьяну. Она есть, детка. Есть, была и будет.

Это были гордые слова, но заглушенные, лишенные своей силы.

— Я посажу ее на цепь.

Моранден засмеялся.

— Неужто, малыш? Попытайся. Попробуй сделать это сейчас, Солнцерожденный, дитя утра.

— Я… не…

Мирейн покачнулся. Его рука взлетела вверх, но огонь ее был тусклым, и смеющийся даже не вздрогнул. Мирейн воскликнул:

— Моранден! Неужели ты не видишь? Ты тоже марионетка. Тебя используют, тобой манипулируют. Другой голос говорит через тебя.

— Я ни одному человеку не игрушка!

— Воистину не человеку, но богине и женщине.

Моранден набросился на Мирейна, взбесившись от ярости. Вадин увидел, как его господин упал; между ними стена тел, и никакого оружия во всем праздничном зале; это было кошмаром, повторяющим Умиджан, и Мирейн сказался поверженным, прежде чем успел начать сопротивление.

Между алым и белым мелькнуло что-то темное, разделяя их и отшвыривая алое к стене. Низкий голос произнес с мягкостью, более уничтожающей, чем любой рев ярости:

— Вон отсюда.

Моранден пошатнулся, его лицо обмякло, он рухнул на колени. Король смотрел на него сверху вниз. Старый, сильный и грозный, он встретил взгляд сына, и тот вздрогнул.

— Вон отсюда, — снова повторил король.

Губы Морандена шевельнулись.

— Отец! Я… — вырвалось у него.

Стальные руки швырнули его об пол. Сильный, жесткий и резкий голос пригвоздил его к тому месту, где он лежал.

— Если восход солнца застанет тебя вблизи моего замка, я буду охотиться за тобой как за зверем. Изгнанник, проклятый. Пусть ни у одного мужчины не поднимется рука помочь тебе. Пусть ни одна женщина не пустит тебя в свой дом. Пусть ни один житель Янона не даст тебе ни еды, ни одежды, ни питья под страхом разделить твою судьбу. — Рабан отвернулся.

— Моранден из Янона мертв. Прочь, безымянный, или умри как собака. Моранден огляделся. Все отвернулись от него. Даже самые смелые из его последователей отвернулись вместе с остальными, показывая, что изгнание его совершилось.

Он рассмеялся резким, диким, острым как лезвие смехом.

— Вот оно, правосудие Янона. Итак, я осужден без защиты, безвозвратно. Мне жаль наше королевство!

Никто не повернулся. Король был неподвижен и неумолим. Мирейн и Моранден вынудили его сделать выбор. Он сделал его. Это было горько, очень горько. Но Моранден видел только неподвижную спину, понимал только то, что он всегда знал: отец не любит его.

Черная ярость затопила все его существо. Он вскочил на ноги.

— Проклятие! — крикнул Моранден. — Проклятие вам всем!

Мирейн тоже поднялся, он был растрепан, но он единственный встретил взгляд Морандена, потому что единственный не испугался. Свет потемнел в глазах старшего принца.

— Ты… — сказал он, почти промурлыкав, — теперь Янон принадлежит тебе. Наслаждайся.

Он преувеличенно низко поклонился, резко повернулся в алом вихре и зашагал все быстрее и быстрее мимо короля, мимо Мирейна, мимо лордов и простолюдинов Янона. Факел выхватил последний кроваво-красный блик, и принц исчез во тьме.

— Дедушка, — громко прозвучал в тишине голос Мирейна. — Дедушка, верни его.

Король повернулся к принцу. У того перехватило дыхание: лицо старого короля было похоже на череп. И все-таки Мирейн повторил:

— Верни его.

— Он хотел отнять твой трон и твою жизнь.

Мирейн сделал то, чего не делал ни перед кем, кроме своего отца: он стал на колени перед королем и склонил голову.

— Ваше величество, я умоляю вас.

Недоумение на лице короля смешалось с яростью.

— Зачем?

— Это еще не закончено. Это должно быть закончено, иначе весь Янон придет в движение.

— Нет, — жестко и бесповоротно сказал король.

Глаза Мирейна сверкнули.

— Он должен вернуться. Мы должны сразиться сейчас, пока битва еще свежа, и бог должен выбрать меж нами.

— Выбираю я, — прохрипел король. — Вы не будете сражаться.

— Не в твоей воле приказать это, повелитель Янона.

Король остался недвижен даже после столь неслыханной дерзости.

— Я не позову его обратно.

Мирейн поднял глаза к его царственному взору.

— Тогда и я тоже должен буду покинуть тебя.

Король содрогнулся.

— Покинуть? — повторил он, как будто это слово не имело смысла.

— Теперь это война между моим родственником и мной. Война, которую ты, мой господни, сделал неизбежной. Что бы ни выпало нам па долю, битва или, по великой удаче, примирение, я не стану сотрясать королевство силой нашей вражды. — Подбородок Мирейна вздернулся еще выше. — Поскольку Моранден ушел в изгнание, я тоже должен сделать это.

В зале и во дворе все затаили дыхание. Король выглядел как человек, которому нанесли смертельный удар. Его дочь мертва. Его сын открыто пошел против избранного им наследника. Сын его дочери стоит перед ним и швыряет его королевство ему в лицо.

— Однако, — сурово спросил он, — когда я умру, кто будет править в Яноне?

— Лордов и принцев достаточно. И каждый из них знает своего отца. — Мирейн поклонился до самого пола. — Прощай, мой господин. Да хранит тебя бог.

Он повернулся, как недавно это сделал Моранден, только теперь алое сменилось белым. Однако, как только он сделал первый шаг, король схватил его за руку, и он задержался, сверкнув глазами.

— Мирейн, — произнес король. Его пальцы сжались. — Солнцерожденный. Рукой твоего отца…

Мирейн напрягся, стараясь высвободиться, и вдруг замер. Король покачнулся. Мирейн подхватил тело, в котором остались только кожа да кости, но которое все еще было слишком тяжелым для принца. Мирейн медленно осел под его весом.

На лице короля проступила смерть, долго удерживаемая на расстоянии, а теперь впущенная для жатвы.

— Нет! — крикнул Мирейн, обхватывая тело своего деда, словно только его руки могли удержать в нем жизнь. — Не теперь. Не из-за меня!

— Из-за тебя? — прошептал король. — О нет… — Вся его жизнь и сила сосредоточились в глазах, которые широко раскрылись навстречу Мирейну. Позови моих слуг. Я не желаю лежать на полу собственного зала как какая-нибудь собака.

В спальне короля оплывали свечи, отбрасывая на большую кровать длинные тени. Затих речитатив целителей; замолчали жрецы. Имин в одиночестве сидела в углу со своей арфой. Ее пальцы соскользнули со струн, голос упал до шепота и стих. На щеках блестели слезы.

Мирейн стоял на коленях у постели. Он не двинулся с того момента, как короля положили сюда, ни ради Вадина, ни ради целителей или жрецов, ни даже ради тех высокорожденных лордов, чей ранг позволил им миновать стражу. Одна рука вцепилась в руку короля, другая, правая, лежала на его спокойном челе.

Король скользил между бодрствованием и забытьем. Даже закрытые, его глаза были обращены к Мирейну.

Вдали прокукарекал петух, призывая рассвет. Король пошевелился. Глаза его открылись, пальцы сжались. Губы смягчились, почти улыбнувшись.

— Да, — сказал он очень тихо. — Прокляни меня. Прокляни клятву, которую ты мне дал.

— Я клялся не умирать и не оставлять тебя.

— Ты не можешь покинуть меня теперь.

— Не могу, — сказал Мирейн устало, без гнева. — Ты позаботился о том, чтобы я не смог.

— Я? Не совсем, дитя. Мне помогли. Назови это судьбой. Назови это…

— Ядом. Тонким, колдовским, недоступным для моих возможностей целителя.

Усталость исчезла, вернулся гнев. Хотя и не произнесенное, это имя повисло между ними с того момента, как покинули зал, и казалось, что битва продолжается и теперь. Мирейн наклонился.

— Она за это заплатит.

— Нет.

Это тоже выглядело устрашающе, сопротивление, которое не сломить.

— Она всегда была твоей слабостью. Она была твоей смертью.

— Это большой подарок для меня: выбрать собственную смерть и ее орудие и знать, что она — красавица. Но она не одержала победы. Мой наследник, а не ее получит трон. — Выдох, кашель — вот и весь смех, который он мог себе позволить. — Признай это, Солнцерожденный. Несмотря на все подобающее случаю сыновье горе, ты этому рад.

— Нет. Это не так.

— Лгунишка, — сказал король почти нежно. — Я не оставляю тебе мудрых советов. Даже если бы твоя вежливость заставила тебя выслушать их, ты не стал бы им следовать. Одно только я завещаю тебе: царствуй в радости.

Глаза Мирейна были горячими и сухими, голос хрипел.

— Я провожу тебя до погребального костра. Что, если потом я просто уйду?

— Ты не сделаешь этого.

— Я могу позвать Морандена обратно.

— Позовешь ли? — Из последних сил король притянул руку Мирейна к своему сердцу. — С того момента как я тебя увидел, я узнал тебя. Сын Аварьяна… ты достоин своего отца.

— Ты веришь в это?

— Я это знаю.

Веки короля опустились, сердце забилось с перебоями. Глубоко вздохнув, король перестал удерживать его силой своей воли. Оно билось все медленнее. Мирейн с криком прижался к деду, призывая силу, которую некогда дал ему отец. Сердце Рабана на краткий миг застучало громче, но тут же дрогнуло и остановилось.

Король Янона был мертв.

Король Янона поднялся, сложил неподвижные руки на неподвижной груди и обернулся. При виде его лица лорды, целители и жрецы глубоко, до пола, поклонились.

— Такова его воля, — сказал Мирейн напряженным голосом, — даже своей смертью он привязывает меня к Янону. Такова его воля!

— Да здравствует король!

Голос Имин заставил его умолкнуть. Голос Вадина, хриплый от слез, и все остальные голоса соединились в нестройном хоре:

— Да здравствует Мирейн, король Янона!

Наблюдая за ним сквозь слезы, Вадин увидел, что глаза Мирейна начинают меняться. Ни горе, ни гнев, ни нежелание подчиняться не ушли из них. Но при слове «король» в них зажглось пламя. И намека на торжество не было в этом взгляде. Только смирение.

И теперь, смирившись со своей судьбой, он наконец смог плакать.

15

— Невыдержанный дурак. — У Одии не хватало терпения на собственного сына. — Если бы ты сдержал своих собак, если бы смог остановиться на своих победах…

Моранден резко ответил:

— Сдержать своих собак? Они не мои!

— Они сопровождали тебя. Ты даже не попытался их заткнуть.

— А кто поощрял их говорить? — Он навис над Одией. — Хватит притворства, мать. Хватит обмана. Я знаю, чей мозг породил эту паутину лжи в Умиджане. Знаю, кто стоит за сегодняшним безумием. И король тоже это знает, мадам.

— Знал.

Его рука схватила ее за горло.

— Что ты с ним сделала?

— Я? — спросила она. — Ничего. Он хотел умереть. Этот дар был ему дан. Когда богиня хочет, она может быть милостивой.

— Богиня! — выкрикнул Моранден. — А кто ее просил? Кто выплясывал колдовской танец? Кто варил яд? Ведь это был яд, не так ли? Мои лордики, мой гнев, мое изгнание — только для того, чтобы отвлечь внимание. Маленький ублюдок был прав. Ты использовала меня!

— Конечно, я использовала тебя, — холодно сказала его мать. — Ты подходящее орудие. Привлекательный, податливый, не слишком умный. Твой выскочка в сто раз больше король, чем ты, даже если бы у тебя это получилось.

— Ты не мать мне, ты, дочь тигров.

— Я даю тебе трон, которого ты вожделеешь.

Глаза Морандена сузились. Горе принца было глубоким и раздирало его сердце, но разум, выполняя свой холодный долг, был ясен. Хотя бы в этом он был сыном своей матери и, возможно, своего отца.

— Трон, — пробормотал Моранден. — Сейчас он пуст. А мальчишка… Я слышал, как он просил за меня. Он отменит приговор. Я брошу ему вызов, и он падет. Завтра утром я буду королем.

— Завтра утром ты будешь скакать к Окраинам.

— Ты сошла с ума? Уехать теперь, когда ты бросила мне в лицо весь Янон?

— Ты отправишься в изгнание, как приказал тебе твой отец. Ты горюешь, ты справедливо гневаешься, но ты человек чести и делаешь то, что велел твой король. Если новый король призовет тебя обратно, так что ж, разве он король тебе? Ты ему не присягал и не станешь присягать этому убийце твоего отца.

— Ты убила моего…

Одия дала ему пощечину. Он стоял с открытым ртом и смотрел на нее.

— Дурак, — бросила она. — Недоразвитый. Тебе противостоит не человек. Он маг, сын бога. Весь Дол Янона находится под его влиянием. Каждый, кого он встречает, тут же начинает ему поклоняться. Вспомни поездку на Запад, вспомни, каким он был: не выделяясь среди твоих людей, он обращал их к себе улыбкой или взглядом, магией завоевывал их души. И он же стал великим победителем войны, которой не было. Он придумал скачку в Умиджан, он участвовал в ней и победил, тогда как ты выполнял скучные обязанности. Ты был всего лишь лордом-командующим, он — великим героем. И ты собираешься встать в зале перед телом короля и оспаривать трон у сына бога? — Ее губы презрительно изогнулись. — Подумай! Некоторые тебя любили, все уважали, смотрели как на будущего короля. За пределами Дола, возможно, ты им все еще являешься. Иди туда, покажи себя, будь с людьми. А в это время чужеземец узнает, что трон может приковать властелина словно цепями. Когда же он наконец обретет силу, чтобы их разбить, когда он выйдет из Дола, чтобы потребовать себе все королевство, покажи ему, что он король лишь во внутренних землях. Остальное будет принадлежать тебе, у тебя за спиной будет армия, присягнувшая тебе как королю по праву. Тогда ты бросишь вызов узурпатору. Тогда ты будешь править в Яноне.

Пока она говорила, Моранден затих, собрался с мыслями, справился со своей яростью. Он выслушал мать почти спокойно, играя перевитыми медью косичками своей бороды. Когда Одия закончила, он прошелся раз-другой по длинной пустой комнате, остановился, обернулся к ней.

— Подождать? Что ж, я умею ждать. Я жду уже двадцать лет. Но даже мои бедные мозги видят брешь в твоем заговоре. Если маленький ублюдок маг — а я допускаю, что это возможно, так как видел его в Умиджане, — если он мастер магии, как могу я бросить ему вызов? Я воин, а не колдун.

— Он воображает себя воином. Если ты вызовешь его так, как я скажу, он откажется от своей силы, чтобы встретиться с тобой. А уж я присмотрю за тем, чтобы он сдержал свою клятву.

— Ты. Вечно ты.

— А где бы ты был, если бы не я? — Одия протянула ему руку, — Попрощайся со мной, сын. Твой конь готов, поклажа собрана, и сопровождающие ждут тебя. Не задерживайся, иначе рассвет застанет тебя здесь.

Моранден подошел к матери словно против воли и сухо поклонился, не коснувшись губами ее ладони.

— Ты останешься здесь? После того, что ты сделала?

— Я провожу своего старинного врага на погребальный костер. — Она повелительно махнула рукой. — Иди. Я пришлю тебе известие на Окраины.

В последний раз наклонив голову, Моранден повернулся на каблуках и оставил ее.

* * *

Когда взошло солнце, Одия все еще стояла у восточного окна, завернувшись в плащ и закрыв голову вуалью.

Легкие шаги на пороге и присутствие человека за ее спиной не сразу заставили ее обернуться.

— Посторонние нечасто приходят сюда, — сказала Одия полыхающему небу.

— Не думаю, — произнес мрачный тихий голос, — что мы друг другу посторонние.

Тогда женщина обернулась. Конечно, она была мудра, и у нее было много шпионов, и все-таки Мирейн удивил ее. Он действительно был маленького роста, но все равно казался выше ее. И он так походил на отца своей матери…

Быстрым жестом она отвела его чары. Он стал меньше ростом, но ненамного. Он все еще был в своем белом одеянии, теперь мятом и испачканном, лицо его осунулось от усталости. Но он был спокоен и не показывал гнева.

— Король умер, — произнес он.

Одия удивилась сама себе. Не выдержав тяжести этих простых слов, она рухнула на пол и заплакала, словно женщина, у которой только что убили любимого. Ей было по-настоящему больно. Боль рвала ее изнутри.

— Ненависть, — сказал Мирейн, — вышла из того же лона, что и любовь. Уверьен и Аварьян были рождены одновременно.

Она приподнялась на руках. Он опустился возле нее на колени и наблюдал за ней, как наблюдал бы за животным, занимающимся каким-то странным ритуалом, свойственным его породе. Но взгляд его не был холоден. Он горел огнем проницательности.

Мирейн пошевелился и сел на пятки, уперев кулаки в бедра. Правый кулак не мог сжаться, в нем горело напряжение боли.

— Теперь ты принадлежишь мне, — проговорил он. — Ты и все имущество моего деда. Ты об этом подумала, когда посмела здесь задержаться?

Одия выпрямилась одним гибким движением, как рысь, в честь которой она была названа.

— Я не принадлежу никому. Его смерть развязала мои узы, и я свободна.

Он отрицательно махнул рукой, неожиданно сверкнув золотом.

— Будь ты рабыней или просто наложницей, это было бы так. Но он взял тебя клановой брачной церемонией, а клановые жены переходят к наследнику. Чтобы тот использовал их или подарил кому-нибудь, если захочет.

— Нет, — сказала она. — Он никогда…

— Это записано в книгах его царствования. Это есть в памяти его певицы. Ты, конечно, знала об этом.

Руки Одии опустились на трепещущий живот. Горе се прошло, ненависть полыхала темно-красным огнем. Ложь, черная ложь. Она знала эту форму кланового брака, которую на западе называют «бракосочетание мечом». Она никогда через это не проходила. Ее забрали из ее комнаты, швырнули на пол в зале ее отца перед его высоким троном, она была…

— Он никогда не насиловал тебя на виду у своих людей или в крови твоего отца. — Этот голос не был ни молодым, ни мягким, и он поразительно напоминал голос старого короля. — Он провел над тобой мечом. Произнес слова, которые делали тебя его супругой. Он дал имя ребенку, которого ты носила.

— Моранден его сын!

Как же низко она пала! Она стала пробиваться обратно к центру этого сражения.

— Мы не были соединены мечом, не были.

— Потому что ты не соглашалась произнести те слова? Это не имеет под мечом никакого значения.

Мирейн встал и вскинул голову, глядя на нее с высокомерием. Ей бы следовало посмеяться над ним, снова разбить его чары, восстановить свои силы. Но она могла только смотреть, пылая яростью и понимая, что он сильнее, чем она себе это представляла.

Теперь ей было это известно. Она больше не будет его недооценивать. Одия позволила своей голове склониться, а телу осесть, словно она потерпела поражение.

— Что ты со мной сделаешь?

— А что я должен сделать? — сказал он так беспечно, что она чуть не выдала себя. — Я не хочу тебя в своей постели. Я не доверяю тебе в своем замке и не доверяю тебе за его пределами. Я даже мертвой тебе не доверял бы.

Одия изобразила на лице ужас.

— Неужели ты убьешь беспомощную женщину?

Мирейн весело засмеялся.

— Да что вы, госпожа! Вы забыли свои ежедневные часовые упражнения с мечом? Или приготовленное вами собственноручно снадобье, которое сделало вино моего деда таким сладким? — Его смех оборвался, и он холодно продолжал: — Довольно. Ты вводишь меня в соблазн, ты втягиваешь меня в свою тьму. Живая или мертвая, ты мне враг. Живая или мертвая, ты будешь стараться меня свергнуть.

Она ждала с мрачным терпением. Может быть, она и не так сильна, но она старше и ее ненависть чище, не разбавлена детскими причудами сострадания. Потому что он думал о сострадании, даже когда говорил свои жестокие слова. Если бы он хотел убить ее, то не стал бы столько тянуть.

Мирейн развел руки, темную и золотую.

— Ты можешь проводить короля к его погребальному костру. Но если ты это сделаешь, знай, что ты сделала свои выбор и должна последовать за ним в огонь. Если хочешь жить, сегодня же покинь замок и поклянись никогда больше не поднимать руку против трона или его господина. Хотя ты и выберешь жизнь, не думаю, чтобы твоя богиня тянула с тем, чтобы забрать ее.

— Это и весь выбор?

— Это все, что ты получишь.

Одия молчала. Не взвешивала предложенное: дело того не стоило. Взвешивала самого Мирейна. Лелеяла свою ненависть.

— Я хотела бы, — сказала она через силу, — чтобы ты был моим ребенком.

— Благодари всех своих богов, что это не так.

Она улыбнулась.

— Я выбираю жизнь. Как ты и думал. В этом состоит преимущество женщины: не нужно думать о чести или бояться быть опозоренной трусостью.

Мирейн поклонился низко, как королеве, и непринужденно ответил ей на улыбку.

— Ах, госпожа, — сказал он, — я так хорошо это знаю, я, король и сын бога. Меня связывает честь, и стыд, и данное мною слово. Но что все это значит для меня… что ж, в этом и заключено великое преимущество быть тем, кем я являюсь. Я могу все сделать по собственному подобию.

Она склонилась еще ниже, до самого пола, и в этом только отчасти была насмешка. Когда Одия выпрямилась, Мирейна уже не было. И несмотря на солнечный свет, струящийся в широкое окно, комната, из которой ушло величие его присутствия, показалась ей темной и серой.

16

Высокий, чуть ли не до небес, погребальный костер Рабана, короля Янона, сложили в большом дворе замка из дерева редких пород, пропитанного маслами и благовониями бога. В ногах короля уложили его любимую собаку, чтобы охранять его и прокладывать путь в страну бога; голова лежала на боку его рыжего скакуна, верхом на котором он проделает этот путь. Король был одет в простой плащ с капюшоном, чтобы обмануть демонов, которые могут сидеть в засаде именно на него, не на простого путешественника, однако чтобы такой же ошибки не произошло перед вратами бога, под плащом на нем было все великолепие его усыпанных драгоценностями королевских одежд.

Перед погребальным костром Мирейн стоял один, Его килт, совершенно простой, был подпоясан полосой кожи и выкрашен в тусклую охру траура. Он не связал и не заплел свои волосы, не надел никаких украшений. Босой, с непокрытой головой, без родственников у себя за спиной, он выглядел слишком хрупким для бремени, которое старый король взвалил на него.

Ритуал погребения был долгим, солнце как будто зависло в небе подобно кованой бронзе. Многие из собравшихся жителей Янона уступили мощи Аварьяна и отошли в тень или сделали то, что сделал Вадин, — создали себе тень из своих охряных плащей. Но Мирейн, стоявший в центре двора, не искал облегчения и не получал его. Его голос в песнопениях был так же тверд в конце, как и в начале.

Наконец жрица Аварьяна вышла вперед со священным огнем в сосуде. Все склонились перед ним. Она благоговейно возложила сосуд на алтарь, который стоял между Мирейном и погребальным костром. Прислужник, следовавший за ней с незажженным факелом, опустился на колени. Она благословила его, и он повернулся к Мирейну.

Молодой король не шевельнулся. Прислужник моргнул и начал было хмуриться, не смея торопить наследника, но беспокоясь, что жрица ждет.

Мирейн медленно потянулся к факелу. Его пальцы сомкнулись на деревянной рукояти. В чаше мерцало пламя, над ним нависал погребальный помост. «Зажигай же его, — молча внушали ему наблюдавшие. — Во имя любви бога, зажигай огонь!»

Где-то внутри совершенно неподвижного тела произошло некое странное движение. Мирейн швырнул факел вверх, и он полетел, кувыркаясь, прямо к солнцу. Руки Мирейна, теперь свободные, широко распахнулись; голова откинулась, глаза раскрылись навстречу солнечному огню, затопившему, заполнившему его. Из башни огня, которым стало теперь его смертное тело, выбросилась вперед вспышка. Она попала прямо в центр погребального костра, и промасленное дерево взревело огнем.

Жрецы бежали от этого великого взрыва света и жара. Один Мирейн стоял перед ним, не осознавая опасности. Его тело опять принадлежало ему, и он пел посвященный Солнцу гимн скорби и торжества.

Земля была тусклой и холодной. Унылый дождь, начавшийся с наступлением вечера, погасил костер. Мирейн вздрогнул, моргнул, непонимающе взглянул на дымящуюся обгорелую кучу — остатки погребального костра своего деда.

Сколько раз Вадин заговаривал со своим господином после того, как его песня стихла, оруженосец и сам не знал. Он сделал еще одну попытку и в отчаянии обнял мокрые замерзшие плечи хозяина, легонько потянув его за собой.

— Пойдем, — позвал он хриплым от холода голосом.

И Мирейн услышал и пошел с ним. Он качался, спотыкался, но упрямо держался на ногах, позволяя оруженосцу вести себя прочь.

Вадин доставил его не в королевские покои, которые теперь принадлежали ему по праву, а в его прежнюю комнату. Там был зажжен огонь, разгонявший сырой холод. Мирейна ждала ванна и сухая одежда и еще вино и хлеб, чтобы разговеться после траурного поста. Он едва ли замечал, кто за ним ухаживает, хотя и позволил привести себя в порядок, накормить и уложить в постель.

Когда он уже лежал, завернутый в одеяла, взгляд его наконец стал осмысленным. Мирейн увидел, кто склонился над ним. На Вадина он смотрел без удивления, но еще одна фигура, склонившаяся над королем, заставила его вздрогнуть и привстать. Имин толкнула его обратно в постель и удержала на месте.

— В чем дело? — спросил он. — Почему ты здесь?

Она совершенно спокойно приветствовала его возвращение к действительности.

— По крайней мере сегодня ты имеешь право на покой. Я слежу за тем, чтобы ты его получил.

Вадин скорчил гримасу.

— Кстати, это вовсе не легко. А завтра будет невозможно. Король не может принадлежать себе, он принадлежит Янону.

Мирейн снова попытался подняться с постели, однако они совместными усилиями удержали его. Он сердито смотрел на них, но сопротивлялся не слишком настойчиво.

— Я должен идти в зал. Поминальный пир…

— Никто не ждет тебя сегодня, — сказала Имин.

— Но…

— Молодому королю нет необходимости вином сопровождать старого в страну бога. Тем более что огонь самого бога отправил мертвого в дорогу.

— Так говорят люди?

— Так произошло, — сказал Вадин и через миг добавил: — Ваше величество.

Мирейн сел на постели, опираясь на дрожащие руки.

— Так произошло, — эхом повторил он. — Видите, что со мной стало. Вряд ли я тот бог, каким меня все, должно быть, считают.

— Нет, ты всего лишь его сын и наш король, — спокойно и буднично поддержала его Имин. — Если кому и нужны были доказательства того или другого, ты дал их. Великолепным образом.

Он напрягся, собираясь с силами.

— Я ничего не могу поделать. Куда бы я ни повернулся, куда бы ни пошел, бог ждет меня. Иногда он берет меня и манипулирует мною словно мечом; а когда отпускает, я становлюсь как новорожденный ребенок. Бессильный, безмозглый, совершенно бесполезный.

— Даже боги не все могут.

— В Хан-Гилене, — сказал Мирейн, — это назвали бы ересью.

— Есть боги, и есть Высший Бог. Моя вера достаточно здрава, мой господин.

— В Яноне — возможно. — Он взглянул на Вадина. — Я не бог. И пока еще не король. Не уверен, что когда-нибудь им буду.

— Завтра будешь, — сказал Вадин.

— По названию. А вдруг мой дед ошибался? Он был великим королем. Он думал, что нашел другого подобного себе. За это он заплатил жизнью. Что, если он умер напрасно?

— Это не так, — оборвал его Вадин, изо всех сил пытаясь сдержать готовые пролиться слезы. — Он знал это. Неужели ты думаешь, что Рабан из Янона мог так просто уйти, не знай он, что оставляет королевство в хороших руках?

Вдвоем с Имин они заставили Мирейна снова лечь.

— Вот так. Отдыхай, у тебя впереди длинный день.

— Длинная жизнь. — Вспышка сил угасла, и Мирейну трудно было даже говорить. — Я так верил, что имею право, что достаточно силен, что смогу быть королем. Я был совершеннейшим глупцом.

Они промолчали. Имин, однако, улыбнулась и мягко покачала головой в знак отрицания. Он отвернулся от них обоих.

Теперь из глаз Вадина хлынули слезы, и он с трудом справлялся с ними. Но он плакал не нестарому королю. Старик ушел со славой. Ему хотелось лечь и завыть из-за молодого короля.

Теплая рука коснулась его плеча. Он встретился взглядом с Имин.

— Он сильный, — мягко сказала она.

— Конечно! — взвился Вадин. — Но… будь все проклято, слишком рано!

— Для смерти короля время никогда не бывает подходящим, — вздохнула Имин. Ее глаза тоже подозрительно блестели. — Тебе необходимо отдохнуть, юный лорд. Ты хоть раз прилег после Игр?

Вадин не помнил, да ему было и все равно.

— Я не устал. Мне не нужно…

Не успев сообразить, что происходит, он очутился в своей крошечной комнатушке, постель его была расстелена, и руки Имин расстегивали пряжку на его поясе. Он оттолкнул ее руку. Она рассмеялась легко и нежно, как девочка, и ловко раздела его. Когда он вцепился в свой килт, она подставила ему ногу и сбила на постель, оказавшись на удивление сильной.

— Спи, — приказала она.

— Или?

— Или я буду сидеть на тебе, пока не заснешь.

Это прозвучало не пустой угрозой и вовсе не было чем-то неприятным. Для немолодой женщины у нее была прекрасная фигура. Тонкая, но красивая.

Имин прикоснулась губами к его лбу. Этот поцелуй был чист, как поцелуй матеря. Голос ее звучал совершенно по-матерински:

— Спи, дитя. Приятных снов.

Вадин заворчал, но не поднялся. Еще раз улыбнувшись, она оставила его.

* * *

Вадин мог бы проспать весь лунный цикл и не заметить этого, но Мирейн после краткого ночного сна встал обновленным. Он даже улыбался — что было большой редкостью, — пока его не коснулась какая-то тень. Может быть, воспоминание о смерти короля или о собственном королевском титуле.

Он встал, потянулся и снова обрел свою улыбку, обратив ее к Вадину. Она стала шире, но тут же исчезла, и Мирейн почувствовал холод и страх.

— Аварьян, — проговорил он очень тихо. — Отец. Не думаю, что могу…

— Ваше величество…

Они оба мгновенно обернулись. Перед ними стоял слуга, пожилой человек, держащийся с большим достоинством, одетый в королевскую алую ливрею — цвет Мирейна. Если он и был смущен тем, что увидел своего нового господина дрожащим как ребенок, то хорошо сумел это скрыть.

— Ваше величество, — сказал он, — ванна ждет вас.

В спальне королю Янона служили люди в возрасте и с высоким положением среди себе подобных, в зале и повсюду в королевстве ему служили пажи и оруженосцы, сыновья из благородных семей; а в ванной, что было и очень почетной службой, — дочери высочайших лордов Янона. Все они были девственницами, молодыми и не обиженными природой, одетыми практично, хотя и не совсем достаточно, в тоненькие белые туники.

Вадин вошел вместе с Мирейном. Он не был уверен, что так положено, но никто не сказал ему, что это запрещено, и не попытался его остановить.

Вадин воображал себя бывалым человеком. И уж конечно, не девственником. Однако он с горящими ушами резко остановился сразу за дверью и дальше идти не смог.

Девушки его и не заметили. Они ждали Мирейна. Ждали скромно, с достоинством своего положения, но глаза их сверкали, взгляды были быстрыми и ожидающими. Бог, полубог или смертный мужчина, он был молод, хорошо сложен и вовсе не неприятен для глаз. После старого Рабана он должен был показаться восхитительным.

Мирейн тоже остановился, словно его ударили, но он был слеплен из более прочного материала, и ему удалось заставить себя пройти вперед. Он даже сумел изобразить что-то вроде беспечности, хотя спина его напряглась. Он повернулся вокруг, рассматривая потупленные лица. У одной из девушек был замечательный каскад кудрей. У другой — глаза лани, и взгляд их таял на нем. А одна девушка, хрупкая, как цветок, была даже меньше самого Мирейна. В ней текла асанианская кровь: об этом говорил золотисто-медовый цвет кожи с намеком на розовый румянец, который сгустился под его взглядом. Она робко улыбнулась. Должно быть, Мирейн улыбнулся ей в ответ, потому что лицо ее засветилось словно лампа. Затем легко, с королевской благосклонностью, Мирейн отдал себя в их руки.

Когда его отмыли дочиста, то не стали одевать. Никакой одежды тут не было. Девушки побрили короля, причесали его своевольные волосы и пригладили их, насколько сумели; они умастили его нежными маслами, касаясь лба, губ, груди, рук, детородных органов, ног. Затем они поклонились одна за другой, от самой низкородной до самой высокородной, причем самой высокородной оказалась золотая принцесса, и она поцеловала его ожерелье и золотую ладонь.

Трон Янона больше не стоял в зале. Ночью сильные мужчины пронесли его через анфиладу дворов во Двор Ворот и поставили там перед народом на высоком возвышении. Копейщики в алом держали свободным длинный проход от ворот к трону, лорды и князья стояли, окруженные рыцарями короля в полном вооружении.

Между королевской ванной и внешним двором находились только пустые залы. Мирейн должен был пройти их обнаженным и один, покинутый даже своим оруженосцем, у которого едва хватило времени выскочить через боковой ход и через толпу пробраться к приготовленному для него месту рядом с троном.

Эти долгие минуты ожидания под Аварьяном показались бесконечными. Дыхание Вадина успокоилось, его охватило что-то похожее на умиротворение, и он попытался не думать о ножах убийц и засадах, об одиноком, невооруженном и неодетом еще-не-совсем-короле. Шум, создаваемый собравшимися людьми, начал медленно стихать. Все глаза, и его собственные тоже, устремились к открытым пустым воротам.

Зазвонил колокол, дальний и сладостный. Многие взглянули в ту сторону, откуда доносился его звук. Когда они перевели взгляд обратно, кто-то уже стоял под аркой ворот — на таком расстоянии вырисовывалась всего лишь тень, силуэт мужчины с широкими плечами и узкими бедрами. Вот он шагнул вперед, стал Мирейном. Никто другой не обладал походкой пантеры, ни у кого не было таких прямых плеч и такого поворота головы. Никто другой не мог так перекраивать мир по своей мерке. Он шел между ними, как высокий янонец, взрослый мужчина, мудрый не по годам — никакие годы не могут этого дать и по-королевски гордый; и в то же время это был юноша, почти мальчик, одинокий и испуганный, без единого лоскута, чтобы прикрыть наготу. В безжалостном свете они видели все: длинный шрам со следами швов на боку, там, где его когда-то пропорол клыками дикий кабан, чуть не убив его; тонкие серые отметины от меча и втянувшаяся внутрь кожа там, где во время битвы в него попала стрела; болезненные новые мозоли на ягодицах и бедрах — память о безумной скачке в Умиджан. Они видели, что он смертей и несовершенен, ростом меньше любого из них и не слишком красив лицом; но он был мужчиной, здоровым и сильным, без изъянов или недостатков, а те, что были, только подчеркивали, что он мужчина и воин. Не какая-нибудь переодетая женщина, не евнух, живущий ложью, не ленивый трус, претендующий на трон воинственных королей.

Шагая медленно, с застывшим суровым лицом, устремив взгляд на трон, он приближался к помосту. Круг рыцарей сомкнулся. Перед ним стояла старшая жрица Аварьяна в Яноне, старая, но еще энергичная, одетая во все солнечно-золотое. Когда Мирейн приблизился, она широко распахнула руки, преграждая ему путь. Он остановился, и она заговорила высоким старческим голосом, который все еще был силен и звучен:

— Кто приближается к трону Янона?

Мирейн на миг задержал ответ, словно не доверяя собственному голосу. Но когда он раздался, то звучал четко, спокойно, благословенно глубоко голос мужчины, которому неведомы сомнения.

— Я, — сказал он.

— Король Янона.

— Король, говоришь? По какому праву?

— По праву мертвого короля, да упокоит бог его душу, который избрал меня своим преемником, и по праву моей матери, его дочери, которая когда-то была наследницей трона Янона. Во имя бога, почтенная жрица, и во имя Аварьяна, отца моего, дай мне пройти.

— Я бы так и сделала, — сказала она, — но эта власть принадлежит лордам и народу Янона. Это они должны позволить тебе пройти, а не я.

Мирейн поднял руки, медленно поворачиваясь.

— Мои лорды! Мой народ! Хотите ли вы, чтобы я был вашим королем?

Они позволили ему сделать полный круг, и когда он снова оказался лицом к трону, высокородные преклонили колени. Позади и вокруг него люди издали единый крик:

— Да!

Жрица низко поклонилась и отошла в сторону. Круг разомкнулся, пропуская небольшую группу оруженосцев. Вадин шел во главе них, стараясь делать это с достоинством и надеясь на снисхождение. Почти невозможно было догадаться, что он дрожит, когда преклонял колени и подавал сигнал остальным. Мирейн стоял на удивление спокойно, позволяя наряжать себя, словно статую бога. Килт из белой кожи, выделанной до мягкости бархата, и широкий золотой пояс с янтарными украшениями, большой золотой нагрудник, браслеты для запястий и предплечий, серьги — все из солнечного металла; и нитки золотых бус, вплетенные в путаницу его кос, — это было обязанностью Вадина, который ругался про себя и в кои-то веки возблагодарил бога, что у Мирейна нет бороды, с которой ему тоже пришлось бы сражаться. Как раз в тот момент, когда он закрепил последнюю непокорную косу, остальные возложили на плечи Мирейна королевский плащ из выкрашенной в алый цвет кожи, подбитой бесценным белым мехом, каждая ворсинка которого отливала золотом.

Напоследок Вадин обул Мирейна в белые сандалии, ремешки которых были окаймлены золотом. Он поднял глаза на Мирейна, все еще стоя на одном колене, и встретил ответный взгляд. Взгляд теплый, почти смеющийся, но вместе с тем слегка отчужденный, будто бог ждал момента, чтобы заполнить его. Не раздумывая, Вадин схватил ближайшую к его лицу руку и поцеловал полыхающую ладонь. Церемониалом это не предусматривалось, но то, что он произнес, соответствовало ритуалу:

— Повелитель и король, трон ждет вас. Будет ли вам угодно занять его?

Теперь путь к трону был свободен. Глаза Мирейна поднялись, и бог вошел в них, сделав принца по-настоящему величественным. Медленно, сквозь все возрастающий шум, он поднялся на возвышение и повернулся лицом к своим подданным. Народ неистовствовал, выкрикивая его имя, провозглашая его господином, королем, Солнцерожденным, зачатым богом. Он снова воздел вверх руки. Рев толпы стих. Люди желали, чтобы он поскорее занял свой трон.

В почти полной тишине хрипло пропел рог. По камню застучали копыта. В открытые ворота ворвались верховые. Люди разбегались перед ними, крича от гнева и боли. Сенели, тренированные для битвы, атаковали рогами, зубами и заточенными копытами; всадники прокладывали себе дорогу, ударяя плашмя мечами.

Крики превратились в вопли. Между всадниками промчалась колесница, военная колесница-косилка, а в ней — сверкающая фигура воина в полном вооружении.

Колесничий остановил покрытых пеной сенелей у подножия возвышения. Даже рыцари Янона не посмели выступить против смертельных лезвий. Он глухо и раскатисто засмеялся над ними внутри шлема.

— Трусы и дети! Воистину вы получили короля, которого заслуживаете. Вот он стоит, радуясь своей власти, убийца короля. Ведь Рабан был отравлен, не так ли, твое величество? И сразу же, как только ты отделался от своего единственного соперника.

По толпе шепотом пробежало имя, которое люди запрещали себе произносить. Моранден. Моранден.

— Моранден!

Голос Мирейна хлестнул их, заставив смолкнуть.

— Это не он!

К человеку в латах он обратился спокойнее, но все еще с нотой приказа в голосе:

— Сними шлем.

Тот довольно охотно повиновался. Это был крупный молодой мужчина, судя по акценту, житель Окраин. Он смотрел на Мирейна с хорошо разыгранным презрением.

— У меня для тебя весточка, мальчик.

Мирейн ждал. Воин скривился, но не смог выдержать его взгляд.

— Я пришел к тебе от истинного короля Янона, который, хотя и был несправедливо изгнан, тем не менее покоряется воле того, кто ушел. Он повелел мне сказать тебе: «Не весь Янон уведен твоим колдовством с праведного пути. Те, кто знает правду, придут ко мне; на самом деле многие уже пришли и склонились предо мной. Признайся в своей лжи, бастард жрицы, и сдавайся, пока еще можешь надеяться на милость».

— Если мой дядя принимает свое вечное изгнание, — сказал Мирейн без намека на гнев, — каким образом он надеется занять трон Янона? Как он только смеет его требовать?

— Он истинный король. Когда весь Янон позовет его, он вернется.

— А если весь Янон этого не сделает?

— Королевство ослеплено скорбью по старому королю, которого ты, в свою очередь, ослепил своим колдовством. Южанин, колдовской отпрыск, не все попали в твои сети. Когда люди дадут себе время задуматься, где ты будешь тогда?

— На троне, который мой дед оставил мне.

Мирейн сел на трон с достоинством, но без церемоний. Взгляд его не отрывался от лица посланника.

— Мой дядя говорил и делал много того, что можно счесть знаками вражды, было и то, что можно было бы назвать государственной изменой. По мнению моего предшественника, он более чем заслуживал изгнания. И все же, произнес он, сидя прямо и не возвышая голоса, хотя тот достигал самых дальних уголков двора, — я готов вернуть его.

Губы мужчины искривились.

— Какой ценой?

— Вот такой, — сказал Мирейн. — Пусть он явится с истинным раскаянием; пусть просит прощения у всего Янона за то, что сделано его именем, и пусть поклянется в верности мне как своему господину и королю.

Посланец расхохотался.

— Может, ему приползти к твоим ногам, о недостойный стоять в его тени? Он сплюнул в пыль. — Ты не король ему и нам.

Когда эхо его слов замерло, толпа возроптала. Звук был тихим, еле различимым, однако от него кровь стыла в жилах. Никто по-прежнему не осмеливался приблизиться к косилке, но давление на верховых стало плотнее, не давая двигаться сенелям.

Мирейн поднял руку. Посланец инстинктивно отпрянул, натягивая вожжи. Колесница чуть подалась назад и резко затормозила. Плотная людская стена преграждала ей путь к бегству. Кобылы посланца задрожали и покрылись потом, закатывая глаза.

Мирейн тихо произнес:

— Передай это послание моему дяде.

— Он уничтожит тебя.

— Скажи ему. — Мирейн немного повысил голос, обращаясь теперь к своему народу: — По моей воле эти люди проникли сюда невредимыми, иначе Башни Рассвета не пропустили бы их. Теперь отпустите их, как они и пришли, невредимыми.

Ропот перешел в рокот. В воздухе ощутимо, витал гнев, сбиваясь в грозовые тучи. Один из сенелей заржал и встал на дыбы. Сотня рук потянула его вниз, прежде чем седок смог вытащить меч из ножен.

— Отпустите их.

Мирейн не вставал и не кричал, однако его все услышали. Рокот захлебнулся. Бесконечный миг судьба посланцев висела на ниточке.

Мирейн опустил руки и откинулся на спинку трона. Медленно, с нежеланием, столь же ощутимым, как и нанесенное оскорбление, толпа освободила своих пленников. Вторгшиеся так же медленно попятились. Посланец повернул свою колесницу, успокаивая перепуганных кобыл. С внезапным криком он хлестнул их и послал вперед. Его сопровождающие ринулись следом за ним.

Даже за воротами было слышно, как все глотки взревели хвалу сидящему на троне королю.

17

Мирейн с радостью пировал бы до рассвета. Его лорды и народ так и намеревались сделать, но с закатом Имин подала сигнал, о котором Вадин был предупрежден заранее.

Хотя Мирейн выпил значительно больше, чем съел, он был не пьян, а весел и радостен и не скупился одаривать своей радостью других. Бросив плащ на спинку высокого кресла, он облокотился на стол и наблюдал за кольцом танцовщиц, находчиво отвечая на опасно-остроумные замечания какого-то лорда, сидевшего около помоста. Когда Вадин попытался дотронуться до его плеча, Мирейн резко отмахнулся и осушил бокал. Затем он со смехом обернулся к Вадину, и этой простой близости оказалось достаточно, чтобы Вадин почувствовал, как ослабели его колени.

— Мой господин, — произнес Вадин, заикаясь от волнения, хотя он не заикался с того времени, как стал говорить. — Ваше величество, вы должны…

Блеск в глазах Мирейна не померк, но взгляд стал сосредоточенным, в нем промелькнуло беспокойство.

— Что-нибудь случилось, Вадин?

Тот рассмеялся, слегка дрожа:

— О боже, нет! Но уже пора, мой господин.

— Пора? — Мирейн нахмурился. — Разве я ребенок, которого укладывают спать с заходом солнца?

Наконец к Вадину вернулось самообладание, и он ухмыльнулся.

— Конечно, нет, мой повелитель. Ты — король, и надо завершить еще одно дело, чтобы скрепить его печатью, и лучше всего покончить с этим побыстрее, пока никто ничего не понял. Ну же, оставь здесь свой плащ, пусть все думают, что ты просто вышел по нужде.

Вадину показалось, что Мирейн будет сопротивляться. Но, конечно, король знал, что ему следовало делать. Он был Сыном Солнца и знал все, только поступал так, будто знание это ему неведомо. Возможно, это так и есть?..

Мирейн ушел, но не сразу. Может быть, он применил магию: никто не проявил интереса к тому, что он уходит. Вадин повел его к потайной двери, за которой находились покои, теперь принадлежавшие Мирейну. Здесь уже появились кое-какие его вещи, но в этих комнатах еще все напоминало о предшественнике Мирейна, короле Рабане.

Однако Вадин привел сюда Мирейна не для того, чтобы скорбеть об умершем. Он направился к спальне, открыл дверь и отступил:

— Мой господин…

Даже если Мирейн и начал понимать, в чем дело, он был достаточно пьян, чтобы действовать без колебаний. Он вошел в огромную комнату, аскетизм которой был смягчен светом ламп и благоуханием цветов.

Здесь его ждали. Всего их было девять, как сосчитал Вадин, глядя от дверей. Десять вместе с Имин.

Десять женщин сидели или стояли, ожидая, в блеске драгоценностей. Нескольких из них Вадин уже видел в королевской купальне, только теперь на них были украшения, соответствующие их положению. Вадин узнал еще нескольких — он видел их в замке. Среди них была и одна девушка в ошейнике рабыни, но глаза у нее были красивые и смелые, и сама она была одна из самых красивых, дочь бархатной ночи.

Мирейн остановился как вкопанный под их взглядами — почти так же он стоял в воротах перед ритуалом посвящения в короли. Вадин слышал его тяжелое дыхание и видел, как напряглась его спина. Имин улыбнулась Мирейну.

— Да, мой повелитель. Остается еще одно, последнее испытание при посвящении в короли. Как священной певице мне дана власть освободить тебя от твоего обета. Как королевской певице мне поручено принять свидетельство совершенного от той дамы, которую ты выберешь. Или от дам, — добавила она с легкой язвительностью.

Голос Мирейна прозвучал глухо:

— Я не желаю принимать участия в этом ритуале.

— Ты должен, мой господин. Таково предписание. Янон знает, что ты мужчина и не имеешь изъянов, которые могли бы ослабить страну. Сейчас ты должен доказать свою силу. Было время, когда ты мог совершать это в полях под звездами и любой желающий мог быть свидетелем происходящего. И ты сохранил бы часть своего семени для самой земли.

— А теперь? — Теперь ты лишь должен удовлетворить свою избранницу, которая убедит меня, что ты достоин, а я засвидетельствую это перед твоим народом.

— А если я… не смогу?

— Сможешь, — уверенно сказала она, затем вышла вперед и, низко поклонившись, протянула к Мирейну руки. — С твоего позволения, твое ожерелье, мой повелитель.

Его рука потянулась к шее.

— Я не…

Он остановился, снял все украшения и швырнул к ее ногам. Но одежда и ожерелье по-прежнему были на нем. Наконец он с видимой неохотой расстегнул ожерелье и поднял его на раскрытых ладонях. При этом он произносил слова на неведомом Вадину языке. Они звучали тихо и быстро, почти сердито.

Имин подняла руки и ответила столь же высокопарно. С должным почтением она взяла ожерелье, поцеловала его, поклонилась ему и снова вернула ожерелье хозяину.

«Так просто?» — удивился Вадин. Но это лишь казалось простым. Мирейн глубоко вздохнул, его поза выражала некоторое сожаление и великий страх, но также и огромное облегчение; впрочем, он бы, наверное, скорее умер, чем признался в своих ощущениях. Когда он заговорил снова, голос его звучал как обычно.

— Почему мне предоставлен такой большой выбор? Девять необыкновенных красавиц — как я смогу выбрать?

— Король всегда должен выбирать, — проговорила Имин, и в ее мелодичном голосе зазвучал металл.

Мирейн медлил, это было очевидно. Нервный, как дева, он, возможно, и чувствовал себя так же. Теперь, после столь долгого воздержания, он должен был доказать, что он мужчина, но последствия его неопытности могли быть горьки. Вадин отчаянно желал сделать хоть что-нибудь. Что угодно. Но ему даже не полагалось находиться в этих покоях. Он закусил губу, сжал кулаки и заставил себя не вмешиваться. В конце концов, Мирейн это Мирейн. А Янон нуждался в сильном короле.

Внезапно Мирейн взял себя в руки и засмеялся.

— Тогда я начну выбирать, и пусть бог направляет мою руку.

Он совершил медленный обход, останавливаясь перед каждой женщиной, беря ее руку и говоря слово-другое. Дольше всего он задержался около златовласой принцессы, которую уже видел в ванной комнате, у нее он даже поцеловал руку, и она смотрела на него с любовью. Но слово, которое бы скрепило его выбор, произнесено не было. Мирейн отошел назад, и все ждали, тяжело дыша.

Он повернулся к Имин и протянул руку.

— Подойди, — произнес он.

Наступила оглушительная тишина. Даже она не ожидала этого. Определенно он насмехался над ней, мстя за тяжкое испытание, которое она навязала ему.

Она сказала вслух то, о чем все подумали:

— Я вдвое старше тебя.

— И на голову выше, — охотно согласился Мирейн. — И не юная дева, и моя избранница. Разрешено, чтобы я выбрал кого пожелаю. — Он опять протянул руку. — Подойди, певица!

Если ей и хотелось протестовать, то она не подала вида. Холодно и спокойно она отпустила женщин, которые были отобраны с такой заботой, и поручила Вадину позаботиться о них. Последнее, что он увидел, закрывая дверь спальни, было то, как они смотрели друг на друга, король и певица, и это больше походило на войну, чем на любовь.

— Почему? — спросила Имин, когда все ушли.

Она все еще сохраняла спокойствие, но маска дрогнула. Мирейн казался решительнее в сравнении с ней. Он пожал плечами и улыбнулся.

— Я хочу тебя.

— Не принцессу Ширани?

— Она очень хорошенькая. И она боится меня, хотя и называет это любовью. Сегодня вечером я не намерен быть предметом святого, благоговейного страха девушки. — Его лицо омрачилось. — Я что, внушаю тебе ненависть? Я знаю, что не отличаюсь красотой и слишком молод, чтобы быть хорошим любовником, и слишком мал, чтобы хорошо смотреться рядом с тобой.

— Нет! — Ее руки сами начали искать его рук. — Никогда не говори так. Никогда даже не думай так.

— Меня учили говорить правду.

— Правда всегда хороша. Но это ложь. Мирейн, мой дорогой господин, разве ты не знаешь, что ты прекрасен? В тебе есть нечто такое, что даже хорошенькая Ширани кажется рядом с тобой обычной. Блеск, великолепие, магия. И очень красивые глаза на поразительном лице, и тело, в котором я не нахожу недостатков.

— Что, совсем никаких?

— Возможно, — задумчиво сказала Имин, — если бы я могла видеть его целиком…

— Разве ты еще не видела?

— О, но ведь это было посвящение в короли, и меня ослепил божественный блеск в твоих глазах. Я бы хотела увидеть мужчину, раз он выбрал меня.

Мирейн быстро разделся и предстал перед нею в своей наготе. Она долго смотрела на него с великим удовольствием и наконец улыбнулась, потому что он возбуждался в ее присутствии.

— Абсолютно никаких изъянов, мой повелитель. Ни одного.

— Сладкоречивая певица. — Мирейн развязал пояс ее платья. Его пальцы были не слишком уверенными. — Надеюсь, моя госпожа, что твоя скромность только для посторонних.

— Мой господин, я известная распутница.

Становясь безрассудной, она отбросила в сторону тяжелое одеяние и встряхнула копной своих волос. Они упали, струясь как вода, к ее ступням. Вздох удивления рассмешил певицу. Но когда Мирейн коснулся ее, она сама тяжело задышала, их глаза встретились, и Имин опустилась на ковер, утопая в море своих волос. Его руки обняли ее, и она задрожала в его объятиях.

— Мой господин, тебе не следовало делать этого со мной.

Он нежно погладил ее по волосам.

— Меня зовут Мирейн.

Она подняла голову в порыве внезапной страсти.

— Мой повелитель!

— Мирейн. — Он был нежен и неумолим. — Королевство повелевает, чтобы я сделал это, и бог повелевает, чтобы ты стала моей избранницей, но я не хочу быть «повелителем». Разве только ты искренне желаешь, чтобы я потерпел неудачу.

Ее сердце похолодело. Наконец-то истина сорвалась с его уст. Это бог повелел ему сделать выбор. Не его воля. Не его желание и тем более не любовь. То, что его тело откликнулось на ее красоту, было простым плотским желанием. Это ничего не значит.

Она знала, ее лицо ничего не выдает, но Мирейну не надо было читать по лицам. Пораженный, он воскликнул:

— Нет, Имин! Нет! Будь проклят мой болтливый язык! Бог управлял мною, я признаю это, но только потому, что я сам никогда бы не отважился. Насколько легче было взять одну из тех полных преклонения дев, выполнить свой долг и отослать ее прочь. Ты досталась труднее. Потому что затмила их всех душой и телом. Потому что… потому что с тобой у меня может быть нечто большее, чем долг и ритуал. С тобой это будет любовь.

Имин подняла руку и приложила к его щеке.

— Будь ты проклят, — почти нежно сказала она. — За свою магию и пророчество.

Мирейн поцеловал ее ладонь.

— Дитя, — произнесла она, и король улыбнулся. — Дерзкий мальчишка. У меня дочь ненамного младше тебя. Я бы отшлепала ее, если бы она смотрела на меня так, как ты сейчас.

— Было бы ужасно, если бы она так смотрела. — Его рука нашла ее грудь, и он засвидетельствовал ей свое почтение поцелуем. — Какая ты красивая.

— Какая старая.

— И как молод я, и как мало это значит.

Он поцеловал ее вторую грудь, и теплое потайное место между ними, и изогнутую линию внизу живота. Он прикасался к ее телу, и оно стремилось к нему, замирая, когда он убирал свои руки, и снова начинало петь, когда он вел ее к ложу.

Все ее существо наполнилось мелодией. Припев был совершенен в своей чистоте: просто бесконечное повторение имени Мирейна без «повелителя», без «короля», которые только мешали. И он увидел это и понял.

Его огонь нахлынул на нее, и она утонула в нем.

* * *

Вадин зевнул, потянулся и ухмыльнулся, глядя в потолок своей новой комнаты. Джанида, девушка со смелыми глазами, уже ушла к своей госпоже, одной из жен прежнего короля; но она обещала снова навестить его. По-видимому, она не сочла его жалким подобием короля. В конце концов она заявила, что король был полубогом и жрецом, и все это не сулит того, что он может быть хорошим любовником. А вот королевский оруженосец…

Все еще усмехаясь, Вадин сел, откинув со лба распущенные волосы. Из королевской спальни не доносилось ни звука. С великой осторожностью он открыл дверь и заглянул внутрь. И тут же подпрыгнул, как испуганный вор. В дверном проеме стоял Мирейн и смеялся, он был такой же нагой, растрепанный, как и сам Вадин, только более проснувшийся.

— Доброе утро, Вадин, — сказал он. — Она хорошо служила тебе?

Вадин вздрогнул. До него вдруг дошло, что он овладел женщиной, выбранной для короля. Она посмеялась, когда он сказал это. Но в другом месте он мог бы заплатить кровью за такое ночное удовольствие.

Мирейн от избытка чувств обнял его, потащил к купальне, которая была, слава богу, свободна от прислуживающих девушек, толкнул в воду и прыгнул вслед за ним в облако брызг. Вадин вынырнул, что-то бормоча, еще не готовый поддержать игру.

— Мой господин, я…

— Мой господин, ты прощен, она — твоя. Можешь получать от нее радость. Освободить ее для тебя? Я могу это сделать.

Мирейн весь светился, осознавая, что он король, что он свободен, что он может делать все что ему угодно. Вадин сморгнул воду с ресниц.

— Думаю, не стоит, это — на одну ночь. Если бы я просил о ком-нибудь, то только о Лиди. Но…

— Но… — Мирейн перестал смеяться. — Ты не хочешь подарков. Сегодня во время Великой Аудиенции я буду принимать вассальную присягу у всех лордов, которые находятся здесь, у воинов, пажей и слуг. И у оруженосцев, служивших моему деду. Не желаешь ли вернуться к ним? Тебе больше не нужно заботиться обо мне в одиночку. Ты снова можешь быть обычным оруженосцем и служить мне, лишь когда тебе будет это удобно. Если это тебе вообще подходит.

Вадин стоял не шелохнувшись в теплой струящейся воде. Мирейн ждал с равнодушным видом. Может быть, он надеялся, что Вадин примет предложение и он тем самым спасется от своего самого непокорного слуги.

Вот только нежелание служить куда-то подевалось, а сопротивление приобрело значение ритуала, поддержания своего престижа. Вадина не привлекала мысль возвратиться в казармы, снова стать простым Вадином-оруженосцем. Видеть кого-то другого за спиной Мирейна, знать, что кто-то еще может стоять здесь, ронять капли воды и выносить мягкое подшучивание Мирейна, разделять с ним купание и завтрак…

Вадин проглотил комок в горле, едва не поперхнувшись.

— Ты хочешь, чтобы я ушел, мой господин?

— Я не хочу, чтобы ты оставался на месте, которое тебе не нравится.

— Что, если, — Вадин судорожно сглотнул, — что, если оно мне нравится?

— Нравится, хотя тебя называют моим псом и любовником?

Вадин подумал о прозвищах, которыми они награждают Мирейна. Услышал бы он их!

— Я слышал.

— Ты опять блуждаешь в моем сознании! А ведь я говорил тебе. Ты использовал мое тело, когда посылал меня к той отвратительной женщине. Кто знает, что ты сделаешь со мной в следующий раз? Но я начинаю привыкать к твоим колдовским выходкам. Жизнь в казармах наскучила бы мне до одури.

— Но ты бы выиграл свое пари.

— Конечно. А кто будет нянчиться с тобой, когда ты в очередной раз захандришь? Нет, мой господин, теперь тебе от меня не избавиться. Я сказал, что останусь с тобой, а я человек слова.

— Берегись, Вадин. В следующий раз ты можешь принять и мою дружбу.

— Вряд ли, — сказал Вадин, набирая пригоршню моющей пены. — Повернись, я вымою тебе спину.

Мирейн повернулся, но сначала успел сказать:

— Я знаю точно, что сделаю с твоей душой, когда завоюю ее. Я помещу ее в кристалл, обрамлю его золотом и повешу над своей кроватью.

— Ей будет там на что посмотреть, — невозмутимо сказал Вадин, — теперь, когда тебе разрешили жить как мужчине.

Мирейн рассмеялся, и это был ответ и прощение.

18

В серых предрассветных сумерках одинокий всадник посылал скакуна в аллюр. Он великолепно держался в седле, разделяя со своим жеребцом состояние экстаза от всех этих скачков, курбетов и быстрого галопа и поражая мишени, установленные на учебной площадке замка: это княжеское искусство называлось «верховая езда с кольцами».

На кончике его копья сверкали три медных кольца, и пока Имин наблюдала за ним, он поднял лошадь на дыбы, чтобы поразить четвертое.

— Отличная работа, — захлопала она в ладоши, когда Мирейн опустил копье.

Три кольца скатились с него. Четвертое, описав круг в воздухе, оказалось у нее в руке. Имин улыбнулась и присела в низком реверансе.

— Спасибо за подношение, мой рыцарь.

— Оно поднесено достойной.

Мирейн снял шлем, тряхнул головой, освобождая волосы от тесьмы, повязанной вокруг головы. Лицо его было мокрым, глаза сверкали. Он плавно соскользнул с Бешеного и провел рукой по его лоснящейся, блестящей от пота шее; затем в мгновение ока повернулся, запрокинул голову Имин и поцеловал ее.

— Мой господин, — как и полагалось, запротестовала певица. И когда он пристально взглянул на нее, добавила: — Мирейн, это неподходящее место.

— Я постановил, что подходящее.

Тем не менее он немного отодвинулся, соблюдая приличия, однако глаза его сверкали.

— Пойдем, — позвал он Имин.

Некоторое время они шли молча: он — рядом с Бешеным, она — на почтительном расстоянии от него. Наконец Имин спросила:

— Ты поедешь на войну, как и сейчас, без седла?

— Это было бы глупо даже для ребенка-короля.

Имин взглянула на него.

— Так резко, мой господин?

Он отогнал муху с уха Бешеного, лаская уязвимое местечко под ним.

— В каком-то смысле, — сказал он, — человек Морандена сказал правду. Опьянение прошло. Янон имеет короля, которого он просил, но теперь Янон призадумался, того ли он просил.

— В мудрости тебе не откажешь. Но ни один человек в городе или замке, кажется, не разочарован в выборе.

— А-а-а, — протянул Мирейн. — Однако Янон намного больше какого-нибудь города или долины, охраняемой горами.

— Справедливо, мой дорогой повелитель. Но неужели ты не слышал ни одной из старых песен? Было время, когда король должен был сражаться, чтобы проложить путь к трону, сражаться, чтобы сесть на него, а сев на трон, тут же покинуть его, чтобы подавить дюжину восстаний. Через день после того как твой дед заявил права на королевский трон, весь восточный Я нон восстал против него под предводительством его собственных двоих братьев.

— И мне следует теперь держаться за мой мир, не так ли? Центральный Янон предан мне, и я не должен бояться ропота на Окраинах. Конечно, и этих незначительных слухов достаточно, чтобы действовать на нервы. Но открытой угрозы оружием пока нет. — Он вздохнул. — Я так долго ждал, чтобы стать королем. Теперь я — король, я — в конце пути, но оказалось, это лишь начало. Я прихожу к выводу, что желал бы прожить свою жизнь, как герой из твоих песен, который шагает от вершины к вершине, не обращая внимания на унылое пространство между ними.

— Однако это слишком утомительно — быть всегда на вершине своих достижений.

— Ты так думаешь? — спросил Мирейн. — Насколько было бы проще, если бы не надо было ждать, если бы я мог сразу после восхождения на трон попасть в самое сердце войны и найти там конец. Либо моего противника, либо мой собственный.

— Тебе не придется этого долго ждать, — произнесла Имин ровным голосом.

— Для меня это долго. Мои нервы расшатаны, а люди вокруг шепчутся. Ты знаешь, что говорят, будто я был мальчиком Красного князя?

— А ты им был?

Мирейн остановился как вкопанный. Она положила свою руку на его.

— Мой господин, это только слова.

— Твои песни — тоже слова.

— Конечно, но я пою правду. При чем тут вся эта ложь и отвратительные небылицы?

— Моранден проклял всех нас. — Мирейн опять принялся ходить вдоль стены, которая ограничивала поле. — Я же могу придумать худшее проклятие, чем его: чтобы он действительно добился того, к чему стремится.

— Стать королем?

— Хотя бы и это. Трон, титул, королевство, подданные, жаждущие услужить, все это только внешняя сторона. На самом же деле это стена, клетка и золотые кандалы. Мои люди — мои тюремщики. Они связывают меня. Я не могу от них освободиться. Суды и советы, заботы о королевстве… даже в своей постели я не свободен от них.

— А я тоже тяжелая ноша?

— Ты? — вскричал он с внезапной силой. — Нет!

— Ну а дочь князя Мехтара? — спросила она задумчиво.

Мирейн нахмурился и неожиданно рассмеялся.

— Ну конечно! И племянница лорда Андена. И подопечная барона Ушина. Не говоря уже о половине девушек из моей купальни. Я молод, возможно, невелик ростом и некрасив, определенно чужой для вас по рождению, возможно даже, незаконнорожденный, но у меня есть одно преимущество, которое перевешивает все остальное: трон Янона.

— Я думала, что отучила тебя недооценивать себя.

Мирейн улыбнулся своей внезапной улыбкой.

— Князь Мехтар был довольно-таки прямолинеен, — сказал он. — Я не великое чудо человечества, как сообщил он мне, но я — королевской крови или даже более того, если не вру. Дом Мехтара был бы не прочь вступить со мной в союз. Девушка, говорят, стоит того, чтобы из-за нее поволноваться.

— Она красавица, — согласилась Имин. — Ее называют Сокровищем гор. — Она помедлила, глядя на короля. — Ты рассмотришь их предложение?

— А я должен?

— Красота, богатство и воспитание — все это у нее есть. И отец, который может подчинить своей воле большинство восточных земель.

— Он был бы рад присоединить к себе весь Янон.

Их взгляды встретились. Его взор был ясен и слегка насмешлив.

— Я сказал, что слишком юн и мне необходимо укрепить свою королевскую власть. И обещал обратить внимание на эту даму, если случится быть поблизости.

Имин засмеялась:

— Слова настоящего короля!

— Или уроженца юга. — Мирейн повернулся, держа руку на холке Бешеного. Солнце восходит. Споем ему вместе?

Солнце нещадно палило в Судебном дворе. Хотя высокое сиденье стояло в тени балдахина, от жары не было спасения. Даже легкий килт Вадина тяготил его.

Однако Мирейн сидел непринужденно, подперев щеку ладонью; холодный, безмятежный, он ни на минуту не терял бдительности.

— Засушливая весна, — жалобно хныкал человек, стоящий перед ним. — И знойное лето. Мое стадо съело всю траву на пастбище, посевы сохнут от жары. А сейчас, ваше величество, а сейчас этот неблагодарный юнец говорит, что он сделал предложение девушке из соседней деревни и я должен дать ему денег, сколько полагается жениху. Он даже не думает о тяжелых обстоятельствах.

«Неблагодарный юнец» был не так уж молод. Около тридцати, решил Вадин, а выглядит старше. Он хмуро смотрел себе под ноги, сжав в кулаки свои большие руки и ссутулив плечи, как будто в ожидании удара.

— Я имею право, — бормотал он. — Я ждал. Все время ждал. Всегда слишком рано, или погода слишком плохая, или еще урожай не созрел. «Хватит, сказала она. — Слишком долго — это слишком долго. Заплати за меня, как обещал, либо кто-то другой сделает это первым».

Его отец плюнул от злости.

— Ты единственный сын? — спросил Мирейн.

Молодой человек поднял глаза и бросил угрюмый взгляд, увидев лишь трон, золотое пятно на нем и ничего больше.

— Нет, господин, — ответил он. — У меня два брата, господин.

— Старшие?

— Да, господин.

— Женаты?

Опять такой же быстрый, но еще более угрюмый взгляд.

— Нет, господин. Слишком рано, слишком плохая погода, ожидание урожая…

— Так, — произнес Мирейн своим самым безразличным тоном, но Вадин заметил блеск в его глазах. Руки сына сжались в кулаки. — Иди и возьми свою невесту. Заплати за нее выкуп, но позаботься о том, чтобы твой отец добавил еще сумму, достаточную для подобающего начала супружеской жизни. Мирейн сделал жест писцу. — Это записано. Это должно быть исполнено.

Во взгляде молодого человека не было любви, да и благодарности тоже. Он неуклюже поклонился, огляделся в поисках выхода и удалился, преследуемый гневным рычанием своего отца.

Следующий истец уже начал говорить. Здесь творилось королевское правосудие: быстро, без благодарностей и возражений. Мирейн то и дело ерзал на своем сиденье. Вадин знаками привлек его внимание и поднял кубок вина, охлажденного снегом. Мирейн взял кубок и отпил лишь глоток, откровенно вздохнув. Но лицо его было как всегда спокойно и сосредоточенно — настоящая маска.

Вадин изучал эту маску и старался не думать о сне. Один из старших советников уже похрапывал стоя. Гудели голоса. Как будто люди только и ждали этого момента, чтобы изложить все, что их мучило, чтобы бросить к ногам короля клубок своих неразрешенных проблем, как будто только он один и мог их распутать.

— Мой господин, — монотонно говорил писец. — Права на собственность под вопросом…

Вадин не знал, что его встряхнуло. Может быть, еле уловимый шепот легкого ветерка, заблудившегося в этом измученном солнцем месте. А может быть, чутье, появившееся у него за время служения магу. Напряженный, как натянутая тетива лука, он мгновенно оглядел лица всех собравшихся. Никто не вызвал в нем подозрений. Почтенные жители Янона и несколько иностранцев: золотокожие асанианцы, коричневые южане, торговцы или любители достопримечательностей. Среди них был и ученый из Аншан-и-Ормала, сморщенное, землистого цвета существо с самыми веселыми глазами, которые Вадин когда-либо видел. Сейчас взгляд их был почти спокоен и следил за Мирейном с нескрываемым восхищением.

О своем намерении писать историю Мирейна он сообщил Вадину только прошлым вечером. Всю свою жизнь он искал подходящую тему, а теперь решил, что нашел ее в молодом короле-варваре. Мирейну ученый нравился, потому что не умел лгать. У него был злой язык, укусы которого он смягчал смехом. По своему ормалскому обычаю он даже короля называл по имени. Что-то позади головы в тюрбане привлекло внимание Вадина. Какое-то стремительное движение, вспышка света на металле. Конечно же, это странник, стоящий на стене, приветствовал короля своим копьем.

Копьем?! Вадин ринулся вперед, отшвырнув Мирейна с трона. Мир закружился, объятый огнем. Ветры грохотали в ушах Вадина. Огонь был болью, и эта боль парализовала его. Вадин не мог пошевельнуться.

— Стена, — пытался выкрикнуть он. — Проклятие, стена!

Кружение прекратилось, и мир приблизился. Его заполнил Мирейн. Вадин ударил своего господина.

— Уходи, глупец, уходи.

Рука Мирейна опустилась подобно ночи, безграничной и неотвратимой. Но лицо его казалось маленьким и странным. Остались только глаза. Такие сверкающие, жестокие, полные ледяного гнева.

— Ты собираешься убить меня?

Голос Вадина был слабым как у ребенка. Казалось, он доносился откуда-то издалека. Вадин терял свое тело. И все же странно, что он так ясно осознавал происходящее. Суд, люди в состоянии растерянности, гнева или страха, вооруженные стражники, преследующие наемного убийцу, сам убийца, найденный мертвым на парапете с его собственным ножом в горле. И король на коленях перед своим троном, ухватившийся за древко копья, пронзившего распростертое, неуклюжее тело. Бедное существо, с ним было покончено. Копье прошло как раз под сердцем, и тело Вадина начала охватывать слепая паника. Но он был мужественным, он даже не стонал.

— Ничего хорошего, — произнес чей-то голос. — Наконечник зазубрен и к тому же отравлен, готов спорить. На древке знаки клана Окраин, а они предпочитают действовать наверняка.

Кто-то ответил ему со злорадством:

— Яд или нет, но они отняли жизнь. Эта рана смертельна.

«Боги, успокойте его», — думал Вадин. Или тот, кем он был. Это не имело никакого значения. Он удалялся, крылатый как птица. Суд и закон оставались где-то под ним. Янон быстро уменьшался, теперь это была не более чем горстка зеленых драгоценных камней в кольце гор, они мерцали в своей оправе, как детский мяч, раскрашенный в зеленый, белый, синий и коричневый цвета. Впрочем, это больше походило на мир, изображенный на алтаре в храме Аварьяна. Вадин видел теперь те земли, названиям которых учили его жрецы много лет назад в Гейтане. Западный Асаниан и восточные острова, расположенные в открытом море, великая пустыня, которая граничит с южными княжествами, Сто Царств и снова Янон с его горами, и Пустыни Смерти за этими горами, и ледяные просторы, — все это открывалось удивленному взору Вадина, волшебное, как драгоценный камень на дамском пальчике. И что это была за дама — сама полногрудая Ночь в звездной мантии. Она улыбалась, звала его к себе. Она целовала его с материнской нежностью, но с жаром любовницы.

— Вадин.

Голос был мучительно знакомым. Это был прекрасный голос мужчины, нежный и твердый. Мужчина звал нетерпеливо, даже сердито.

— Вадин аль-Вадин, во имя любви Аварьяна, слушай меня!

Но здесь было так приятно, темно и тепло, и прекрасная улыбающаяся дама, и, может быть, позже она будет любить его…

— Вадин!

Голос был сердитым. Как же его зовут, этого человека? Вадин ничего не сделал, чтобы заслужить его неудовольствие. Может, он желал эту женщину? Но ее хватит для обоих.

— Я не хочу никакой женщины. Вернись, Вадин…

Мирейн! Вот как его звали. Вадину льстило, что он желал его, а не такую красивую даму, но, увы, Вадин был не в настроений. Возможно, позже, если он все еще будет хотеть этого.

— Вадин аль-Вадин из Асан-Гейтана, именем Аварьяна и Уверьен, жизнью и смертью, светом и тьмой, я заклинаю тебя предстать передо мной.

Руки женщины разомкнулись, и Вадин полетел прочь. Он отчаянно цеплялся за нее, но она исчезла. Было темно, завывал ветер, то слабый, то резкий, он скрежетал над Вадином железными зубами. В шуме ветра звучал голос:

— Заклинаю тебя клятвой на верность, которую ты дал мне, заклинаю властью короля, приди. Приди, или сгинешь навеки.

Голос был сердечным, но в то же время властным. Вадин стремился к нему, но ветер отбрасывал его назад. Все еще было темно, совершенно темно, но он все же мог видеть каким-то особым зрением. Он стоял на дороге в стране ночи, и дорога вела только вперед, прочь от того желанного зова.

Зов звучал все настойчивее и слаще. Он пел, как арфа, он волновал, как барабанная дробь. Слов не было, только властный призыв. Перед ним дрогнула ночь и затих ветер. Дюйм за дюймом Вадин заставил себя повернуть. Позади него дороги не было. Только безумие. Безумие и Мирейн. Вадин протянул вперед руки. Он не дотянется, он не сможет…

Невероятным усилием воли он напрягся. Дотянулся, теряя силы, до пальцев Мирейна и вцепился в них. Мирейн крепко держал его.

Темнота разразилась шквалом огня.

Вадин с трудом вздохнул, когда боль пронзила его, и еще раз глубоко вздохнул, когда она пропала под воздействием чего-то теплого, как солнце.

К нему опять вернулись его тело, рассудок и слабое подобие зрения. Он понял, что все еще находится в Судебном дворе. Теперь он лежал на помосте перед троном, покоясь в объятиях Мирейна. Копья уже не было. Вадин не мог видеть раны и не хотел ее видеть. Он знал, что умирает. Собственно говоря, он уже умер, и только власть Мирейна вызвала его назад. Но власть эта была недостаточно сильной. Она не могла удержать его.

— Нет, — с силой произнес Мирейн.

Его щеки были влажны. Рыдающий перед своим народом глупец чужеземец, знал ли он, что творил?

— Я знаю. Знаю до последнего дыхания. Я удержу тебя. Я исцелю тебя. Я не позволю тебе умереть за меня.

Как позволял прежний король.

Мирейн не так-то легко сдавался. Вадин посмотрел в его яростные глаза и подумал о благоразумии и здравом смысле, но Мирейн никогда не страдал ни от одного, ни от другого. Тепло, которое было болью, становилось жаром. Огонь Солнца. Дитя Солнца. Это что-то да значит, когда тебя любит маг такого ранга, властелин силы, сын бога. Может быть, он сумеет противостоять смерти. Может быть, с помощью бога, стоящего за ним, он даже победит.

— Помоги мне! — Мирейн повернул лицо к Солнцу, его глаза широко раскрылись, слепые, невидящие. — Отец, помоги мне!

Вадин заметил, что Мирейн не просил. Он требовал, почти приказывал.

Было тихо. Люди вокруг стояли молча и пристально глядели. Некоторые из них подошли ближе. Белые мантии или килты, золотые ожерелья. Один или двое — в сером и серебряном. Имин не отводила от Мирейна горящих глаз. Она отдавала ему всю свою силу, не думая о цене. Благословенная, безумная женщина.

Жар усилился. Мучительный, но очень приятный, как горячая ванна после Великой Гонки, исцеляющий боль, наполняющий тело, прожигающий до костей. Вадин чувствовал, как этот жар накапливается где-то внутри. Он чувствовал, как измученная плоть начинает напрягаться, как большая рваная рана затягивается из глубин до верхних слоев. Он видел, что огонь действует в нем, и он узнал его, и он принял его, мудрый мудростью того, кто исцелял, наделенный чем-то большим, нежели зрение простого смертного.

Мирейн глубоко и прерывисто вздохнул. Его лицо исказилось, как будто он снова был на дороге в Умиджан, но глаза были ясными и спокойными, и он улыбался. А затем безмолвно рухнул вниз.

Вадин безотчетно рванулся вперед, не чувствуя боли, поймал его прежде, чем он ударился о камень. Мирейн все еще был в сознании; он поднял руку и дотронулся до глубокого шрама на груди Вадина.

— Я вылечил тебя, — прошептал он. — Я обещал!

Вадин встал. Мирейн был легок, но воля его неукротима: он успел махнуть людям своей золотой рукой, прежде чем тьма поглотила его. Вадин бережно понес его вниз по ступеням сквозь шепот благоговейного страха. Люди теснились, уступали ему дорогу, опустив глаза и почтительно склонив головы, как перед богом.

Когда все кончилось, Вадин немало позабавился. Кто бы ни был убийца, кто бы ни послал его — Моранден или его чудовищная мать, — он не только не достиг цели, а еще и показал жителям Янона, кого на самом деле они выбрали в короли. К вечеру храм Аварьяна был полон народу, а ведь не только к одному Аварьяну народ обращал свои молитвы. И легенда о Мирейне укрепилась еще больше.

Вадин ожидал, что теперь люди будут смотреть на Мирейна с большим почтением — ведь он показал им, какой обладает силой. Но оруженосец не подумал о том, каковы будут последствия этого происшествия для него самого. Он стал живым чудом, человекам, воскресшим из мертвых. Даже его друзья избегали его, в том числе и Кав, который, как известно, испытывал сомнения относительно богов. Когда Вадин шел по городу, люди старались дотронуться до него, выпросить у него благословение, выказывали ему свой благоговейный трепет, но при этом не смотрели ему в лицо.

Окончательно добила его Лиди. Она, которая делила с ним постель, называла его особым любовным именем, обращалась с ним как равная и шлепала его, когда он превосходил самого себя, — она не выбежала ему навстречу, как только он вошел в пивную, она низко поклонилась и назвала его «господином», когда он позвал ее, и убежала, когда он попытался обнять ее. И все сидевшие в этой грязной пивной молчали, уставившись на Вадина, потому что знали, кто он такой: вновь рожденный, королевское чудо.

Вадин встал. Он собрался было пойти за Лиди и побить ее, если понадобится, дабы привести ее в чувство. Но вместо этого он медленно повернулся со всем возможным достоинством и двинулся назад. Быстрее и быстрее — через шепчущиеся в шуме дождя улицы, через ворота замка, через двор и коридоры, в покои Мирейна.

Король был там, на этот раз один, и метался как пантера в клетке. Он только что присутствовал на совете старейшин Янона, и его одежда соответствовала случаю — золото ослепительно блестело на белом королевском цвете, мантия валялась на полу.

Когда Вадин остановился, задыхаясь и почти падая, Мирейн рванулся к нему в слепом гневе.

— Надо ждать, говорят они мне. Ждать, и ждать, и ждать. Такие они мудрые, уж такие мудрые! — Мирейн презрительно скривил губы и снова начал мерить комнату шагами, бросая слова через плечо: — Станет легче, говорят они мне. Мои люди проверяют меня, они хотят знать, на что я годен. Это великое испытание. Приговоры и просьбы. Лорды с их свитами, являющиеся без доклада с разными спорными вопросами, которые может решить только король. Посольства моих королевских и царственных соседей, требующие гостеприимства и почтения, напоминающие мне о союзах созданных, расторгнутых и вновь созданных. Орды торговцев и шарлатанов, каждый из которых стремится привлечь мое августейшее внимание или распространяет за границей басни о моей скупости. И всегда этот огонь, тлеющий на Окраинах. Подождать, говорят они мне. Надо сдерживаться. Пусть мои верные лорды никому не угрожают и мои собственные действия не содержат угроз. — Мирейн остановился. — Действия! Какие действия? Я даже не выезжал из этого замка с тех пор как сел на трон. И когда я бросил это им в лицо, они стали кланяться и заявили, что просят о моем королевском прощении, но, если убийца смог проникнуть сюда, в мою цитадель, насколько было бы для меня опаснее отправиться за ее стены. Нет-нет, я слишком молод; конечно, я раздражаюсь, когда ограничивают мое правление, но я должен быть терпеливым и тогда вскоре укреплюсь на троне. Тогда я смогу поступать как пожелаю. Да, именно тогда, когда Моранден уже станет королем повсюду, кроме этого замка.

Вадин было отвернулся, но вздохнул и остался. Мирейн продолжал ходить туда-сюда, бормотать и смотреть на Вадина только как на мишень для гневных слов.

— Ах нет, изгнанник никогда не зайдет так далеко. Лорд Ириан, лорд Кассин, князь Кирлиан — все лорды, чьи земли граничат с Окраинами, поклялись доставить его ко мне. Конечно, я могу доверять тем, кто всегда хорошо служил королю Рабану. Возможно, я смогу доверять даже Морандену. Но его мать — это враг, которого нужно бояться. Она бы никогда не послала кого-нибудь столь подозрительного, как тот убийца с копьем. Она завладеет моей жизнью, пока я тут рассуждаю, и не постоит за ценой. И при всем этом мои старейшины твердят: «Подождите, ваше величество. Запаситесь терпением».

Вадин ничего не ответил. Что значат его мелкие заботы по сравнению с войной и с восстанием? Одна глупая девушка боится его, потому что он был убит, а затем ожил снова и вышел из всего этого с единственным бледным шрамом. Янон готов разорваться на части, а он плачет из-за дешевой шлюхи.

Мирейн немного пришел в себя. Он увидел Вадина и узнал его; его свирепый взгляд смягчился и стал просто сердитым.

— Прости, Вадин, я и не думал гневаться на тебя. Но если я срываюсь в совете, эти мудрецы мрачно смотрят друг на друга и вздыхают, удрученные моей юношеской запальчивостью. Мне надо быть хладнокровным, я должен быть спокоен, должен попытаться убедить этих твердокаменных. Они, конечно же, совершенно уверены, что я не должен рисковать своей драгоценной головой ни во время войны, ни даже во время переговоров. И, разумеется, упаси бог совершать королевское путешествие по стране. Я должен оставаться здесь взаперти, пока другие будут делать все за меня.

— Не это ли и значит быть королем?

— И ты туда же! — Однако гнев Мирейна уже прошел; он потер глаза усталыми пальцами. — Я дошел до того, что уже не могу мыслить. Мне необходимо что-то сделать. А ты бы… — он прервал себя на полуслове. — Разве ты сегодня не собирался взять свободный вечер?

— Я… решил не суетиться. — Вадин поднял мантию Мирейна и, аккуратно сложив ее, положил в сундук. — Позвать Имин? Или ты предпочел бы…

Мирейн остановился перед ним и положил руки ему на плечи.

— Должен ли я извлечь ответ из твоей головы?

Вадин вырвался:

— Не вздумай! Проклятие, почему ты не позволил мне умереть? — Я не смог бы, — очень тихо проговорил Мирейн.

— Я не смог бы, Вадин.

Оруженосец задохнулся от злости. Глаза Мирейна были широко раскрыты и полны боли, и он сумел заглянуть в них и прочесть мысли, скрывающиеся в их глубине. Любовь и печаль, страх потери, сожаление, что так вышло.

— Сожаление! — вскричал Вадин. — О боги, ты и меня заразил своим колдовством. Все видят это и содрогаются от ужаса при виде меня. Я умер. Я умер и вернулся, и я больше не Вадин. Черт бы тебя побрал, король Янона. Пусть птицы богини склюют твои кости.

Наступила длинная напряженная тишина. Наконец Вадин взглянул на Мирейна, который стоял не шелохнувшись. Его руки были сжаты в кулаки. Божье клеймо жгло, разрывая его от боли. Вадин знал это. Он мог бы почувствовать это сам, если бы только пожелал.

— Мы связаны, — произнес Мирейн абсолютно спокойно. — Я зашел слишком далеко, вызывая тебя назад. Я не могу потерять тебя или изменить то, чему свидетелем был мой народ. Но время излечит тебя. Ты умер, был исцелен, ты изменился, но ты все еще Вадин! Те, кто любит тебя, научатся видеть это, и страх пройдет.

— Твоя речь похожа на речи твоих советников: «Подожди, будь терпелив».

Мирейн отрывисто рассмеялся.

— Неужели? К несчастью, это правда.

— А что мне делать во время этого ожидания? Изучать колдовство? Это единственное; к чему я, кажется, способен.

— Ты можешь пойти и доказать Лиди, что ты все еще ее обожаемый любовник.

Король он или не король, но Вадин ударил бы его, если бы был чуточку проворнее.

— Она ненавидит меня.

— Сейчас она плачет, потому что позволила себе слушать все эти небылицы, испугалась и убежала от тебя. Иди к ней, Вадин. Ты ей нужен.

— И тебе, черт возьми.

— Не сейчас. Иди.

— Пойдем со мной, — сказал за Вадина его язык.

Мирейн нахмурился, исследуя его разум, касаясь его, как легкие пальцы, или теплое дыхание, или крылышко мотылька в темноте. Вадин подумал было о насилии, но не смог отыскать его в этом касании. Память вернула другое: мир, плывущий в ночь, и сильный призывающий голос.

Вместе они освободили Мирейна от его официального платья, расплели королевские косы и заплели его волосы очень просто, как носят жрецы; нашли простой килт и простую черную мантию. Вадин укутался в сухой плащ, проглотил последние свои разочарования и устремил свой взгляд к городу.

Казалось, на этот раз никто даже не увидел Вадина, а тем более его спутника. Лиди не было в пивной. Обслуживавший их мальчик сказал, что не знает, где она, и его это мало заботит. Они выпили пива, которое он принес: Вадин — освобождаясь от страха, а Мирейн — просто получая удовольствие среди этих стен, которые были не похожи на стены его замка, и наслаждаясь звуками голосов, не похожих на голоса его советников. С его лица исчезло напряжение, он стал выглядеть моложе и не таким подавленным. Боги милостивые, подумал Вадин, он и не помнил, когда в последний раз видел Мирейна улыбающимся.

Он посмотрел на остатки своего пива и слегка покраснел от стыда. Он подумал о том, что все это почитание не трогало Мирейна: Солнцерожденный привык к этому с детства. Может быть, это даже ухудшало дело? Вадин хотел бы вернуться в то время, когда он был простым человеком и мог надеяться, что скоро так и произойдет. Мирейну некуда было возвращаться.

Вадин швырнул на стол монету и встал. Мирейн последовал за ним сквозь толпу к занавеске с намалеванными на ней любовниками. Старая карга, стоявшая на страже, взяла у Вадина серебро, проверила его своим последним оставшимся зубом, ухмыльнулась и позволила им пройти.

Было нелегко взбираться по крутым зловонным ступеням, когда сзади идет король Янона, а Лиди находится где-то впереди. Может, она привела мужчину, чтобы утешиться? Или двух: так ей нравилось больше, особенно если эти двое были Кав и Вадин. Другие девицы трудились в эту сырую ночь, предоставляя тепло и уют за пригоршню меди.

У Лиди была одна из лучших комнат наверху, с окном, которое она держала открытым даже зимой, уверяя, что от этого воздух становится сладким. Как будто ей требовалось еще что-то, кроме ее собственного свежего запаха и трав, которыми она обрызгивала свою подушку. Ее дверь была закрыта, но со щеколды не спускалась длинная зеленая лента; значит, она была в комнате одна. Сердце Вадина забилось. Конечно, она испугается и подчинится, как любая другая женщина должна подчиниться важному господину, а он-то, дурак, так мучился. Он обернулся к тени, которая была Мирейном.

— Можешь взять ее себе, — сказал он грубо. — Она мне не нужна.

Трус. Мирейн не произнес это слово вслух, но оно словно бы повисло в воздухе.

С глухим рычанием Вадин опять повернулся к двери. Он поднял свой дрожащий кулак, стукнул один раз, затем два раза и еще один раз.

Внутри ничто не шелохнулось. Вероятно, она съежилась в кровати, молясь, чтобы он ушел. Он отступил назад, готовый бежать прочь.

Заскрипел засов, и дверь легко отворилась. Свет лампы осветил ступеньки и площадку. Лицо Лиди, распухшее от слез, показалось в дверях. Со спутанными волосами, в худшем из своих платьев, она вовсе не казалась сейчас привлекательной, но никогда еще она не была такой любимой.

— Лиди, — сказал он глупо. — Лиди… я…

Девушка отпрянула.

— Мой господин…

— Что я сделал, — выпалил он с отчаянной горячностью, — чтобы заслужить все это? Холодное плечо внизу и холодные слова здесь, наверху. Если все это из-за того, что в последнее время я не слишком часто приходил сюда, то не будешь ли ты так добра вспомнить, что мы потеряли прежнего короля и обрели нового и что я попал в самую сердцевину всего этого?

— Ты попал не только туда, — сказала она не поклонившись.

Она стояла прямо, холодно и высокомерно, как королева, и теперь ни за что бы не поклонилась ему, поскольку он вынудил ее вспомнить о гордости.

— Что же я могу поделать? — выкрикнул он в ярости. — Черт подери, женщина, не отворачивайся от меня и ты!

Она внимательно посмотрела на него, слегка прищурившись, поскольку ее глаза были не в лучшем состоянии, и нахмурясь, как будто он был незнакомцем, чье лицо ей нужно запомнить. Вадин чуть не плакал, но ему вовсе не было стыдно. Внезапно Лиди засмеялась сквозь слезы и обвила руками его шею. Она поцеловала его так, что он чуть не задохнулся, и втащила к себе в комнату.

Тут она увидела, что рядом с Вадином кто-то стоит, и замерла от удивления.

— Ты не сказал, что привел друга.

— Не сказал, — подтвердил Мирейн. — Я просто проследил, чтобы он не дал деру до встречи с тобой.

— Тогда я должна поблагодарить тебя, — сказала Лиди, отпуская Вадина.

Она имела в виду поцелуй и ту радость, что заключалась в нем. Мирейн принял и то и другое, и только тогда Лиди увидела свет в его лице и сияние его ожерелья. Она отпрянула, падая на колени:

— Ваше величество!

Мирейн не стал ее поднимать. Голос его был холоден.

— Поскольку ты узнала меня, надеюсь, ты поступишь так, как я прикажу.

Она поклонилась до пола:

— Да, ваше величество!

— Очень хорошо. Встань и посмотри на меня, но не кланяйся мне вновь и прекрати называть меня этим ненавистным титулом.

Она поднялась и заставила себя посмотреть в его суровое лицо.

— Итак, позаботься о моем оруженосце, который в этом очень нуждается, и хорошенько подумай вот над чем: когда я был принцем, ты говорила со мной без страха и заискивания. Теперь же, когда я король, я нуждаюсь в этом более, чем когда-либо. — Суровость его смягчилась, и он протянул руки к Лиди. — Ты простишь меня, Лиди? Я вовсе не думал похищать у тебя твоего мужчину.

— В самом деле? — Она немного робко взяла Мирейна за руки и выдавила улыбку. — Очень хорошо. Я прощаю тебя.

К ее ужасу и восхищению, он низко поклонился и запечатлел поцелуй на каждой ее ладони, как будто она была настоящей леди.

— Позаботься о моем друге, — сказал он.

19

Вадин съел плод терновника, сливки со свежеиспеченным хлебом и медом и выпил кружку эля, а Лиди, чтобы подсластить все это, причесывала и приглаживала ему волосы, пока он ел: Через окно до него долетали звуки просыпающегося города, он чувствовал прохладный воздух на своем лице, грелся в прорывающихся лучах солнца. Вадин подозревал, что опять пойдет дождь. В небе была та необычная, предвещающая ненастье прозрачность, которая всегда бывает между бурями, как будто все приостанавливается, чтобы отдохнуть перед новым натиском.

Лиди обвила руками его талию и прижалась к его спине, теплая и нагая. Он полуобернулся к ней. Она получила поцелуй, пахнущий сливками и медом, и сказала:

— Тебе надо идти. Ты нужен твоему королю.

Вадин вздохнул.

— Полтысячи людей живут, чтобы прислуживать ему, а нужен ему, похоже, всегда только один я.

— Ты его друг.

— Я думаю, что родился под несчастливой звездой. — Он протянул руку к своему килту, но не сделал ни единого движения, чтобы надеть его. — Я не друг. Я нечто предопределенное судьбой, как тень, или второе «я», или брат-близнец. Я думал, что ненавижу его, пока не понял, что это не так; на самом деле я обижался на него. Как осмелился он прийти из ниоткуда и изменить мир?

— Твой мир, — сказала она и очень нежно в первый раз дотронулась до шрама от копья. — Ты необычный. Ты больше похож на него. На… кого-то, кто знает, что такое боги.

— Я ничего не знаю.

Его угрюмый вид заставил Лиди улыбнуться.

— Иди же. Он ждет тебя.

«Пусть подождет!» — вскричал бы Вадин, если бы в нем оставалась хоть капля здравого смысла. Вместо этого он оделся, поцеловал Лиди ещё раз, потом еще раз — для ровного счета — и легкими шагами стал спускаться по лестнице.

В зале было несколько человек, занятых своим завтраком, и один, который ничего не пил и не ел, а просто сидел в углу, не замеченный никем, кроме Вадина, на которого его присутствие подействовало как ожог.

— Ты что, был здесь всю ночь? — спросил Вадин.

— Нет. — Мирейн поднялся. Под плащом на нем была одежда для верховой езды: короткий кожаный килт и сапоги с длинными голенищами, вполне заменяющими краги. — Рами стоит на улице.

— Куда мы едем?

Мирейн не ответил. Он прошел впереди Вадина во двор, покрытый лужами. Там был неоседланный Бешеный и Рами под седлом, взнузданная, жующая траву. Когда Вадин подтянул подпругу и вскочил в седло, Мирейн был уже у ворот.

Они ехали в тишине, нарушаемой только стуком копыт и поскрипыванием седла, петляя по улицам в направлении восточных ворот. Врат Полей, которые вели в открытый Дол. Ворота были открыты, и часовой, узнав короля, вытянулся в струнку. Мирейн с улыбкой умерил его усердие и ударил Бешеного каблуками по бокам. Жеребец взбрыкнул, заржал и бросился в галоп.

Когда они наконец остановились, город и замок остались далеко позади. Впереди простирался Дол со своей зеленой, подрумяненной солнцем до золотистого оттенка травой, подступающей к подножию горной стены.

Бешеный всхрапнул и шарахнулся от камня; Рами презрительно повела ушами. Ей некогда было терять время на ерунду. Уязвленный, но усмиренный, жеребец перешел на небыстрый, мерный шаг. Наездник похлопал его по шее с насмешливой симпатией.

— Бедный король. Мы оба не видели неба без стен уже целую вечность.

— Ты не пленник и знаешь это, — сказал Вадин.

— Разве?

— Только если ты сам так думаешь. Эти старые стервятники из твоего совета заперли бы тебя в комнате со слугами, которые вытирали бы тебе нос, и без единого острого угла, чтобы ничто не угрожало твоей бесценной шкуре.

— И никакой черной работы, чтобы не замарать мои королевские руки.

Вадин попытался сохранить серьезный вид.

— Например, самому ухаживать за сенелем, да?

— Вот именно, — сказал Мирейн с раздражением в голосе. — Можно подумать, что я предложил превратить храм Аварьяна в публичный дом. Как, его величество король Янона в грязной конюшне прикасается к скребкам и сбруе своими священными перстами?

— Ужасно. — Вадин глубоко вздохнул, откинув голову и посмотрев в небо. Им овладел приступ смеха, не над Мирейном, а просто от радости, что он жив, здоров и скачет навстречу ветру.

Рами остановилась и опустила голову, чтобы пощипать траву. Бешеный почти сразу же присоединился к ней.

— Когда твоей красавице подойдет время, я бы хотел посмотреть на спаривание. А ты?

«С Бешеным?» — собирался спросить Вадин и даже просить об этом, если будет необходимо. Но голос его остался равнодушным, а взгляд — критическим.

— Он почти совершенен на вид, разве что чуть ниже, чем надо; но у нее хватит роста на двоих. И родословная с обеих сторон недурна. А ты не боишься, что он может передать свое бешенство?

— Он не бешеный. Он — король, требующий то, что ему причитается.

— Это одно и то же, — сказал Вадин.

— Ну что ж, тогда будем молить богов о жеребенке, которому перейдет благоразумие Рами. И немного огня. Это ты, конечно, позволишь.

Вадин встретил насмешку Мирейна долгим неподвижным взглядом, потом усмехнулся.

— Немного огня, мой господин, — уступил он. — А тебе тем временем надо бы привести в порядок королевство до зимы. Брови Мирейна поднялись.

— Потому, — объяснил Вадин, — что я не буду седлать жеребую кобылу, а она скорее умрет, чем допустит, чтобы кто-то другой нес меня на битву.

— Тогда, ради Рами, мы должны выступить скорее, — сказал Мирейн почти серьезно. — Сегодня утром я послал гонцов. Я созываю моих вассалов.

— Ты шутишь. — Взгляд Мирейна не дрогнул, и Вадин сделал быстрый вдох. Всех?

— Всех на расстоянии трехдневного пути.

— Твои стерв… Твои старейшины так просто этого не оставят.

— Без сомнения.

Где-то глубоко под королевской маской пряталась широкая и озорная улыбка. Увидев ее, Вадин фыркнул.

— Когда раздача оружия?

— Когда Ясная Луна станет полной.

Вадин издал восклицание, от которого Рами вскинула голову. Улыбка Мирейна вырвалась наружу и расцвела на его лице. Бешеный взбрыкнул, завертелся и затанцевал, встряхивая головой, как жеребенок. Рами наблюдала за ним с царственным пренебрежением, потом вся подобралась, описала возле него круг из безупречных караколей и курбетов и из последнего из них сорвалась в полет, быстрая, невесомая и такая красивая, какой может быть только кобыла-сенель. С ржанием, наполовину радостным, наполовину оскорбленным, Бешеный устремился вдогонку за ней.

Вернулись они поздно, промокшие под дождем, с желудками, полными доброго и сытного фермерского угощения. Хозяйка фермы была щедра и лопалась от гордости, что сам король избрал ее дом, чтобы укрыться от дождя.

Когда Мирейн покинул ферму, на сердце у него было даже легче, чем когда к ней подъезжал. Но по мере приближения к замку его настроение ухудшалось. Лицо стало неподвижным, утратило свой юношеский вид, в глазах появилась сдержанность. Вадин старался не встречаться с ним взглядом.

Дождь вынудил перенести всю торговлю с базарной площади под крышу и загнал менее выносливых придворных в зал. Там должны были быть вино, игра в кости и тайно проведенные женщины, а из-за ширм дамской половины доносился тихий звук арфы. Вместо этого слышался непрерывный приглушенный шум голосов. Люди сидели группами в разных уголках зала, как будто под навесами на базаре; музыка на дамской половине молчала, и женские голоса высоко возносились над рокотом мужских.

Под тяжелым сверкающим взглядом Мирейна все затихли. Глаза присутствующих опустились или устремились к двери, расположенной за троном. Король прошел мимо них быстрыми шагами, так что плащ развевался за его спиной. Никто не отважился встать у него на пути.

В небольшой комнате за залом стояли или сидели члены Совета Старейшин, образуя неровный круг. Вадин подумал, что они и в самом деле похожи на стервятников, облаченные в эти черные одеяния и окружившие свою добычу худощавую потрепанную фигуру, забрызганную грязью, с копной спутанных волос. Вадин с изумлением осознал, что, хотя фигура и была облачена в доспехи с пустыми ножнами на боку, формы се были женскими.

Она подняла голову навстречу вошедшим. Наполовину зажившая глубокая рана пересекала ее щеку от виска до подбородка.

— Еще наши? — хрипло произнесла она. — Вид у них получше, чем у меня.

— Попридержи язык, женщина! — рявкнул на нее распорядитель Совета.

— Замолчи, — мягко сказал Мирейн, опустился на колени перед женщиной и взял ее холодные руки в свои.

Она посмотрела на него затуманенными от изнеможения глазами.

— Брось это, молодой господин. Не знаю, бог наш король или дьявол, но его совет — это кучка ворчливых глупцов. Таким, как мы, здесь не будет помощи.

— Значит, ты уже потеряла надежду? — спросил Мирейн.

Женщина коротко и хрипло рассмеялась.

— Ты молод. Ты выглядишь высокородным. Я тоже была такой. Я была правительницей, госпожой Асан-Абайдана, феодального владения лорда Ириана. Это было до того как умер старый король. Мне сказали, что теперь у нас новый король, всего лишь мальчик, но уже ставший легендой: наполовину бог или дьявол, выросший на юге. Ну и пусть, думали мы в Абайдане; если он оставит нас в покое, то что намаза дело до его родословной?

Абайдан — небольшое, но достаточно процветающее поместье, расположенное на востоке владений лорда Ириана, не так близко к границе с соседями, чтобы искушать их, и в добром дне пути от Окраин. Мы слышали о набегах на севере и западе — обычное дело, никакого повода для беспокойства. Больше для собственного спокойствия, чем ради безопасности, мы вооружили фермеров и удвоили стражу в замке, но все равно не ожидали особой беды.

Когда Ясная Луна начала убывать, атакующие стали смелее. На дорогах появились люди, бегущие на восток. Мы принимали тех, кто просил убежища. Положение нашего замка очень удачно, глубокие колодцы никогда не пересыхают, и мы сделали неплохой запас продовольствия. Нам не было нужды прогонять просителей…

Женщина замолчала. Она больше не видела ни Мирейна, ни других окружающих ее людей. Через некоторое время она продолжила более уверенно. Ее история от частого пересказа уже приобрела гладкость.

— В новолуние Ясной Луны, когда Великая Луна была в трех днях от полноты, всадник принес весть о том, что мой лорд призывает меня. Он же рассказал, что набеги уже кончились. Многие из тех, кто гостил у нас, обрадовались и стали собираться в обратный путь. Но мой господин Ириан чувствовал беспокойство. Он подозревал, что это только временное затишье, и призвал всех своих вассалов прибыть к нему в полном боевом снаряжении.

Это было утром. К вечеру следующего дня мы были готовы, мой сын, который не мог оставаться в стороне, старый оружейник моего мужа и еще столько человек, сколько мы могли позволить себе взять с собой, не оставляя Абайдан беззащитным.

Поток идущих на восток обмелел. Однако, двигаясь в сторону заходящего солнца, мы натолкнулись на огромную толпу людей, бегущих в таком ужасе, что они даже не заметили нас. Как раз в тот день, когда посланцы моего лорда отправились призвать рекрутов, армия пересекла границу. Она была громадной: все племена Окраин собрались вместе, забыв свою вражду и ссоры. Лорды пограничных земель, которые отважились оказать сопротивление, были растоптаны, но таких было пугающе мало. Все остальные пали к ногам врага.

Некоторые из моих людей хотели повернуть вспять и бежать вместе с другими. Я остановила их сначала словами, а когда это не помогло, мечом, не вынутым из ножен. Теперь больше, чем когда-либо, мы были нужны нашему лорду. Неужели мы струсим и предадим его?..

Вадин дал ей в руку кубок. Женщина выпила не глядя, не раздумывая, не чувствуя вкуса медового вина.

— Мы шли, — сказала она. — Шли даже после наступления темноты, когда Великая Луна сияла на нас, как огромный глаз. Я потеряла девять человек из тридцати. Может, и правда один или два из них были слишком слабы, чтобы держаться того темпа, который я задала. К полуночи еще пятеро пропали, потерялись во тьме, но мы уже приближались к полю собрания. Дороги опустели. Мы были одни.

И все же, увидев это поле, мы закричали от воодушевления. Оно пылало кострами, и в середине было поднято знамя нашего лорда. Без сомнения, все вассалы лорда Ириана прибыли к нему.

Чем ближе мы подходили, тем большей становилась наша радость. Ибо, помимо знамени нашего лорда, мы увидели и другие знамена: там были лорд Кассин, и князь Кирлиан, и так много других, что было просто невозможно сосчитать. Мы предполагали влиться в небольшой, но отважный отряд, а попали в могущественную армию. «Несомненно, — сказала я себе, — как бы ни был силен неприятель, он не может даже надеяться разбить такую силу, как эта армия».

Несмотря на усталость, я высоко держала голову. Может быть, даже король придет теперь, чтобы изгнать врагов. — Она склонила голову над кубком, который все еще держала в руке. — Я приказала сержанту найти место для лагеря и вместе с сыном сразу же отправилась к шатру моего лорда. Хотя было уже очень поздно, я не сомневалась, что он захочет узнать о моем приходе. Лорд Ириан всегда обращает внимание на мелочи.

Как я и ожидала, он еще бодрствовал, и его шатер был битком набит его вассалами. Я увидела лорда Кассина и князя Кирлиака в его знаменитых золотых доспехах. А потом… — У нее перехватило горло, но она заставила себя говорить. — Я увидела принца Морандена…

Воздух наполнился пронзительной тишиной, как после удара в большой колокол. Этот рассказ задел за живое всех, кто был на базарной площади ив зале.

Женщина откинула назад волосы.

— Я увидела принца Морандена. Он сидел как король, и на голове у него был королевский шлем с короной, и мой лорд Ириан склонился к его ногам.

У меня помутилось в глазах. Я пришла сражаться с бунтарем. А теперь, судя по всему, должна последовать за ним, поскольку весь запад уже отдал себя в его руки?

Мне следовало держаться в тени, собрать своих людей и скрыться. Но я никогда не отличалась особым благоразумием. «Господин, — сказала я тому, кому приносила клятву, — значит, мы потеряли и другого короля?»

И даже тогда я могла бы спастись. Я все еще была недалеко от выхода из шатра. Но мой сын пошел поприветствовать своего друга, юного лорда, отец которого, любящий его так же безрассудно, как и я своего, взял его с собой на войну. Рядом с ними стоял мой старый враг. Как только он услышал мои слова, он тотчас же схватил моего сына и не отпускал его, удерживая тем самым и меня.

Когда я заговорила, лорд Ириан обернулся. «Странно, — подумала я, — он не выглядит как предатель». «А, леди Алидан! — сказал он. — Вы пришли в добрый час. Смотрите, сам король здесь, и он поведет нас».

Мне было очень больно, что смысл моих слов так искажен, хотя тот, кто это сделал, и не знал об этом. «Я слышала, что королем был юноша и чужестранец, — сказала я. — Он что, мертв? И у нас новый господин?»

«Вот твой единственный истинный король», — произнес лорд Ириан с таким почтением, как будто он не присягал мальчику в Хан-Яноне.

Я взглянула на того, перед кем он склонился. Я знала принца; все мы знали его. Когда я овдовела, а он стоял рядом с лордом Ирианом, принимая мою клятву вассала, и тогда я даже разок вздохнула по нему. Но теперь он был изгнан королем, справедливость которого вошла в предания, и восстал против избранного королем преемника. Хотя он и улыбался мне, в его глазах было что-то неприятное. «Истинный король, — произнесла я, чтобы прочувствовать эти слова. — Может быть. Я не видела другого. Но тот не развязывал войну против своего народа».

«Это не война, — сказал Моранден, все еще улыбаясь. О, он обаятельный мужчина и прекрасно об этом знает. — Это утверждение моих прав. Вы прекрасны, леди Алидан. Вы поскачете рядом со мной, чтобы помочь захватить то, что принадлежит мне?»

Заметьте, даже в мои лучшие годы, когда я девушкой стояла в подвенечном наряде, я не была красавицей. А в ту ночь, одетая так, как сейчас, да к тому же еще и враждебно настроенная, я была какой угодно, но только не прекрасной.

Думая об этом и глядя ему в лицо, я поняла, что он лжет, а раз он лгал в этом, то во всем остальном и подавно. «Я думаю, — сказала я, — что не приму ваше предложение. Наверняка найдутся женщины и покрасивее меня. Женщины, не имеющие ничего против измены. — Я не поклонилась. — Доброй ночи, лорд Ириан, господа. Желаю вам всего наилучшего на пути, который вы избрали».

Я направилась к выходу. Но мне преградили дорогу. Даже окруженная, я попыталась достать свой меч. И тут я увидела, как мой враг — да низвергнут его боги в самые глубины ада! — я увидела, как он кинжалом перерезал горло моему сыну.

Мой меч оказался у меня в руке. Мне кажется, я успела нанести несколько ударов перед тем, как его вырвали у меня из рук. Нож полоснул меня по лицу, но даже когда полилась кровь, я цеплялась за оружие. Возможно, я победила бы, а возможно, погибла, если бы принц не остановил нападавших. Хоть и с неохотой, но они подчинились, как верные псы. «Отпустите ее», приказал он им. И когда они начали возражать, он усмехнулся: «Вы что, так ее боитесь? Она всего лишь женщина. Что она может? Заберите у нее оружие и отпустите ее».

Мой меч, конечно, пропал. Кинжал тоже отняли. Меня не подпустили к сыну и не позволили найти ни моих людей, ни сенелей. Оставшись одна, я направила свои стопы на восток.

Я шла. Иногда я спала. Я стала одним из беженцев, шла вместе с ними или обгоняла их. Я находила кров где могла, не говоря ни с кем. Единственной моей мыслью было найти короля.

Однажды я нашла пищу и приют в одном сарае. Там стояла верховая кобыла, старая, но крепкая. Я украла ее. Она помогла мне уйти от погони и добраться сюда. У ворот Хан-Янона я вновь обрела потерянный дар речи.

«Моранден пересек границы», — говорила я часовым. «Весь запад поднялся, чтобы следовать за ним», — кричала я на базаре. «Скоро он придет на восток, — сказала я в зале. — Беритесь за оружие и сражайтесь, если вы любите своего короля!» — Женщина огляделась по сторонам, сверкая глазами на израненном лице. — И здесь, от советников самого короля, я слышу какие-то уклончивые слова, отдающие недоверием. Должно быть, говорят мне, меня покинул рассудок. На западе нет никакой армии. Лорды не повернули против своего короля. Я заблуждаюсь, я лгу, я самонадеянна, а к тому же и скандалистка, женщина, одетая в мужскую одежду и скачущая на краденой кобыле с обрывком веревки вместо сбруи. Ну так отпустите меня и покончите с этими моими бессвязными речами, которые не годятся для королевских ушей.

— Не годятся? — тихо переспросил Мирейн.

Старейшины, открывшие было рты, чтобы возразить, поперхнулись своими словами.

Алидан сжала руки Мирейна.

— Может быть, — сказала она с внезапным проблеском надежды, — может быть, они послушают тебя. Ты мужчина и кажешься здравомыслящим. Заставь их слушать, иначе весь Янон будет потерян!

— Мне нет нужды убеждать их. — Он встретился с ней глазами. — Я и есть король.

Какое-то время Алидан продолжала сжимать его руки. Она все еще едва видела его, помня только свое горе, и гнев, и страшную необходимость, которая привела ее сюда. Она напряглась, чтобы сосредоточить внимание своих усталых глаз и осознать, что он не только ее слушатель и источник силы, но и король, ради которого она потеряла все что имела.

— Я стремилась к тебе. Стремилась через все королевство, я искала тебя. Чтобы узнать… стоишь ли ты… — Ее голос затих.

— Чтобы узнать, стою ли я смерти твоего сына.

Ее глаза закрылись от боли. Усталость удержала их закрытыми, но Алидан заставила себя открыть их. К своему ужасу, она начала смеяться, однако тут же овладела собой.

— Ваше величество, я должна была понять. — Она хотела преклонить перед ним колени. Мирейн удержал ее на стуле. Его сила поразила женщину.

— Мой господин…

— Ты моя гостья и не обязана оказывать мне почести. Идем. Тебе нужны еда, лекарь и сон.

Алидан собрала всю свою волю.

— Я не могу. До тех пор, пока не узнаю: веришь ли ты мне?

— Я призвал моих вассалов. Когда Ясная Луна станет полной, мы выступаем.

Старейшины задохнулись от изумления. Ни Мирейн, ни Алидан не обратили на них никакого внимания. Она сжала его руки, поцеловала сначала одну, потом другую и медленно отдала свое тело в руки усталости.

— Ты — мой король, — сказала она, или подумала, или хотела подумать.

Последним ее воспоминанием было лицо Мирейна и его горячая, почти обжигающая ладонь на ее разодранной щеке.

20

Задолго до того как Ясная Луна стала полной, рекруты Янона начали заполнять замок и город.

— Три тысячи, — подсчитал Мирейн, стоя на старом посту его деда на зубчатой стене.

Ясная Луна висела над восточными горами, и диску ее не хватало всего двух дней до полноты. В воздухе чувствовался морозный запах, предвестник долгой северной зимы. Мирейн слегка поежился и закутался в мантию.

Имин сидела на парапете, наигрывая на арфе старинную замысловатую мелодию. Неподалеку от нее вышагивал Вадин, беспокойный от ожидания.

— Три тысячи, — эхом повторил он слова короля. — На первый взгляд неплохо. Но должно быть в два раза больше.

— Слухи доносят до Морандена еще большую цифру, — сказал Мирейн, — и это заставляет его медленно продвигаться на восток, разрушая и сжигая все на своем пути. Я не могу просить ни одного из лордов оставить свои земли незащищенными.

Вадин коротко и резко засмеялся.

— Не можешь? Да они просто придерживают силы. Они знают Морандена; не все его любят, но он известен своей силой. Хотя ты и законный король, но еще не испытанный, к тому же родился не здесь. Вот и получается: если ты победишь, каждый паршивый барон сможет сказать, что помог тебе; если проиграешь, то он заявит, что ты принуждал его, и укажет на всех тех воинов, которых держал в качестве доказательства своей благонадежности.

— Я никого не заставляю идти за мной.

— Когда ты говоришь таким тоном, — пробормотала Имин, — я знаю, ты мечтаешь, чтобы тебе возразили.

Мирейн рассмеялся, но слова его прозвучали мрачно.

— Я не поведу людей в эту битву против их воли. Лучше три тысячи преданных, чем двадцать тысяч, которые повернут против меня по одному слову.

— Ты грезишь, — простонал Вадин.

— Конечно. Но я маг, и мои мечты исполняются.

— Король не может править страной, полной друзей.

— Он может попробовать. Он может даже — и это уже совсем возмутительно! — мечтать о том, чтобы править целым миром друзей.

— Разве человеку это по силам? — тихо спросила Имин, перебирая струны.

Лицо Мирейна было в тени, но блеск луны отразился в его глазах.

— Когда я был зачат, мой отец возвестил пророчество. Он предсказал, что, завоевав предназначенный мне трон, я приду к развилке на пути моей жизни. Я либо погибну молодым, отдам свой трон моему убийце и буду забыт, либо одержу над ним победу и возьму в свои руки весь мир.

— Ты делаешь все возможное, чтобы выбрать первое.

— Я делаю все возможное, чтобы быть верным моему народу и себе.

— В основном себе. — Имин пожала плечами. — Ты король. Ты поступаешь по своей воле. А мы должны по ней жить или умереть, пытаясь выполнить ее.

— Ты говоришь прямо как мои советники. Они в ужасе не только потому, что я намереваюсь отправиться на войну, но и потому, что созвал свои войска, не посовещавшись с ними. Чтобы заставить их замолчать, мне пришлось воспользоваться своей королевской властью. Теперь они убеждены, что из меня разовьется тиран, да к тому же совершенно сумасшедший.

— Я бы не назвала тебя тираном или сумасшедшим. Это не вполне точно.

— Благодарю, — сухо ответил он.

К ним присоединилась четвертая фигура. Луна осветила длинный бледный шрам на щеке.

— Алидан, — сказал Мирейн.

Она поклонилась ему и подошла ближе к парапету в своем развевающемся плаще. Теперь, когда она могла выбирать, она надела женское платье, но прицепила к поясу меч и кинжал. И лорды, и простолюдины смотрели на нее с неодобрением: до сих пор она не признавала никого, кроме тех троих, кто был рядом с ней сейчас.

— Смотрите, — сказала она. — Великая Луна восходит.

Башни Рассвета мерцали бледно-голубым светом, как бы через толщу чистой воды; над ними висел огромный полумесяц, призрачно-голубая дуга, затмевающая звезды вокруг нее. В полнолуние она была величественна; сейчас же, близкая к своему концу, она казалась огромным злым глазом, глядевшим на запад через Дол Янона.

Алидан повернулась к ней спиной и подставила лицо ветру. Мирейн стоял рядом с женщиной, и она невольно дотронулась рукой до своей щеки.

— Говорят, — медленно произнесла Алидан, — говорят, мой господин, что у тебя есть сила. Великая сила. Что ты знаешь все тайное. Что ты можешь низвергнуть огонь с небес. Почему же ты не испепелишь всех твоих врагов прямо сейчас и не покончишь со всем этим?

Сияние заставило ее опустить глаза вниз. Великая Луна сияла в ладони короля. Солнце, превращенное в бело-голубой огонь и поглощенное темнотой, когда пальцы Мирейна сжались в кулак. Его голос тихо прозвучал в ночи, мягкий и странный, как будто он был вовсе не здесь, рядом с ними, а говорил откуда-то издалека.

— Ту силу, которую я имею, я получил в дар от своего отца. Знание, творение, целительство; возможно, правление. Огонь же принадлежит ему.

Алидан почти не слышала его.

— Если бы ты поразил их сейчас, то сохранил бы свое королевство и жизнь своих людей. Янон снова был бы свободен.

— Янон не был бы свободен. Десять тысяч человек погибли бы, а я бы все равно проиграл.

Алидан напрягла зрение, стараясь увидеть его лицо. За все свои усилия она была вознаграждена только размытым более темным пятном, намеком на профиль.

— Вся эта война ни к чему. Тебе не надо даже уничтожать армию врага, достаточно устранить предводителей. Без сомнения, ты прольешь больше крови, вступив с ними в драку.

— Я не могу использовать мою силу для разрушения.

— Не можешь или не хочешь?

Мирейн долго молчал. Конечно, он вспомнил Умиджан и человека, который умер, завлеченный им на клинок, приготовленный для него самого. В конце концов он произнес:

— Это древняя война, война между моим отцом и его сестрой. Его победа жизнь. Ее — разрушение. Воспользовавшись его дарами для победы над моими врагами, я сослужу добрую службу его главному врагу.

— Смерть от огня, смерть от меча — какая разница? Все одно — смерть.

— Нет, — возразил Мирейн. — Ни один смертный не может противостоять огню. А я наполовину смертный. Я истреблю своих врагов, но и сам паду, рассыпавшись в пепел, и душа моя будет принадлежать богине. — В его голосе, все еще каком-то отстраненном, прозвучала усмешка. — Так что, видишь, кроме всего прочего, я забочусь и о своей безопасности. Это закон моего отца. Для деяний света я могу совершать все, что позволяют мне моя воля и сила. Но, обратившись к деяниям тьмы, я погибну сам.

— И если это случится…

— Если это случится, не будет больше Солнцерожденного и богиня победит в этой битве, в этой долгой войне. Ибо я не только сын божий, которого он поставил правителем, но также и его оружие. Меч Аварьяна, направленный против Тьмы.

Алидан вздрогнула. Хотя голос Мирейна — голос молодого мужчины, мальчика чуть старше ее сына, которого она потеряла, — был спокоен, само это спокойствие было ужасно. Она положила руку на его плечо, жесткое под плащом.

— Мой господин. Мой бедный король.

— Бедный? — Слово вырвалось из самой глубины его груди, и все же оно утешило ее, потому что в нем слышался истинно человеческий стон, вопреки всем тем ледяным далям, которые держали его. — Бедный, говоришь? Ты осмеливаешься жалеть меня?

— Это не жалость. Это сострадание. Нести такую ношу: столько предначертанного, столько божественного. И для чего? Почему это должен быть ты? Пусть твой отец сам сражается в своих битвах.

Она изрекала ересь и к тому же богохульствовала, а Мирейн был жрецом. Но тень его головы пригнулась; и ответ был еще тише, чем предыдущие слова:

— Я спрашивал его. Часто. Очень часто. Если когда-либо он и отвечал, то это на самом деле не было ответом: что такова его воля и что этот мир мой. И что даже боги должны подчиняться законам, которые они создали.

— Как и короли, — сказала Имин. Это прозвучало почти как вопрос.

— Как и короли. — Он проронил какой-то непонятный звук, то ли смех, то ли плач. — И первый закон таков: пусть ничего не дается легко. Пусть каждый человек борется за то, что принадлежит ему. Не нарушая, разумеется, остальных законов.

— Что, конечно, — дополнила Имин, — укрепляет первый закон, делая достижение цели более трудным.

— Вселенная совершенна даже в ее несовершенстве. — Мирейн плотнее завернулся в плащ. — Холодно здесь наверху.

— Даже тебе? — спросила Алидан.

— Особенно мне. — Он отвернулся от стены. — Сойдем вниз?

* * *

Десяти оруженосцам короля предстояло пойти с ним на войну под предводительством Аджана, желающего убедиться, что они не посрамят его выучку. Несколько избранных, все еще не могущих прийти в себя от оказанной чести и страха, получили увольнение на ночь.

— Убирайтесь, — рявкнул на них Аджан, — и дайте другим покой. Но помните: мы выступаем с первым лучом солнца. Кто опоздает, останется здесь.

Они увидели Вадина, когда он пришел в пивную в поисках Лиди, и были уже достаточно пьяны, чтобы забыть, что они благоговеют перед ним.

— Выпей с нами, — попросил Олван, впихивая свой собственный кубок в его руки и не замечая, что расплескивает эль по столу. — Ну хоть один кубок. Это полезно. Согревает кровь. — И он подмигнул.

Вадин начал было отказываться, но Аян держал его вторую руку, и все они кричали ему: «Оставайся!» К тому же в заполненном до отказа шумном зале он не мог разглядеть Лиди. Кто-то потянул его на стул. Вадин подчинился неизбежному и выпил то немногое, что оставалось в кубке. Компания встретила это радостными возгласами. Он поймал себя на том, что широко улыбается. Лиди опять вернулась к нему, и очень скоро он пойдет к ней, а теперь и его друзья вспомнили о былой дружбе.

И тем не менее все как-то изменилось. С Лиди было лучше. Глубже, нежнее. Иногда, на вершине любви, ему чудилось, что он видит ее душу, подобную стеклу, наполненному светом, невыразимо прекрасную. А здесь, сидя в компании буйных молодых людей, окруженных парами вина, эля и клубами одурманивающего дыма, Вадин думал только о том, как бы выбраться отсюда. И не то чтобы ему не нравились его товарищи. Некоторых он почти любил. Только… они казались такими дурашливыми, как дети, играющие во взрослых мужчин. Разве не приходило им в голову, что утром, с восходом солнца, участь их будет достойна жалости?

Он улыбнулся, взял кубок и стал ждать, пока Лиди найдет его сама. Остальные становились неуправляемыми. Нуран начал танцевать на столе танец войны под дробь кулаков и рукояток мечей.

Внезапно Олван испустил крик. Нуран сбился с ритма и, смеясь, свалился со стола на колени к полудюжине товарищей. Олван вспрыгнул на его место и возопил:

— Мужчины!

У него был сильный голос и ораторский дар, и он привлек внимание не только оруженосцев, но и многих сидящих вокруг.

— Мы преданы нашему королю?

— Да! — гаркнули в ответ оруженосцы.

— Мы будем сражаться за него? Мы убьем предателя? Мы утвердим короля на его троне?

— Да!

— Тогда, — он упал па одно колено и понизил голос, — слушайте меня. Мы должны продемонстрировать ему нашу преданность. Давайте совершим что-нибудь такое, чтобы весь Янон заметил нас.

От ударов кулаками тяжелый стол пошатнулся.

— Весь Янон! — радостным хором ответили они.

Но Аян нахмурил брови.

— Что же нам сделать? Мы носим его цвета. Он дал нам новый герб — Солнце, который сияет на плащах. Мы пойдем с ним в поход и будем прислуживать ему и смотреть за его оружием. Что же еще мы можем сделать?

— Что еще? — вскричал Олван. — О, мой дорогой, тысячи дел. Но хватит и одного. Давайте покажем ему, как мы его любим. Давайте пожертвуем ему наши бороды.

Все пооткрывали рты.

— Пожертвуем наши… — Аян замолк и погладил свою жидкую бороду, вырастить которую старался так долго и так упорно. — Олван, ты сошел с ума.

— Я принадлежу моему королю. У кого хватит смелости? Кто со мной?

— Все девушки будут смеяться над нами, — сказал Сувин.

— Они же не смеются над королем. — Нуран ударил рукой об руку. — Я с тобой! Ну-ка, у кого самый острый нож?

Как только один сдался, остальные последовали за ним, причем Аян последним и только из любви к Олвану. Вадин молчал, да его никто и не спрашивал. Когда они высыпали во двор, чтобы достать воды, требуя светильники, полотенца и мыло для бритья, он молча направился за ними в окружении шумных зевак.

Первым был Олван, за ним последовал Аян с видом заключенного, идущего на казнь. Кав, руки которого крепче всех держали нож, превращал друзей в незнакомцев. Аян был красив, как девушка. У Олвана, огромного и крепко сложенного, до самых глаз заросшего бородой, оказалось под ней мужественное приятное лицо. Аян посмотрел на него, увидел кого-то незнакомого и сразу же безоглядно полюбил его.

Другие толпились за ними, чтобы принести свою жертву. Кав отдал нож Нурану и сам занялся водой и мылом. Его борода, густая и поблескивающая медью, была уже бородой мужчины; все взревели, когда она исчезла. Он ответил тем же. Нуран поранил его.

— Кровь богам! — завопил кто-то.

Вадина передернуло. Друзья повернулись к нему.

— Эй, человек короля! Давай же, присоединяйся к нашему братству.

Остальные уже расставались со своими бородами, превращая это в священнодействие. Сотни жертв приносились на этот невидимый алтарь. Все были совершенно пьяны, и казалось бы чудом, если бы утром не нашли кого-нибудь с перерезанным горлом.

Вадин напрягся, сопротивляясь обхватившим его рукам.

— Нет, — сказал он. — Хватит. Он знает меня как облупленного. Мне не надо…

Они рассмеялись, но глаза их сверкали. Их было много, они были сильны, и эль все еще управлял их поступками, делая их жестокими.

— Ну же, парень! Будешь нашим капитаном. Разве не о тебе он рыдал? Разве не тебя он так любит?

Вадин боролся. Они смеялись. Он проклинал их. Они повалили его на землю и сели на него верхом. Кав опять взял остро отточенный сверкающий нож. Вадин лежал неподвижно.

— Кав, — произнес он, — не надо.

Его старый друг смотрел на него чужим лицом. Кав ничего не выиграл, принеся эту жертву: без своей прекрасной бороды он стал даже менее привлекателен, чем прежде, — огромный, грубый мужик, с челюстью, выступающей, как гранитная скала. Он нагнулся и приложил к щеке Вадина обжигающе холодное лезвие ножа. Вадин подставил свою скулу.

С резким смехом Кав заткнул нож себе за пояс.

— Отпустите его, — сказал он и повторял до тех пор, пока они не повиновались, рыча.

Вадин неловко поднялся, потирая пораненное колено. Оруженосцы подались назад. Теперь они поняли то, что он знал с самого начала, когда сел рядом с ними. Он больше не был одним из них. Они сами пожелали служить королю; он же принадлежал Мирейну полностью, помимо своей воли и до глубины души. Он кивнул головой Каву, даже слегка улыбнулся — и ушел. Они не пытались удержать его.

* * *

Старуха, сидевшая у занавеси, взяла у Вадина монету, но даже не пошевелилась, чтобы пропустить его. Она уставилась на него, как будто не узнавая.

— Кого ты хочешь?

Он застонал. Конечно, именно сегодня, а не в какой-то другой день, Конди должна была впасть в маразм.

— А кого ты думаешь? Конечно, Лиди.

— Ее нельзя.

— Что ты мелешь? Она мне обещала. Обещала оставить сегодняшнюю ночь для меня.

— Ее нельзя, — повторила Конди. — Она ушла. Пришел мужчина и купил ее. Заплатил за нее золотой солнечный диск.

Вадин был готов завыть во весь голос. Он схватил старую ведьму за горло и тряс до тех пор, пока она не взвизгнула от страха.

— Кто? Кто? О боги, я убью его!

Она не захотела сказать ему. Или не могла. Если сначала она прикидывалась тупой, то теперь его гнев заставил ее шептать правду; скорчившись, она стонала и молила его уйти. В конце концов пришел хозяин таверны с одним из своих людей, а у Вадина еще осталось достаточно соображения. С горьким проклятием он развернулся и бросился в ночь.

Наружная дверь Мирейна была закрыта, внутренняя заперта. Счастливый человек! У него была своя женщина; она любила его и принадлежала ему, и никто другой не мог купить ее. Вадин прошагал мимо насмешливо молчащих стражей к себе в комнату, сбрасывая по пути свой роскошный наряд. Совсем недавно он надевал его с такой радостью, думая о Лиди, о том, как она посмотрит на него, улыбнется и объявит его самым красивым из ее любовников; а потом они бы устроили целую игру, снимая это все.

Вадин споткнулся, у него вырвалось резкое слово. Он совсем забыл про поклажу, сваленную в кучу под дверью в ожидании утра. Он пнул ее ногой и опять выругался, потому что поврежденное колено бурно запротестовало. Еще немного — и он бы разрыдался.

Что-то зашуршало в темноте. Вадин застыл, уронив руку на рукоятку меча и с тихим свистящим звуком доставая его из ножен.

Искра переросла в пламя и превратилась в светильник рядом с его кроватью. Лиди, моргая, смотрела на его явление в блеске украшений и с мечом в руке. Она была в чем мать родила, за исключением нитки бус, голубых как небо. Она поднялась, подошла к Вадину и обняла вместе с мечом.

— Мой любимый, бедняжка, ты искал меня? Я пыталась послать тебе весточку, но сначала не было времени, а потом ты ушел, и они не позволили мне пойти за тобой.

Он зарылся лицом в нежность ее волос.

— Конди, черт бы ее побрал, сказала, что тебя продали.

— Так оно и было.

Вадин отпрянул, но Лиди улыбнулась, сияя от радости.

— Да, Вадин. Пришел человек, он принес золото; Конди и Ходан долго торговались, но взяли его, хотя я спорила, и проклинала их, и даже кричала. Но что я могла сделать? В конце концов, я была только рабыней. Потом, — сказала она, — потом человек увел меня и был очень добр ко мне. Он привел меня в замок. Я уже начала бояться. Человек провел меня в комнату, полную надменных женщин, которые вели себя как королевы, хотя на самом деле были служанками. Они заставили меня вымыться с головы до ног, а потом искали у меня вшей и чего-то еще похуже, и я стала злиться.

Вадин убрал меч в ножны, сбросил его и перевязь на поклажу и подчинился Лиди, которая увлекла его к кровати и устроилась у него на коленях. Она поцеловала его в грудь прямо над сердцем и вздохнула.

— Конечно, я поняла, за кого они меня приняли. За обычную шлюху. — Она приложила пальчик к его губам, чтобы не дать ему возразить. — Такой я и была, любовь моя, хотя я пыталась оставаться чистой и не принимала каждого мужчину, который просил меня. Теперь же, сказали эти женщины, я должна была научиться жить по-новому. Меня купили не для того, чтобы я занималась своим ремеслом в замке.

Некоторое время Лиди молчала. В конце концов Вадин не выдержал и спросил:

— Для чего же тебя купили?

— Они не хотели говорить мне, — произнесла она. — Очень долго не хотели. Они мне все показывали. Как одеваться, и давали мне красивые одежды, чтобы я научилась. Как делать прическу. Как пользоваться духами и красками. Словно я всего этого не знала; но тут, конечно, была некоторая разница. Они мне показывали, как быть настоящей леди. Или как прислуживать леди. Очень высокородной леди, Вадин. Ты знаешь княжну Ширани?

— Конечно, — ответил он. — Это одна из дам короля.

— Я знаю. Она любит его до смерти. Бедная госпожа, ее отец князь Кирлиан один из бунтарей, а она живет только ради взгляда короля и уверена, что ее убьют как дочь предателя. Я сказала ей, что она может ничего не бояться. Король знает, где правда, а где ложь.

— Почему же именно Ширани купила тебя? Мужчина — это я могу понять: ты знаменита. Но девушка, княжна…

Лиди рассмеялась.

— Конечно же, она меня не покупала. Я — подарок. Слушай, что было дальше. Пришла какая-то женщина и спросила у княжны, подхожу ли я ей, и эта милая девушка ответила, что все превосходно. Женщина даже не улыбнулась. Она сказала, что меня хотят видеть в другом месте, и велела помнить о хороших манерах. Обидевшись, я хотела было повести себя откровенно грубо, как она того и ждала, но не смогла так поступить в присутствии моей госпожи. Я изобразила на лице благопристойное выражение, и женщина увела меня. — Лиди засмеялась. — О, это было чудесно, я была просто вне себя. Она отвела меня к мужчине, мужчина — к мальчику, а мальчик — к королю. И он, стоя перед целой дюжиной лордов, обнял меня, как будто я была его родней, и спросил, нравится ли мне мое новое место. А потом он сказал мне… Вадин, он сказал, что я свободна. Что если я хочу, то могу служить княжне, но если я предпочту что-либо другое, он даст мне все, что мне будет нужно. «Именно так, — сказал он. — Все, что тебе будет нужно». И я сказала… Я сказала, что была бы счастлива, если бы он разрешил мне видеться с тобой. Он сказал, что я могу видеть тебя когда захочу. Потом он поцеловал меня и отпустил.

У Вадина перехватило дыхание. Мирейн купил ее. Она была свободна. Дарованная королем вольная могла поднять человека из рабыни в королевы. Конечно, Мирейн не поднял бы ее так высоко, но она и не вынесла бы этого. Да и Вадин не был принцем, а всего лишь королевским слугой, так же как Лиди — служанкой княжны.

Его молчание обеспокоило ее. Она подняла голову с его груди, и лицо ее застыло, готовясь к худшему.

— Ты не рад. У тебя здесь есть женщина. Я годилась только для твоих ночей в городе, когда ты нуждался в новом лице и купленной любви, в ком-то, кто уйдет, когда тебе хочется, и забудет, когда тебе это будет угодно. Я уйду по одному твоему слову, мой господин, и не буду преследовать тебя.

Вадин крепче сжал ее в объятиях и заглянул в ее глаза, широко открытые, спокойные, без намека на слезы.

— Ты хочешь этого? Хочешь уйти?

— Я не останусь там, где я не желанна.

— Он купил тебя для меня, понимаешь? — сказал Вадин. — Он знал, что я никогда не приму от него подарка. Поэтому он освободил тебя, приставил в услужение к Ширани и позволил тебе самой решать, хочешь ли ты быть со мной. Маленький хитрый негодяй!

— Он — король.

И королева не могла бы произнести эти слова с большей уверенностью и спокойствием.

— Несомненно, — согласился Вадин. — А еще он — прирожденный притворщик. И очень высокого мнения о тебе. — Это замечание повергло ее в смущение, и Вадин поцеловал ее. — Лида, дорогая, нам надо быть осторожными, а то он захочет видеть нас не только в постели, но и под венцом.

— О нет. Этого мы сделать не можем. Ты — лорд, и победитель, и друг короля. А я…

— А ты — леди, и умная женщина, и друг короля. Разве ты не видишь, что он замышляет? Если б я когда-нибудь скопил достаточно серебра, чтобы выкупить тебя, ты была бы только свободной женщиной. А раз он купил тебя, ты можешь быть того звания, какого повелит король. А из свободных женщин только самые высокородные могут прислуживать княжне.

— Ой, — сказала Лид и с удивлением, — да он совершенный негодник. — Ее улыбка была не менее лучезарной, чем его. — Скажи мне, мой господин, может ли благородная женщина развлекаться с мужчиной, который ей не муж?

— Это не слишком одобряют, но такое случается.

— Меня тоже не слишком одобряют. Да я и не стремлюсь к этому. Честно предупреждаю, Вадин.

— Очень честно.

Его глаза были прикованы к ее телу, и его разум тоже.

Лиди толкнула его на кровать. Вадин улыбнулся; она поиграла с бородой, которую он только что чуть не потерял.

— Я полагаю, — сказал Вадин, — что мне придется разориться, чтобы удержать твою благосклонность.

— Может быть, — сказала она, прижимаясь к нему всем телом. — А может, и нет. Я была плохой шлюхой. Я выбирала мужчин больше ради любви, чем ради денег, а многие ночи не работала вообще.

— Но зато когда ты работала, — пробормотал он, — ах! — У него перехватило дыхание; когда Лиди сделала нечто совершенно безнравственное. — Колдунья.

— Милый мальчик, — сказала Лиди, которая была на целый сезон старше его.

Вадин оскалил зубы; она рассмеялась и стала плести новое заклинание, чтобы окрутить его.

— Мирейн!

Этот возглас согревал их даже в рассветной прохладе: армию, проходившую по Долу бесконечным потоком людей, животных, повозок и колесниц; людей, пришедших посмотреть на ее отправление, женщин, детей и стариков, слуг и прислужников, а также старейшин, которые будут охранять королевство в отсутствие Мирейна.

— Мирейн! — кричали они то вразнобой, то дружным хором.

И по мере того как хаос становился армией, поднялся новый клич, раскатистый, как удары барабана:

— Ан-Ш'Эндор! Ан-Ш'Эндор!

Внутри стен замка это казалось ревом моря. Вадин, замерзший и угрюмый, вытащенный из теплой кровати, на всякий случай еще раз подтянул подпругу Рами. Ее взгляд, полный упрека, заставил его почувствовать себя злодеем. Он сел в седло так бережно, как только смог, и посмотрел вокруг. Но напрасно: Лиди не пришла проводить его. Она должна была прислуживать княжне, да и вообще ненавидела расставания. Ей даже в голову не приходило, что он может не вернуться. Зато она одела его в походную одежду и доспехи, и заплела его волосы для войны, и дала ему нечто на память: поцелуй длиной в вечность и все же слишком короткий. Губы Вадина все еще пылали от этого поцелуя.

Он хмуро заставил себя не думать о Лиди до тех пор, пока не вернется в ее объятия. Бешеный, порядочный озорник, искушал крепко взнузданного боевого жеребца Аджана своей свободой от сбруи. Он уже лягнул одного конюха за то, что тот осмелился подойти к нему с недоуздком.

Наконец и Мирейн, сияющий и в приподнятом настроении, пришел из храма, где он молился в одиночестве. Его алые с золотом одежды пылали в лучах восходящего солнца. При его появлении среди его эскорта и нескольких горожан, задержавшихся внутри стен, раздались возгласы, слабым эхом повторив крики толпы и шум снаружи. Он одарил всех улыбкой, быстрыми шагами приближаясь к своему сенелю, стоявшему прямо напротив оруженосцев. Все они имели довольно жалкий вид после ночного разгула, в результате которого их лица были догола выскоблены напоказ всему миру. Вадин слышал только самый конец язвительных разглагольствований Аджана по поводу их безрассудства.

Но под взглядом Мирейна оруженосцы подтянулись. Их подбородки поднялись, глаза широко раскрылись, обрели живость и засверкали. Когда он поприветствовал их, правда, с некоторой долей иронии, но все же с большим уважением, они стали выглядеть так, будто вот-вот лопнут от любви и гордости.

Мирейн опять двинулся в алом сиянии на спине Бешеного. Ворота распахнулись, и в них ворвался утренний ветер, принесший с собой рев толпы. Король поскакал прямо сквозь людскую массу, и Вадин поднял его новое знамя — золотое Солнце на кроваво-красном поле. Ликование достигло наивысшей точки.

Там, где земля выравнивалась после спуска со скалы, на которой стоял замок, Мирейн поднял Бешеного на дыбы и взмахнул над головой мечом. Искры промелькнули над всей колонной: это мечи и копья взметнулись в воздух ему в ответ. Протрубил рог. С цоканьем копыт и погромыхиванием повозок и колесниц армия начала движение.

— Теперь он на своем месте, — сказала Имин.

Она ехала рядом с Вадином и ученым из Аншана, с неизменной арфой за спиной и без всякого оружия на поясе. Взгляд ее был устремлен на Мирейна, который теперь ехал далеко позади, среди пеших солдат. Он повесил свой шлем на луку седла; Имин увидела, как блеснули его белые зубы, когда он засмеялся над чьей-то шуткой.

— Он прирожденный вождь, — заметил Вадин. — А вот будет ли он генералом, еще посмотрим.

— Будет, — повернулась в седле Алидан. Ее жеребец закусил удила; она дала ему немного потанцевать, пока он сам не успокоился и не перешел на ровную иноходь. — Он может быть всем, кем захочет.

— Не забывайте, — сказал летописец Обри, — что он обучался в Хан-Гилене. Может, по сравнению с севером Сто Царств и покажутся изнеженным краем, но там воспитывают знаменитых полководцев. Я всегда мечтал о северной армии с генералом-южанином; вместе они будут непобедимы.

— Он не южанин! — вскричала Алидан. — Он сын Санелин и наш король. — Лицо Алидан не смягчилось, и Имин улыбнулась ей. — А ты, госпожа, его самая преданная поклонница.

Вадин нахмурил брови.

— Именно от таких разговоров он отчаянно пытается уйти. Подтолкните его своими речами посильнее, и он убьет себя только для того, чтобы доказать, что он смертен.

— Или бессмертен. — И Алидан покинула их, устремившись вперед по открытой дороге.

21

Армия уверенным шагом продвигалась мимо полей с созревшим урожаем. Работали там женщины и дети, старики и калеки и немного, очень немного мужчин, способных воевать, которые постоянно держали оружие под рукой. Они прерывали работу, чтобы посмотреть, как проходит колонна, и низко кланялись хорошо заметной фигуре короля.

Но даже в сердце Янона проник яд. Однажды откуда-то из полей с кланяющимися крестьянами донесся крик:

— Самозванец! Жрицын ублюдок!

Целый отряд с ревом ринулся было из рядов. Однако Мирейн пришпорил Бешеного, пустив его наперерез воинам, и заставил их откатиться назад. Он осадил перед ними своего жеребца, сверкая глазами.

— Против кого мы сражаемся — против крестьян или против воинов? Враг еще далеко. Попридержите свой гнев для него. — Бешеный рванулся вперед. — На Окраины!

— На Окраины! — громыхнуло в ответ.

Башни Рассвета выросли перед ними, розовые, огромные, величественные. Некоторые из солдат уже шли этим путем с Моранденом во главе, направляясь на войну, которая оказалась обманом; эта же была настоящей. За башнями простирались холмы Аркхана, и поместье Медрас, и ледяные воды реки Илиен с ее расходящимися на юг и восток Янона рукавами: Амилиен, что текла через Солнечный перевал в восточные горы, и Умилиен, несущей свои темные и глубокие воды в лабиринты ночного перевала. Но Мирейн повернул на запад до разделения вод, пересек реку вброд и вошел в Ириос.

Здесь наконец обнаружились следы неприятеля, ужасающие и неотвратимые. Поля почернели и обуглились, фермы превратились в руины. Деревни были поселениями мертвых. Казалось, широкая лента огня прошла через холмы, не щадя ничего рукотворного и останавливаясь там, где начиналась невозделанная земля. Не осталось ни человека, ни зверя, а из птиц стервятники, пирующие над останками.

— Прошло уже несколько дней, — сказал Вадин, преодолевая горечь тошноты. Он стоял рядом с грудой пепла, которая когда-то была хлевом. Сильный привкус дыма сдавливал горло, но уже не был свежим; пепел остыл.

Мирейн прошагал через руины, не обращая внимания на сажу, черными хлопьями садившуюся на его мантию. Глаза его стали слепыми и отчужденными.

— Четыре дня, — сказал он.

Его нога задела светло-серый предмет: дугу ребер, небольшой человеческий череп. Он нежно поднял его, но тот рассыпался у него в руках. Издав звук, похожий на всхлип, король отряхнул руки и обернулся. На щеках его были слезы, в глазах — жгучая ярость.

— Вся эта земля лежит под тенью тьмы. Я не нахожу следов моего врага. Но она здесь. Несмотря на ее отсутствие, я найду ее.

— Ее? — переглянувшись с Вадином, удивился Кав, который держался поблизости.

Мирейн услышал.

— Богиню, — произнес он как проклятие. — Пошли же. Вперед, пока еще больше моих людей не погибло, чтобы накормить ее!

Обогнув место, где он нашел череп, Мирейн повел армию на север и запад, следуя по широкой полосе разрушения. Казалось, этому не будет конца. Мародеры не всегда сжигали захваченное; хлеба на полях лежали низко, как бы притоптанные марширующими ногами, а посреди них стояли разрушенные деревни и вырубленные фруктовые сады с плодами, сбитыми или втоптанными в землю.

— Это не продвижение короля, пришедшего востребовать свой трон, проговорила Алидан хриплым от ужаса голосом. — Чем он надеется править, если разрушает все, что попадается ему на пути? Он, должно быть, сошел с ума.

Был вечер, солнце только что закатилось; они разбили лагерь на восточном берегу реки Илиен, подальше от мертвых деревень. Хотя Мирейн и не созывал их, но Алидан, Имин и Обри пришли в его шатер, как всегда найдя там Вадина с Аджаном и еще одним или двумя другими капитанами и дородного князя Мехтара, который предложил Мирейну свою дочь. Сам Мирейн сидел с закрытыми глазами в стороне от всех, по-видимому, предпочитая побыть в одиночестве.

Князь Мехтар откликнулся на слова Алидан.

— Нет, Моранден не сошел с ума, — сказал он. — Он насмехается над нами. Он словно говорит: «Ну же, идите, следуйте за мной. Смотрите, что я сделаю с вами, когда позволю вам догнать меня».

— Но убивать неповинных людей, свой собственный народ…

— Да, госпожа, — сказал Мехтар, — конечно, тебе не просто это вынести. Война — не место для женщины.

Алидан приподнялась, но усилием воли смогла сдержаться, хотя и положила руку на рукоять меча.

— Горный разбойник возьмет все, что сможет, и уничтожит все остальное. Человек, собирающийся править страной, сохранит все, что сможет, и побережет силы своей армии для схватки с врагом.

Мирейн пошевелился и устремил на них взгляд.

— Моранден мог бы быть королем. Но вы забываете о его матери и той, кому она служит. У них нет жалости к простым людям, которые нужны им только как жертвы. Не он управляет всем этим, а они.

— Откуда ты это знаешь? — спросил Мехтар.

Мирейн пристально взглянул на него. Князь был крупным мужчиной с властными манерами, и хотя он с уважением относился к титулу и происхождению Мирейна, все же внешность юноши затмевала от него образ короля. Но под этим упорным взглядом он быстро смешался.

— Я знаю, — сказал Мирейн. — Я думаю… — Он говорил осторожно, как будто слова жгли ему язык, и все же не мог удержаться от того, чтобы не произнести их. — Я ненавижу его за то, что он совершил. И тем не менее мне его жаль. Быть осужденным на такое, видеть, как твоя страна превращается в пустыню и не иметь власти остановить это — подобного страдания я не пожелал бы никому.

«Мягок», — ясно говорили глаза Мехтара, хотя уста его хранили молчание.

— Разве было бы лучше, если бы я бесновался перед вами и жаждал его крови?

Мехтар снова ничего не ответил.

Хотя шатер был заполнен людьми, Мирейн поднялся и побрел к выходу. Обойдя молчаливо смотрящую на него компанию, он вышел. За ним последовала Имин.

Он стоял около шатра, но ветерок свободно обвевал его лицо. Имин видела часовых, двоих из его гордых бритых оруженосцев, однако они стояли в тени поодаль, и Мирейн оставался почти наедине с собой.

Он глубоко вздохнул. Его шатер был расположен на невысоком холме; вокруг мерцали огоньки лагеря. Воздух был жестким от мороза. Ясная Луна убывала, но все еще светила ярко. Великая Луна не взойдет до рассвета, она приближалась к самому темному своему моменту, когда власть богини становилась особенно сильной. Это был ее святой день, так же как и день полнолуния Ясной Луны был днем обряда Аварьяна.

Мирейн поежился. Но не от холода: его плащ был подбит мехом, да и под ним он был тепло одет. Имин придвинулась к нему ближе, обратив лицо к звездам. Она чувствовала, что он смотрит на нее, и давала ему насмотреться вдосталь, зная, что он находит в этом утешение.

Внезапно Мирейн разразился смехом. Она повернулась к нему, мысленно задавая вопрос. Через мгновение он ответил на него:

— Я стою здесь, застывший от ужаса перед моей судьбой, и теряю весь свой страх, глядя в лицо женщины. Наверное, в конце концов я все-таки мужчина.

— А ты когда-нибудь в этом сомневался?

— Нет, — сказал он. — Нет. Об этом свидетельствует и талант к разрушению.

— Если тебе это нужно, — сказала Имин, — то, может быть, мы найдем огонь? Тогда ты сможешь глядеть в содержимое своего сердца, а я смогу вернуть тебе комплимент.

— На меня смотреть нечего. — Мирейн провел пальцем по ее щеке. — В Асаниане ткут такую ткань, роскошную и мягкую, достойную королей. Они называют ее бархат. Твоя кожа темный бархат.

— И твоя. Ты отнюдь не уродлив, мой дорогой господин.

— Но и далеко не красив.

— Моранден красив. Спасла ли его красота?

— Возможно, еще и спасет. — В его голосе опять прозвучал холодок. — Он там. Я не могу найти его. Но я чувствую его. Он под охраной тьмы.

— Богиня заклеймила его. Ты излечил ее отметину. Ты — тоже его часть, пусть и небольшая, хотя он и не подозревает об этом.

— Недостаточная, чтобы помочь ему. Слишком многое нужно для моего собственного мира.

— Наверное, лучше все-таки поискать огня.

Мирейн слабо, почти беззвучно, рассмеялся. Он взял руку Имин, поцеловал ее и задержал на мгновение, склонив голову. Не успела она произнести и слово, как он уже вернулся в шатер, к своим военачальникам, сбившимся в кучу как дети, испугавшиеся темноты.

В конце концов Вадин прогнал их — и князя и всех остальных — и приказал часовым следить, чтобы никто не подходил к шатру и не нарушал королевский сон.

— Сон? — спросил Мирейн, удивленно поднимая брови.

— Сон, — твердо сказал Вадин. — Думаешь, я не знаю, как ты проводишь ночи? Раздумья не помогают тебе лучше подготовиться к битве, и магия бездействует, и стратегических планов ты не можешь строить, пока не узнаешь, где твой неприятель.

Мирейн смирился с тем, что с него сняли килт и распустили его косу, но мозг его подчинить было не так просто.

— Нас искушают и над нами насмехаются. Это месть Одии — долгая и чрезвычайно сладкая. Когда ей будет угодно, она спустит с поводка своего сына, и мы преспокойно попадемся в ловушку.

— Для мага, враг которого творит столь сильные заклинания, ты многое знаешь о том, что у нее на уме.

— Она не сильнее меня. Просто она прячется. А я использую свой разум так же естественно, как и всякий другой человек. Я знаю, что бы я делал, будучи на ее месте.

— Ты бы не разрушал своего королевства.

— Ты так считаешь? — Мирейн лежал на животе на узкой раскладушке, сплетя руки под подбородком. Когда Вадин начал разминать его спину, он вздохнул, как сытый кот. — Я думаю, — размышлял он, — что если бы у меня было столько же ожесточения, сколько у нее, и если бы я был выкормлен такой же древней жадиной, как она, то я бы никакой цены не пожалел заплатить за свою месть.

— Это твоя беда. Ты всегда настаиваешь на том, чтобы посмотреть на все с точки зрения каждой стороны.

— Ты тоже.

Вадин надавил на мышцу с такой силой, что Мирейн застонал.

— Я понимаю их, но не оправдываю. И я не жалею человека, во имя которого сжигаются и сравниваются с землей деревни. Он мужчина и принц и не должен этого терпеть.

— Ах да, ты ведь был воспитан лордом в Яноне. Мы, иноземные ублюдки, не столь безжалостны.

— Иноземный, — пробормотал Вадин. — Ублюдок. — Он взглянул на гладкую мускулистую спину. Ни одного шрама. Все шрамы спереди или внизу, где господин носил отметины своей походной жизни. — Однако ты не оставил весь свой завтрак в первой деревне, в которую мы пришли.

— Ну, значит, в Яноне вырастают крепкие умы, а на юге — крепкие желудки. Я видел такое же, если не хуже, в войне против Девяти Городов. Они не просто убивают и сжигают невинных. Они делают из пытки искусство.

— Ты и их жалел?

— Я учился этому. Урок оказался трудным. Я был очень молод тогда.

А сейчас?

«Без возраста», — ответил Вадин сам себе. И становился таким все больше и больше по мере того, как поход продолжался, а противника все не было видно, только мертвая земля позади и впереди. Армия уже теряла терпение. Ужас и ярость могли поддержать воинов только на какое-то время; Мирейн держал их своей магией, растрачивая себя без особой надежды на отдачу.

Прикосновения Вадина стали более легкими, скорее ласковыми, чем необходимыми. Глаза Мирейна закрылись, хотя разум еще бодрствовал; дыхание стало ровным и глубоким.

— Слушай, — пробормотал он. — Слушай, Вадин.

Тишина была пронизана звуками спящего войска. Где-то далеко волк зловеще выл на луну. Голос Мирейна прозвучал мягко и медленно:

— Нет, брат мой. Слушай внутри.

— Совсем ничего. Полнейшая тишина.

— Да, полнейшая тишина. Теперь уже скоро. Запомни. Запом…

Он спал. Последние слова, очевидно, были частью его сна. Вадин натянул на короля грубое одеяло (Мирейн настоял, чтобы у него было такое же, как у любого простого солдата) и задул все лампы в шатре, кроме одной подле постели. В тусклом мерцающем свете он расстелил свое собственное одеяло и лег. Угрюмая улыбка появилась на его лице. Быстро же он становится таким же сумасшедшим, как и его господин! Он подчинился приказу творить магию, даже не подумав отказаться, не то чтобы испугаться.

Когда наконец и Вадина сморила усталость, ему снились сны о тьме, тишине и безымянном страхе. Но сам он страха не испытывал. Он лежал, убаюканный в руках Аварьяна на груди у его Леди по имени Ночь.

22

С рассветом пришел туман. Солнце позолотило и порассеяло его, обнажив два ряда холмов, протянувшихся с севера на юг. Вдалеке они смыкались, но здесь между ними образовалась плоская равнина, совершенно безлесная, посреди которой текла узкая и стремительная Илиен.

Поперек западной гряды холмов выплескивалась на равнину тьма. В ней мерцали искорки: наконечники копий, острия мечей и глаза врагов. Сон Вадина принял материальное обличье при дневном свете.

Мирейн вышел из своего шатра на солнечный свет. Он без спешки оделся, заплел волосы, облачился в доспехи. При его появлении по рядам пронесся радостный клич. Но почти все глаза были устремлены на запад.

— Громадная армия, — прошептал кто-то рядом с Вадином. — Тысячи, десятки тысяч, да сохранят нас боги! Они принесли с собой ночь.

— А мы, — сказал Мирейн звучным голосом, — несем свет. — Он взмахнул мечом. — Аварьян с нами. Никакая тьма не покорит нас. К оружию!

Трубачи подхватили его призыв. Чары врага были разрушены; армия пришла в движение.

— Хорошо сказано и хорошо сделано, мой господин, — сказал Аджан сухо и холодно. — Как только они облачатся в доспехи, лучше всего накормить их и выслать разведчиков. Похоже, эта орда не стремится к ранней битве.

— Да, — согласился Мирейн. — Вадин, распорядись, чтобы всех накормили. Разведчики в твоем распоряжении, капитан.

Вооруженная, накормленная и построенная в боевом порядке армия расположилась в ожидании на западном склоне кряжа. Неприятель казался недвижимым под своим покровом. Когда солнце поднялось, а в долине продолжало царить спокойствие, в ряды воинов прокрался ужас. Стычку с врагом, осаду или открытую битву — все это они могли бы выдержать. Но этот еле видимый враг, вышедший из ночи и не проявлявший никаких признаков жизни, заставил их забыть о мужестве. Все чаще их взоры обращались к королю.

Поначалу он расположился возле своего шатра, чтобы поговорить с командирами. Даже с самых отдаленных концов лагеря была видна его алая мантия. Поскольку утро проходило без всяких вестей от разведчиков и без какого-либо движения со стороны врага, Мирейн подозвал Вадина, оставив капитанов обсуждать, когда начать сражение — сейчас, позже или никогда. Бешеный, которого не могли удержать никакие путы, освободил Рамп от привязи и повел ее вверх по склону. Конюхи вычистили их обоих до блеска и вплели им в гривы алые боевые ленты.

Король и оруженосец спустились встретить их. Бешеный опустил голову, дыхнул в ладони своего хозяина и ударил копытом о землю. В мгновение ока Мирейн вскочил на него.

Аджан нашел короля среди аркханских кавалеристов; тот восхищался статью серой в яблоках кобылы. Его глаза блеснули при виде капитана, но он неторопливо довел разговор до конца и лишь тогда покинул своих воинов, увозя с собой их расположение. Как только они оказались за пределами боевых рядов, Мирейн перестал сдерживать свое нетерпение.

— Ну? Какие новости?

— Один разведчик вернулся, — ответил Аджан. — Все остальные, насколько ему известно, мертвы. Он и сам довольно плох.

— Он серьезно ранен?

— Стрелой в плечо. Поверхностная рана, ничего более, лекари сейчас взялись за нее. Но его разум…

Бешеный уже переходил с рыси на галоп.

Все было так, как и сказал Аджан. Разведчик сидел в палатке лекаря и неплохо держался, пока помощник лекаря перевязывал ему плечо. Но глаза его были слишком расширены, а на лбу сверкали капельки пота. Когда Мирейн подошел к нему, он вскочил на ноги, так что целитель растянулся на земле.

— Ваше величество! Слава богам!

Маска ужаса покрывала лицо плотного, крепкого мужчины, который был чуть меньше ростом, чем обычный янонец, немного выше Мирейна. Он не был новичком и не принадлежал к тем, кто страшится ночных кошмаров. И все же он упал к ногам Мирейна, вцепился в них и заплакал как дитя.

Мирейн поднял его.

— Суриан, — резко сказал он. Призвуке своего имени человек немного успокоился. — Суриан, возьми себя в руки.

С видимым усилием разведчик повиновался. Мирейн продолжал держать его за здоровое плечо.

— Воин, ты должен сделать мне доклад.

Суриан судорожно вздохнул. Под взглядом и рукой Мирейна он нашел нужные слова.

— Я вышел, как и было приказано, чтобы провести разведку южного края армии противника. Со мной было шесть человек. Мы продвигались в намеченном порядке, подавая условные сигналы через равные промежутки времени. Мы не встречали никакого сопротивления. Если враг и выставил своих разведчиков, то они были проворнее и лучше нас.

Мы продвигались со всеми предосторожностями и на расстоянии выстрела остановились. Нет, были остановлены. Продвигаться дальше пришлось, напрягая всю свою волю. Враг все еще оставался неясной тенью. Когда я попытался подсчитать численность врагов, голова у меня закружилась и в глазах потемнело. Я никогда не считал себя трусом, ваше величество, но, клянусь, в тот момент я готов был бежать, послав к дьяволу всю свою солдатскую честь и долг.

Один из моих людей не выдержал, оставил укрытие и побежал. Стрела пронзила ему горло. Стрела, выросшая из воздуха, потому что нигде не было лучника, чтобы выпустить ее.

Это, должно быть, послужило сигналом. На нас посыпались стрелы. Где бы мы ни были и что бы ни делали, они все равно доставали нас. Мой господин, клянусь Аварьяном, я видел, как одна из стрел обогнула скалу и вонзилась в глаз одному из моих людей.

— Я верю, — сказал Мирейн просто и спокойно. — Мне сказали, что все, кроме тебя, погибли.

Суриан сглотнул слюну, дрожа от потрясения, боли и еще раз пережитого ужаса.

— Я… Я жив. Я думаю, ваше величество, что так и было задумано. Нет, я точно это знаю. Я должен был принести это послание и насмешку.

— Она отлично нас знает, — пробормотал Мирейн. — А мы пытаемся нащупать хоть какие-то сведения о ней.

Суриан глядел на короля, силясь понять, о чем он говорит. Мирейн слабо, но приветливо улыбнулся.

— Ты хорошо потрудился. А сейчас отдыхай. Пока я жив, никакая тьма не причинит тебе вреда.

* * *

Солнце прошло через зенит и начало садиться в сплетенную заклинаниями тьму. Враг был по-прежнему недвижим. Армия Мирейна, не выдержав напряжения, стала терять боевой порядок.

— Представь себе, если такое ожидание продлится несколько дней, — сказал Вадин.

— Наш враг способен на это.

Мирейн приказал еще раз накормить людей, и для поддержания сил, и для разнообразия, хотя Вадин так и не смог заставить короля нарушить его собственный пост. Забытый плод остался у него в руке.

— Но если мы атакуем, то атакуем вслепую. Возможно, в точном смысле этого слова. На такое я, пожалуй, пока еще не отважусь.

— Что же ты тогда посоветуешь? — спросил князь Мехтар, снимая шлем и передавая его оруженосцу, чтобы заняться огромным куском хлеба, намазанного толстым слоем мягкого сыра. — Мы можем сидеть здесь, пока не уморим себя голодом, а потом враг просто переступит через нас.

— Причем мы будем умолять, чтобы нас растоптали. — Алидан осушила кубок эля так же лихо, как любой мужчина. — Мой господин, нам надо придумать что-нибудь получше.

Мирейн взглянул себе под ноги, на дорожку, которую он уже успел вытоптать в редкой траве на вершине холма.

— Да, должны. Но я не осмелюсь довериться своим чувствам и повести армию на врага. То, что они сделали с дюжиной разведчиков, людей из горных племен и охотников Янона, они могут сделать и со всеми тремя тысячами моих воинов.

— Быстрой или медленной смертью, — сказал Мехтар, — но мы несомненно погибнем, если эта армия и в самом деле такая большая, какой кажется.

— Да, но на самом ли деле она такая? — Мирейн остановился у конца вытоптанной дорожки и обратил свой взгляд на запад, прикрывшись рукой от солнца. — Рассудите сами. На Окраинах множество воинов, у моих лживых лордов — тоже. Но все же не столько, чтобы покрыть те холмы и растянуться на таком значительном пространстве.

— Ты прав, — сказал Вадин, — и это заставляет меня задуматься. Там — люди, которых мы знаем, такие же, как мы. Многих, наверное, вынудил пойти в этот поход приказ лорда, остальные идут за Моранденом, веря ему. Но если мы еле выдерживаем присутствие этой тени на таком расстоянии, то как же они могут находиться под ней?

— Обман зрения и других чувств, — ответил ему Мирейн. — Черное сердце магии. Они не видят этой тени. Они считают, что солнце свободно, как и их разум, хотя на самом деле они могут думать лишь то, что им позволяют маги. Они думают, что пришли освободить трон от захватчика, а королевство — от опасности; когда им приказывают убивать и сжигать, они видят перед собой не деревни, полные женщин, детей и стариков, но лагеря моих воинов. А ведьма, заклинания которой управляют ими, ведьма смеется. Ее смех пронизывает меня до костей.

Он резко повернулся. Все хранили молчание. Некоторые подумали, что он, вероятно, сумасшедший.

— Нет, — ответил он на их мысли, — всего лишь ведомый богом. Мои лорды и леди, враг вынуждает нас к сражению или бегству. Я никогда не был силен в беге. Будем сражаться?

— Это будет быстрая смерть, — одобрительно произнес Мехтар.

— Может, и нет, мой господин. Ведьма пугает нас своей силой. Давайте докажем ей, что сила мало что значит. Применим тактику волка: бей, круши, уноси ноги.

Глаза Аджана сузились, пока он что-то подсчитывал.

— Это мы сумеем. Ослабить врагов, которых вряд ли намного больше, чем нас, и при этом оставить своих людей свежими. Но нам нельзя забираться слишком далеко, не то мы потеряем многих, а враг — лишь некоторых.

— Десять капитанов, — сказал Мирейн. — Десять человек, известных своим мужеством, и отборные воины. Аджан и мой господин князь, вы возглавите два отряда?

— Конечно, ваше величество, — ответил Мехтар за обоих. — Осталось выбрать еще восьмерых. Велите мне это сделать?

— Семерых, — поправил его Мирейн. — Я сам возглавлю один отряд. Остальных отберите по своему усмотрению. Выступаем через час. Выбирайте быстро, но хорошо.

Мехтар открыл было рот, но тут же осторожно закрыл его и так же осторожно поклонился.

— Как угодно моему королю.

В каждом отряде было дважды девять воинов. Мирейн взял к себе в отряд девять воинов и пять стражников из своей охраны, Вадина, Джерана и Туана, участвовавших в скачке к Умиджану, а также Алидан. Они выстроились, тихо, но и не скрывались за основной линией войск, седлая сенелей, выбранных за их смелость и резвость.

Вадин оглядел своих товарищей. Справа от него стояла Алидан, неузнаваемая в доспехах и шлеме, одетая в алый плащ королевского стражника. Она выглядела умелой и опасной и управлялась со своим непокорным жеребцом лучше, чем большинство мужчин. Слева от Вадина был Мирейн, блистающий в своих золотых доспехах. С обеих сторон от них он видел другие отряды, выстроившиеся и готовые к выступлению.

Все было, как в схватке на Летних Играх, однако не совсем так. Теперь все было по-настоящему. Люди будут умирать за короля, который восседал в высоком седле, поигрывая боевыми лентами в гриве своего скакуна. По его слову они стояли, и по его слову они падут.

Сердце Вадина отчаянно стучало. Ноздри его раздулись от мгновенно пронизавшего его страха. Не смерти он страшился: он отдал себя в ее руки. Но он боялся боли, страха, который пронизывает насквозь чем-то легким, и яростным, и солоновато-сладостным. Что-то подобное веселью, что-то подобное страсти: неповторимый запах и чувство битвы. Все было острее, ярче, чудеснее и ужаснее. Он рассмеялся и, когда на него обернулись другие, рассмеялся опять от чистой, не смешанной ни с чем радости. Прямо перед собой он увидел золотое пламя: Мирейн поднял руку.

Ряды нарушились. Рами встала на дыбы. Отряды бросились вперед, все в разных направлениях. Мирейн со своими всадниками помчался прямо посередине, через равнину, через быстрое течение Илиен и вверх по противоположному склону. Там не было никакого прикрытия, они были беззащитны перед солнцем и поджидающей их тенью.

Вадин покрепче уселся в седле. Рами скакала ровно, без напряжения. Золотая грива ее развевалась у него под руками. Одна из кроваво-красных лент хлестала его по запястью.

Враг выжидал. Вадин видел, как обычно видят в сумерках: только силуэты, глаза, но никаких конкретных черт. В глазах этих было не больше выражения, чем в оружии, направленном против них.

Вадин обнажил свой меч. Он удобно лежал в руке, хотя клинок был странно темен, потому что его блеск потерялся в приглушенном свете.

Отряд по-прежнему скакал плотной группой рядом с Мирейном. Но некоторые уже почувствовали что-то: скакуны их беспокоились, шарахались из стороны в сторону. Один воин подгонял своего сенеля ударами ножен, лицо его, видимое через открытый шлем, было как дьявольская маска: зубы обнажены, глаза широко раскрыты. Ужас коснулся Вадина, он остужал как ветер, но не проникал под кожу. Посмотрев вниз, Вадин с удивлением обнаружил, что его тело окутано золотым сиянием — бледным отсветом сверкающего великолепия Мирейна.

Уже близко. Ни одна стрела не вылетела из плотных рядов, ни одно копье. Во рту у Вадина появился привкус страха. Ловушка. Он сжал зубы. Рами покрывала последние ярды, готовая к битве. Вадин взмахнул мечом.

Враг всколыхнулся, как мираж, стал таять, потускнел и исчез. Вадин услышал крики гнева и ужаса. Сенели заржали. Начали сыпаться стрелы.

Бешеный взревел, огромный, преисполненный ярости и ненависти.

— Вперед! — скомандовал ему Мирейн и повторил всем, кто мог его слышать: Вперед!

Тени, только тени. Клинок Вадина снова и снова рассекал воздух. И все же он продолжал рубить, продолжал продвигаться вперед. Стрелы пели вокруг него, одна из них пронзила его плащ. Но он смеялся над ними.

Наконец меч Вадина рассек плоть. Потрясение от этого было настолько велико, что чуть не повергло Вадина на землю. Брызнула кровь, красная, как ленты Рами.

Внезапно Вадин увидел все, словно чары развеялись. Правда, по-прежнему как бы сквозь дымку, но он увидел стоящую перед ним армию, построенную под знакомыми знаменами. Кавалерии было мало: племена Окраин не держат хороших стад. В основном сенели были запряжены в колесницы.

Как бы ни был Вадин распален битвой, но с ними встретиться он не смог. Мирейн обошел колесницы широким полукругом и ударил по кавалерии и пехоте, Вадин направил Рами вслед за ним. Враги сражались храбро и ожесточенно, но в их глазах была какая-то странность, как будто они на самом деле не видели противника. Они отвечали только на удары и не нападали сами. Везде, по всей линии войска, участки боя перемежались с неестественной неподвижностью. Даже колесницы не мчались на атакующих, чтобы разнести их в клочки, а стояли как вкопанные, и глаза возниц пристально глядели вперед.

В Гейтане Вадину говорили, что он обладает редким благословением: он мог петь сражаясь. Но так можно было сражаться с воинами, которые в ответ тоже могли петь, сражаться, убивать. Здесь же царил магический ужас. Губы Вадина растянулись во внезапной гримасе смертельного гнева.

— Сражайтесь, дьявол вас побери! — вскричал он. — Нападайте! Уничтожьте нас!

Но ничего не изменилось. Вадин перевернул в руке меч и начал наносить удары плашмя, оглушая, но не нанося ран. Он почувствовал рядом с собой Мирейна: сгусток мощи, все более и более нарастающей и грозящей взрывом.

Мирейн выпустил ее. Свет, горящий над ним, перерос в пламя. Глаза врагов проснулись к жизни, к страху, к безумству битвы. С пронзительным возгласом возница направил свою упряжку на атакующих. Темнота взревела. Рами без всякой команды развернулась на месте и поскакала так, как она никогда не скакала прежде, стелясь по земле, прижав уши к голове. Она вырвалась из тьмы, как демон из ада, с огненно-красными глазами и ноздрями. Водный поток серебряной нитью промелькнул под ее ногами. На другом берегу она успокоилась и опять превратилась в кобылу-сенеля, тяжело дышащую, со взмыленной шеей.

Оказавшись под ярким солнцем, Вадин заморгал. Пальцы его стискивали рукоятку меча. Превозмогая боль, он расслабил их и вытер плащом кровь с меча. Кровь растворилась в королевском алом цвете. Резким движением он всунул меч в ножны.

Вылазка Мирейна достигла цели. Враги пришли в смятение от того, что чары рассеялись, и не могли сделать ответный выпад. Но плата была пугающе высока. По обе стороны потока то тут, то там виднелись воины Мирейна и сенели без всадников. Двигались они, сохраняя некое подобие строя, быстро, но спокойно отступали, неотрывно следя за врагом, и в рядах отступающих было гораздо меньше людей, чем в начале атаки.

Отряд Мирейна собрался вокруг него. Вадин сосчитал воинов и громко застонал. Из восемнадцати не вернулось двенадцать. Оставшиеся шестеро были ранены, некоторые из их сенелей — тоже. Алидан приблизилась к королю и оруженосцу первой. Она была без шлема, косы ее растрепались, меч был по рукоятку в крови. Но на ней самой не оказалось ни царапины. Хоть оба они и сидели в седле, Мирейн привлек ее к себе и обнял.

Так же он поступил и с остальными. У всех был вид людей, прошедших через ад: лица посерели и осунулись, глаза без выражения смотрели на дневной свет.

— Мы пытались следовать за вами, мои господа, — сказала Алидан сразу за всех. — Тени превратились в воинов и сражались с нами; мы отбивали их нападение. Но вы мчались слишком быстро для нас. Господа мои, вы сияли как боги. Вы глубже и глубже внедрялись во вражеские ряды, и в конце концов мы не смогли заставить своих скакунов следовать за вами. Мы пытались держать линию, но она сломалась. Наши сенели вынесли нас оттуда. Мой король, любое наказание…

— Наказание? — Мирейн горько засмеялся. — Я поступил точно так же, как и вы, оставив вас позади. Нет, друзья мои. Вы совершили то, что немногие смертные мужи могли бы совершить. — Он встретился глазами с Алидан и засмеялся опять, на этот раз с большей радостью. — Смертные мужи и одна женщина.

Они медленно двинулись назад. Не проехав и половины пути от реки до своих позиций — линия которых, вопреки всякой дисциплине, выступила вперед, чтобы принять своего короля, — они услышали звук трубы. Бешеный стремительно повернулся, блеснул меч Мирейна, наполовину вынутый из ножен.

Ряды неприятеля расступились. Из них выехал одинокий всадник, мужчина на дымчато-сером сенеле, облаченный во все серое, с крученым ожерельем из серого металла на шее. Такое ожерелье и серое знамя без герба означали, что это герольд, священный перед людьми и богами, клятвенно верный одному избранному господину. Его взгляд бесстрастно скользил по армии, стоявшей на противоположном берегу, но когда он заметил Мирейна, его глаза сузились и потемнели.

— Люди Янона, — провозгласил он. У герольда был великолепный голос, густой и глубокий, и он научился доносить слова на огромные расстояния без напряжения. — Последователи узурпатора, того, кто зовет себя Мирейном, незаконного сына жрицы, претендующего на трон горных королей, я принес вам слово от вашего истинного господина. Он предлагает вам: сложите оружие, отдайте мальчишку, и вы будете свободны.

— Никогда! — звонко выкрикнула Алидан, и это слово эхом подхватили более низкие голоса.

Герольд терпеливо дождался тишины и, когда она наступила, продолжил:

— Вы верны, но вы не мудры. Однако ваш настоящий король помнит то, что вы забыли: он помнит, что вы — его люди. Он не хочет посылать против вас войска на битву, которая неизбежно закончится вашей гибелью.

— А как насчет тех деревень? — рявкнул какой-то воин низким гудящим голосом. — Как насчет детей, прирезанных и сожженных в своих домах?

Не обращая внимания, герольд холодно продолжал:

— Король предлагает другой способ. Способ древний и благородный. Два человека претендуют на трон, которым может владеть только один. Пусть они сражаются за него в одиночном поединке, тело против тела, жизнь против жизни; все трофеи — победителю. Таким образом, никто не погибнет, кроме одного человека, с разделением Янона будет покончено и трон будет сохранен. Что скажете, люди Янона? Принимаете ли вы предложение моего господина?

Мирейн выдвинулся вперед на корпус сенеля. Его армия притихла. Он остановился напротив герольда, снял шлем и повесил его на луку седла.

— Клянется ли Моранден, что победителю будет принадлежать все, без измены и кровопролития?

Ноздри герольда раздулись.

— Разве я уже не сказал этого?

«Выскочка», — говорили его глаза. Герольд верил своему предводителю.

Даже находясь за спиной у Мирейна, Вадин почувствовал улыбку в его голосе.

— Соизволишь ли ты донести до него мой ответ?

— Он дает тебе время до захода солнца, чтобы принять решение.

— Он щедр: — Бешеный сделал еще шаг вперед. Слова Мирейна прозвучали ясно и громко. — Передай ему, что я согласен. Я принимаю его предложение.

Герольд поклонился только из вежливости.

— Право бросившего вызов — выбрать время и место, право принявшего вызов выбрать оружие и тип поединка: один на один или с секундантами. Мой господин предлагает встретиться с ним завтра на рассвете здесь, между армиями.

Мирейн склонился в глубоком поклоне, и его истинная учтивость стала упреком напыщенной вежливости герольда.

— Как ему угодно. Мы будем сражаться один на один, в присутствии одного судьи и одного свидетеля от каждой стороны. Что касается оружия… — Он сделал паузу. Его армия в напряженной тишине ждала продолжения. — Передай своему повелителю, что я выбираю схватку без оружия. Голыми руками и с незащищенным телом: самый древний способ. — Мирейн еще раз поклонился. Завтра на рассвете. Пусть боги отдадут предпочтение правде.

23

— Без оружия!

Даже Аджан, растеряв все свое самообладание, подхватил этот возмущенный крик. Мирейн притворился, что не слышит ни его, ни всех остальных. Прежде всего он занялся ранеными в палатке лекарей и только потом возвратился в свой шатер. Все вокруг возражали против его выбора. Это продолжалось и тогда, когда оруженосцы снимали с него доспехи. Кровь просочилась даже до исподнего и засохла; тут все на время затаили дыхание, пока не выяснилось, что в этой чужой крови нет ни капли крови самого короля. Резким и неожиданным движением Мирейн сорвал с себя одеяние и отшвырнул его подальше.

Попало оно, случайно или нет, в руки Аджана.

— Мой господин, — произнес начальник оруженосцев, вспомнив о своей обычной выдержке. — Одиночный поединок — это действительно древний и почитаемый способ разрешения конфликтов. Но схватка без оружия, без доспехов, без всякой защиты…

Мирейн взглянул на него. Просто взглянул, как мог бы посмотреть незнакомец — незнакомец, который был королем.

— Если это успокоит твою стыдливость, я могу надеть набедренную кольчугу.

— Это тьма, — прошептал кто-то. — Он вошел в нее и сражался с ней. Она свела его с ума.

Вадин испепелял говорившего взглядом до тех пор, пока тот не сбежал. Это послужило сигналом. В шатре остались только Вадин, Аджан, летописец Обри, подобный тени на стене, Имин и Алидан. Олван и Аян, двигаясь с превеликой осторожностью, начали готовить ванну для короля. Они наполнили водой широкий медный резервуар. Мирейн позволил им опустить его в воду, но сам при этом не расслабился. Глаза его все еще были устремлены на Аджана.

— Ну так что, капитан, набедренная кольчуга тебя успокоит?

— Да тут не хватило бы и полных доспехов, с мечом, копьем и щитом в придачу.

— И с телом одного из ваших северных богатырей.

Мирейн опустил глаза и взглянул на себя. С тех пор как он пришел в Хан-Янон, он вырос и, в конце концов, не был таким уж маленьким. По южным меркам, наверное, среднего роста, хотя по японским роста ему явно недоставало, однако сложен он был крепко, с гибкой силой всадника и воина.

Но он был несомненно околдован, раз обрек себя на схватку без оружия с самым грозным бойцом Янона.

— Нет, — сказал Мирейн с еле сдерживаемым нетерпением. — Нет. Освободите свой разум, друзья мои, и подумайте. Я умею обращаться с оружием и хорошо его знаю; мечом я владею даже превосходно. Мой жеребец не имеет равных во всем королевстве. Но… — Он вылез из ванны, не похваляясь своим телом, но и не скрывая его. — Моранден — зрелый мужчина в полном расцвете сил, с самого детства обучаемый военным искусствам. Он может взять более тяжелый меч, более длинное копье; если он не превзойдет меня как наездник, то по крайней мере сможет защищаться против моего Бешеного. И пока я буду безуспешно пытаться напасть на него, он сможет разить меня как ему будет угодно, словно мальчишку, кружащего вокруг взрослого мужчины.

— Но он способен сделать то же самое и без оружия, — вырвалось у Аджана. Руки у него в два раза длиннее, чем у тебя; ростом ты ему достаешь только до плеч. И он силен. «Питон» — вот как называли его враги: удар его быстр и опасен, как удар змеи, и он вкладывает в него всю мощь своего тела.

— На западе, — сказал Мирейн, — есть одно животное. Довольно маленькое, не больше, чем я могу удержать в обеих руках, с длинным гибким хвостом и огромными завораживающими глазами, как у прекрасной женщины. Эта зверушка убирает свои когти в бархатную кожу. Зовут ее Танцующая-В-Траве-и-Поющая-В-Ночи, а чаще всего Иссан-улин, Убивающая Змей. Нет более быстрого и свирепого или более хитрого создания, чем она. Даже великий повелитель змей, увенчанный гребнем король, яд которого смертельнее других, даже он становится жертвой этого маленького охотника.

— У нее есть когти и клыки, — не уступал Аджан. — А что есть у тебя?

— Руки, — ответил Мирейн, — и разум. Подойди сюда, мой господин. Ты знаменитый боец. Я слышал, что тебя называют лучшим знатоком единоборств на всем севере. Попробуй ударить меня.

Старый воин посмотрел на Мирейна тяжелым взглядом. Тот стоял расслабившись и улыбался. Но острый глаз мог уловить в его позе напряжение.

Аджан был известен быстротой удара, с оружием в руке или без него. Когда остальные немного отступили назад, он почти незаметно подвинулся, сделал ложный выпад правой рукой и затем выбросил левую руку так резко, что движение невозможно было поймать глазом.

Казалось, Мирейн даже не пошевелился, но рука Аджана рассекла только воздух.

Аджан нахмурил брови. Он сделал шаг или два вперед. Мирейн не двинулся с места.

— Ну а теперь серьезно, — сказал он, — ударь меня.

На этот раз движение Мирейна было заметно: без видимых усилий он чуть подался в сторону. И рассмеялся.

— Схвати меня, Аджан. Это ведь так просто. Я уже у тебя в руках.

Но это опять оказалось не так.

Аджан опустил руки. Он был озадачен, но старался не показать этого.

— Итак, тебя невозможно поймать. Но какая от этого польза в поединке, где надо вовремя нанести удар?

Мирейн с грациозностью кошки шагнул назад.

— Ты разозлился. Я выставил тебя на посмешище. Атакуй меня, капитан. Победи меня и научи слушаться твоей мудрости.

Аджана не надо было уговаривать. Но он был осторожен, и не зря. Он и раньше говорил, когда встретился с Мирейном в тренировочном бою перед оруженосцами, что за всю свою жизнь только один раз видел такую реакцию, как у Мирейна, а именно у Морандена, когда тот только становился зрелым мужчиной. «Три года, четыре, пять — дайте только королю вырасти и взлелеять свое искусство, и он станет воином, о котором будут складывать легенды».

Если он переживет схватку на рассвете.

Аджан атаковал. Мирейн дал ему приблизиться, незаметно передвигаясь и балансируя на ступнях. Неожиданно Аджан взмыл в воздух, пролетел через шатер и растянулся среди покрывал на кровати Мирейна, который тут же склонился над ним, поддерживая его закружившуюся голову.

— Аджан! — сказал он с искренним раскаянием. — Умоляю, прости меня. Я не собирался бросать тебя так далеко.

Аджан захлопнул рот, лязгнув зубами. Из его глотки вырвался хриплый смех.

— Бросить меня, мальчишка? Бросить меня? Да во мне веса на двоих таких, как ты!

Мирейн прикусил губу. В его глазах были одновременно и смех и раскаяние.

— Да. И большую часть этого веса я использовал против тебя. Еще немного и я мог бы убить тебя.

Капитан с трудом поднялся на ноги.

— Конечно, мог. Ну и дурак же я! Мне следовало бы знать, что ты владеешь западным искусством.

— Искусством убивать без оружия. Да, я владею им. Я научился ему от старого учителя по воле моей матери. Она знала, что я буду похож на нее: западная фигура, северное лицо. А люди на западе, будучи столь малорослыми по сравнению с остальными народами, научились обращать свой рост в преимущество. Так как они не могут победить за счет грубой силы, они побеждают своим искусством. Я видел ребенка в Асаниане, да к тому же девочку, моложе и меньше меня, которая бросила на землю мужчину такого же роста, как Моранден, а когда он отказался просить пощады, убила его.

— Я тоже видел нечто подобное. Этого достаточно, чтобы заставить меня поверить в то, что рассказывают об асанианцах, будто бы у них в крови есть кровь дьяволов.

— То же самое рассказывают и обо мне. — Мирейн поднялся. — Теперь ты понимаешь? С оружием в руках я могу лишь столько же или даже меньше, чем Моранден. Без оружия я смогу восстановить равновесие. Моранден огромен, он надеется на свою силу. Так же поступлю и я.

— Я все равно думаю, что ты безумец. Если бы ты был рассудительнее, то нашел бы другого защитника… — Аджан оборвал себя и низко поклонился, выражая полнейшее почтение воина к своему королю. — Независимо от исхода это будет битва, о которой сложат песни. И у меня нет власти, чтобы удержать тебя от нее.

Мирейн кивнул. Внезапно он показался невероятно усталым.

— Пожалуйста, уйдите, — сказал он. — Все.

Они с большой неохотой подчинились. Имин немного задержалась, но, увидев, что она тоже не нужна, вышла, и полог, закрывающий вход в шатер, опустился.

Не ушел лишь Вадин. Он сделался невидимым, отойдя в самый темный угол и запретив себе даже думать. Его усилия возымели успех: Мирейн не взглянул на него, не приказал ему уйти.

Когда все ушли, шатер, освещенный одной-единственной лампой, показался гораздо больше. Оруженосцы унесли с собой ванну. Мирейн сел на то место, где она стояла, на ковры, ворс которых был примят ее весом, и занялся делом, до которого у оруженосцев не дошли руки: он принялся расчесывать свои волосы. У корней они вились сильнее, чем по всей длине косы, и сплелись бы в клубок кудрей, если бы их обрезать.

На центральном столбе шатра был подвешен щит, отполированный до блеска. Мирейн встретился в нем с отражением своего взгляда. Вадин, невидимый, беспомощный, мало-помалу проникал в мысли Мирейна, следуя за ними, как будто тот произносил их вслух. Спокойные мысли, немного насмешливые, как и наклон его головы, когда он разглядывал свое лицо. У людей с запада были гладкие овальные лица, худощавые тела и сильно вьющиеся волосы; кожа их была светлой, золотистой или — изредка — цвета слоновой кости, а волосы соломенно-светлыми. Из всего этого Мирейн унаследовал только вьющиеся волосы. Он был совершенно темным и несомненно янонцем: высокие скулы, нос с горбинкой, гордый рот с тонкими губами.

— Представь себе обратное, — сказал Мирейн вслух. — Западное лицо, северное тело. Сильное, способное противостоять Морандену с оружием в руках, без обмана или хитрости. — Он вздохнул. — А я все еще мальчик-подросток, которому только предстоит набраться силы и умения.

Он перевязал волосы обрывком веревки и обхватил руками колени. Вот в чем была вся суть: Моранден силен, искусен и неумолим в своей вражде; к тому же его поддерживает сильная магия. Что мешает его матери и ее богине наделить Морандена искусством, равным искусству Мирейна?

— Отец, — прошептал Мирейн. — Отец, мне страшно.

Когда он был еще маленьким, он иногда плакал, потому что руку его жгло очень уж сильно и потому что у него не было отца, до которого можно дотронуться, к которому можно прибежать, на груди которого можно выплакаться. У него была такая мать, о которой можно только мечтать, и князь Орсан, которого он звал приемным отцом, и княгиня; и Халенан, а потом и Элиан, брат и сестра по любви, если не по крови. Но вместо отца у него была только боль, и далекий огонь солнца, и обряды в храме.

Став постарше, он научился не плакать. Он пошел к своей матери и заявил:

— Может ли это быть правдой? Я знаю, как делаются дети: Хал мне рассказал. Как мой отец может быть духом огня?

— Он — бог, — ответила она. — А для бога нет ничего невозможного.

Мирейн упрямо поднял подбородок.

— Для этого нужен мужчина, мама. Он приходит к женщине, и…

Она рассмеялась и приложила палец к его губам, заставив его замолчать.

— Я знаю, как это делается. Но бог не похож на человека. Ему не надо приходить. Он может просто повелеть, и все исполнится.

Мирейн нахмурился.

— Это ужасно. Заставить тебя рожать меня в боли и страдании, без всякого удовольствия.

— О, — выдохнула она с радостью и восторгом. — О нет! Удовольствие было. Больше чем удовольствие. Экстаз. Он был везде, вокруг меня; а я была его любовью, его невестой, его избранницей. Я с первого момента знала, что ты появился во мне, и радость была так велика, что я зарыдала. О нет, Мирейн. Могла ли я желать жалких плотских удовольствий, когда познала бога?

— Но я не знаю его, — хмуро сказал он, сопротивляясь ее радости.

Мать взяла его на руки, хоть он и был уже большим парнем, семи лет от роду, и делал первые успехи в военных занятиях.

— Ты знаешь его. Только сегодня утром я видела его в тебе и тебя в нем, когда ты скакал на своем пони вдоль реки.

— Это был не бог. Это было… было… — Он не мог найти слов. — Я просто был счастлив, и все.

— Это был твой отец. Свет, радость и яркое, сильное присутствие. Разве ты не чувствовал, что весь мир любит тебя и ты отвечаешь ему тем же? Что с тобой есть кто-то, разделяющий твою радость, поднимающий тебя, когда ты спотыкаешься?

— Лучше бы у меня был кто-то, кого можно увидеть.

— У тебя есть я. Есть князь Орсан, и Хал, и…

— Они мне не нужны. Мне нужен отец.

Она рассмеялась. Она была наполнена смехом, эта жрица Хан-Гилена. Некоторые были недовольны ею, они считали, что невеста самого бога должна быть печальной и суровой; Санелин была созданием света. И он еще ребенком, к своему смятению, обнаружил, что не может оставаться хмурым рядом с ней. Смех уже начинал клокотать в нем. Как глупо требовать отца, когда он у него уже есть, лучше, чем у кого-либо другого. Отец, который всегда в нем и с ним. А когда ему действительно нужно было кого-то видеть, то у него был ни больше ни меньше как сам владыка Хан-Гилена, высокий мужчина с суровым лицом, веселыми глазами и волосами цвета солнечного огня.

Санелин умерла, от князя Хан-Гилена его отделяло много лиг. Но бог, когда Мирейн искал его, всегда был там, в глубине его собственной души: близость слишком сокровенная, чтобы иметь имя или лицо. И утешения в словах он тоже не давал. Все было гораздо глубже.

Но еще глубже пробрался страх.

— Отец, завтра я могу умереть. Я наверняка умру. Враг, с которым мне предстоит биться, слишком силен для меня.

Стоит ли бояться смерти? Ведь она — только переход, а после нее наступает несказанная радость.

— Но умереть сейчас, когда мое предназначение все еще не выполнено, знать, что своей смертью я оставляю королевство во власти слуг твоего Врага, можно ли это вынести?

А, так, значит, не смерти он боялся. Он боялся, что не сможет жить и сдерживать богиню. В нем жило ощущение собственной ценности.

— И кто породил его во мне?

Чтобы сделать его сильным, а не высокомерным.

— Но тогда все это не имеет значения. Если Моранден убьет меня, трон будет в безопасности. Его мать не будет управлять сыном с помощью своих магов и жрецов, заставляя весь Янон поклоняться богине.

А ведь может быть и по-другому. Возможно, Моранден, получив трон, сможет противостоять своей матери, а возможно, он окажется слишком слаб перед ней. Возможно также, и наиболее вероятно, что произойдет именно то, что предвидит Мирейн.

— «Возможно» — тревожное слово, когда его произносит бог.

Для своих целей бог может захотеть думать как человек. Он может пожелать оказать помощь там, где она необходима, если ее ищут на верных путях.

— Отец! Ты будешь со мной?

Бог всегда со своим сыном.

— Ты утешаешь меня, — произнес Мирейн с оттенком иронии.

Но не до конца.

— Конечно, нет. Я знаю, что эта битва значит для тебя. Еще один удар, направленный против твоей сестры. — Мирейн откинул назад свою густую гриву, вздрогнув от приступа страстного гнева. — Но почему? Почему? Ты бог. Она богиня. Ведите свою борьбу в своем мире. Дайте нам жить!

Ему показалось, что образ бога улыбнулся, и улыбка эта была полна грусти. Мысль его ясно облеклась в слова, произнесенные глубоким и мягким голосом, похожим и в то же время не похожим на его собственный: «Еще раз говорю тебе, еще раз прошу тебя запомнить: когда мы создавали твой мир, мы принесли клятву о перемирии. Война между нами разрушит все, что мы создали вместе. Чтобы не ставить все это под угрозу, Мы поклялись, что все наши битвы будем вести с помощью тех, кого мы сотворили». Губы Мирейна искривились.

— Отец, да ты жесток! Скажи об этом прямо. Скажи, что ты играешь с нами, как кошка играет со своей жертвой.

«Нет. Это не так».

— Если это не так, то как насчет твоей соперницы? Она мечтает об уничтожении. Почему бы ей не нарушить клятву и не завоевать все?

«Уничтожение нужно ей не больше, чем мне. Она разрушила бы то, что радует меня, и накрыла бы мир покрывалом ночи, которую она сотворила, и правила бы им единовластной королевой и единовластной богиней».

— А ты?

«Я установил бы равновесие. Разделил бы свет и тьму и указал каждому из них надлежащее место».

— И был бы единовластным королем и единовластным богом.

«Это сказал ты, а не я».

— Да, — горько произнес Мирейн. — Всегда я говорю это. Я люблю тебя и не могу сдержаться. Но, отец, я смертен и молод, и у меня нет твоей мудрости, чтобы всегда видеть то, что я должен.

«Победи в своей битве. Остальное придет, когда настанет время».

— Победи в своей битве, — повторил Мирейн. — Победи. — Он бросился ничком на постель. — О боги, мне страшно!

Лампа замигала; легкий холодный ветерок пронесся по шатру и улетел. Вадин обнаружил, что он стоит, склонившись над Мирейном, и не может унять дрожь. Ему трудно было объяснить, что же потрясло его так сильно: то ли ужас от того, что бог полыхал и горел в нем, то ли страх от того, что король, съежившись, дрожит на походной постели. Бог без лица и без живого голоса и король, похожий на испуганного мальчишку. Парадоксы. Вадин был простым человеком, воином, выросшим в горах. Он не был создан для этого.

Он прошел через смерть в свет жизни. Он был отмечен силой Мирейна, которая пришла от бога.

Вадин опустился на колено. Мирейн перестал дрожать и свернулся в клубок, став таким маленьким, что почти вызывал жалость. Вадин легонько коснулся его плеча.

— Убирайся, — произнес тот спокойно и холодно.

Вадин не двинулся с места. Мгновение растянулось, измеряемое медленным дыханием. Мирейн сжался еще больше.

Внезапно он распрямился как пружина, вскочил на ноги и опрокинул Вадина на спину.

— Убирайся, дьявол тебя побери. Убирайся!

Вадин глубоко вздохнул, восстанавливая дыхание и прогоняя боль.

— Почему? — ровным голосом спросил он.

Мирейн поднял его на ноги. Король не имел права быть таким сильным и таким опасным, как вспугнутый леопард, но Вадин не испытывал страха даже тогда, когда маленькие сильные руки встряхнули его, словно пучок соломы. Он весь подобрался и сжал зубы, ожидая, когда пройдет буря.

Мирейн разжал руки. Вадин пошатнулся и выпрямился.

— Почему я должен убираться? — спросил он опять. — Потому что я увидел, как ты один раз стал человеком?

— У меня что, нет права на одиночество?

Вадин глубоко вздохнул. Ребра его болели от падения и от жестокой хватки Мирейна. Он посмотрел в пылающее яростью лицо своего короля.

— Ты и в самом деле хочешь остаться один?

— Я… — такое случалось не часто, чтобы Мирейн не мог найти слов. — Ты проник в мои мысли.

— Разве?

А чья вина, что он смог это сделать?

Мирейн услышал все: и сказанное, и не сказанное.

— Ты не имел никакого права, — произнес он.

— Даже права друга?

Повисла звенящая тишина. Вадин сказал это не думая, направляемый угасающим блеском бога. Сначала Мирейн услышал только рев своего гнева. Когда гнев поутих, глаза его расширились; Вадин почувствовал, что с ним происходит то же самое. Сердце его забухало как молот. Кулаки сжались до боли.

Мирейн осторожно и мягко проговорил:

— Скажи это еще раз, Вадин. Скажи это сам, пусть мой отец не ведет тебя.

В горле у Вадина пересохло. Ему захотелось проклясть бога и все его безумие. Он сказал:

— Друг. Друг, разрази меня гром, и если ты хотя бы наполовину маг, которым себя называешь, то ты должен знать, что я давным-давно проиграл свое пари. А разве у друга нет права быть там, где он нужен? Особенно, — добавил он мрачно, — если бог понудил его сделать это.

— Мне никто не нужен.

Высокомерные и глупые слова, да к тому же совершеннейшая ложь. Вадин не удостоил их вниманием.

— Друг, — сказал он и добавил немного смущенно: — Брат. Я не стал думать о тебе хуже оттого, что ты испытал страх. Только дураки, младенцы и, может быть, боги не знают страха.

— Боги… боги могут испытывать страх. — Мирейн опять потерял самообладание, в нем взыграла гордость, ставшая его оружием. — Ты думаешь, что способен мне чем-нибудь помочь? Ты, который даже не умеет написать буквы своего имени?

Вадин расхохотался. Даже погруженный в пучину ужаса, Мирейн был достоин всяческого уважения, потому что страх его был мужественным страхом сильного мужчины и мага. Но чтобы он, такой мудрый, поносил Вадина за то, чем гордится каждый лорд Янона…

— Мой господин, я что, все понял не так? Ты собираешься сражаться стилом и табличками? Верно, что я не умею написать и слова, но я могу заточить твое стило; может, мне его еще и оперить и показать, как сделать из него дротик?

Мирейн вздернул подбородок. Несмотря на свое бесшабашное настроение, Вадин на миг похолодел и засомневался, не зашел ли он слишком далеко.

— Ты смеешься надо мной, — произнес король, снова становясь холодным и спокойным.

— Послушай меня, — вскричал Вадин в порыве чувства. — Завтра ты должен выйти на бой и сражаться в полном одиночестве, и никто не питает особых надежд на то, что ты победишь. Возможно, ты погибнешь. И ты так напуган, что ничего не видишь, но все равно пойдешь на этот бой, потому что ты должен. Потому что у тебя нет выбора. Ты предпочтешь, чтобы тебя сожрали демоны, чем покажешь, что готов наложить в штаны.

— Не готов, — рявкнул Мирейн. — Уже наложил.

Вадин на миг затаил дыхание. Он и сам не поверил, что отважился улыбнуться.

— Ну конечно, ты хотел остаться один на один со своим позором. Ты не мог позволить, чтобы весь мир узнал, что ты — человек, а не герой из легенды. — Вадин ударил рукой об руку. — Идиот! Интересно, как ты будешь себя чувствовать к утру, если проведешь всю ночь в раздумьях, трясясь от страха и ненавидя себя за свой страх? Ты что, хочешь проиграть эту схватку?

— Вадин, — проговорил Мирейн с подчеркнутым терпением. — Вадин, мой невольный брат, я, как и любой другой, знаю, каковы мои возможности в схватке с великим бойцом Янона. Я также знаю, какова моя мера раздумий, а для того, чтобы отдохнуть, у меня есть мое искусство. Если, — едко добавил он, — ты мне дашь им воспользоваться.

— Ты опять играешь с истиной. — Вадин уклонился от шутливого удара и схватил Мирейна. Король напрягся, но не сопротивлялся. — Моя душа принадлежит тебе, Мирейн. Она твоя, и ты можешь делать с ней, что тебе угодно. Даже выбросить, если тебе так захочется.

— Это будет страшной потерей. — Находясь в кольце рук Вадина, Мирейн вынужден был задрать голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Король не улыбнулся, и выражение его лица не смягчилось, но глаза стали яснее и увереннее. — Ты назвал меня по имени.

— Сожалею, мой господин.

— Разумеется, ты сожалеешь, — передразнил его Мирейн. Тонкая линия появилась у него меж бровей, составляя контраст с едва заметно искривленными губами. — Ты больше не будешь называть меня «мой господин», когда мы наедине. Довольно того, что мне приходится выносить это от всех остальных.

— Надо было подумать о таких вещах до того, как ты родился королевским наследником.

— Хорошая мысль, но запоздалая. — Мирейн наконец улыбнулся, хотя и почти незаметно. — Я думаю, ты мне полезен. Как сильная доза слабительного.

— О боги! Неужели я так кошмарен?

— Даже хуже. — Но настроение Мирейна уже переменилось, черное безумство перерождалось в нем во что-то светлое. — Горькое, но, я бы сказал, бодрящее лекарство. Ты будешь завтра моим свидетелем?

— Это политика? Князь Мехтар…

— К дьяволу князя Мехтара, — произнес Мирейн подозрительно мягким голосом и крепко взял Вадина за руки так, что тот не мог вырваться. — Если я останусь жив, то у меня хватит сил разобраться с ним. Если я умру, то это уже будет безразлично. И, — добавил он, — я бы предпочел иметь тебя перед глазами, чем чтобы ты подкрадывался сзади.

Уши Вадина запылали.

— Я бы никогда…

— Ну а теперь кто лжет? — Мирейн отпустил руки Вадина, придвинулся ближе и неожиданно заключил оруженосца в крепкие объятия. — Брат, я смиряюсь, я признаю это. Ты нужен мне. Ты будешь моим свидетелем завтра?

«Да», — подумал Вадин, зная, что Мирейн услышит. Немного смущенный, он тоже сомкнул объятия и, сам не зная почему, вдруг подумал о Лиди. Она была его женщиной. Мирейн был его, его…

— Братом, — сказал Мирейн и, улыбаясь, отодвинулся от него. — Сделать, чтобы она оказалась здесь?

Вадин не сомневался, что Мирейн мог это сделать. Но он поднял руку в знак отказа.

— Спасибо, не надо. Нет необходимости прибегать к магии. Я вполне способен на небольшое самопожертвование.

Мирейн слегка пожал плечами, как бы не соглашаясь, но отпустил Вадина.

— Спокойной ночи, брат, — пожелал он.

— Спокойной ночи, — ответил Вадин. — Брат.

Имин сидела на земле возле шатра Мирейна — серая тень на краю освещенного пламенем костра круга. Но Вадин, выйдя под открытое небо, увидел ее так же легко, как и она его. Глаза их встретились. «Его глаза, — подумала Имин, перестали быть глазами мальчика, да и на глаза воина они теперь совсем не похожи». Ей пришлось напрячь всю свою волю, чтобы выдержать их взгляд.

Он слегка кивнул головой в знак понимания и ободрения и неожиданно улыбнулся, сверкнув белыми зубами. Имин поднялась. Ее сердце, это глупое существо, сильно стучало. Когда она оглянулась назад, оруженосец уже занял ее место и ее пост.

Мирейн лежал на кровати, заложив руки за голову, и глядел на лампу. Она сбросила платье и легла рядом с ним, обняв его и положив голову на его грудь, как на подушку. Он опустил руки, чтобы обнять ее, поцеловал гладкий пробор в ее волосах. Его пульс участился, но он еще не был готов. Имин лежала тихо, ничего не говоря, не думая ни о чем, кроме покоя.

Голос его прозвучал мягко, низко и все же очень молодо.

— Любимая, знаешь ли ты, как тревожит твоя красота?

— Тревожит, мой дорогой господин?

— Очень. Я совершеннейший трус, моя госпожа. Все пугает меня.

— Даже битва?

— Больше всего. У меня нет никакого мужества, кроме показного. Инстинкт, слепой и абсолютно неразумный, который неотвратимо влечет меня к тому, чего я боюсь больше всего.

— Я думаю, — сказала Имин, — что это и есть настоящее мужество. Знать, какой ужас тебя ожидает, бояться его и тем не менее сразиться с ним без дрожи в руках.

— Тогда мужество — просто изнанка трусости?

— Конечно. — Имин подняла голову, чтобы посмотреть ему в лицо. — Я бы не назвала тебя трусом, Мирейн Ан-Ш'Эндор.

— Но я трус! — Он прикусил губу. — Я трус, — повторил он. — А еще я безумец, дурак и так далее. Я слишком хорошо это знаю. И хочу забыть это. На время. Пока мне не придется вспомнить.

— В Яноне, — начала Имин, — в старые времена, до того, как наши люди стали следовать обычаям Запада и изнеженного Юга, когда король хранил бодрствование накануне битвы, был такой ритуал. Он давал силы королю, а через него и всему королевству; часто он приносил победу.

Мирейн сидел неподвижно, широко открыв глаза, отражающие свет лампы и лицо Имин.

Она продолжала спокойным, ровным голосом:

— После захода солнца, пока воины стояли в ночном дозоре, король оставался в своем шатре, совсем один или с одним-двумя людьми, близкими ему, как братья. Там он вел тайную битву со своими страхами, битву за себя, за своих людей. Но никогда не считалось мудрым вести эту битву слишком долго. Должен был прийти кто-то, кто не только помог бы ему бороться, но и заставил бы его забыться. Это всегда была женщина, не девушка или мать семейства, а та, которая своими обетами и по своей воле избрала для себя долю не просто давать плотскую любовь, а быть чем-то гораздо большим. Святая. Сила короля.

— И его певица?

— И это тоже. Иногда.

— Тогда, кажется, я сделал мудрый выбор в ночь своего восшествия на королевский трон. Выбрал именно ту единственную из всех, кого я мог пожелать. — Голос Мирейна стал жестче. — Но сегодня нет необходимости выдумывать титулы и ритуалы. Просто скажи. Скажи прямо. Ты считаешь, мне нужна женщина?

— Разве нет? — спокойно спросила она, хотя и знала, что это сводит его с ума.

Взбешенный, он захотел причинить ей боль.

— Почему ты думаешь, что именно ты мне нужна? Может быть, на этот раз я изберу кого-нибудь, более подходящего мне по росту. Кого-нибудь, кто возрастом не годится мне в матери.

Она рассмеялась своим неповторимым журчащим смехом, в котором Мирейн не услышал боли.

— Возможно, это мудро; возможно также, что время для этого настало. Но я уже здесь и притом довольно нежна. А ты слишком разборчив, чтобы спать с обычной лагерной шлюхой.

Он поперхнулся от ярости.

— Как ты смеешь!

Он почти взвизгнул, и это было так позорно, что весь его гнев улетучился. Смех заполнил образовавшуюся тишину, смех безудержный, заразительный, который снял все напряжение и бросил его, задыхающегося, в ее объятия.

Имин перестала смеяться одновременно с ним, но улыбка задержалась на ее губах. В глазах плясали смешинки.

— Такой ритуал на самом деле был, — сказала она.

— И мне на самом деле, кажется, нужна… Дьявол тебя побери, Имин! — Он весь горел под ее руками. Внезапно он оторвался от нее и вскочил на ноги. — Почему ты возвращаешься ко мне? Что ты от этого получаешь? Ты делаешь это потому, что это твоя работа, твоя обязанность? Или… ты…

— В тебе есть красота. Она не такая, как у других, она сильнее, необычнее. Она поет в крови. У тебя есть сила, которая, созрев, превратит тебя в великолепного мужчину. В тебе есть что-то неуловимое, королевское. И, сказала она, беря обе его руки и прикладывая их в своему сердцу, — в тебе есть то, за что я тебя люблю.

Мирейн наклонил голову и посмотрел на нее. Лицо его мгновенно сделалось холодным и неподвижным.

— Я не буду твоей любовью на всю жизнь, — сказала она. — И не прошу об этом. Но то, что я могу дать тебе, то, что я всегда давала тебе, в эту особенную ночь я тебе даю. Он почти зарыдал.

Он почти засмеялся. Ей удалось то, чего она хотела: король забыл о своем черном страхе. И пусть для нее он был заботой, настолько же сладкой, насколько и болезненной. Лицо ее оставалось безмятежным, улыбка — неомраченной, мысли — ясными и спокойными. Она не думала о том, что понимали они оба: что, может быть, им никогда больше не придется лежать в одной постели.

Но Мирейн был слишком великим магом и истинно Солнцерожденным. Он не увидел, но почувствовал. Имин отпустила его руки, и он погладил ее по щеке.

— Я не принесу тебе печали, — очень нежно сказал он.

— Тогда дай мне радость.

И она расцвела в нем. Даже не имея его волшебной силы, Имин почувствовала это. Она обняла его и притянула к себе.

24

К заходу солнца тень над лагерем противника как будто растаяла. В полной темноте часовые на вершине холма могли различить противоположный лагерь, который почти ничем не отличался от их собственного, с тем же равномерным расположением сторожевых костров.

Пространство между лагерями, где водный поток что-то нашептывал на бегу, было слишком черно даже для тех, кто хорошо видел ночью. Алидан, совершенно обнаженная, ползла вниз по склону с осторожностью охотника; волосы ее были заплетены и уложены вокруг головы, кинжал привязан к бедру, его рукоятка и ножны обернуты черной тканью, чтобы скрыть блеск металла. Мимо часовых Мирейна она проскользнула неслышно, как ветер в траве.

У края воды Алидан помедлила. Бросила короткий взгляд назад. Шатер Мирейна затерялся среди других. Сам Мирейн крепко спал, согретый руками певицы, его оруженосец из Гейтана охранял покой короля снаружи. Она улыбнулась, подумав о них, и слегка вздохнула. Хорошо бы попрощаться по крайней мере с королем; но он запретил бы ей, а она должна была совершить это.

Илиен журчала прямо перед ней. Впереди лежал лагерь врага. Алидан по-прежнему ничего не видела в темноте и не слышала никакого движения, только мерные шаги часовых. Они легко двигались в доспехах, поблескивавших в свете костров. Некоторые были облачены в доспехи Окраин, другие — в доспехи рыцарей западного Янона. У одного воина, который вышагивал по берегу Илиен, на плаще был герб лорда Кассина.

Алидан затаила дыхание и вошла в воду, обжегшую ее обнаженное тело. Она сжала зубы и устремилась вперед, соизмеряя свои движения с равномерным шумом воды, перекатывающейся через камни. Не раз она застывала, съежившись под водой, но ни один взгляд не упал на нее.

Наконец Алидан выбралась на западный берег. Часовые рассеянно проходили мимо нее. Похоже, они несли караул по обязанности и не боялись нападения.

Алидан собралась и бесшумно, но стремительно взлетела вверх по склону. Часовой остановился, вглядываясь в темноту, она тоже застыла на месте, но часовой проследовал мимо.

Перед ней мерцали огоньки костров. Сторожевые посты остались позади. Алидан двигалась уже не так осторожно, однако, направляясь к шатру, который стоял в центре лагеря, она предпочитала держаться тени. Перед шатром развевалось знамя Морандена: голова волка, увенчанная короной.

Внутри шатра горела лампа. Ее свет отражался в глазах двоих людей, неотрывно смотрящих друг на друга. Моранден стоял так, будто какая-то невидимая рука принуждала его. Мать принца восседала на резном кресле, одетая со своей обычной простотой, которая блекла рядом с великолепием принца. Но лицо ее было спокойным и свежим, его же — утомленным до предела, как после изнурительной и безнадежной борьбы.

— Я даю тебе возможность поиграть, сын, — говорила она. — Я позволяю твоим людям называть тебя королем, в то время как меня они избегают или называют ведьмой, если не хуже. Я дам тебе доиграть эту игру в королей и воинов с молодым выскочкой. Но я не оставлю ему ни малейшей надежды на победу.

— Как он может победить? Я в два раза больше него. Я успею разорвать его на части, пока он будет только подходить ко мне.

— Сын Солнца глуп, но не совершенно безумен. Он находит какое-то преимущество в том виде поединка, который избрал. Очень может быть, что это преимущество — в колдовстве.

— Я прослежу за тем, чтобы он поклялся не использовать магию, — возразил Моранден, — а ты можешь проследить за тем, чтобы он сдержал свою клятву. Но не больше. Никаких ядов и заклинаний. Я убью его в честном поединке.

— Нет, — сказала Одия твердо. — Ты узнаешь, когда я…

Моранден наклонился к ней. И так мрачно было его лицо, что даже Одия на мгновение почувствовала опасность. Он заговорил отчетливо и медленно, и в словах его звучала затаенная сила:

— Женщина, хватит. Ты думала, что нагнала достаточно тумана в мои глаза, но я знаю, что делала эта армия с моей страной. Моей страной, женщина. Она опустошала ее. Разрушала, осуществляя твою месть врагу, уже мертвому врагу, который не сделал тебе ничего, кроме того что низверг гадюку-отца и вознес тебя самое так высоко, как только можно было поднять предательское отродье. И он любил тебя, по-своему, но любил. Это и был его непростительный грех. Он никогда не снисходил до того, чтобы ненавидеть тебя.

Одия ударила его. Ее длинные ногти оставили борозды на его щеках над бородой, но он даже не поднял руки, не прикоснулся к ним, хотя из одной царапины засочилась кровь. Казалось, она вытекает не из новой ранки, а из старого шрама под глазом — воспоминания о еще одной битве все в той же бесконечной войне.

— Да, — произнес Моранден, — когда слова не убеждают, ты бьешь. А правда сводит тебя с ума.

— Правда? — рассмеялась она. — Что ты знаешь о правде, ты, чье право на трон — чистая ложь? Ты никогда не был сыном короля, Моранден.

Он отпрянул. Желчь заклокотала в его горле, прорываясь в словах.

— Это гнусная клевета. Он был моим отцом. Он признал меня.

Одия улыбнулась, уверенная, что победа теперь за ней.

— Это была сделка. Я согласилась отдаться ему, если он назовет своим именем моего ребенка. Он был слаб, а я — красива. Он сделал все так, как я приказала ему.

— Ложь, — проскрежетал Моранден. — Или, если это правда… — Зубы его обнажились в зловещей улыбке. — Ты ошиблась, шлюха. По твоему свидетельству, у меня нет законного права на трон Я нона. Я откажусь от него. Я пойду прямо сейчас, прекращу эту пародию на войну и найду свою удачу где-нибудь далеко отсюда. Я больше не буду твоей марионеткой.

Он оказался сильнее, чем она думала, и благоразумнее. Одия сказала ему об этом и добавила:

— Это только доказывает твое происхождение. Здравость ума не характерна для королевской линии Янона.

— Но и страсть к убийствам тоже, страсть, которая, по несчастью, досталась мне. Мой отец должен был задушить тебя, как только увидел.

— Он тебе не отец.

— Он был единственным отцом, которого ты мне позволила иметь! — Моранден встал, собираясь с мужеством. — Я буду сражаться в этом поединке сам и по-своему. Честно. Если ты сделаешь хоть малейшее движение в сторону моего противника, я убью тебя своими собственными руками. — Его голос стегнул ее с неожиданной мощью. — А теперь убирайся!

Одия поднялась, но уходить не спешила.

— Когда он возьмет тебя за горло, припомни то, что ты сказал мне.

— Когда я повергну его и поставлю на него свою ногу, остерегайся, мать моя, чтобы я не бросил тебя его псам. Как и королевство, на которое, по твоим словам, у меня нет никакого права.

— У тебя есть право признанного королем сына. — Одия опустила вуаль, скрыв под ней свои сверкающие глаза. — Я буду править Яноном с тобой или наперекор тебе. Возможно, пришло время, чтобы этой страной правила королева.

— Я все равно нужен тебе, чтобы избавиться от нынешнего короля.

— Нет, — сказала она, — ты мне совершенно не нужен. Но я тоже имею слабости. Я терплю тебя только потому, что ты мое чадо, плоть от моей плоти. Потому, — произнесла она с такой силой, что он не мог не поверить ей, — потому, что я люблю тебя.

Алидан, тяжело дыша, скорчилась в тени на расстоянии ладони от стенки шатра. Однако голова ее шла кругом не только от прерывистого дыхания и даже не от того ужаса, который был вызван подслушанным разговором. Алидан уже перестала думать о мести. Теперь то, что она задумала, стало простой необходимостью. Но кого из них? Предатель принц погубит тело Мирейна. Колдунья поразит его душу. А у Алидан нет времени, чтобы сокрушить их обоих. Кого же?

Перед ее мысленным взором предстала гибель ее сына. И она увидела лицо Морандена в тот момент, когда Шиан был убит, застывшее, пораженное случившимся. Сквозь шум в ушах она услышала его слова: «Как мы дошли до убийства детей? Стражники! Схватите его!»

Король поступил так, как и должен был поступить. Даже если он сам — убийца детей, а воды Илиен стали длинной унылой дорогой смерти.

И он восстал против этих убийств.

Но он убьет Мирейна.

Но женщина украдет волю короля, околдует его душу.

Если сможет.

Если Моранден сможет…

Алидан поползла через темноту, одной рукой сжимая рукоятку длинного тонкого кинжала, который она приготовила для сердца Морандена. Чтобы спасти Мирейна, чтобы спасти его грядущую империю.

Блеснул луч света. Алидан отпрянула в тень. У входа в шатер стояла высокая темная фигура. Свет, исходящий изнутри, зажегся огнем на серебре у нее на шее.

Разум Алидан затуманился. Предательство на предательстве. Измена на измене. Ненависть…

Полог опустился. Имин стояла в шатре, глядя на мать и сына. Они были поражены, она — спокойна, как будто ей нечего было бояться.

— Приветствую вас, — проговорила она.

Моранден и Одия не ответили. Возможно, они были не в силах говорить. Имин улыбнулась и села на диванную подушку, аккуратно расправив складки своего платья и сложив руки на коленях.

Моранден взорвал тишину:

— Как ты сюда попала? Что тебе от нас нужно?

— Я просто пришла, — ответила Имин. — Возможно, пропела словечко или два. Я хочу поговорить с тобой.

— Зачем? Он что, не может тебя удовлетворить?

Она улыбнулась своим воспоминаниям.

— Он настоящий король во всех отношениях.

— И ты вовсю пользуешься этим.

— Я более чем довольна. — Певица посмотрела на Морандена. — Ты неважно выглядишь, мой господин.

— Война тяжело достается мужчине.

— Конечно, — согласилась она. — А восстание жестоко, не правда ли? Приходится уничтожать многое из того, что хотелось бы сохранить.

От этого удара Моранден застыл. Глаза его мотнулись к матери с ненавистью и мольбой. Та молча наблюдала. Удивление сменилось на ее лице выражением, которое не так просто было определить. Но вряд ли это был испуг или тревога. Скорее она с трудом сдерживала улыбку, спокойная, высокомерная, уверенная, что мир принадлежит ей и она может делать с ним все что хочет. Имин встретилась с Одией взглядом.

— Ты знаешь, что, если твой сын проиграет, надежды у тебя нет.

— Мой сын не проиграет.

— Ему предстоит встретиться не с ребенком, а с сыном бога. Он намного сильнее, чем кажется, он король, предназначенный судьбой.

— Мой сын будет королем Янона.

— Возможно, — сказала Имин и снова повернулась к Морандену. — Вполне возможно. Ты думаешь, Мирейн задержится здесь надолго? Это только начало его пути. Когда он пойдет, чтобы получить все свое наследство, Янону понадобится повелитель. Ну а кто может быть лучше на этом месте, чем его родственник?

— Его дорогой родственник. — Моранден обнажил зубы. — Я, конечно, не мудрец и не потомок бога, но я и не совершенный идиот. Я знаю, какую любовь я могу встретить в Мирейне, в незаконнорожденном сыне жрицы. Он скорее убьет меня, чем допустит до трона.

— Неужели? Конечно, ты начал с большой ошибки, но Мирейн изменился с тех пор, как начал править королевством. Он простит тебя, если ты предоставишь ему такую возможность. Он даст тебе все, о чем ты когда-либо мечтал.

Лицо Морандена внезапно исказилось, и он указал на свою мать.

— Даже ее голову на шесте?

— Даже это, — подтвердила Имин.

Одия мелодично засмеялась.

— Да это получше, чем цирковая труппа! Певица, ты совсем потеряла разум? Или это просто безумие от отчаяния? У твоего любовника нет надежды победить, и ты знаешь это так же хорошо, как и мы. И тебе не купить его жизнь пустыми обещаниями.

— Это не пустые обещания, — возразила Имин.

Одия только улыбнулась.

Имин встала. Она высоко подняла голову, голос ее проник в сердце Морандена.

— Ты не глуп, мой господин, ты — не игрушка для женщины. И все же твоя мать правит тобой. Без тебя она — ничто. Ты без нее — мужчина, обладающий силой и мудростью. Стряхни свои оковы. Взгляни в лицо правде. Знай, что ты сможешь стать королем, надо только проявить немного терпения.

Моранден пришел в замешательство. Она искушала его. Она соблазняла его грядущим величием. Свобода, радость и трон. И никакой Одии, превращающей его жизнь в ничто.

Крупная дрожь сотрясала его тело, руки обхватили голову. Он тяжело дышал.

— Нет. — Пальцы Морандена царапали кожу. Он с усилием оторвал их. Боль была слабее, чем от царапин, оставленных рукой матери, и от холодного огня ее взгляда. — Нет. Слишком поздно. Слишком поздно стало уже в тот день, когда мой отец назвал Санелин Амалин своей наследницей. Это только последнее движение в затянувшемся танце. Я должен закончить его. Я буду королем.

— Мой господин… — начала Имин.

— Сударыня, — прервала ее Одия, — король сказал свое слово.

— Он подписал свой смертный приговор.

Но сила Имин растаяла и превратилась в обычное неповиновение. Она оказалась в ловушке, спиной чувствуя, что стражники снаружи готовы схватить ее. Моранден мог бы позволить ей уйти, но Одия никогда не отдаст столь дорогую пленницу. Имин глубоко вздохнула и вложила в свой голос всю магию, какой обладала.

— Не трудись, — рассмеялась Одия.

Она произнесла Слово. Имин онемела и утратила волю к сопротивлению. Одия взяла ее за расслабленную руку.

— Идем, дитя.

Имин не могла говорить, не могла сопротивляться, но она могла улыбаться. Это была непокорная, бесстрашная улыбка, хотя Имин и видела в глазах Одии свою смерть. Они встретились как равные. Она заставила их снизойти до нее. Улыбка Имин становилась все более уверенной и спокойной.

* * *

Алидан сжалась в комок. Ужас, затмивший ее разум, теперь сделал все предельно ясным. Она знала, что будет делать и что должна сделать. Одия и ее пленница вышли из шатра. В тот момент, когда тьма ослепила их после яркого света, Алидан прыгнула вперед.

Демоны и змеи, тело, слишком изворотливое, чтобы быть человеческим, блеск смертельно опасных глаз. Нож пронзил плоть, скользнул по кости и отскочил. Прямо над ухом у Алидан раздался резкий вздох. Железные пальцы выдернули кинжал из ее руки и сомкнулись на ее горле. Слишком много пальцев, слишком много рук. Яркий свет ослепил Алидан.

— О боги! — вскрикнул кто-то. — Женщина!

— Эй, кто-нибудь! Королева ранена. Быстрее, приведите лекаря.

— Довольно! — раздался голос, который Алидан так хорошо теперь знала, слишком сильный для серьезно раненной женщины. — Она только поцарапала меня. Расступитесь, дайте мне посмотреть на нее.

Круг теней распался, но Алидан чувствовала на себе их пристальные взгляды. Она подумала, что надо бы прикрыть наготу, и чуть не засмеялась сквозь слезы. Ее попытка не удалась. Она погубила себя напрасно, даже не из-за обычной мести. Они погибнут вместе — она и онемевшая, неподвижная певица.

Новая тень склонилась над ней: ощущение величественной красоты, аура сильнейшего страха, острый запах крови.

— Богиня, — прошептала Алидан. — Посланница богини.

— Кто ты? — прогремело в ее сознании.

— Женщина, — улыбнулась Алидан. — Просто женщина.

— Кто? — настаивала некоронованная королева. — Кто ты?

— Та, что погибла.

Улыбка Алидан погасла. Колдунья наклонилась ниже, глаза ее были готовы рассечь душу Алидан. Богиня обитала в их глубокой тьме.

«Но, — запротестовало сознание Алидан, — она не… она не совсем…»

Бесполезно; колдунья не сможет узнать больше, чем уже знает: кто, почему и как. На черном платье Одии проступила яркая кровь, на лице появилась боль, в глазах — гнев. Великий гнев, потому что с потерей крови она потеряла силу, а с силой — способность использовать магию. И все же ее власти было достаточно, чтобы покончить с этой хрупкой сумасшедшей женщиной; а это обещало Алидан пытки.

Ужас проник во все уголки ее мозга. Безумство свернулось в центре. Между ужасом и безумием горели глаза Имин. В них полыхали слова: «Беги. Беги скорее». Мудрая глупышка. Ни одной из них не было спасения.

Певица споткнулась, пошатнулась и упала на Одию, ударив ее по раненому боку. Женщина закружилась, ослепнув от боли. Глаза Имин, ноги Алидан — все перемешалось. Выбор был сделан. Алидан бросилась в ночь.

Когда звезды стали приближаться к полуночи, Вадин проскользнул в шатер Мирейна. Имин ушла. Мирейн лежал один, раскинувшись как ребенок, и улыбался во сне. В каком-то неосознанном порыве Вадин лег рядом. Мирейн, теплый и удовлетворенный, пристроился поудобнее к телу Вадина, еще глубже проваливаясь в сон. Но Вадин бодрствовал всю ночь, охраняя сон короля.

Мирейн проснулся сразу. Только что он глубоко спал, а в следующий момент уже встретился взглядом с Вадином и улыбнулся. Это было так неожиданно, что Вадин замер там, где лежал. Король выглядел веселым и почти счастливым. Обычного утреннего плохого настроения как не бывало. Сегодняшний день, говорили его глаза, может стать его смертным днем, а может стать первым днем победы в его королевской жизни. Каким бы ни был конец, теперь, когда этот день наступил, Мирейн приветствовал его.

Хотя рассвет еще только занимался, почти весь лагерь был на ногах. Как и Вадин, многие провели бессонную ночь. Воины, оруженосцы, лорды и капитаны ходили с хмурыми лицами и запавшими глазами, как будто не Мирейн, а они должны были умереть к вечеру.

Он же был спокоен и весел. С аппетитом поел, улыбался, шутил, заставляя всех смеяться. Но как только он отворачивался, смех затихал.

Нуран и Кав принялись за него: искупали, побрили, заплели и уложили его волосы вокруг головы. Пока они были заняты этим, кто-то просвистел за дверью. Вадин выглянул и встретился глазами с Аджаном. Лицо капитана было как будто высечено из камня. Торопливо, но без суеты Вадин вышел из шатра и окунулся в холодный рассвет.

— Что…

Он замолчал. Аджан поддерживал под руки шатавшуюся, завернутую в плащ женщину.

— Алидан!

Вадин чуть не сорвался на крик. Под накидкой на ней ничего не было, растрепанные волосы покрыты грязью и кровью. Но хуже всего были ее глаза, спокойные, трезвые, потерявшие всякую надежду.

Вадин постарался быть осторожным.

— Что случилось, Алидан?

— Я оставила свою отметину на ведьме с запада, — ответила та тихо и ровно. — У нее нет больше силы, чтобы предать моего короля.

Беспокойство Вадина усилилось. Он не мог даже сделать вид, что не понимает ее. Для этого он слишком продвинулся в магии. Он понимал то, что она говорила, он начинал подозревать и то, о чем она не сказала. Она радовалась тому, что сотворила; возможно, в этом была единственная надежда на спасение Мирейна. Но радость ее обернулась черной тьмой.

Аджан сказал коротко и жестко:

— Они схватили певицу. Если ей повезет, они убьют ее быстро.

Ноги сами привели Вадина к потухшему костру. Он остановился около него. В этом сером пепле не осталось никакой жизни.

Аджан и Алидан стояли у него за спиной и вызывали теплое и болезненное чувство. Вадина чуть не вырвало. Но усилием воли он сдержался.

— Почему? — потребовал он ответа от Алидан. — Почему ты сделала это?

Женщина закрыла глаза. Было еще слишком темно, чтобы разглядеть се лицо; фигура в неясном свете казалась застывшей, голос был ровен.

— Мы были не вместе. Я собиралась избавить нас от этого бунтаря. Но вместо этого ранила его мать. Певица хотела уговорить его сдаться. Одия победила ее. Имин просто сошла с ума, — сказала Алидан, которая сама из мести, обнаженная, прокралась во вражеский лагерь и пролила кровь ведьмы. — Она верила в свои силы певицы и в несколько ночей любви, которые подарила когда-то Морандену. Он был отцом ее дочери. Ты знал об этом? Моранден не знал. И теперь никогда не узнает.

— Проклятие, — прошептал Вадин. — Из всех людей Янона ей лучше других должно было быть известно, как это подействует на Мирейна. Она знала!

— Если бы ей удалось… — начала Алидан.

— Если бы ей удалось, она навсегда опозорила бы Мирейна, доказав, что даже у его любовницы не было надежды на его победу.

— Это предотвратило бы кровопролитие и дало бы ему могущественного союзника.

Вадин встряхнул гудевшей головой. Женская логика. К дьяволу честь, к дьяволу достоинство, к дьяволу мужество! Ничто не имело значения, кроме победы. Он поднял кулаки. Алидан не уклонилась.

— Это была жертва, — сказала она. — Теперь женщина из Умиджана должна умереть. Теперь старый король будет отомщен. Ты говоришь о позоре. Но как ты назовешь глупость моего господина, который позволяет этой убийце разгуливать на свободе?

— Она не только свободна. Она может и править нами. — Вадин сжал руки за спиной, чтобы не ударить эту сумасшедшую. — Спрячься где-нибудь и не показывайся никому на глаза. Я постараюсь скрывать это от Мирейна, пока будет возможно. — Вадин громко застонал. — О боги! Она ведь должна была быть одним из его судей! Аджан, можем ли мы вызволить ее из лагеря противника до восхода солнца?

— Нет. — Аджан был спокойнее Вадина, но выглядело это гораздо страшнее. Вокруг лагеря сплошная стена часовых. Они упустили одну женщину, но удержат другую. Она — их лучшее оружие, и они прекрасно это знают.

— Оно может обернуться против них. — Летописец Обри стоял за плечом Вадина, как будто он постоянно был там, не более чем всегда смущенный ростом и характером янонца. — Могу я высказать одну мысль?

Вадин зарычал на него. Обри принял это за утвердительный ответ и продолжал:

— Король подготовил свой разум, верно? Он весь сосредоточен на предстоящей битве. Пусть так и остается. Я пойду в мантии судьи, если кто-нибудь укоротит ее вдвое. — Зубы его сверкнули в улыбке. — В конце концов, мне надо увидеть схватку, чтобы написать о ней. Певица занемогла. Бедная женщина, она так сильно любит его. Она сломлена, но ее подруга поможет ей, и они не ослабят мужество короля своими слезами.

— Мирейн никогда в это не поверит, — сказал Вадин. — Если бы речь шла о другой женщине… Но в Имин есть королевская кровь, сердце ее твердо как сталь.

— Однако, — настаивал Обри, — король родился на юге, где и мужчины и женщины мягче. Пока его голову занимает поединок, он не будет задавать много вопросов, а я сделаю так, чтобы он не задал ни одного. — Вадин не уступал, и Обри продолжал уговоры: — Доверься мне, молодой господин. Я дурачил принцев, когда твой отец был еще в пеленках.

— Вот дьявол! — покорился Вадин.

Обри усмехнулся, отвесил ему насмешливый поклон и растворился в ночи. За собой он оставил искорку веселья и образ младенца, запеленатого с ног до головы, словно жертва паука. Вадин вздрогнул.

— Иди же, — рявкнул он на Алидан. — Исчезни. А ты, капитан, держись подальше от короля, если сможешь. И молитесь, чтобы это нам удалось, иначе нам всем конец.

Они повиновались, чему Вадин слегка удивился. Он приостановился на мгновение, успокаивая себя, и вернулся к Мирейну.

Тот, кажется, даже и не заметил отсутствия Вадина. Оруженосцы расправляли последние складки на его алой мантии. Как только они закончили, он повернулся со своей неповторимой грацией и немного помедлил. Его доспехи и оружие лежали на своих местах, вычищенные и блестящие. Он провел пальцем по краю щита, немножко поиграл алым плюмажем на шлеме.

Внезапно он обернулся. Все смотрели на него. Мирейн поднял выше голову и улыбнулся им, сияющий и сильный. Они расступились, чтобы дать ему пройти.

На самом восточном холме лагеря за ночь поднялся алтарь — обтесанный камень, обложенный землей и зеленым дерном. На нем горел священный огонь, охраняемый жрецами армии, воинами Аварьяна, облаченными в солнечно-золотые накидки. Еще до прихода Мирейна они начали исполнять древний Обряд Битвы. Ритмы его переплетались со стуком сердца: кровь и металл, земля и огонь, пронизанные звуками барабанов и высоким, леденящим кровь свистом флейт. Жрецы поставили Мирейна возле алтаря, помазали его землей и кровью, оградили металлом, закаленным на божьем огне.

Стоя во время обряда там, на возвышении, и стараясь вплести свой разум в разум Мирейна, Вадин глазами другого человека взглянул через покрытые утренней дымкой холмы. Огни вражеского лагеря мерцали, бледнея по мере того как приближался Аварьян, но в центре его, рядом с огромным красным шатром, бушующее пламя взвивалось почти до небес. Вокруг него сгрудились люди. Ближе всех к огню, окруженная людьми в капюшонах, движущимися в некоем подобии странного и дикого танца, стояла какая-то высокая фигура. Смотреть на это было ужасно. Черный с алыми пятнами силуэт двигался рывками, с какой-то пародией на грацию, как будто танцевал калека. Вадин не знал, что там происходит, и не хотел знать. Он только молился всей душой, чтобы это не было тем, чего он так боялся.

Пока он наблюдал, огонь поднялся еще выше. Танцор завертелся, взвыла пронзительная, сводящая с ума музыка. Огонь взметнулся, как руки, простирающиеся к небу: огненные руки, кроваво-красные, красные, как вино, темно-красные, как плоть, отделенная от костей. Эти руки дотянулись до танцующего силуэта, обхватив его, завлекли прямо в сердце огня.

Огонь Солнца обжег лицо Вадина. Или лицо Мирейна? Жрец опустил сосуд со священным огнем и повернул короля на восток, навстречу восходящему пламени Аварьяна. Мирейн поднял к нему руки. Слова обряда текли поверх него и через него и смешивались в единый мощный крик приветствия, мольбы и согласия.

— Да будет так, — пропел жрец.

И в сердце Мирейна, и в сердце Вадина невольно прозвучало: «Да будет так».

По закону поединка борец должен ехать на место встречи в сопровождении лишь судьи и свидетеля. Они ехали позади Мирейна. Коричневое одеяние Обри и изысканный наряд Вадина были спрятаны под двухцветными плащами: белый цвет — для победы, охра — для смерти. В одной руке Обри держал соответствующий его обязанностям жезл — простую деревянную палку с двумя наконечниками, костяным и янтарным.

Оба хранили молчание. Обри оказался прав: Мирейн не задавал летописцу вопросов и не удивился отсутствию своей певицы. Все мысли короля были обращены к предстоящей битве.

Позади них армия выстраивала свои ряды, передние из которых отмечали границу лагеря: достаточно близко, чтобы видеть, и слишком далеко, чтобы помочь. Расстояние между королем и войском увеличивалось с каждым шагом, небо пылало ярче, а враг становился ближе.

Над армией Морандена теперь не веяли ни тень, ни мираж, как будто бы колдовство не удалось или действие его кончилось. Но армия принца и без того была очень велика, включая все силы западного Янона и Окраин. Будь у Мирейна вторая армия, он мог бы у них за спиной опустошить все их земли.

Если он победит в этом поединке, то будет править всеми этими людьми.

Небольшая группа отделилась от плотных вражеских рядов и стала приближаться к берегу Илиен. Вадин подхлестнул Рами и встал между Мирейном и рекой. Но что он мог сделать, когда у него не было даже кинжала? Разве что еще раз умереть за Мирейна.

Но у всадников не было оружия. Первым ехал герольд, облаченный в белое и охру, неся жезл судьи. Следом за ним — Моранден на черном жеребце, гордо и прямо сидящий в седле и подобно Мирейну облаченный в алое, как и полагается королю во время войны. А за спиной Морандена ехал его второй свидетель, леди Одия, которую можно было узнать даже под густой длинной вуалью, со своим старым евнухом, ведущим под уздцы сенеля с какой-то ношей.

Вадин и герольд одновременно достигли кромки воды, но ни один не отважился войти в реку.

— Что это? — крикнул Вадин, перекрывая шум Илиен. — Почему вас так много?

— Приехали все, кто должен, — ответил герольд. — Мы привезли твоему королю то, что он, вероятно, потерял.

Вперед выехал евнух, ведя упирающееся животное вниз к берегу, а затем — по воде. Вадин понял, что за ноша была на спине сенеля: длинный и узкий предмет, застывший и одновременно податливый, окутанный тенью смерти. Вадин был как во сне. Он мог сделать только то, что сделал: дал всаднику возможность приблизиться к нему, а не к Мирейну. Он ждал неизбежного. Не проронив ни слова, не удостоив Вадина взглядом, евнух передал ему на руки ношу, повернулся и побрел обратно к своей госпоже.

Вадин очень медленно соскользнул с седла Рами. Он не думал, что так произойдет. Он вообще не думал с того момента, как проснулся. Он только знал, что Мирейну не надо этого видеть. Ему предстояло сражаться, и он не должен был оплакивать свою возлюбленную или метаться в ярости из-за ее утраты.

На мгновение Вадину показалось, что ему лучше исчезнуть вместе со своей немой ношей. Броситься в далекую даль и похоронить Имин, и тогда Мирейн ничего не узнает.

Мимо него прошел кто-то в королевской алой мантии, достаточно невысокий, чтобы проскользнуть у него под рукой, достаточно быстрый, чтобы уклониться от его протянувшейся было руки. Мирейн потянул за конец веревки. Вадин еще раз отчаянно попытался оттолкнуть его. Но Мирейн был тверд как скала, и лицо его застыло как камень. Веревки разом развязались, и Имин оказалась в руках у Мирейна.

Она умерла не красиво, не легко, не быстро. Вадин знал это. Он видел, как она умерла, вовлеченная в огонь богини. Огонь пощадил лишь ее чресла, но было понятно, что перед смертью она много выстрадала: ее избивали, сдирали кожу и, возможно, пытали еще страшнее. Но ни огонь, ни пытки не тронули ее лицо, кроме глаз. Под выжженными глазницами черты ее были спокойны и не выражали ни боли, ни страха.

— Как она должна была взбесить их, — проговорил Мирейн, — умирая в покое, вопреки их воле.

Его голос был безумен, потому что звучал так рассудительно. Мирейн с огромной нежностью опустил Имин на землю и закрыл ее черными покрывалами, как будто она могла проснуться и почувствовать боль. Рука его чуть задержалась на ее щеке. Вадин ничего не сумел прочесть у него на лице: разум короля превратился в крепость, и самый сильный натиск не мог пробить ее ворота.

Над водой раздался голос герольда:

— Так мы будем поступать со всеми шпионами и убийцами. Хорошенько подумай над этим, о король, посылающий женщину убить своего врага. Ты видишь: она проиграла. Ты не избежишь этого честного поединка.

Мирейн наклонился, как будто не слыша его, и поцеловал Имин в губы. Он ничего не сказал ей, ничего, что могли бы услышать остальные. Он выпрямился, повернулся. И хотя его голос был тихим, они услышали каждое его слово.

— Мудрым поступком это не назовешь, леди Одия, даже если я смогу простить тебе убийство моей певицы. Ибо ты лишний раз показала всему Янону, что ты сделаешь с ним и с его людьми. Возможно, твоего сына Янон еще стерпит, но ты потеряла всякое право па его милость.

Она ответила ему с убийственным спокойствием. Хоть тело ее было ранено, в голосе еще чувствовалась сила.

— Ты не пророк, как называла тебя твоя мать, и не король, каким притворяешься. Ты даже не любовник. Она в этом призналась, пока у нее еще был язык.

Мирейн поднял голову. Он рассмеялся, и слышать этот смех было жутко, потому что, даже отвечая Одии насмешкой, он рыдал.

— Ты жалкая лгунья, о слуга самой Лжи! Я вижу твой позор. Я чувствую твой гнев. Ты не сломила ее. Имин умерла, как и жила, сильной и храброй. Голос Мирейна стал глубже. Он был по-прежнему красив, но бархатистость внезапно пропала, сменившись твердостью металла: — Я клянусь тебе и всем богам, что она будет отомщена.

Одия не испугалась. Между ними лежала смерть, свидетельствовавшая о ее могуществе. Она обнажила правду: он не мог защитить даже тех, кого любил. Одия ответила на его насмешку еще более горькой насмешкой:

— Выйдешь ли ты теперь на битву, Мирейн, у которого нет отца? Осмелишься ли ты?

— Осмелюсь, о повелительница гадюк. А когда я покончу с твоей марионеткой, остерегайся и ты.

Мирейн повернул огонь своей руки к Обри. Летописец подхлестнул серую кобылу, шарахнувшуюся от этой смеси черного и алого, плаща и крови, въехал в реку и остановился посреди течения.

— Здесь проходит линия между нашими войсками. — Обри говорил спокойно и с такой силой, которую трудно было предполагать в его маленьком и худом теле. — Но поскольку нет такого обычая, чтобы сражаться в воде, и право выбора места поединка остается за зачинщиком, так пусть он укажет место, где ему угодно вести этот поединок.

— Мой господин, — ответил герольд, — желает вести поединок на западном берегу.

— Так мы и сделаем, — ответил Обри и направил лошадь вперед.

Они с герольдом спешились, и в соответствии со своими обязанностями Обри жезлом отметил половину круга: двадцать шагов от края до края. Вторую половину круга начертил герольд. Когда площадка для битвы была готова, они покинули ее.

Моранден приготовился сойти с жеребца, которого герольд держал за уздечку. Вадин встал у головы Бешеного.

Мирейн легко соскочил с седла. Его макушка не доставала Вадину даже до плеча. Глаза оруженосца наполнились слезами, и он тут же сморгнул их. По счастью, Мирейн этого не видел. Он опустил глаза вниз, так как собирался снять мантию. Твердо, почти грубо Вадин развел его руки в стороны и расстегнул застежку. Мирейн слабо улыбнулся. Вадин перебросил мантию через седло жеребца. Мирейн снял свой килт, положил его поверх алого плаща и провел рукой по шее Бешеного.

Сложив руки, Моранден ждал его в круге. Мирейн медлил. Он быстро обнял Обри, от чего тот чуть не потерял дар речи. Потом потянулся к Вадину и, не дав ему отпрянуть, уверенно привлек к себе его голову и поцеловал в губы. Прикосновение короля было подобно молнии — быстрое, властное и пылающе-яростное.

Вадин судорожно вздохнул.

— Мирейн, — сказал он. — Мирейн, постарайся сдержать свой гнев. Ты знаешь, что бывает, когда ты теряешь контроль над собой.

— Не волнуйся, брат, — с царственным спокойствием ответил Мирейн. — Я буду оплакивать Имин, когда придет время плакать. Сейчас время сражаться. — Он неожиданно улыбнулся с оттенком иронии и покоя и сказал своим спутникам: Храни вас бог.

Мирейн вступил в круг, в центре которого стоял герольд с поднятым жезлом. Обри поднял свой жезл и устремился вперед.

— Стойте!

Обри остановился.

Одия не вошла в круг, она стояла, где полагается стоять свидетелю — на западной стороне круга, опираясь на плечо евнуха.

— Одно дело еще не улажено, — сказала она отчетливо и холодно. — Здесь стоит не просто воин, а жрец демона Аварьяна, маг, обученный колдунами. Может ли он использовать свое могущество против того, кто не способен ответить тем же?

— Я не воспользуюсь им, — ответил Мирейн так же холодно и так же отчетливо.

— Поклянись, — приказала Одия.

Он поднял руку с клеймом бога. Несмотря на всю свою гордость и могущество, Одия вздрогнула. Легкая усмешка скользнула по лицу Мирейна. Он снял золотое крученое ожерелье и отдал его в руки Вадина, потом выпрямился и ровным голосом произнес:

— Я клянусь рукой моего отца, чей образ я ношу, чье ожерелье я откладываю в сторону в знак моей клятвы: эта битва будет битвой без обмана и магии. Теперь и ты поклянись, жрица богини, обученная колдуньями. Поклянись, как поклялся я.

— Какая в этом необходимость? — надменно возразила она. — Не я буду бороться с тобой.

— Клянись, — прозвучал неумолимый голос Морандена. — Клянись, моя госпожа мать, или покинешь это поле, связанная чарами моего врага.

— Обладает ли он такой силой?

«Неужели обладаешь?» — спросили ее глаза. Но она с покорным видом подчинилась и произнесла свою мрачную клятву, опустившись к земле, которая была лоном богини.

— И пусть низвергнет она меня в самые глубины ада, если я нарушу эту клятву.

Не успел слуга помочь ей встать на ноги, как все уже забыли о ней. Судьи встали спиной к спине, каждый лицом к бойцу противника, выжидая. Невозможно медленно Аварьян пересек восточную границу мира. Наконец его огромный кроваво-красный диск застыл над холмами. Жезлы опустились как один.

25

Судьи покинули центр круга и встали по его сторонам. Бойцы вышли в середину. Со стороны обеих армий послышались крики: с запада — возгласы торжества, с востока — вызывающие выкрики. Моранден возвышался как гора, массивный, но в то же время грациозный, золото блестело у него в волосах и в косах бороды. Мирейн рядом с ним казался просто ребенком, легким, с гладкой кожей, которому еще надо набрать и рост и вес, хотя ни в том, ни в другом ему не удалось бы догнать Морандена. И он еще пожертвовал своим единственным преимуществом — мечом и доспехами, дающими силу. Даже ожерелье не защищало его шею.

Слезы Вадина высохли, и теперь он был готов завыть. Мирейн смотрел на своего противника, как маленький, загнанный в угол зверек, но при этом умудрялся сохранять на лице подобие улыбки. Моранден еле сдерживал ухмылку при взгляде на своего противника. И все же как похожи они были, эти двое: одна и та же гордость, один и тот же свирепый оскал зубов и одинаковая неуступчивость. И ради чего? Ради титула, имени и куска резного дерева.

Они двигались медленно, как будто это была схватка взглядов. Время тянулось бесконечно долго, и наконец Мирейн промолвил:

— Приветствую тебя еще раз, дядя.

Моранден смерил его взглядом, как в первый день прихода Мирейна в Янон. Если в нем и заговорило раскаяние, он этого не показал.

— Ты готов умереть, мальчик?

Мирейн слегка пожал плечами.

— Я не боюсь этого. — Голова его склонилась набок. — А ты?

— В этом поединке паду не я. Ты не передумал, дитя? Возьми то, что я однажды уже предлагал тебе. Возвращайся в свои южные земли и оставь мне то, что принадлежит мне по праву.

— Ты торгуешься? — спросил Мирейн. — Что ж, позволь тогда и мне предложить тебе кое-что. Смирись и сдайся вместе со своей армией. Поклянись в верности мне как твоему королю. И если ты покажешь себя достойным, то, когда настанет время, станешь наконец королем. Королем Янона, которым ты всегда мечтал стать и который будет подчиняться только мне как императору.

— Вот в этом-то и загвоздка, — произнес Моранден. — Подчиняться тебе. И как же ты забираешься на трон горных королей? Ты, наверное, подкладываешь подушки, чтобы быть чуточку повыше, как дети, которым разрешили сесть за стол со взрослыми. И подставка для ног у тебя, конечно, есть, чтобы они не болтались. Я надеюсь, смеяться не осмеливается никто.

— О да, — ответил Мирейн. — Никто надо мной не смеется.

Во время этого разговора они, согнувшись, описывали по площадке круг за кругом. На лице у Мирейна блуждала легкая улыбка. Лицо Морандена не выражало абсолютно ничего. Для такого огромного роста он был очень легок и быстр; когда принц наконец нанес удар, он сделал это с внезапностью змеи.

Мирейн избежал удара, опередив его всего на мгновение. Улыбка сошла с его лица. Так как Мирейн поклялся не пользоваться магией, Вадин не мог проникнуть в его разум — о боги! Как он ни сопротивлялся, это стало его второй натурой и привычкой, — но лицо, глаза и тело короля были для него открытой книгой. Разум Мирейна напрягся и сосредоточился, сомнения, печаль и ужас растаяли вдали. В нем не было никакого страха, только вихрь силы и отсветы восторга. Он был силен и быстр, и… о, как он любил битву?

Мирейн балансировал, выжидая. Рука Морандена описала круг и нанесла длинный, ленивый, высокомерный удар — так человек бьет свою собаку, Мирейн с легким смешком избежал его.

В ответ раздалось свирепое рычание.

— Ага, они выставили против меня танцующего мальчика. Потанцуй передо мной, маленький жрец. Покажи мне свое искусство.

— Давай лучше потанцуем вместе, дядя.

Мирейн подвинулся ближе, дразня противника, но поскольку Моранден не двинулся, чтобы нанести удар или схватить его, он шагнул еще ближе, опасно близко, как будто потеряв благоразумие от дерзости.

Моранден нанес удар.

Мирейн уклонился от него, держа руки на бедрах.

— Аджан быстрее тебя, — сказал он.

— Аджан снисходит до танцев с рабами и детьми. Ты умеешь убегать, ублюдок жрицы. А сражаться?

— Как тебе угодно, — произнес Мирейн с видом короля, делающего одолжение своему вассалу.

Моранден выпрямился и отступил назад. Мирейн ждал. Принц встряхнул своими широкими плечами, наполнил легкие воздухом, выдохнул. Легко и свободно он перешел в позу, от которой даже у Обри, стоящего рядом с Вадином, перехватило дыхание. Смертельной грацией веяло от него, как от кошки перед прыжком. Это было похоже на…

— Искусство убивать без оружия, — сказал Обри.

Ученый потерял свое спокойствие и отстраненность наблюдателя, которыми так гордился. Он стал таким же, как все, кроме Морандена и ведьмы из Умиджана, — он влюбился в Мирейна.

— Бунтарь знает это искусство. Конечно, знает. Он — человек с Западных Окраин.

Мирейн не двинулся и не отступил. Если он и понял, что противник тоже мастер того боевого искусства, которым он владел, то был слишком хорошим воином, чтобы показать это. Тело Мирейна немного сдвинулось и приняло оборонительную позицию.

— Иссан-улин, — пробормотал Обри. — Убивающая Змей. Молись всем своим богам, Вадин, чтобы сказание, которое твой господин поведал Аджану, не оказалось пустой болтовней. Молись богам, чтобы это могло спасти его.

Вадин молился молча, да он и не знал, как называются движения этого едва уловимого танца, но желал он того же, что и чужеземец. Пусть Мирейн будет мудр, пусть будет силен. Пусть он даст хороший бой перед тем как умереть.

Моранден кружил вокруг своей жертвы в молчании, которое было страшнее всех его предыдущих слов. Мирейн наблюдал за принцем, как Иссан-улин наблюдает за змеей, осторожно и свирепо, не пытаясь ударить.

Моранден выбросил руку вбок, нога его последовала за рукой в плавном и скоординированном движении, столь же грациозном, сколь и смертельно опасном. Мирейн поймал его руку выше локтя, отвел ее и пригнулся, уходя от удара ноги.

Пауза была долгой и оценивающей. Моранден сделал выпад, Мирейн ушел от него.

Моранден бросился вперед. Мирейн схватил его за плечо и за начавшее подниматься бедро и бросил его вверх и назад, прямо на землю, поворачиваясь сразу же, как только Моранден ушел из его рук.

Принц перевернулся в воздухе, приземлился на одно колено и вскочил на ноги. Как только Мирейн повернулся, Моранден схватил его. Одной рукой он обхватил талию короля железной хваткой. Другая рука принца легла на горло Мирейна. Моранден резко, коротко рассмеялся и поднял своего противника повыше, чтобы сильнее бросить оземь это ненавистное тело.

Мирейн завертелся, брыкаясь и ловя ртом воздух, с широко открытыми и ослепшими глазами. Изо всех своих уходящих сил он ударил Морандена головой в челюсть.

Принц пошатнулся. Мирейн упал. Несколько долгих мгновений он лежал совершенно беспомощный.

Его враг навис над ним и занес ногу для страшного удара. Мирейн свирепо вцепился в нее. Удержал. Рванул вверх. Моранден со страшным грохотом упал на землю.

Мирейн вспрыгнул на него, поставил колено ему на грудь, обхватил руками мощную шею и упер большие пальцы в дыхательное горло. Моранден не сделал попытки стряхнуть его.

— Дядя, — сказал Мирейн скрипучим голосом, который с трудом вырывался из пораненного горла, — проси пощады, и я прощу тебя.

Глаза Морандена широко раскрылись. Мирейн встретился с ними взглядом. Он задержал дыхание и застыл как зачарованный или как мальчик, не способный совершить убийство. Вадин хотел выкрикнуть имя Имин. Но горло у него перехватило, и момент был упущен. Со слабым восклицанием король покачнулся.

Тело его ударилось о землю, Моранден всем своим телом обрушился на него. Мирейн сделал отчаянную попытку отползти в сторону. Мощный удар вбил его руку и плечо глубоко в податливую почву, и он коротко вскрикнул. Руки Морандена безжалостно взялись за его волосы, разворачивая свернутые вокруг головы косы, потащили его и поставили на ноги. Мирейн взглянул Морандену в лицо. Принц со свирепой силой рванул его голову назад.

Мирейн стоял как человек, который ждет смерти. Его левая рука висела плетью, тело содрогалось. Он улыбался.

Моранден швырнул его на землю. Мирейн пошатнулся и упал, но все же поднялся, хотя щека, рассеченная камнем, кровоточила, а ноги не держали его. Медленно, ужасающе медленно он встал на колени. Еще медленнее поднялся на ноги. Губы его были серыми от боли.

Моранден, сложив руки, смотрел на него с расстояния в несколько шагов и кривил усмешкой рот. Еще какое-то время он поиграет со своей жертвой. Подразнит ее, помучает, научит ее всем степеням боли. И только потом убьет ее.

Голова Мирейна поднялась. Глаза сверкнули. Казалось, он вырос, окреп и в нем проснулась новая сила. Он поднял опущенные руки, левую чуть напряженнее, чем правую, и снова заскользил вперед, это опять был Иссан-улин, но только теперь Иссан-улин, доведенный до бешенства, готовый расправиться с повелителем змей.

Уверенность Морандена дала трещину.

— Да, — вкрадчиво сказал Мирейн. — Да, дядя. Игры окончены. Теперь начинается серьезная драка.

Моранден плюнул в его сторону.

— Глупец и хвастун! Сын бога или даже сам бог, но здесь ты в своем теле, которое и на юге, вырастившем тебя, выглядело бы смешно. И ты посмел отказаться от своей магии. Ты не можешь сделать ничего, кроме того, что позволит твоя плоть. А я, — сказал он, расправляя руки, — я — Победитель Янона.

— Неужели? — поддразнил его Мирейн. — Иди, о победитель, победи меня.

Снова и снова кружили они по площадке. Плавно сблизились, как танцоры на королевском балу. Моранден был силен, но Мирейн — скор на удар, скор на маневр. Удар Морандена был мощен, когда он делал его с разворота.

Но тут Мирейн нанес свой удар. Моранден пошатнулся, молотя воздух руками. Его кулак попал Мирейну в бровь, и тот чуть не потерял равновесие.

— Дядя, дядя, — упрекнул Мирейн, — где твоя сила?

Моранден зашипел и начал раскачиваться подобно змее. Это было красиво, это вселяло ужас, как будто огромное мускулистое тело в одно мгновение стало бескостным. Губы Морандена поджались, глаза холодно засверкали. Смерть затаилась внутри него.

На какой-то миг Мирейн дрогнул. Лицо его перекосилось, как будто все былые раны одновременно дали о себе знать. Принц нанес удар.

Мирейн парировал его. Моранден продолжал наступать, нанося тысячи ударов руками и ногами так быстро, что их и не было видно. Подобный прием тоже имел свое название на западе: Зловещий Волк. Моранден был великим волчьим вожаком, Мирейн — беспомощной жертвой, бегающей от Морандена по всему полю битвы, мимо молчаливых судей, мимо бессловесных и беспомощных свидетелей. Моранден миновал свою мать, которая отбросила с лица вуаль. Лицо ее было серым и постаревшим: рана измучила ее. Она улыбнулась. Он не увидел или не захотел ее видеть. Прямо перед Одией Мирейн остановился. Соперники схватились у самого края круга, почти на его границе.

В руке Одии блеснул металл. Она держала то самое оружие, которое преследовало Мирейна в Умиджане, — черный кинжал богини. Кинжал метнулся навстречу борющимся телам, помедлил в воздухе. Противники соединились в тесных объятиях, плоть переплелась с плотью, и Одии не было видно своей мишени. Герольд же только смотрел на лезвие и не делал попытки остановить безумную жрицу.

— Измена! — вскричал Вадин. — Предательство! Остановите ее! — И сам бросился вперед.

Кинжал взметнулся вверх. И упал. Не было ни руки, ни воли, чтобы направить его. Глаза Одии широко открылись, полные удивления и невыразимой ярости. Ее евнух стоял рядом с ней и все еще поддерживал ее своей рукой. В другой его руке был зажат ярко-красный от крови клинок.

— Вот настоящая измена, — сказал он с абсолютным спокойствием, обращаясь то ли к Вадину, то ли к своей хозяйке. — Настало время избавить от нее мир.

Зубы Одии оскалились. Руки поднялись вверх. Их наполнил черный огонь. Она произнесла заклинание. Огонь полыхнул вперед, охватил иссохшее тело старика, пронзил его. Но евнух лишь засмеялся:

— Видишь, госпожа моя! На этот раз я победил. Месть — моя. Или ты даже не знаешь, что уже мертва?

Огонь вырвался из его открытого рта. Голос и смех затихли. Но даже когда он упал, Одия все еще содрогалась в конвульсиях. Она отступила на шаг назад, лицо ее стало маской смерти, ее могущество, как черная кровь, вытекало у нее из рук, безнадежно, неотвратимо. Она хваталась за слепое безразличное небо, изливая на него свою ярость. Она проклинала его, его смертельное солнце, богиню, чье царство лежало под ним. Она теряла свою силу. Тело ее наполнилось ядом. Жизнь Одии вспыхнула, замерцала, сплавилась, как воск свечи, и оставила ее.

Евнух умер, когда упал на землю. Но Одия умерла еще до того, как тело ее достигло земли.

Мирейн и Моранден стояли по разным сторонам круга и пораженно смотрели на происходящее. Вадин, подоспевший слишком поздно, рассеял черный туман волшебства, который висел даже над мертвыми. Он опустился на колени рядом с ними и закрыл глаза убийце и жертве; впрочем, кто был кем в их союзе? Лицо женщины осталось яростным даже после смерти, евнух даже в смерти сладострастно улыбался.

Моранден склонился над ними. Один глаз его распух от удара, но других ран на нем не было.

— Предательница, прекраснолицая сука.

Он плюнул на Одию, потом наклонился поцеловать ее чело и поднялся с приглушенным рычанием.

Мирейн, этот безумец, протянул к нему руки.

— Дядя! — Как будто он и не был ранен, как будто и не находился всего на волосок от смерти и черного кинжала богини. — Дядя, все кончилось. Та, которая позорила нашу честь, умерла. Приди же. Примирись. Правь вместе со мной.

Голова Морандена упала на грудь. Кулаки его то сжимались, то разжимались. Дрожь пробежала по его телу, и он чуть не упал.

— Дядя, — продолжал Мирейн. — Это она руководила тобой, она сделала тебя своей пешкой. Тебя одного, именно тебя я могу простить. Ты согласен вместе править этим королевством?

— Вместе? Простить? — В голосе Морандена не было ничего человеческого, но еще меньше человеческого звучало в смехе, вырвавшемся из его груди. — Я ненавидел ее, маленький ублюдок. Я ненавидел и любил ее, и вот теперь она мертва из-за тебя. Что, кроме мести, оставил ты мне?

Моранден бросился вперед. Он почти застал Мирейна врасплох. Король отступил, но Моранден не сумел повергнуть его на землю. Теперь у Мирейна, от всей души предложившего Морандену мир, показавшего всю свою святую терпимость, не осталось и капли жалости. Он сражался со страстью, даже с гневом, распаляясь от битвы. Теперь он дошел до ледяной ярости.

Моранден посмотрел в глаза противника и увидел там свою смерть, так же как в его собственных глазах стояла смерть Мирейна. Он засмеялся и нанес удар кулаком, подобным молоту. Мирейн поймал его руку, навалился на нее всем своим весом, повернул массивное тело вокруг оси, лишив его равновесия. Затем рванул захваченную руку назад и вверх. Моранден взвыл и замолотил левой рукой. От его ударов Мирейн закачался; из рассеченной губы потекла кровь. Он усилил захват, сжал челюсти и крутанул руку.

Кость хрустнула. Моранден взревел как бык и напрягся. Мирейн отлетел назад, но не выпустил руки. Боль ослепила Морандена. Он прорывался через нее, здоровой рукой скреб по груди и лицу Мирейна, целясь в глаза. Наконец он нащупал густую прядь волос, выбившихся из косы, и с победным ревом запустил в нее пальцы.

Мирейн отпустил бесполезную теперь руку Морандена. Лицо его было ужасно, в нем не осталось ничего человеческого, словно Моранден вырвал у него не только волосы, но и кожу и даже кость. Неожиданно Мирейн обмяк. Моранден на мгновение ослабил хватку, чтобы заглянуть в ослабевшее лицо своего соперника. Две руки соединились в мощном ударе и врезались ему в скулу с громким хрустом. Голову Морандена отбросило назад, его тело выгнулось дугой.

Мирейн снова оказался у него на груди. Поверженный принц бился, как бьется рыба, выброшенная на берег, на смертельный для нее воздух, бьется так же тщетно и бездумно.

Щеки Мирейна были мокры не только от крови, а в голосе его слышалось рыдание не только от боли. Он снова поднял сплетенные руки и изо всех сил опустил их прямо между глаз своего противника.

Воцарилась долгая тишина, которая длилась вечность. Мирейн встал и спотыкаясь пошел прочь от затихшего наконец тела. Руки бессильно свисали у него по бокам, волосы спутались. Он плакал как ребенок.

Вадин проклял этот круг, проклял Закон Битвы. Он пересек прочерченную линию и дотронулся до дрожащих плеч короля.

Мирейн взметнулся, все еще готовый убивать. Но силы его ушли. Он задрожал и опустил руки. В глазах у него засветился разум.

— Вадин? — еле выговорил он. — Вадин, я…

— Ничего, — грубо сказал оруженосец, пытаясь удержать слезы. — Все хорошо. Ты жив. Ты победил.

Мирейн покачал головой. Вадин обхватил короля за плечи, привлек к себе, вытирая грязь, кровь и слезы краем своего двухцветного плаща. Мирейн не сопротивлялся, он просто не замечал своего оруженосца.

— Я убил его. Я не хотел… Не хотел… Я убил его. Вадин, я убил его!

Голос его стал пронзительным. Вадин собрался с силами и ударил его.

Мирейн на мгновение задохнулся. Голова его поднялась. Он открыл глаза навстречу небу, Аварьяну, яркому, сильному и такому чистому на безоблачном небе.

— Я убил его, — произнес он на этот раз спокойно, с подобающей печалью. Он должен быть со всеми почестями возложен на погребальный костер. Как и все они. Даже… даже она. Она была моим злейшим врагом: она убила моего деда, уничтожила мою возлюбленную, чуть не разрушила мое королевство. Но она была великой королевой.

Вадин не мог произнести ни слова. Он не был королем, рожденным от бога. У него не было силы прощать то, что нельзя простить. Голова Мирейна упала и вновь поднялась. Он выпрямился. Вадин отпустил его. Король повернулся лицом к судьям, которые стояли гордо и прямо, хотя слезы текли по их щекам.

— Исполните свои обязанности, — приказал он.

Они очнулись, словно вышли из глубокого забытья. Герольд повернулся на запад и поднял свой жезл, янтарный наконечник которого отразил луч солнца. А Обри обернулся на восток, и костяной наконечник жезла засверкал переполнявшей его радостью, провозглашая победу Мирейна.

Они опять повернулись к королю. Обри преклонил колено и поцеловал ему руку: очень редкая честь, но идущая от сердца. У Мирейна нашлась для него улыбка, хотя она и ненадолго задержалась на его лице.

Герольд застыл, сжимая свой жезл. Гнев его смешался со страхом и священным ужасом, за которые он себя презирал. Он выдавил сквозь зубы:

— Ты победил. Ты должен убить меня. Это закон. Я знал об оружии, которое моя повелительница приготовила для тебя.

Вадин чуть не ударил его. Разве тот не видел, насколько изможден Мирейн? Король растратил все свои силы, у него не осталось их даже для радости от своей победы. А ему еще предстояло сделать так много. Десять тысяч воинов готовы были ринуться в бой, а их командиры все еще не оправились от поражения Морандена. Только это да еще спокойствие герольда удерживало их от нападения друг на друга.

Мирейн взглянул на герольда глазами, в которых слабо горел божественный огонь.

— Ты и твои люди теперь в моей власти до смерти или пока я не освобожу вас. Это более подходящее наказание, чем быстрая смерть, и, возможно, более страшное.

Какое-то время герольд не двигался. Потом он поклонился. Ниже, еще ниже, до самой земли. Голос его прогремел как будто из самых ее недр:

— Приветствую тебя, Мирейн, король Янона!

Люди Мирейна откликнулись эхом, ударяя копьями по щитам и потрясая небо своим ликованием. Запад хранил молчание. Зловещее молчание. Наконец где-то среди их рядов вознесся величественный голос:

— Мирейн!

Еще один голос присоединился к нему. Еще один. И еще. Пять, десять, сто, тысяча. Клич этот поднялся как волна, вырос и обрушился на короля.

— Мирейн! Король Янона! Мирейн!

Мирейн отошел от судей и свидетелей. Армия запада приближалась, повернув к себе свое оружие и провозглашая его имя. Но глаза Мирейна поднялись и остановились где-то над ними, где горы Янона смыкались с небом. Он поднял руку с золотым знаком.

— Когда-нибудь, — произнес он, — я закую тебя в цепь.

Бешеный наконец вырвался из своих пути бросился к кругу. Герольд, оруженосец и летописец расступились перед ним. Точно рядом с Мирейном летящие копыта замерли. Голова, увенчанная рогами, склонилась, ноздри раздулись от запаха крови и битвы. Обри осторожно набросил алую мантию на плечи Мирейна, Вадин надел ему на шею ожерелье. Бешеный встал на колени. Мирейн взобрался в седло, и сенель мягко поднялся.

Восток и запад, все вокруг, армии и люди — все соединились, столкнулись, смешались. В одну армию, в одно королевство. И над ними реяло одно знамя: Штандарт Солнца короля Янона.

Мирейн склонился под грузом свалившихся на него печали и радости, королевского долга и победы, вырванной в ужасном сражении. Но где-то в глубине души он нашел крупицу силы. Глаза его зажглись. Он выпрямился, расправил плечи, откинул назад волосы. Воины ревели, провозглашая его имя. Он выехал из круга и поскакал за тем, что принадлежало ему по праву.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Килт — короткая мужская юбка. — Примеч. пер.

2

Сепель — животное, соответствующее лошади. — Примеч. пер.

Content

Джудит Тарр
Замок горного короля

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Примечания