Таинственные истории

Сергей Обручев и его «Таинственные истории»

Есть люди с завидной судьбой. К ним действительно можно испытывать чувство хорошей зависти, переходящей в восхищение. Таким человеком следует считать Сергея Владимировича Обручева, чья жизнь полна удивительных событий, постоянных поисков и открытий.

Будучи геологом по специальности, Сергей Владимирович обладал на редкость широкими научными и общественными интересами: помимо геологических также географическими, историческими, литературоведческими, искусствоведческими. Хорошее знание семи европейских языков (и эсперанто) позволяло ему быть в курсе мировой литературы, а многочисленные экспедиции, в которых он участвовал, давали ему обильный и оригинальный материал для раздумий и научных открытий. Они предопределили и тематику научно-популярных книг, широко известных не только у нас, но и за рубежом.

В 1905 г. с 14 лет начинается экспедиционная деятельность С. В. Обручева, когда он впервые с отцом — известным ученым, позже академиком — Владимиром Афанасьевичем Обручевым отправляется в свою первую поездку в Джунгарию. С тех пор он участник и руководитель 40 экспедиций. За небольшим исключением, его исследования касаются главным образом Сибири и Арктики. Именно изучение этих суровых областей нашей страны принесло ученому мировую славу.

С. В. Обручев родился в Иркутске в 1891 г., учился в Томском реальном училище, а в 1915 г. окончил Московский университет и был оставлен на кафедре геологии академика А. П. Павлова для подготовки к профессорскому званию. Атмосфера трудовой высококультурной семьи и университетская среда оказали большое влияние на формирование молодого ученого и его интересов.

Наиболее плодотворными были работы по изучению «белых пятен» северо-восточной Азии, где Сергей Владимирович возглавлял пять экспедиций. В 1926 г. во время Индигирской экспедиции неожиданно им было сделано одно из самых блестящих географических открытий нашего столетия — грандиозной горной страны — хребта Черского, который по своим размерам превышает площадь Большого Кавказа. И название это предложил Сергей Обручев, отдавая должное памяти замечательного ученого-геолога Ивана Дементьевича Черского, изучавшего неоглядные просторы бассейнов Лены, Индигирки и Колымы, умершего и похороненного на колымских берегах в 1892 г.

По этому поводу автор открытия писал:

«Есть страны, чрезвычайно популярные среди любителей географии, — все с увлечением читают путешествия в Центральную Азию, в Южную Америку, к полюсам. И вместе с тем никто не интересуется обширными пространствами Северной Сибири, где неисследованные площади по своим размерам не меньше, чем в Африке. Кто из широких кругов читателей знает, с какими трудностями сопряжены исследования в Якутии или на Таймырском полуострове?

Я далек от мысли создать вокруг сибирского севера такой же романтический ореол, — это по силе лишь большому таланту… Моя задача скромнее — рассказать в доступной форме об экспедиции, которая была совершена мною в 1926 г. на р. Индигирку, в места совершенно неизвестные, и одним из результатов которой — достаточно романтическим — было открытие на месте предполагавшейся низменности обширного хребта, названного в честь исследователя Сибири И. Черского, погибшего на Колыме, хребтом Черского»[1].

Талант у Сергея Обручева оказался недюжинным, его увлекательные книги, очерки и статьи в различных журналах и сборниках, интересные, яркие лекции и доклады сделали свое дело. Они привлекли внимание специалистов и особенно учащейся молодежи к далеким сибирским окраинам, к автору. О его популярности среди студентов конца двадцатых годов свидетельствует Л. И. Гришина, написавшая книжку о путешествиях Сергея Обручева[2].

Большая жизнь Сергея Владимировича (умер в возрасте 74 лет в 1965 г. в Ленинграде) была на удивление ёмко заполнена трудом. Правду говорят, что время может сжиматься и растягиваться в результате действий человека. Но управлять временем удается не каждому, а только избранным, обладающим талантом распоряжаться отпущенными судьбой годами. С. В. Обручев относился к избранным. Знакомство со списком его печатных работ заставляет невольно задуматься над вопросами: когда можно было успеть все это сделать? как можно было охватить столько разнообразных тем?

Для иллюстрации приведу несколько названий опубликованных работ: «Графиты и угли Туруханского края»; «О пределах искажений. Режиссер и автор»; «Возрождение мелодрамы»; «Колымско-Индигирский край. Географический и геологический очерк»; «Тунгусский бассейн, т. I. Геологический очерк»; «К орографии острова Врангеля»; «Анатоль Франс в халате и без»; «Шахматные (ортогональные) почвы в областях вечной мерзлоты»; «К расшифровке десятой главы Евгения Онегина»; «Транскрипция географических названий»; «Где истоки Енисея»; «Основные этапы жизни и творчества И. Д. Черского»; «Плавания русских на Шпицберген в XV веке»; «С аэроплана на оленей»; «Неизвестный вариант картины братьев Чернецовых «Пушкин в Бахчисарайском дворце»»; «К спасению челюскинцев»; «Как я открыл полюс холода»; «Новый вулкан в Мексике»; «Использование естественного пара»; «Раковины, перенесенные птицами»; «Поющие пески»; «Тайны заклинателей змей»; «Массовая гибель зубчатых китов у берегов Аргентины»; «Гибель остатков синантропа»; «Астрономические сооружения жителей древнего Перу»; «Хронология ледниковых эпох по пробам морских грунтов»; «Современное состояние вопроса о «снежном человеке»; «Над тетрадями Лермонтова»; «Проблема международного языка для научных контактов и научных работ по географии»…

Не правда ли, какое необыкновенное разнообразие интересов и тем! При этом все, что бы он ни делал, будь то геология, география, история науки, литературоведение, искусство, — все это выполнялось на профессиональном уровне. Такой высокообразованный человек, знаток и ценитель литературы и искусства, как А. В. Луначарский, предлагал Сергею Владимировичу читать лекции по литературе в Ленинградском университете.

Много времени С. В. Обручев уделил воспитанию молодых специалистов: будучи профессором географического факультета Ленинградского университета, вел курс по географии полярных стран, где ему многократно пришлось бывать, а в Иркутском университете — по геологии и тектонике. Он был активным деятелем и одним из руководителей Географического общества СССР. В 1953 г. он избирается членом-корреспондентом Академии наук СССР; в разные годы награждается орденами Ленина, Трудового Красного Знамени, Знаком Почета и несколькими медалями; ему присуждается и Государственная премия СССР.

Особое место в творчестве С. В. Обручева занимает популярный жанр, мастером которого он был с самых молодых лет. Его известные книги рассказывают о путешествиях автора в Якутии, об исследованиях арктических районов и, наконец, о работах в Туве, куда была снаряжена экспедиция в 1945—1946 гг. Во всех этих книгах ярко проявляется эрудиция автора, его умение просто и доходчиво рассказывать о сложном, а местами, особенно в его ранних книгах, он поднимается до настоящего вдохновенного мастерства. Не случайно одна из статей Сергея Обручева, написанная в сравнительно молодые годы, посвящена роли вдохновения в деле популяризации[3].

На авторской книжной полке ученого особняком стоят три книги, о которых дальше пойдет речь. Они разные по тематике и в то же время очень близкие друг другу по манере письма, по методу скрупулезного поиска и тщательного анализа фактов, самых мельчайших, казалось бы, незаметных и как будто не играющих никакой роли в повествовании. В этих книгах автор выступает как тонкий исследователь отдаленной или сравнительно недавней истории географического изучения Сибири и Арктики, а также художественной литературы. Одна из них называется «Русские поморы на Шпицбергене в XV веке и что написал о них в 1493 г. нюрнбергский врач» (М., 1964), вторая — «Над тетрадями Лермонтова» (М., 1965) и третья — предлагаемая читателю настоящая книжка, последняя работа ученого, законченная им в год смерти.

Они, эти три книги, повторяю, разные, но все же, думаю, что есть достаточно оснований объединить их в одно целое, демонстрирующее оригинальное направление в творчестве, доступное только человеку, обладающему большим аналитическим умом. Как терпеливый и мудрый следователь, идет автор от факта к факту, нанизывая их в цепь событий в поисках общей и достоверной картины.

Сколько лет отдал С. В. Обручев тщательному изучению литературного наследства М. Ю. Лермонтова! Сколько часов просидел над расшифровкой его юношеских записей!

Подытоживая изучение лермонтовских тетрадей, автор пишет:

«Из одной, казалось бы, маленькой проблемы, кому адресовано стихотворение «О, полно извинять разврат», исследование наше превратилось в целую цепь связанных между собой вопросов, из которых нельзя выбросить ни одного звена. Выяснено не только то, кому посвящено это стихотворение и почему оно написано, но вся проблема в целом — об отношении Лермонтова к кавказским войнам 1830—1832 гг. Для этого пришлось заняться изучением «Измаила-Бея», раскрыть роль Полежаева в жизни и творчестве Лермонтова, его политические убеждения и трагические перипетии его жизни. Наконец, чтобы установить, когда же на самом деле написано стихотворение «О, полно извинять разврат», проведено подробное текстологическое исследование большой 20-й тетради Лермонтова и решен вопрос о времени создания всех стихотворений этого сборника»[4].

Цитата, как нельзя лучше, раскрывает творческую лабораторию ученого, который, не считаясь с временем и трудом, начиная, казалось бы, с малозаметного, шаг за шагом шел к цели, распутывая клубок неизвестного и кончая желанной ясностью.

Этот же метод тонкого анализа, логических размышлений и детального изучения текстов характерен и для двух других книг. «Русские поморы на Шпицбергене…» автор задумал, познакомившись с письмом нюрнбергского врача Иероннма Мюнцера португальскому королю Жуану II. В письме упоминается «большой остров Груланд», т. е. Грумант, как русские поморы называли Шпицберген. Это название путали с Гренландией. Изучение письма и многих других источников позволило С. В. Обручеву утверждать, что еще в XV в. наши мореходы-поморы плавали в высоких арктических широтах, обосновались на Шпицбергене, зимовали там и промышляли зверем. Это было на сто лет раньше, чем его открыл В. Баренц (1596 г.). Казалось бы, фраза в письме — что она сама по себе значит? Мимо нее безразлично проходили тысячи читателей. А Сергей Обручев, чтобы удостовериться в правильности сообщения Мюнцера, стал изучать географию в Нюрнберге, знакомиться с документами о Мюнцере, исследовал средневековые карты и понял географическую мысль того времени. К тому же ученый сам побывал на Шпицбергене в 1926 г., когда к его берегам подошло экспедиционное судно «Персей». Какой большой географический, картографический и исторический материал пришлось поднимать автору, сколько источников, опубликованных на разных языках, пришлось изучить ему, прежде чем можно было с уверенностью доказать существование русской колонии на Шпицбергене в конце XV в.!

«Выход русских в глубокую Арктику свидетельствует о том, что они обладали весьма совершенными мореходными судами. Походы на Грумант были уже не каботажными плаваниями вдоль материка или Новой Земли, это были плавания почти на тысячу километров в открытое море, среди дрейфующих льдов и айсбергов… Нигде русские не выполняли в обычной повседневной жизни таких героических подвигов, как при походах на Грумант»[5].

Следует сказать, что еще в 1957 году П. А. Фрумкин опубликовал небольшую статью[6], в которой он утверждал, что географическое название Груланд в письме Иеронима Мюнцера относится не к Гренландии, а к Шпицбергену. С. В. Обручев независимо от П. А. Фрумкина пришел к такому же выводу и на большом материале доказал, что русские плавали на Шпицберген и устраивали там поселения.

В последней большой работе о русских географических открытиях Д. М. Лебедева и В. А. Исакова[7] приведены документальные известия о знакомстве русских со Шпицбергеном, в значительной мере построенные на материалах статьи С. В. Обручева[8], в которой он доказал, что острова Шпицбергена посещались поморами гораздо раньше голландцев.

Книга «Русские поморы на Шпицбергене в XV веке…» — типичный пример поискового жанра в творчестве С. В. Обручева; работа над ней потребовала нескольких лет жизни.

По признанию ученого, он «постарался рассказать об этом исследовании шаг за шагом, чтобы передать читателю ощущение исследователя, открывающего в минувшем все новые и новые факты, делающего новые сопоставления и выводы»[9].

Своей книгой он приглашает читателя в кабинет историка-географа, который изучает время пятисотлетней давности.

Теперь о последней работе С. В. Обручева — о предлагаемой читателю настоящей книге. Нетрудно будет заметить, что она относится к тому же поисковому направлению в творчестве ученого и так же, как и предыдущая, посвящена истории географических открытий, главным образом в Арктике. Книга состоит из четырех рассказов, или очерков, из которых три имеют арктический сюжет, а один привязан к Южной Сибири, к горам Восточного Саяна.

В первом очерке автор рассказывает о проникновении безвестных мореходов — наших соотечественников на крайний север Таймырского полуострова еще в начале XVII в. Следующий очерк — о печальной судьбе штурмана Афанасия Рослякова из Териберки на Мурмане, который не выдержал ужасов зимовки в холодном дрейфующем боте в Никольском Шаре зимой 1924—1925 г. Третий арктический очерк посвящен шведской экспедиции Соломона Андрэ, которая на воздушном шаре «Орел» вылетела со Шпицбергена к Северному полюсу, но не достигла его. Весь экипаж Андрэ погиб, а останки его были обнаружены спустя 33 года на острове Белом, у восточного берега Шпицбергена. Высказывалось много догадок о причинах гибели Соломона Андрэ и его спутников. Знакомство с различными версиями позволило Сергею Обручеву решительно поддержать точку зрения известного полярного исследователя В. Стефансона, который считал, что один из участников экспедиции утонул, а затем был похоронен в скалах, а Френкель и Андрэ умерли в результате отравления угарным газом: они отапливали свою палатку примусом.

Однако следует указать, что в последнее время вышла еще одна книга, посвященная этой теме. Норвежский писатель П. У. Сюндман на основании изучения многих документов по-иному представил себе работу экспедиции и гибель ее участников[10].

Четвертый очерк переносит нас в горы Восточного Саяна, исследование которого связано прежде всего с именем иркутского ученого Сергея Павловича Перетолчина, человека удивительной скромности и любви к родному краю. Он подолгу изучал эти горы и многократно обследовал красивое, большое и самое глубокое озеро Монголии Хубсугул. При загадочных обстоятельствах С. П. Перетолчин погиб во время восхождения на один из потухших молодых вулканов, позже получивший по предложению С. В. Обручева имя Перетолчина, которого он лично знал и глубоко уважал.

Кинга построена на исследованиях архивного материала, опубликованных источников, на результатах бесед с очевидцами тех или иных событий, на основании личного знакомства с местами событий во время экспедиций на Новую Землю и в Восточный Саян. И здесь, в этой книге, автор верен своему исследовательскому методу, когда учитываются мельчайшие, казалось бы, самые незначительные факты, которые в конце концов становятся весьма существенными для решения загадок, связанных с гибелью путешественников.

Медленно, но верно идет автор к конечным итогам своих историко-географических изысканий.

«Я не намерен поразить читателя мрачной обстановкой моих экспедиционных переживаний — ведь в большинстве случаев я рассказываю о событиях, которые могут возбудить в нас лишь глубокое уважение к героям повествования», — пишет Сергей Владимирович в предисловии. Действительно это так. В книге есть мрачные страницы, но это — история, как она есть, без утаивания и приукрашивания, с человеческими страданиями и трагедиями. Их ведь множество в героическом, а временами и печальном повествовании об открытии нашей планеты, на которой человек живет уже миллион лет, но которую по-настоящему досконально не знает еще и сегодня. «Таинственные истории» — новый вклад в историю географических открытий, вклад, сделанный терпеливым и эрудированным исследователем.

Следует упомянуть, что тему об экспедиции Андрэ, развитую в настоящей книге, автор уже освещал на страницах периодической печати. Но это была как бы только заявка на тему — небольшая статья в журнале «Природа»[11]. Судя по году публикации, она была сдана в редакцию незадолго до смерти автора, одновременно с окончанием большой рукописи.

С увлечением трудился Сергей Владимирович над последней своей книгой. Ему, как и его отцу Владимиру Афанасьевичу Обручеву, был присущ дар писателя, который особенно ярко проявлялся в его книгах о путешествиях на Север и в Сибирь[12]. Нередко его посещала и муза поэзии. Он писал стихи для себя и близких, и темы этих стихов опять же были навеяны путешествиями:

Это ветер, весна и

стремительный март.

Эти звезды со мной заодно…

После окончания работы над рукописью «Таинственные истории» Сергей Владимирович прислал ее мне на просмотр. Я с интересом прочитал это сочинение и увидел несомненные его достоинства как по новизне материала, так и по исследовательскому методу и простоте изложения. Однако издать его тогда помешала болезнь и смерть автора. И только теперь удалось обнаружить рукопись в семье Сергея Владимировича, где она лежала без движения в течение семи лет. Памятуя его доброе отношение ко мне и совместную работу над книгой — биографией его отца В. А. Обручева[13], в которой Сергей Владимирович выступал в качестве внимательного редактора, я взял на себя смелость подготовить этот труд к печати и рекомендовать издательству «Мысль» осуществить его публикацию.

Текст и название книги, так же как и названия составляющих ее рассказов-очерков, оставлены без изменений. Редактор позволил себе сделать несколько подстрочных примечаний, оговорив их авторство соответствующими пометками.

Э. Мурзаев

Русские на Таймыре в начале XVII в.

Вопрос о том, кто первым обошел Северным морским путем материк Азия, долгое время почти не возбуждал сомнения: считалась, что это совершил в 1878/79 г. А. Э. Норденшельд на пароходах «Лена» и «Вега». Но уже давно известные сведения о походах русских вдоль северных берегов Азии заставляли предполагать, что в XVII и XVIII вв., еще до плавания Великой северной экспедиции, русские промышленники могли обойти Таймыр. Это предположение блестяще подтвердилось в 1940—1945 гг., когда на восточном берегу Таймыра, в заливе Симса, и на близлежащем острове Фаддея были найдены остатки экспедиции русских промышленников, прошедших сюда, несомненно, Северным морским путем около 1618—1619 гг.

В сентябре 1940 г. отряд Гидрографического управления Главсевморпути под руководством гидрографа А. С. Касьяненко и топографа Н. И. Линника во время работ у восточных берегов Таймыра обнаружил на острове Фаддея остатки стоянки русских мореходов начала XVII в. Отряд в том году дважды побывал на острове и собрал разнообразный археологический материал. В 1941 г. судно «Якут» также посетило остров Фаддея и члены экипажа — геодезист С. И. Нестеренко и каюр А. А. Широких — собрали некоторое количество старинных вещей.

В 1941 г. другое становище начала XVII в. было открыто несколько западнее, уже на материке, на берегу залива Симса. Здесь тоже обнаружили остатки зимовья. Двукратное посещение зимовки — сначала в апреле топографом Н. И. Линником и его спутниками, а затем в июне тем же Линником и гидрографом А. С. Касьяненко — дало большое количество старинных вещей.

Добытые отрядами в 1940 и 1941 гг. остатки разнообразных предметов начала XVII в. вызвали большой интерес в научных кругах, и поэтому в 1945 г. была послана специальная археологическая экспедиция под руководством А. П. Окладникова, которая побывала в обоих указанных пунктах. А. П. Окладников произвел настоящие раскопки на острове Фаддея и на берегу залива Симса, собрал весь доступный материал и сделал большое количество ценных наблюдений.

Обработку собранного материала произвел целый коллектив ученых; полученные результаты опубликованы в специальном сборнике в 1951 г.[14] Кроме того, начиная с 1943 г. появилось несколько статей разных авторов о результатах этих находок, в том числе была дважды издана книга А. П. Окладникова (1948 и 1957).

Наиболее полные и точные данные заключаются в сборнике 1951 г. и в двух упомянутых изданиях книги А. П. Окладникова. Выводы специалистов, изложенные в 29 статьях сборника, являются основным фактическим материалом изучения обеих стоянок. Но некоторые выводы о ходе экспедиции 1618—1619 гг., сделанные отдельными авторами, не кажутся нам убедительными. Поэтому мы считаем необходимым пересмотреть вновь всю проблему и изучить все материалы, чтобы заново решить некоторые вопросы, остающиеся еще во многом спорными и неясными.

Прежде всего отметим факты, установленные в сборнике 1951 г., которые кажутся нам достоверными.

1. Две группы русских промышленников пришли на морском судне из бассейна Енисея на восточное побережье Таймыра в 1618—1619 гг.

2. Обе группы имели с собой помимо личных вещей и необходимого для экспедиции оборудования еще значительный обменный фонд. Кроме того, у них было некоторое количество пушнины (песец и соболь).

3. Часть людей (не менее трех) осталась в заливе Симса; они построили здесь зимовье; все три зимовщика умерли от голода; питались они в основном песцами. В числе участников этой группы — одна женщина из народов северо-западной Сибири.

4. Вторая группа пришла на карбасе или коче на остров Фаддея, где выгрузила свое имущество для просушки на скалистой гривке вблизи побережья. Дальнейшая судьба этой группы неизвестна: возле гривки найдены остатки карбаса (длиной 5—6 м). Гривка впоследствии распалась на плиты, которые придавили имущество, а море отчасти замыло его галькой.

Опишем вкратце по материалам А. П. Окладникова и Б. О. Долгих ландшафты обоих пунктов, где произошла эта трагедия.

Острова Фаддея — это три островка к востоку от Таймыра, замыкающие с севера большой залив Фаддея на широте около 77° с. ш. Находки сделаны в северной части самого северного из них. Остров низкий, покрытый тундрой, растительность на нем сильно угнетена по сравнению с материком, так как на острове господствуют сильные ветры. Растения прижимаются к земле и незначительны по размерам.

Стоянка русских находится на плоском мысе в 5—10 м от моря, на высоте 5—6 м над водой.

А. П. Окладников видел на острове трех взрослых белых медведей и одну самку с медвежонком; их привлекла туша моржа, выброшенная морем. Судя по костям, сюда заходят песцы и северный олень. Много здесь птиц: чаек разных пород, куликов, гусей, гагар, гаг, сов, пуночек и др. Нередко к берегам подходят моржи и нерпы. На западе бухты поднимается над галькой довольно высокий береговой уступ.

Северный Таймыр и близлежащие острова.

Хотя остров производит на не привычного к Арктике человека пустынное и унылое впечатление, но для опытного полярника он, конечно, привлекателен, особенно летом, когда здесь много птиц и зверя и питание обеспечено, а плавника на берегу достаточно для топлива и для постройки зимовья. Особенно богат моржами один из малых островов Фаддея. Но русские, бывшие здесь, не воспользовались плавником для зимовья. Они даже не собрали свое имущество: разложив его для сушки, они исчезли, оставив все на берегу!

Залив Симса находится почти на той же широте, что и северный из островов Фаддея. Это узкий залив, вдающийся на 14 миль в материк на юго-запад. По описанию А. П. Окладникова, остатки избушки-зимовья находятся на восточной стороне залива, в 40—45 км к западу от бухты Зимовочной и мыса Фаддея. Здесь, в глубине залива, лежит просторная высохшая лагуна, покрытая низкой болотистой тундрой. На дне лагуны семь галечных валов; на крайнем из них, более крутом, и расположены остатки избушки. Вал старый, покрыт лишаями. Теперь высота вала над уровнем моря — 1—1,5 м; очевидно, он давно не заливался морем. Вдали видна плоская высота с крутым обрывом. Животный мир почти тот же, что и на острове Фаддея — белые медведи, северные олени, весной много белых куропаток, летом много всякой другой птицы.

В общем из двух стоянок залив Симса более приспособлен для зимнего жилья: здесь меньше ветра, летом есть ручеек с пресной водой, с материка приходят олени. Море может доставить и рыбу, и морского зверя, и даже птиц. Зимовка здесь, вероятно, не казалась путникам особенно страшной: это было обычное место стоянки в Арктике. Но при зимовке, конечно, прежде всего встал вопрос о продовольствии.

Мы не собираемся дать подробное описание археологических объектов, собранных на Таймыре: это превосходно сделано в сборнике 1951 г. и в указанной книге А. П. Окладникова. Основываясь на этом описании, мы можем перейти к решению ряда вопросов, которые возбуждают сомнения или ведут к новым выводам.

Общий план находок на о. Фаддея. По А. П. Окладникову (1951).

Прежде всего остается открытым вопрос о морских судах, на которых русские пришли на Таймыр. В заливе Симса остатков судов нет, на острове Фаддея найдены лишь остатки небольшого карбаса в 5—6 м длиной. Между тем все специалисты говорят о том, что для морского плавания из Енисея вокруг Таймыра необходимы кочи — суда до 16—17 м длиной. Маленький карбас остался вместе с имуществом на острове Фаддея; для морского плавания он не годится. М. Шедлинг («И. п., 1951») считает, что в обломках древесины видны остатки еще одной шлюпки; она, так же как и карбас, грузилась на палубу коча и для самостоятельного морского плавания не годилась. Где же кочи, на которых люди пришли в залив Симса? Раздавлены ли они льдами или погибли в бурю при обходе Таймыра? Или позже утонули в заливе Симса? Мы можем предполагать, что у острова Фаддея был один коч и здесь с него сгружено имущество. Погиб ли он позже? Или его совсем не было, а имущество привезено на карбасе? На все эти вопросы мы пока не находим ответа.

Некоторые предположения о числе кочей можно сделать на основании находки компасных часов и обломков компасов. Из них одни компасные часы найдены на острове Фаддея, а остальные — трое часов и два компаса — в заливе Симса. Все это — навигационные приборы, которые, несомненно, применялись на кочах, но не на малых шлюпках.

Можно ли отсюда заключить, что кочи исчезли на пути вокруг Таймыра, а навигационные инструменты были унесены спасшимися людьми? Компас, найденный на острове Фаддея, очевидно, запасной, так как коч не мог уйти без компаса; он вымок, и его оставили сушиться.

Вероятно, на каждом судне пользовались не более чем двумя инструментами — часами и компасом. В таком случае на остальные трое солнечных часов и два компаса приходится по крайней мере еще два коча — не меньше. А. П. Окладников предполагает, что был только один коч (1948, стр. 48). Но мне кажется, что кроме коча на острове должен быть еще один.

Итак, мы почти ничего не знаем о числе кочей. Можно только предполагать, что при переходе вокруг Таймыра они погибли, кроме того единственного, который дошел до залива Симса и острова Фаддея.

Карбас, найденный на острове Фаддея, вызвал странное заключение А. П. Окладникова: он решил, что карбас был раздавлен льдами, выдавлен на берег и затем разбит волнами (1948, 1957). Мой опыт полярника, долго плававшего вдоль арктического побережья, говорит о том, что, подойдя на шлюпке к берегу и становясь на ночевку, надо ее вытащить на пляж выше льдов. Даже если море спокойно — неизвестно, не отойдут ли льды ночью и не начнется ли волна. Поэтому только совершенно истощенные люди могут оставить небольшую шлюпку в воде. А шлюпка-карбас на острове Фаддея — всего 5—6 м длиной — вполне может быть вытащена несколькими мужчинами.

А. П. Окладников называет карбас (как определил это судно Шедлинг) общим термином «шлюпка» и предполагает, что она относится к типу карбаса, шитика или набойницы, не уточняя конкретный вид лодки. Она была подсобной на коче (1957, стр. 56).

По А. П. Окладникову, на остров Фаддея коч пришел после зимовки в заливе Симса, поздней весной или, вернее, летом (1948 и 1957). Мне кажется, судя по анализу вещей, что дележ имущества в заливе Симса произошел скорее всего осенью, после обхода Таймыра и гибели одного или двух кочей. Вряд ли раньше осени можно было попасть в залив Симса, а зимовка такого количества людей оставила бы более значительные следы.

После зимовки и гибели трех людей в заливе Симса уходящие на остров Фаддея должны были взять все ценные вещи — кольца, кресты и особенно деньги. Поэтому правильнее предположить, что люди, погибшие на острове Фаддея, разделили имущество в заливе Симса той же осенью, в год обхода Таймыра, и сейчас же ушли на восток, к острову Фаддея.

Правилен ли вывод, что имущество было разделено на совершенно сходные части при дележе между группами залива Симса и острова Фаддея? Изучение списков, приложенных к сборнику 1951 г., показывает, что дележ был произведен не совсем равномерно: залив Симса не получил ни огнестрельного оружия, ни луков со стрелами, ни запасов пороха и пуль, ни пулелеек: все это ушло на остров Фаддея. В заливе Симса найдены только одно копье и остатки одной пальмы́[15]. Не получил залив Симса и рыболовных принадлежностей. Обменный фонд также в более значительном количестве получил остров Фаддея (например, 9 котлов, кастрюль и тазов из 13). Только перстней и нательных крестов в заливе Симса больше.

Почему при дележе залив Симса совсем не получил оружия? Неужели эта партия не нуждалась в защите? Ведь на нее также могли напасть медведи, а у зимовщиков было только одно копье и одна пальма́! А поход в тундру, к которому они готовились, судя по заготовке нескольких нарт, — неужели он также должен был проходить без защиты от диких зверей и от людей?

Жители залива Симса съели до своей гибели много песцов. Их ловили, очевидно, ловушками (кулемками). Насторожки для этих кулемок были найдены в количестве 116 лишь на острове Фаддея, но в заливе Симса их нет: очевидно, они все находились в кулемках, расставленных на побережье и с ними вместе истлели за прошедшие 350 лет. Все рыболовные принадлежности — 47 поплавков, грузила, береста для грузил, обломок крючка — были найдены на острове Фаддея. Неужели жители залива Симса не надеялись на рыбную ловлю? Что касается денег, то исследователи склонны считать, что они были в основном артельные. Они разделены в отношении четырех (остров Фаддея) к трем (залив Симса), и И. Г. Спасский, изучавший деньги, даже сделал попытку определить соответственно и число людей.

А. П. Окладников (1951, 1957) сообщил, что на острове Фаддея найдена стопка монет, тесно сжатых: по-видимому, она была зашита в пояс. Удивительно, что владелец бросил свой денежный пояс сушиться и уехал вместе с остальными на коче. Не остался ли он на острове присматривать за вещами? Находка пояса с индивидуальной стопкой денег говорит о том, что они хотя бы частично были частновладельческими.

Предметы вооружения:

1 — ножны; 2, 7 — ножи с надписью на рукоятках; 3 — нож с костяной рукояткой; 4, 6, 8 — пулелейки; 5 — ножны от ножа с костяной рукояткой; 9 — металлический предмет; 10 — томар; 11 — щиток (предохранитель при стрельбе из лука); 12 — наконечник копья; 13—20 — железные наконечники стрел; 21 — деревянный наконечник стрелы (из сборника «И. п., 1951»).

Для определения числа людей нам могли бы помочь нательные кресты и перстни. В заливе Симса кроме крестов, взятых как обменный фонд, нашлось два более дорогих креста, и обломок одного нашли на острове Фаддея; в обменном фонде простых крестов в заливе Симса было шесть, а на острове Фаддея — три. Получается, что в заливе Симса два хороших креста были у мужчин, а женщина носила простой крест. На острове Фаддея хороших крестов не найдено, кроме одного: очевидно, все люди уехали и увезли кресты с собой. Перстней много — всего 32, но они так же мало помогают нам определить число людей; в заливе Симса хороших перстней и их обломков найдено три, а на острове Фаддея — два; более простых, обменного типа, найдено в первом месте 18, а во втором — 9. Неясно, были ли перстни лучшего качества также в обменном фонде, или они находились в личном владении.

Предметы украшения и культа

1—3 — серебряные перстни; 4—6 — медные кольца-перстни; 7 — фрагмент медного перстня; 8—11 — серебряные серьги; 12 — серебряное кольцо от серьги; 13—14 — детали серебряных серег; 15 — голубая бусина, оплетенная тонкой проволокой; 16—17 — стеклянные бусы; 18 — пластинка из кости; 19 — серебряная позолоченная бусина; 20—22 — голубые стеклянные бусы (одекуй); 23 — костяная бусина; 24, 28 — серебряные нательные кресты; 25 — серебряный позолоченный наперстный крест; 26, 27, 29 — медные нательные кресты (из сборника «И. п., 1951»).

Подсчет остатков песцов показывает, что трое людей в заливе съели всего 187 песцов. Шкурки их пошли, несомненно, в товарный фонд; хотя песцы в ту эпоху ценились невысоко, но все же их иногда сдавали в ясак. Шкурка песца стоила в первой половине века от 4 до 5 алтын (12—15 коп.), в то время как средние соболи принимались по 1—2 руб., а «лутчие» и «головные» доходили до 10—15 руб.

Исследование скелетов песцов доказывает, что их вываривали и вскрывали черепные коробки, т. е. съедали до костей. А. Минеев (1946) сообщает, что мясо песцов вполне съедобно, но печень, по-видимому, ядовита: собаки ее не едят. Очевидно, зимовщики ели песцов во время их хода — в сентябре и октябре, когда зверей было много и меню не лимитировалось. Предположение, что люди отравились песцами, мало вероятно, так как они умерли уже тогда, когда песцы кончились. Поэтому правильнее заключить, что зимовщики погибли от голода или цинги.

Зимовье в заливе Симса и его обитатели возбуждают целый ряд вопросов. О зимовщиках нам известно только, что трое из них умерли. Прежде всего мы задаем себе вопрос: сколько их было? Только три? Но возможно, когда они впервые прибыли сюда, то кроме этой группы здесь была и группа острова Фаддея, а может быть, и еще несколько человек; последние тогда же осенью, как мы предполагаем, ушли с первым снегом на юг. С первым снегом — чтобы можно было везти на партах имущество. Возникает предположение, что именно ушедшие взяли с собой все оружие — как огнестрельное, так и луки со стрелами.

План избушки в заливе Симса (По А. П. Окладникову, 1951).

Сколько времени прожили остальные, оставшиеся в зимовье? Вряд ли такую маленькую избушку (2,6×2,6 м) строили в расчете на зимовку более чем трех людей. И конечно, никаких полатей, о которых говорит А. П. Окладников (1948, 1951), в такой низкой избе не могло быть. Как мне удавалось видеть не раз, в таких маленьких и низких зимовьях никогда не бывает полатей. В них только нары — в маленьких зимовьях очень низкие (какие были в заливе Симса) и в бо́льших — более высокие. Полати в зимовьях, топящихся «по-черному», невозможны: в них дым стелется очень низко.

Поэтому можно думать, что в избе зимовало никак не больше пяти человек, а вернее, три, скелеты которых были найдены. По-видимому, они прожили месяца два после окончания хода песцов, то есть после начала ноября.

Из современного положения костей в заливе Симса трудно сделать какие-либо выводы. Остатки двух черепов найдены всего в 1—1,5 м от избушки, а третий — в культурном слое внутри зимовья. Мелкие обломки костей перемешаны с обрывками мехов, щепой и прочим в избушке. Была ли дверь открыта — неизвестно, так как в 1941 г. ее уже не застали на месте. Во всяком случае ясно, что дикие звери — песцы, медведи — имели доступ к трупам и части их вытащили наружу. Представляется удивительным, что люди, умершие позже, не унесли трупы более ранних покойников подальше и не похоронили их. Остатки черепов, находившиеся в 1—1,5 м от избы, лежат слишком близко к зимовью и унесены, конечно, зверями.

Вывод напрашивается такой: или люди умерли все одновременно, или живые так ослабели, что не могли уже передвигаться.

Из костей позвоночных, изученных И. М. Громовым, главная масса принадлежит песцам — их обнаружено 187 штук. Песцы, кроме одного, сеголетки, но старше пяти месяцев, с вполне сменившимися зубами. Только один — второгодник. Такой возрастной состав характерен и для современных промыслов. Песец на севере совершает регулярные миграции; особенно много песцов в прибрежных районах в начале сентября. В конце месяца песец в массе мигрирует на юг. К ноябрю в тундре остаются только редкие старые песцы, поэтому уже с ноября для зимовщиков залива Симса мог наступить голод.

Кроме песцовых И. М. Громов обнаружил обломки костей одного оленя, вероятно убитого зимовщиками осенью в последних стадах, откочевавших на юг в конце сентября. Найдены также пять остатков костей моржа — так что в начале зимы люди могли убить и одного морского зверя.

Интересные данные мы находим в статье В. А. Фоканова об остатках шкур млекопитающих. В заливе Симса в остатках мехов больше половины кусков — шкурки песца, все они уже перелинявшие и добывались начиная с конца сентября. Шкурки соболя, встречающиеся в сборах в заливе Симса и на острове Фаддея, в общем составляют меньше половины, и они привезены, очевидно, из долины Енисея, так как экспедиция еще не дошла до восточного ареала соболя. Поэтому следует предполагать, что уже по пути зимовщики совершали обменные операции с западносибирскими местными жителями в Мангазее и на Енисее.

Количество шерсти северного оленя невелико, и неясно, принадлежат ли они домашнему или дикому оленю. Собачья шерсть — только одни клок — похож на шерсть лайки; его происхождение неизвестно: получена ли шкура от местных жителей на Енисее, или зимовщики имели свою собаку.

В группе залива Симса была одна женщина. В. В. Гинзбург обнаружил ее скелет в останках, привезенных с Таймыра. Форма черепа брахикринная, и череп может принадлежать монголоидной расе; вероятно, это женщина из народов северо-западной Сибири. Б. О. Долгих на основании изучения остатков женских украшений приходит к выводу, что эта женщина была нганасанкой. Л. И. Якунина нашла женскую обувь (один чирок) и среди обрывков шелковой ткани кусок сарафана того типа, который носят до сих пор в Ямало-Ненецком и Ханты-Мансийском округах. Но А. П. Окладников считает этот сарафан русской одеждой (1951, стр. 28). Б. О. Долгих (1951), анализируя все женские украшения, привезенные с Таймыра, приходит к выводу, что они являются нганасанскими, такими, какие носят до сих пор нганасанки.

Но вот что меняет дело: если мы обратимся к перечню находок, то увидим, что значительная часть этих женских украшений собрана на острове Фаддея! Так, Б. Долгих указывает, что нганасанки привешивают к полам праздничной меховой одежды по четыре колокольчика разной величины. Такое количество, «притом разной величины, обнаружено и в наших находках». Но из этих четырех три найдены на острове Фаддея и только один — в заливе Симса! Точно так же медаль, которую Б. Долгих считает тождественной «медали-подвеске на зимнем костюме нганасанки», найдена на острове Фаддея. Там же найдены все серьги, подвески, гребенки, пластинки, кольца-подвески; последние Б. Долгих считает типичными для женских костюмов нганасанок.

Следовательно, мы можем полагать, что или в группе острова Фаддея также могла быть женщина — из местных национальностей северной Сибири, или на кочах во время морского пути вокруг Таймыра погибла еще одна женщина! Или, наконец, — что проще всего и что допускает и А. П. Окладников — все эти женские уборы, найденные на острове Фаддея, были в обменном фонде и женщина залива Симса не была так богата нарядами.

К вопросу о национальности этой женщины и найденных остатках ее одежды мы еще вернемся.

Интересно остановиться еще на некоторых выводах, которые были сделаны после первичной обработки материалов 1940—1941 гг. Выводы эти, принадлежащие главным образом Б. О. Долгих, были опубликованы им в 1948 г., но после полной обработки всех археологических материалов они частью опровергнуты публикацией 1951 г. Прежде всего следует отметить предположение Б. О. Долгих о том, что русские прибыли не с Енисея или из Мангазеи, а прямо из поморских городов Европейской России. Цель похода — меховая торговля в устьях Хатанги и Анабара. Это предположение разобрано ниже. Затем ход экспедиции Б. О. Долгих рисует таким образом: «Морское судно (коч), шедшее на восток, в обход Таймыра, было около северо-западного берега северного острова Фаддея раздавлено льдами пли погибло, налетев на камни».

Непосредственной причиной гибели судна и высадки на острове Фаддея, по Б. О. Долгих, мог быть неожиданный напор льдов. Люди укрыли часть вещей и, когда замерзло море, перешли с саночками с острова на материковый берег в залив Симса. Вероятно, их было на коче шесть — десять человек, но не все они погибли при аварии; высадилось на остров не менее пяти — шести.

В заливе Симса построена избушка «для более слабых членов экспедиции, с тем чтобы остальные отправились за помощью».

А. П. Окладников опровергает этот вывод, указывая, что вещи на острове Фаддея были положены на каменную грядку для просушки, что к ним не успели вернуться; по-видимому, при последующей морской поездке экипаж судна погиб. Размещение вещей указывает, что это не запрятанный клад; нельзя считать также, что вещи выброшены морем с разбитого судна: они не группируются по весу, а расположены в общем по сортам — отдельно оружие, отдельно деньги и другие ценные предметы, отдельно меха. И только впоследствии вещи были раздавлены упавшими глыбами и вмыты вместе с морской галькой, которая иногда перемывалась морем и на этом высоком уровне. Несомненно, с этим анализом А. П. Окладникова надо согласиться, принять его выводы и считать, что экипаж коча погиб, не вернувшись на остров Фаддея из небольшого плавания.

Дальнейшие выводы Б. О. Долгих, касающиеся залива Симса, также вызывают сомнения. Он пытается установить, кто жил в избушке. Прежде всего слабым, не ушедшим с другими пешком, надо считать, по его мнению, кормчего — человека, несомненно, более преклонного возраста, но с большим знанием и опытом. Он был одновременно главой торгово-промысловой артели. В пользу этого, как считает Б. О. Долгих, говорит наличие большой суммы денег и доверенных ему компасов и солнечных часов; ему же принадлежат остатки кафтана из хорошего тонкого сукна; затем кортик, в который вложена жалованная грамота. Вторым погибшим в заливе Симса был малолетний сын или жена кормчего (если будет установлено, что погибла женщина). Но так как В. В. Гинзбург установил, что третий скелет в заливе Симса принадлежит женщине, сразу отпадает предположение Долгих — погиб не сын кормчего, а женщина. Конечно, она могла быть женой любого из двух русских, оставшихся в заливе Симса. Что касается некоторых сторон характеристики самого кормчего, то описание Б. О. Долгих также вызывает сомнение: во-первых, деньги и вещи могли принадлежать и другому мужчине — мы не имеем точного определения принадлежности вещей. Характеристика большого ножа как «кортика» оспаривается рядом исследователей; А. П. Окладников, например, пишет, что это простой нож. Что касается «жалованной грамоты», то А. П. Окладников возражает против такого определения: «жалованные грамоты» не пишутся на простои бумаге и ие прячутся в виде обертки ножа.

М. Ф. Косинский, которому принадлежит в сборнике 1951 г. очерк об оружии, указывает, что кортики появились в России только в XVIII в. Нож, который Б. О. Долгих называет «кортиком», — «один из видов русского поясного ножа XVII столетия» (1951, стр. 95). По поводу грамоты М. Ф. Косинский замечает, что «трудно найти более неподходящее место для хранения документа» (там же).

В. В. Гейман, разбиравший надпись на грамоте, указывает, что можно прочесть только отрывки двух слов: «жалов… г[м]оты»; он приходит к выводу, что, возможно, это грамота, но «странно, что начальник экспедиции засунул такой важный документ в ножны». Сомнения эти вполне оправданны: никто в XVII в. не осмелился бы носить жалованную грамоту в ножнах. Мы знаем, например, в делах Сибирского приказа Енисейский сыск 1660 г. о боярском сыне Федоре Усове, который «носит государеву грамоту» «не по чину — за голенищем, а доведется-де государева грамота носить и выше — за пазухою» (Оглоблин, 1895, т. 1, стр. 198). Эта грамота, кстати, оказалась «воровской», то есть поддельной. Очевидно, более небрежно можно было носить лишь простые грамоты, — например, «проезжие», которые воеводы давали торговым людям.

Я предлагаю следующую догадку об этой бумажке, написанной скорописью: нож начал шататься в ножнах и временно, до их переделки, засунута была бумажка, не имевшая никакого делового значения.

На рукоятках двух ножей, найденных в заливе Симса, вырезаны вязью по дереву имена их владельцев. Вязь залита затем оловом, сохранившимся на одном из ножей. Одну из надписей В. В. Гейман уверенно читает как «Акакий мурманец», а вторую очень условно — как «Иван мурманец». Предполагают, что обе надписи вырезаны во время зимовки в заливе Симса и должны обозначать имена их владельцев. Гейман даже предполагает называть всю экспедицию именем Акакия-мурманца. Это заключение настолько важно, что мы еще вернемся к его разбору позже.

Из статей Б. О. Долгих и А. П. Окладникова (1948, 1951, 1957) мы узнаем, что не все имущество, вывезенное с места находок, попало исследователям. Хотя первые открыватели сделали очень большую работу и доставили главную массу вещей, в том числе ценных, но они не всегда были безупречны с точки зрения правильности ведения археологических раскопок. В частности, кое-что более ценное, по-видимому, разошлось по рукам любителей древностей в разных стадиях раскопок (Окладников, 1957, стр. 8). В 1944 г. на место находок на острове Фаддея были направлены геодезист С. И. Нестеренко и каюр А. А. Широких. Они добыли еще ряд старинных вещей, которые по большей части остались у них (Окладников, 1957, стр. 88). Особенно постарался в неумелых раскопках А. А. Широких. Б. О. Долгих сообщает, что из медной посуды, переданной в 1940 г. на ледокол «Сибиряков» для доставки в Архангельск, четыре котла были сданы в утиль (Долгих, 1948, стр. 121). Мы знаем об уничтожении и древесного материала; открывшие зимовку в заливе Симса сожгли на своих кострах верхние венцы зимовья (Долгих, 1948, стр. 121—122); нижние венцы были сырые и не горели. В 1945 г. члены экипажа «Якута» вытащили бревна и разворотили печь в зимовье залива Симса. Каюр А. Широких жег в костре, по-видимому, не только плавник, но и обломки древнего судна. Наконец, куда-то исчезли записанные в акте как найденные на острове Фаддея четыре топора (из пяти) и медная гребенка (Долгих, 1948, стр. 121).

Следовательно, мы не имеем полной картины находившегося на двух стоянках имущества. Будем надеяться, что отсутствующие предметы представляют небольшую часть того, что описано в монографии 1951 г., и они не изменили бы существенно выводов, к которым пришли исследователи. Возможно, что кое-что может быть обнаружено при дальнейших исследованиях, так как экспедиция 1945 г. не имела времени для изучения более широкой площади.

Установив ряд новых фактов, не отмеченных в сборнике 1951 г. или не остановивших серьезного внимания исследователей, мы можем теперь дать общее описание хода экспедиции. При этом нам придется подробнее рассмотреть вопросы, касающиеся ее начального этапа в Мангазее и в низовьях Енисея, требующие специальных историко-географических комментариев.

Пользуюсь случаем, чтобы сердечно поблагодарить В. А. Александрова, Б. П. Полевого и И. П. Шаскольского за полезные указания и советы относительно сибирских документов XVII в.

Мы не разбираем выводов А. П. Окладникова, Б. О. Долгих и других авторов о том, что кочи на своем пути с запада обогнули Таймыр морским путем. Это доказывает состав имущества, в котором много предметов, характерных для местного населения северо-запада СССР, и наличие местной женщины в составе экспедиции. А. П. Окладников считает особенно важным присутствие в имуществе орнаментированной сумки с аппликацией «оленьих рогов» того типа, который свойствен орнаментике ненцев и саамов (лопарей) (1951, стр. 33).

Расположение двух стоянок в северной зоне Таймыра, самой холодной и совершенно безлюдной, также указывает, что экспедиция не могла добраться сюда ни волоком через южный Таймыр, ни водным путем из Лены. В эти годы (1617—1619) плавания с Лены на север еще не производились, они начались с 30-х годов XVII в. Идя тем или другим маршрутом, экспедиция должна была задержаться в более южной, лесной зоне.

Вероятно, этот вывод о плавании вокруг Таймыра правилен, но все-таки полной уверенности в том, что в 1619 г. такое смелое предприятие было выполнено, пока еще нет. Начало похода и окончательное снаряжение группы Акакия и его товарищей, надо считать, происходило в городе Мангазее. Сам город основан в 1601 г., но страна Мангазея была известна уже с начала XVI в. При царе Борисе, в конце XVI в., «мангазейский морской ход» был уже хорошо знаком русским. Кочи шли сюда из Тобольска или из Карского моря; в последнем случае — через Ямал, вверх по реке Мутной, затем по волоку на реку Зеленую. Тянули кочи канатами через волок «ден с пять». В небольших лодках — па́возках — тянули «запасы». Спустившись по Зеленой, выходили в Обскую губу, затем попадали в Тазовскую губу (Мангазейское море) и шли по ней вверх. Путь по Оби и Тазу был очень труден из-за ветров и нападения местных жителей. Путь от Карского моря до Мангазеи продолжался 5—6 недель, а иногда и значительно больше, в зависимости от погоды. От Тобольска до Мангазеи проходили за 2—4 месяца, а в случае удачи — за 7 недель. Таким образом, весь путь от Двины или Тобольска до Мангазеи занимал целое лето (Бахрушин, т. III, гл. 1). Поэтому мы должны предполагать, что Акакий с товарищами, двигаясь из северной России или из Тобольска, мог только к концу лета попасть в Мангазею.

Дальнейший путь кочей до Таймыра возбуждает ряд серьезных вопросов. Было предложено два варианта. Первый (Б. Долгих, 1948) — кочи прошли морем прямым путем из портов северной России к устью Енисея. Предположение как будто логичное, но тогда отпадает возможность везти с собой для обмена бытовые вещи, украшения северосибирского типа, жилки оленьи для пошива и прочее, исключается присутствие женщины из местного населения: кочи пришли бы на север Таймыра уже в область ненаселенную. Все это — очень серьезные возражения. Кроме того, у нас нет прямых указаний на то, что русские в начале XVII в. уже ходили этим путем. Мы имеем только одно свидетельство промышленника — двинянина Кондрашки Курочкина, который в 1610 г. вышел на кочах с Турухана к Енисею; льды задержали его близ устья недель пять; когда подул южный ветер, суда вынесло через устье в море. Промышленники увидали, что Енисей впадает в то же Студеное море, «которым ходят немцы из своих земель к Архангельскому городу, и проезд с моря к енисейскому устью есть… и большим кораблям в Енисей пройти можно». Это сообщение Курочкина в 1615 или в 1616 г. попало в Тобольск и не вызвало там восторга, а один только испуг. Тобольский воевода Куракин и дьяк Булыгин написали царю, что они опасаются прихода в Мангазею «немцев». Воеводы также боялись, что русские люди будут торговать беспошлинно на этом новом пути и нанесут убыток государевой казне.

В этой отписке добавлены еще указания воевод, что «немцы» (очевидно, англичане или голландцы) в Архангельске уже нанимали промышленных людей в «вожи», чтобы вести в Мангазею, но эти люди «поопасались» быть у иностранцев лоцманами без особого разрешения.

Поэтому уже в 1616 г. царским указом был запрещен мангазейский морской ход в Сибирь. К этому вопросу мы еще вернемся. Надо думать, что Акакий с товарищами не могли воспользоваться прямым путем из Карского моря в Енисей, он был еще неизвестен. Правильнее предположить, что Акакий прошел обычным маршрутом, освоенным промышленниками конца XVI — начала XVII в.: или из Тобольска по Оби, Обской и Тазовской губам, или из Карского моря волоком через Ямал и вверх по Тазовской губе до Мангазеи.

Но следующий волок из Мангазеи на Енисей представлял серьезнейшее препятствие для кочей. При переходе из Мангазеи на Енисей сначала шли вверх по Тазу до речки Волочайки два дня. Затем вверх по последней шесть дней. Дальше волок всего с полуверсты до 700 сажен, но, как сообщается в «Росписи сибирским городам и острогам» (Алексеев, 1941), через него кочи не перетаскивают, а переносят только легкие лодки-каюки и струги. Спуск с волока по другой Волочайке — два дня до реки Турухан и потом по последнему до Туруханского зимовья — шесть дней (Алексеев, 1941). Общая продолжительность перехода от Мангазеи до Туруханского зимовья от 2,5 до 4 недель (Бахрушин, т. III, ч. 1).

Вопрос о переходе кочей через волок из Таза в Енисей очень серьезен. Ричард Финч в своей статье, составленной в России по расспросам и появившейся на английском языке в 1625 г., сообщал об этом волоке: «От Тазовского городка до р. Енисея три недели пути на длинных деревянных полозьях по снегу, а на упомянутых лодках, называемых «кочи», по глубокому проливу — четыре недели. Таким образом доезжают до места, называемого Туруханское зимовье» (Алексеев, 1941, стр. 289).

Этот «глубокий пролив», ведущий в Енисей, очень сомнителен. Приведем еще описание князя Петра Ухтомского 1646 г. (опубликовано Бахрушиным, т. III, ч. 1). «Из туруханского… до Мангазеи путь дальной нужной… ездят по малым речкам и по режмам[16], по таковым, что мало в тех режмах и воды живет… На другое озеро, есть волок сухой, с версту места, а режмами с обе стороны волоку ход есть верст с 20, и теми …государь режмами карбасы волочат порозжие без запасов». Дальнейшее описание сообщает о переносе запасов на себе, о болотах и грязях. Все это показывает, что волок очень труден и перевоз кочей через него невозможен. Сообщение Р. Финча о глубоком проливе, — очевидно, неправильно переданный рассказ.

В. Александров в сводке, составленной по материалам Сибирского приказа (1964, стр. 26—27), также отмечает, что кочи шли от Мангазеи только до верховьев первой Волочайки, до «Круглого озера», где перегружали товар на более мелкие суда — лодки, шитики и каюки.

Откуда же появились на Енисее кочи в начале XVII в.? Оказывается, на каждой большой реке Сибири, после ее освоения русскими, были основаны свои верфи. В бассейне Оби «плотбище» было в Верхотурье и в двух других местах; здесь ежегодно десятками строились кочи для «мангазейского хода». На Енисее «плотбище» возникло в Енисейске; этот острог основан в 1619 г., но «плотбище» существовало, вероятно, раньше. Оно давало кочи для Енисея и Тунгусок. Наконец, позже возникли «плотбища» и на Лене — Усть-Кутское, Илимское и Якутское (Белов, И. п., 1951). Очень важна для нас приведенная уже выше отписка двинянина Кондрашки Курочкина. Он, между прочим, сообщает: «В прошлом де во 118 году (1610 г. — С. О.) были они в Мангазеи, и из Мангазеи к Енисею, к Николе на Турухан, и он Кондрашка, поговоря с двиняны с торговыми людьми с Осипом Шипуновым с товарищами, сделав кочи, пошли на промысел в реку в Песиду (Пясину. — Ред.), и шли вниз но Енисею до Енисейского устья четыре недели…»

Акакий, таким образом, мог на Енисее или купить кочи на «плотбище», или сделать их вместе со своей ватагой на берегу Енисея вблизи Туруханского зимовья. Покупка коча обходилась тогда в 50—60 руб., но в случае острого спроса брали и 200 и 300 руб. — деньги по тому времени огромные (Белов, И. п., 1951). Без помощи богатого торгового человека люди Акакия вряд ли могли обойтись при покупке, если не строили кочи сами.

Весной Туруханское зимовье представляло собой очень оживленный пункт: в те годы, о которых мы говорим (вплоть до середины XVII в.), здесь скоплялось ежегодно до 2000 человек — сотни людей, зимовавших в Мангазее, и встречный поток приехавших с Нижней Тунгуски, с Енисея, с Пясины, зимовавших на промыслах. Из ясачных зимовий выплывали ясачные сборщики с аманатами, с ними ехали местные жители. Приказчики торговых людей скупали пушнину и «крутили» поручейников на промыслы. Привозили государственные хлебные запасы и обменивали их на соболей, образовывалась богатая «ярманга», играли в «зернь» и карты (Бахрушин, т. III, ч. 1). Из отчетов и челобитных видно, что на Енисее в это время скоплялось много судов. Например, в 1626 г. пошли в Тунгуски 501 человек на 72 каюках; в 1630 г. из Тунгусок прибыло 94 коча, 5 карбасов и одна лодка с 887 людьми; эти кочи были построены, очевидно, уже на Енисее.

В Туруханском зимовье Акакий имел возможность не только купить или выменять все нужное ему, в том числе и одежду местных жителей, но «покрутить» необходимое количество людей. Экипаж на коче обычно был не менее 10 человек, но могло быть и вдвое больше.

По Мангазейской «летовной книге» 1631 г. о взятии «поголовных» денег с приехавших в Мангазею выясняется, что экипажи кочей имели каждый больше 10 человек — обычно 20—27 — и даже 34 (Оглоблин, 1898, т. 2). Но иногда «ватаги», уезжавшие на одном коче, доходили до 40 человек.

Чтобы дать понятие, какие суда плавали тогда по речным путям Сибири, приведем список по «Судовой смете» 1627—1628 гг., где мы находим упоминание «людей, дощаников, стругов, лоток, струшков, каюков, каючков, кочей» (Оглоблин, т. I, 1895, стр. 231). Отдельно еще упоминается «струг однодеревой набоен» (там же, стр. 134).

Мангазея, как город, была основана в 1601 г. В 1619 и 1642 гг. она горела. По мнению историков, в первой половине XVII в. Мангазея была крупным перевалочным пунктом промышленников. В год сюда приходило через Мангазейское море до 50 кочей; на запад отправлялось более 30 000 соболей, а по некоторым догадкам — и до 100 000. Число людей, зимовавших в первой половине века в Мангазее, достигало 700—1000 человек. Это была «золотокипящая государева вотчина» (меткое выражение воеводы А. Палицына). Мангазее нанес большой удар указ 1616 г. о запрещении ходить через Мангазейское море и Ямал. В 1618 г. по настойчивым просьбам промышленников указ был отменен, но в 1619 г. тобольский воевода снова издал указ, запрещающий всем промышленным, торговым и всяким людям плавать морем в Мангазею. В 1620 г. указ был подтвержден Москвой, а в 1624 г. предполагали поставить заградительный острожек между реками Мутной и Зеленой. Впрочем, П. Н. Буцинский (1893) считает, что настоящий острог на волоке так и не был поставлен из.-за трудности его обслуживания. Обычно сюда приезжал на лето только отряд служилых людей, который и контролировал проезд в Мангазейское море. Оставаться на зиму было невозможно. Местность безлесная, и требуется труднейший транспорт для снабжения продуктами.

В той же грамоте 1624 г., о которой я пишу выше, сообщается, что в 1618 и 1619 гг. «многие торговые люди» пошли через ямальский волок «большим морем» «на кочах с товары и запасы». «Велено их обратно большим морем не отпущать, иначе де они учнут торговать с немецкими людьми, утаясь на Югорском шару», и т. д. (Оглоблин, т. III, 1900, стр. 230). Таким образом, несмотря на запрет, и особенно во время перерыва в 1618—1619 гг., этим путем через Ямал пользовались еще широко. Тобольские воеводы все же внимательно следили, чтобы запрет тщательно выполнялся.

В целом ряде документов мы найдем инструкции об изучении низовьев Енисея, о запрете ходить через ямальский волок в Мангазею, о том, чтобы «немцы не выходили ни на Енисей, ни в Мангазею», а также о необходимости летом досматривать, чтобы промышленники не ходили «морским ходом» в Мангазею.

В грамоте от 30 июня 1624 г. тобольские воеводы вновь подтверждали запрещение торговым и промышленным людям ездить из Архангельска и Пустозерска «большим морем на Карскую губу и в Мутную реку, да на волок и в Зеленую реку и в Таз реку — в Мангазею», чтобы «немецкие люди в Мангазею дороги не узнали и в Мангазею не ездили» и чтобы «нашей казне в пошлинах истери» не было (Оглоблин, т. III, 1900, стр. 230). В грамоте от 9 апреля 1626 г. тобольский воевода интересовался, можно ли построить острог «на волоку» Мутной и Зеленой. Грамота предписывала узнать тайным образом, связаны ли были поездки этим путем с намерением «немцев» пройти через «Большое море-океан» (там же, стр. 232). В отписке 1629 г. сообщается о посылке в 1628 г. боярского сына Данилы Низовцева на заставу «между Мутные и Зеленые реки» снова для розысков о «немецких» людях (там же, стр. 235). Теперь из Мангазеи остались только путь по Тазу и Оби на Тобольск и более южные волоки с Оби на Енисей. Мангазейский морской путь постепенно сокращался. Туруханск стал более удобным центром. В 1672 г. царским указом было велено воеводе и всем жителям оставить Мангазею и переселиться в Туруханский острог — Новую Мангазею. На фоне этих событий ясно, что Акакий с товарищами могли пройти морским путем из Двины через Ямал и Тазовскую губу только в 1618 или 1619 гг. Как мы знаем, казна их заканчивается деньгами 1617 г., и, следовательно, эти два года как раз определяют время их выезда из России. Но в общем нельзя сказать, что эти даты вполне точно определяют время их похода: деньги могли пролежать в Мангазее несколько лет, а запрет на переход через волок Ямала вначале не выполнялся так строго и мог быть еще обойден. Путь же из Тобольска был вполне свободен, и Акакий мог пройти им в любой год и раньше, и позже.

Вернемся теперь к заметке В. Геймана о надписях на ножах («И. п., 1951», стр. 141—144). Первую надпись, в которой отсутствуют две гласные, Гейман читал «мурмц» (или менее уверенно — «мурнц») и вначале решил, что это значит «муромец». Но потом по совету Г. Е. Кочина переменил свое решение: «Откуда мог появиться здесь у берегов Таймыра житель города Мурома?» Он предложил другую расшифровку — «мурманец», добавив таким образом лишнюю, не существующую в вязи букву н.

А. П. Окладников предложил другое чтение («И. п., 1957», стр. 20). Прозвище Акакия надо читать как «мураг»; слово это напоминает лопарское мур — море; поэтому можно толковать надпись как Акакий-мореход. Но это чтение совершенно противоречит надписи, которая в четком воспроизведении в статье В. Геймана ясно читается как мурмц.

Если мы теперь обратимся к фактическому материалу, то увидим, что нигде — ни в «Русской исторической библиотеке» Археографической комиссии, ни в 4-томном обозрении документов Сибирского приказа Н. Н. Оглоблина, ни в «Истории Сибири» Г. Ф. Миллера, где приведено много подлинников, ни в цитатах в статьях С. Н. Бахрушина (1954—1959) и В. А. Александрова (1964) — мы не находим «мурманца». Мы видим здесь названия: «зыряне, мезенцы, вымичи, вычегжане, сысоляне», «устюжане», «холмогорцы или колмогорцы» (Оглоблин, 1895—1901, т. I—IV). Как общее название для всех северных городов на материке нередко — «поморцы», «поморские города».

Изредка мы встречаем название «Корела», но в то время как в московских документах оно имеет значение района Карелии — например, в «Жалованной грамоте великого князя Василия Ивановича Валаамскому монастырю 12 марта 1507 г.» («Рус. истор. библ.», т. 2, стр. 1095), в некоторых сибирских документах оно относится к «Жильцам новгородского уезду», и особенно плотникам (Оглоблин). Наконец, наиболее обычны для Кольского полуострова в XVI—XVII вв., для области, населенной лопарями, названия: «Лопские Погосты», «Дикая Лопь», «Земля Лопская». Мы находим их, например, в «Наказе новгородского митрополита детям боярским Никите Ракову и Ждану Васильеву…» от 19 октября — 20 ноября 1619 г., а также в «Жалованной несудимой грамоте Кандалакскому Богородицкому монастырю» от 20 мая 1615 г. и др. («Рус. истор. библ.», т. 2, стр. 366 и 686).

Интересно, что в этой последней грамоте нередко упоминается Колский острог и Колские воеводы и, наконец, «Мурманское море» («где ловят треску»). Подобное название мы найдем и в грамоте Михаила Федоровича тобольским воеводам от 30 мая 1616 г.: «Новая Земля лежит против Мурманские стороны, а не к Мангазейской земли» («Рус. истор. библ.», т. 2, стр. 1063). Это название, несомненно, обозначает Баренцево море, а не Мурманское побережье.

И. П. Шаскольский любезно сообщил мне, что название «Мурман» как обозначение побережья Кольского полуострова могло возникнуть только после того, как исчезло в русском языке слово «мурман» в значении «норвежец». По-видимому, оно перестало существовать к началу XVI в.; в это время слово сохранялось в русском языке только для Баренцева моря — «Мурманское море»; термин «мурманец» в документах XVII в. не встречается.

В. А. Александров в своей книге о русском населении Сибири XVII и начала XVIII в., в главе о происхождении русского населения, поместил таблицы населения Енисейского края на 1631—1690 гг. (1964, стр. 146—155). В основном Енисейский край заселяли поморы, очень немногие выходцы из более южных районов России, и совершенно не упоминаются «мурманцы» — вообще жители Кольского полуострова. Введение термина «мурманец» у В. В. Геймана надо признать неудачной модернизацией исторического документа.

На втором ноже можно прочитать с известным допущением также «мурмц», а имя — с большим сомнением как «Иван». В. В. Гейман прочел эту надпись как «Иван-мурманец». Теперь по аналогии с более четкой надписью на первом ноже можно читать эту надпись как «Иран-муромец».

Совершенно иное положение мы находили в документах для названия «муромцы». В таблицах В. А. Александрова мы встретим «муромцев», правда только единичных: в списках «гулящих и промышленных людей Мангазейского и Енисейского уездов» на 1630—1631 гг. — один муромец и на 1666—1667 гг. — другой; затем в таблице «Происхождение постоянного населения Енисейского уезда» на 1685—1687 гг. — два муромца и на 1689—1690 гг. — один; к этой категории в обоих случаях сделана сноска — «почти все ссылные» (1964, стр. 149—154).

Но более ранние и более подробные сведения имеются для богатейшей семьи Пахомовых-Глотовых, крестьян муромского села Карачарова, вотчины князя Сулешова[17]. В различных отписках, челобитных и прочих документах, которыми мы пользуемся, они называются то Пахомовыми, то Пахомовыми-Глотовыми; нередко они именуются «муромцами».

Мне удалось встретить первое упоминание о них у Бахрушина («Научные труды», т. IV, стр. 15). В делах Сибирского приказа указывается, что Наум Пахомов в Енисейск попал в 1626 г.

С. Н. Бахрушин предполагает, что Наум — крупный торговый человек того времени. В делах Сибирского приказа Н. И. Оглоблин нашел черновую проезжую грамоту 1627 г. «крестьянам Муромского уезда села Карачарова Науму и Демиду Пахомовым-Глотовым на право проезда в Сибирь и занятия там промыслами и торговлей» (1900, т. III, стр. 153). B. А. Александров любезно сообщил мне, что в «Соболиной» книге Енисейска есть пометка: «В сентябре 1630 г. тобольский служилый человек Федор Глотов явил в таможню 100 соболей и 60 пупков собольих»[18]. Вероятно Федор — из той же семьи, остался на службе в Тобольске. В 1631 г. Наум Пахомов «явил» в енисейскую таможню колоссальное количество — 72 сорока[19] — добытых соболей (Александров, 1964, стр. 239). В 1634 г. Наум был в Мангазее. В Мангазейской «Поживотной книге» 1633 г. из общего количества товаров, привезенных в этом году (8444 руб.), львиная доля (3037 руб.) приходится на две богатые торговые семьи — муромцев Пахомовых и устюжан Федоровых-Гусельниковых (Бахрушин, 1954—1959, т. III, ч. 2).

В Мангазейской «Поголовной книге» 1634 г. записано, что в Мангазею прибыли два коча бывшего тобольского воеводы князя Сулешова, на которых плыли его крестьяне муромцы Наум и Демид Пахомовы. Они объявили у себя «русских товаров», то есть привезенных из России и Тобольска, на 1196 руб. Н. Оглоблин, который публикует это сообщение (т. II, 1898, стр. 31—32), полагает, что сумма эта в действительности была в два-три раза больше; она, несомненно, уменьшена в угоду всесильному Сулешову.

На кочах Сулешова плыли две артели, принадлежавшие Пахомовым, каждая по пять человек, и другие торговые люди со своими артелями. По-видимому, к этому же событию 1634 г. относится указанное C. Бахрушиным под 1633 г. прибытие в Мангазею Пахомовых-Глотовых с двумя кочами и товарами на 1191 p. 71 к. (т. II, 1954, стр. 124). Разница в годах происходит, очевидно, из-за ошибки в перечислении года, указанного славянскими буквами.

Наконец, Аврам Федоров Пахомов, — по-видимому, из той же семьи — имел в Мангазейском уезде на своих предприятиях в 1655 г. семь «покрученников»[20], в 1656 г. — восемь и в 1657 г. — одного (Александров, 1964, стр. 235).

С Пахомовыми-Глотовыми входили в пай в их торговле и местные воеводы, например мангазейский Г. И. Кокарев, енисейский Андрей Ошанин и др. Но самое важное — они действовали под охраной и покровительством своего вотчинного боярина, всесильного князя Сулешова! Вероятно, и значительную часть товаров, закупленных ими, оплачивал сам Сулешов.

Юрий Яншеевич Сулешов, крымский князь, отец которого переехал в Москву, благодаря своему браку с Марией Михайловной Салтыковой породнился с царем Михаилом Федоровичем, сделался его свояком и постепенно стал вершить большими делами. Его первоначальная военная карьера была неудачна, но на административном поприще сделал быстрые успехи: в 1619 г. он заведовал приказом по сыску и возвращению в посад беглых, в 1621 г. — приказом по проверке старых жалованных грамот, с 1623 по 1625 г. был тобольским воеводой и возглавлял всю Сибирскую администрацию, так как Тобольск был единственным тогда «разрядом» в Сибири и его воевода равнялся наместнику.

Пробыв в Тобольске полагающийся воеводам двухлетний срок, Сулешов вернулся в Москву, где с 1628 по 1630 и с 1633 по 1634 г. управлял Разбойным приказом; дважды, в 1630—1632 и 1637—1639 гг., был воеводой Великого Новгорода (Бахрушин, 1955, т. III, ч. 1, стр. 265 и след.).

Сулешов в истории России выделяется как крупный государственный деятель, но другая сторона его жизни — коммерческая — пока прошла мимо внимания исследователей. Несомненно, что он вел большие торговые дела: из крестьян его мурманской вотчины вышли крупнейшие для первой половины XVII в. торговые люди. Каково было участие Сулешова в их делах — пока неясно, но несомненно, что они не могли, особенно с самого начала, иметь сами такие капиталы и должны были прибегать к помощи князя.

Может быть, наиболее состоятельной семьей из его крестьян были и Пахомовы-Глотовы, Наум и Демид, и их племянники — Богдан и Ивам Никифоровы-Глотовы (Бахрушин, 1954, т. II, стр. 124). Бахрушин называет их «одними из самых богатых торговых людей первой половины XVII в.». Сейчас мы не можем установить, когда Пахомовы начали свою сибирскую торговлю в 1623—1625 гг.: в бытность Сулешова уже тобольским воеводой или раньше. Но как имена муромцев, кроме них, в начале века в сибирских делах не встречаются, то можно предположить, что и раньше, уже в 1618—1619 гг., они организовывали поездки в Сибирь. Сулешов в это время мог заняться сибирскими делами.

В 1626 г. Наум Пахомов появляется уже как влиятельная фигура в сибирском торговом мире — он близок к енисейскому воеводе и обладает достаточными средствами. Поэтому, можно думать, что за 6—7 лет до этого Пахомовы уже вели большую торговлю. Акакий и Иван, видимо, принадлежали к этой богатой семье и первыми из муромцев могли заняться пушной торговлей в Мангазее. Трудно предположить, чтобы в то же время в Мангазею приезжали какие-либо другие муромцы: шансы на это очень незначительны. При большом размахе торговли Пахомовых они могли организовать это смелое предприятие и проникнуть на кочах вокруг Таймыра в неизвестные русским реки. Если Акакий и Иван были действительно муромцы, то путь для них в Сибирь из России лежал, само собой, на юге, — например, через Верхотурье и Тобольск, а не «через Камень» или еще севернее, с Двины через Ямал. Поэтому снабжение экспедиции могло производиться даже не в Европейской России, а в Тобольске, и соответственно ничем не ограничивался во времени путь по Мангазейскому морю — путь сюда из Тобольска не был запрещен. Однако точные данные о походах Пахомовых в Мангазею до 1626 г., особенно о годах 1619—1620, даст только изучение подлинных столбцов и книг Сибирского приказа. Были ли в Мангазее другие Пахомовы в это время или другие муромцы? Эти вопросы пока остаются открытыми.

Кроме русских в группу Акакия входила и женщина из местных племен, умершая в заливе Симса. В сборнике 1951 г. эту женщину относят к нганасанам и все женские украшения, которые были найдены в имуществе экспедиции, считают нганасанскими (Б. О. Долгих, 1951, и др.). Но и этот вывод надо пересмотреть. Русские впервые узнали нганасанов в 1618 г., когда мангазейские казаки проникли в бассейн реки Пясины и обложили ясаком «пясидскую самоядь» («Народы Сибири», 1956, стр. 649). В это время последние переселились с устья реки Анабар в Таймырскую тундру. Дальнейшее знакомство русских с нганасанами и объясачивание их происходило в 1620—1933 гг. (Белов, И. п., 1951, стр. 45 и след.).

Так как поездка Акакия с товарищами состоялась, вероятно, в 1618—1619 гг., то эти сведения о времени знакомства русских с нганасанами отчетливо говорят, что группа Акакия не могла везти с собой женщину-нганасанку и запас нганасанских украшений: русские недавно узнали нганасанов и не могли в том же 1618 г. иметь достаточно длительное общение с ними только что прикочевавшими в Пясинскую тундру. Приходится искать представителей других местных народов, подходящих для нашей цели.

Изучение черепа, найденного на зимовье в заливе Симса, дает очень неопределенные указания: «череп мог принадлежать и жителю (скорее жительнице) северо-западной Сибири» (Гинзбург, И. п., 1951, стр. 197). Но более точные данные мы найдем в книге «Народы Сибири» (1956, статья того же Б. О. Долгих). Оказывается, энцы — народ очень близкий к нганасанам — в начале XVII в. кочевали в низовьях Енисея. Б. О. Долгих в новейшей сводке по составу народов Сибири XVII в. указывает границу ареала энцев (сомату и пэ-бай): они занимали левобережье Енисея почти до Инбатского на юге, а на запад — до Таза. Следовательно, энцы в то время жили вблизи Мангазеи и Турухана.

Тундровые энцы по своей одежде — ее украшениям и характеру пошива — совершенно походили на нганасанов; одежда лесных энцев ближе к одежде ненцев. Название «энцы» установлено после революции; до этого они назывались хантайскими и карасинскими самоедами. Более вероятно, что Акакий и его товарищи были ближе знакомы с энцами, с которыми они могли встречаться в Мангазее, в Туруханском зимовье и на Енисее, чем с нганасанами, жившими «восточнее Енисея, по Пясине, и тогда еще почти неизвестными русским. Поэтому логичнее предположить, что с ними была женщина-энка, а не нганасанка и что соответствующие энецкие украшения для обмена они купили или обменяли в Мангазее и Турухане. Отметим, что подбор женских украшений для обменного фонда указывает на значительный торговый опыт Акакия и его товарищей: очевидно, они ехали для обмена с жителями тайги не в первый раз.

Женщина могла поехать как жена одного из русских или в качестве переводчицы. Судя по тому, что она осталась зимовать в заливе Симса, она была женой Ивана или Акакия (Пахомовых). Так как члены этой семьи, вероятно, уже продолжительное время торговали в районе Мангазеи, они могли завязать тесные связи с местными энцами. Напомним, что несколько позже, в конце января 1623 г., в отписке тобольского воеводы Годунова сообщается, что архиепископ сибирский и тобольский Киприян очень недоволен местными русскими за их беспечность в семейной жизни: «с колмацкими, и с татарскими и с остяцкими женами живут беззаконно и детей с ними приживают с некрещенными». Поэтому гражданские браки с женщинами местного населения, «непрямые», по терминологии того времени, были, вероятно, весьма приняты и на Мангазее.

Переход до устья Енисея и даже до Пясины в эти годы был уже освоен русскими промышленниками. На карте, составленной Исааком Массой по русским данным и изданной в 1612 г. (Алексеев, стр. 243 и след.) уже показано нижнее течение Пясины (Пейсида) и остров Диксон (Осторф) против устья Енисея.

Пясину мангазейские казаки начали осваивать уже в начале века. Но первый ясак на нганасан, в это время пришедших к Пясине из Анабара, как я указывал, был наложен в 1618 г. В последующие годы взимание ясака распространилось как но Пясине, так и в сторону озера Есей, на восток (Белов, И. п., 1951, стр. 44—45). «Пясидской самоеди» числилось в 1620 г. 20 человек, а в 1634 г. — уже 186. Белов считает, что тогда были охвачены на восток и север все самоеды до пределов кочевий энцев и эвенков. Быстро распространялись промышленники и казаки на восток и северо-восток. К середине XVII в. они дошли по Хете и Хатанге до Анабара и острова Бегичева. В это время (с 1638 г.) было создано Якутское воеводство и появился новый центр колонизации. Но до этого колонизация южного Таймыра проходила с Енисея. Например, в 1630 г. поехало на Таймыр 105 мангазейских промышленных и торговых людей. Они шли до реки Дудинки по Енисею, затем через волоки в Пясинское озеро (М. Белов, И. п., 1951, стр. 46—47).

Следовательно, к 1618 г. был уже освоен южный путь на Таймыр. Но очевидно, заложенный морской путь на восток представлялся более соблазнительным как более легкий, позволяющий везти с собой много товаров и сразу попасть в далекие, еще не освоенные русскими реки, где можно было надеяться на золотую пушнину — соболя и на рыбий зуб — моржа.

Нам надо отметить, что в Туруханском зимовье и на пути вниз по Енисею Акакий с товарищами выменяли у местных жителей до сотни соболей, так как далее на пути вокруг Таймыра они уже никого не встречали. Это количество соболей очень велико.

Акакий с товарищами могли появиться на Енисее в 1619 г., построить здесь кочи и в том же году в конце июля пройти по Енисею и начать обход Таймыра. Отметим, что лед в море Лаптевых вскрывается в июле, а становится снова в октябре.

Возможно, что в этом году льды отодвинулись далеко к северу и путь на северо-восток был открыт. Но в самом проливе Вилькицкого могли встретиться тяжелые льды. Не исключено, что где-то в проливе погибли один или два коча. К открытой воде на восток прошел, вероятно, только один из них.

Обогнув северную оконечность Таймыра, промышленники решили остановиться в одном из первых заливов, который давал защиту от волнения. В заливе Симса произошло разделение группы. Часть людей не решилась идти на коче дальше. Наступала осень, надвигались осенние бури, грозил мороз. По-видимому, менее привычные к морским походам решили остаться на берегу и уйти затем на юг в лесную зону. Они построили на валу возле лагуны маленькое зимовье. Вероятно, часть более смелых пешеходов ушла уже по первому снегу, в октябре. Об этом мы можем судить по отсутствию в зимовье стрел и огнестрельного оружия. Путники рассчитывали, что вскоре они выйдут в леса и найдут там и людей, и диких оленей.

Но двое русских мужчин и одна женщина-энка не решились идти осенью. В зимовье все располагало к спокойной жизни: ежедневно в кулемки ловились песцы, в море были тюлени и моржи, убили даже одного оленя. Плавника на берегу достаточно — все это обещало удачную зимовку.

Но все эти блага вскоре кончились: с ноября исчезли песцы, не было больше оленей и морского зверя. Наступил голод — и смерть от истощения или цинги. Вероятно, гибель этих трех человек надо относить к декабрю — январю. Они не дождались весеннего хода песцов и северных оленей, которые на Таймыр приходят поздно. Люди перед смертью настолько ослабли, что умиравшие не могли отнести подальше покойников и остались лежать вместе с ними.

Судьба группы смелых мореплавателей, ушедших из залива Симса, также была трагической. Они прошли меньше ста километров на восток. При переходе последний коч потерпел аварию, и пришлось выгрузить на каменную грядку на острове Фаддея все имущество и, вероятно, чинить коч. Возможно, что была сшита палатка из паруса, прикрывающая груз. В ожидании, пока вещи подсохнут, люди решили сделать рекогносцировку на коче, но он снова попал во льды и был раздавлен или разбит бурей, и люди погибли. Оставался ли кто-нибудь на острове Фаддея — мы не знаем. Единственное, что нам известно, — на берег был вытащен карбас (длиной 6—7 м), который впоследствии разбили волны или раздавили льды.

Мы можем предполагать, что какая-то часть людей из залива Симса вышла в жилые места и затем вернулась в Мангазею, но доказательств для этого пока нет. Что касается членов морской группы, то, потерпев крушение, они не могли высадиться на материк и уйти на юг, так как все их имущество осталось на острове и они, несомненно, должны были вернуться к нему.

Некоторые историки высказывали предположение, что плавание Акакия следует отнести к концу XVII в., когда одна енисейская экспедиция исчезла при попытке проникнуть на северо-восток. Дальнейшая судьба ее неизвестна. Но если справедливо наше заключение о связи Акакия с муромцами Пахомовыми и с князем Сулешовым, то поездку Акакия не следует отодвигать позднее первой трети XVII в. — времени власти и влияния этого боярина. Мы можем отодвинуть ее только на несколько лет после 1619 г., считая, что деньги 1617 г. лежали в их казне еще три — пять лет, но не более.

Как ни печальна судьба русских промышленников — они совершили свой исторический путь и обошли на маленьких кочах северную Азию. Мы можем заключить, что категорическое утверждение Исбранта Идеса, опубликованное в 1692 г.: «Морское побережье от устья реки Лены до устья реки Енисея непроходимо: ни один путешественник до сих пор не обошел его ни водой ни сушей» (Алексеев, стр. 530), так же как утверждения многих других, писавших позже об этом участке северного морского пути неверны — русские прошли его в 1618—1619 гг.

Литература

Алексеев М. А. Сибирь в известиях западноевропейских путешественников и писателей. Введение, текст и комментарии XIII—XVII вв., изд. 2. Иркутск, 1941.

Александров В. А. Русское население Сибири XVII — начала XVIII в. (Енисейский край). Тр. Института этногр., нов. сер., т. 87. М., 1964.

Бахрушин С. Н. Научные труды, т. I—IV. М., 1954—1959.

Буцинский П. Н. Заселение Сибири и быт первых ее насельников. Харьков, 1889.

Буцинский П. Н. К истории Сибири. Мангазея и Мангазейский уезд (1601—1645). Зап. Харьков. унив., 1893, кн. 1.

Долгих Б. О. Новые данные о плавании русских северным морским путем в XVII в. — В кн. А. П. Окладникова, 1948.

Долгих Б. О. Родовой и племенной состав народов Сибири в XVIII в. Тр. Института этногр., нов. сер., т. 55. М., 1960.

Исторический памятник русского арктического мореплавания XVII в. Археологические находки на острове Фаддея и на берегу залива Симса. М., 1951.

Миллер Г. Ф. История Сибири, т. II. М., 1941.

Минеев А. И. Остров Врангеля. М., 1946.

Народы Сибири, под ред. М. Г. Левина и Л. П. Потапова. М., 1956.

Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа (1592—1768 гг.). Ч. I—IV. М., 1895—1901.

Окладников А. П. Русские полярные мореходы XVII века у берегов Таймыра. М.—Л., 1948; то же, изд. 2. М.—Л., 1957.

Бот Рослякова на Новой Земле

Мы входим в Петуховский Шар. Гремит цепь — якорь отдан. «Персей» разворачивается по ветру и течению. В маленькой бухточке к северу неожиданное зрелище — две избы, моторно-парусный бот, ненецкий чум. Мы спешим съехать на берег, чтобы найти пресную воду.

Узнаем, что после 1925 г. Госторг построил здесь становище и сдал его в аренду партии русских промышленников из Шенкурского уезда, которые зафрахтовали бот и приехали сюда промышлять рыбу и зверя — тюленей, моржей, медведей. Никто из них до сих пор не бывал в море, но они храбро пустились в полярные страны. В них, наверно, свежа кровь тех промышленников-новгородцев, которые в утлых ладьях пробирались по северным рекам к Ледовитому морю, к Оби и Енисею.

Промышленники уже успели осмотреть всю южную оконечность Новой Земли и рассказывают начальнику нашей экспедиции И. Месяцеву, что в Карских воротах, в Никольском Шаре, на отмели лежит норвежский бот — в нем покойник. Промышленники предупреждают, что какие-то грабители пробовали вынуть мотор и для этого часть бота сожгли. Но там осталось много вещей, есть даже книги — русские и иностранные…

Южная оконечность Новой Земли.

Надо выяснить, чей это бот? Может быть, это научное судно и можно спасти результаты наблюдений? Поэтому Месяцев решает отправиться из губы Логинова, куда мы перейдем завтра, к местонахождению бота. Губа Логинова лежит уже в восточной части Карских Ворот — место не менее унылое, чем Петуховский Шар. И с самой дурной славой — рядом губа Каменка, где зимовал в 1832—1833 гг. исследователь Новой Земли П. К. Пахтусов и где сохранились еще могилы двух его матросов, погибших от цинги. В самой губе Логинова Пахтусов нашел остатки скелетов погибших здесь от голода людей и отметил на карте: «Здесь зимовало несчастное семейство самоедина Мавея».

7 сентября, едва брезжит рассвет, мы входим в Никольский Шар на моторной лодке. Через Железные Ворота проникаем в Шар. Это поэтическое название Дано П. К. Пахтусовым. Действительно, ворота — узкий проход между утесами, и глубина его всего 4 м. Мотор бойко стучит, и лодка режет мелкие волны. Счастье, что вчерашний норд-ост прекратился, иначе в узком горле Ворот нас бы здорово хватил прибой. Вчера вечером было видно, как он влезал белыми языками и фонтанами на отвесные утесы.

Наконец вот остров Средний — цель нашей поездки. Большая коса выдвигается в пролив, в ней лагуна, а к северной стороне косы прижат бот. Он лежит на правом боку, внутри вода, кормовая часть выжжена, обгорел даже борт до воды. Грабители, видимо, забрали все, что поценнее, а остальное разбросали по берегу. Тут и бочки-сельдянки, ремингтоны (норвежские промысловые ружья), совершенно заржавевшие, капканы для песцов, грубый секстан, начатый мешок муки, куски парусов и канатов. Но большая часть такелажа увезена. Чтобы его снять, спилили мачту, и она лежит рядом с остатками лодки.

В боте сохранилась только каюта в носу — кубрик. Люк открыт, и видны койки. Нижние залиты водой, а на левой верхней, лицом к палубе, лежит труп. Это уже мумия. Длинные черные волосы свисают назад. Руки вытянуты вдоль тела, ноги покрыты оленьим мешком.

На палубе одна из наших спутниц, Дементьева, находит нижнюю челюсть — все, что осталось от другого трупа. Но в кубрике пять коек… Где же остальной экипаж бота?

Мы бродим по берегу, ползаем по палубе… Каждый надеется найти разъяснение: чей этот бот и что с ним случилось? В воде, под правым бортом, много книг, фотографий, бумаг. По-видимому, грабители выкинули все это из каюты. Вытаскиваем книги палкой и находим несколько судовых документов. Они выписаны на норвежский бот «Enighelen». Он построен в 1906 г., в 1919 г. побывал в Архангельске, в 1921 г. приписан к Гаммерфесту. Норвежские письма, книги на скандинавских языках, открытки Кодака, еще не использованные кассеты и даже норвежский почтовый флаг — и мы убеждены уже, что перед нами труп норвежца, может быть ученого.

Но это ложные следы. Вскоре мы находим несколько русских книг, на одной из которых, учебнике морской практики, надпись: «Сия книга штурманского помощника Афанасия Рослякова, 1899 мар. 12». Кроме открыток, я вытаскиваю из воды несколько больших слипшихся фотографий. На одной из них можно различить пятерых русских поморов, стоящих на палубе судна. Затем еще две фотографии, изображающие женщин-поморок на лугу.

Бот Рослякова.

Мысль о норвежцах постепенно тускнеет и окончательно исчезает после того, как удается вынуть покойника из каюты. Пришлось снять часть палубы — люк слишком узок, — чтобы вытащить его наружу. В ногах трупа лежит пиджак, и в кармане его старший штурман «Персея» Корельский находит две записки, смокшиеся, с едва заметным текстом.

Разбирая их букву за буквой, узнаем, что они выданы Максимом Варзугиным и Василием Рыликовым Афанасию Рослякову, которого они покинули, чтобы идти к осеннему рейсовому пароходу в Белушью губу. Росляков «остался от нас здоров» и с ним кто-то четвертый, который вместе с Росляковым зафрахтовал бот.

Бот взят в Норвегии[21]. Но что было в начале путешествия — не разобрать. Из Териберки (на мурманском берегу) пошли к Святому Носу, здесь промышлять было плохо. Пошли дальше, к Новой Земле. У острова Вайгач «сели на грунт», судно дало течь. Пришлось зайти в одну из губ Новой Земли. Здесь Варзугин и Рыликов, считая, что на судне с течью назад не уйдешь, а продовольствия на всех не хватит, и поссорившись, по-видимому, с Росляковым при дележе добычи, ушли к пароходу. Они перечисляют, сколько «зверей» напромышляли до ухода, но ни шкур, ни мехов нет: кто-то уже попользовался.

Кто же в кубрике? Росляков или тот, четвертый? Труп выносят на берег на куске паруса. Одежды на нем очень много: норвежская фуфайка, жилет, два пиджака, войлочные брюки, меховые пимы. В левом грудном кармане — маленький компас, нож и кусок жевательного табака. В правом — бутылочка с валерьяновыми каплями. Никаких бумаг на трупе нет.

Штурман Корельский обыскивает каюту. В воде лежат пальто, рубахи, чулки, чемоданы — всякое сгнившее добро, но на койке, под изголовьем, ценная находка — дневник! Маленькая алфавитная книжка, исписано только начало, и плохо очиненный карандаш лежит между страницами — там, где находится последняя запись.

Тогда же на берегу, возле бота, нам удалось разобрать кое-что, но мало. Дневник мокрый, страницы слиплись, многое стерлось. Только потом, тщательно разглядывая в лупу, можно было восстановить текст.

На переплете изнутри надпись: «Сей дневник писал на Новой Земле южном конце Афанасий Григорьевич Росляков 1925 года 9/I».

Месяц и число написаны другим почерком и позже, так как запись начинается 1 сентября 1924 г.

Весь сентябрь и октябрь бот, несмотря на течь, плавал между Петуховским Шаром и Кусовой Землей. 6 сентября «ночевали в Петухах». 20-го «ночевали на конце Кусовой Земли». 23-го вернулись через Петухи в губу Заблудящую: «Ночевали дома в старой избе».

Мои товарищи вспоминают, что в губе Заблудящей в 1925 г. «Персей» нашел избу, на стене которой была надпись мелом: «Сию избу ставил А. Росляков в 1923 г.», а на столе прибита гвоздем записка: «Мы ушли в губу Каменку 24 сен. 1924 г.» Очевидно, Росляков уже бывал раньше на Новой Земле, зимовал, ставил избу, а теперь опять возвратился в старые места и вот на всякий случай для спутников оставил на столе записку.

Дальше Росляков все что-то чинит, чистит машину. 28 сентября первое упоминание про четвертого спутника: «Старик нездоров».

Охота плохая — только 10 октября: «убил дома нерпу. Старик на озере уловил 1 гольца». Хотели плыть на боте, но мотор не пошел, и перебрались на шойту (лодку), должно быть, чтобы отправиться в пей на промысел.

25 октября мотор удалось починить. До 31 октября шли на восток, но медленно: мешали штормы и туман. В 3 часа дня 31-го стали на якорь у Кусовой Земли, в Никольском Шаре, у острова Среднего. Росляков хотел пройти в губу Каменку: там, на Карской стороне, промысел лучше. Но почему-то ему не удалось пройти. 3 ноября он пытался выйти из Шара, но крутой ветер заставил повернуть обратно. Затем 10 дней они стояли на том же месте. Часто шел снег, было пасмурно, потом — мороз. Видимо, решили зимовать в Никольском Шаре, который, как им казалось, хорошо защищен от льдов.

14 ноября надвинулся страшный лед. Шугой (мелким льдом) покрыло все море: «Всю ночь несло шугу. Отдали другой якорь. Не спали, распихивали шугу». Несмотря на ноябрь — то туман, то дождь. Становится темно. 17 ноября: «солнце показывалось в 11 часов на час». 18 ноября опять «беспокоил лед. Не спали всю ночь. Полную губу напихало льду». 19-го хуже: «Нас затерло льдом и подрейфовало 1 версту».

В шуге судно проводит ряд долгих дней. Жидкая шуга не замерзает. На берег попасть невозможно. А там дрова — бревна, деревья, которые принесены течением, так называемый «плавник».

25 ноября: «Не стало дров. Начали пилить утлегар на дрова». Топить надо, холодно, и уже скрылось солнце: «24-го виден был луч солнца за островами» — последний луч. 25-го же положение судна резко изменилось: «С 5 ч. вечера нас понесло со льдом. Спустили якорь, дрейфовал, потом задержал близко у земли. Шторм от N 9—10 (баллов. — С. О.). Поворотило к берегу, дотыкало кормой».

Это почти катастрофа. Судно придавило к берегу. На следующий день они всего в 20 метрах от острова Среднего, и уже можно до него добраться.

Почти каждый день шторм и метель. Шуга замерзла. Моряки ходят на берег. Но 2 декабря «помпа замерзла. На полу в люгере[22] вода».

Далее опять краткие записи: «Ясно, мороз». Росляков редко уделяет несколько строк описанию событий. Обычно только отметки показаний барометра, силы и направления ветра, характера погоды. На каждый день всего строка или две. Но по своему лаконичному драматизму это исключительный человеческий документ. В этих скупых словах вы слышите шаги неумолимой катастрофы, надвигающейся на одинокое судно.

Завещание Афанасия Рослякова. В нижней части страницы: «Последнее мое желание: если б кто нашел меня и положил в камни — этот добрый человек. Кабы лежать на сухом берегу. Афанасий Росляков из Териберки».

9 декабря: «Зачали мешок муки. В люгере на полу вода. Ходим по лавкам». Так весь месяц — все «в люгере вода», на льду — часто нерпы. В конце декабря невеселая запись. «Рождество. Старик очень болен. Головокружение».

26 декабря: «Старик очень болен. Подавал еду на койку. Лед разломало до шойты. Шойту терло льдом. Старик грел, клал примус под койку. Стрелял медведя, ранил, ушел в море. В 6 ч. вечера старик без ума заговорил». Теперь почти каждый день с томительным однообразием записывается: «Старик очень болен», и все время «колотит бот льдом». 28-го: «Цепь лопнула у якоря, и нас отнесло от берега на 300 сажен». 30-го: «Лед начало выносить из губы. Всю ночь не спал. В люгере по лавкам вода. Помпа испортилась». 31-го: «Сильно било льдом нас».

4 января 1925 г. новая нота в записях: «Старик очень болен, и сам тоже».

Судно бросает то туда, то сюда. 6 января: «Старик болен очень. Лед весь вынесло из губы. Мы в 2 саж. от берега, но на берег попасть нельзя. Шлюпку разломало льдом. Нету воды». 7-го Росляков по разломанной шлюпке попал на берег и достал дров.

9-го: «Старик болен. Обед старик не может поесть, поданный ему суп в койку. Полежит немного, да опять за суп». Сам Росляков тоже нездоров. В книжке запись за записью: «Я тоже». Но все-таки он выходит на берег. 11-го: «Я ходил на гору, а старик лежит, дожидает смерти. Шугу из губы то выносит, то опять набивает». 16-го: «К нам шугу набивало с моря. Старик лежит, но может повернуться в койке. Шлюпку совсем разбило». 17-го: «Шугу всю вынесло. Мы на чистой воде. Старику дал чашку чая, которую он выпил с трудом и стонет ужасно. Очень плох. Не может поворачиваться в койке».

18-го опять: «Вода, нельзя попасть на берег. Старик бредил без сознания». 19-го: «Старик бредил всю ночь и стонал ужасно». 20-го: «В 6 ч. утра дедушка скончался».

Росляков в это время был уже очень слаб и не мог похоронить своего товарища в камнях, на горе. «Старика вытащил на палубу», записывает он 21 января.

Его челюсть мы, значит, и нашли на палубе…

Росляков день ото дня слабеет. 22-го: «Ходил на губу. Но не мог перейти, очень слаб». 23-го: «Ходил на берег за снегом. Болен». 27-го: «Шторм. Лежал в койке. Дало сильную течь. Сколько прибывает, столько и убывает». 28-го: «Шторм. Был на палубе. Все смерзлось и скривилось совсем на бок». 29-го: «Не выходил из койки. Силы мои ослабели».

С каждым днем почерк становится все хуже и хуже, все больше недописанных слов. 30 и 31 января Росляков не в силах ничего записать. 1 февраля: «Лежал болен». 2-го: «Болен, не выходил». 3-го: «Лежал». 4-го: «Лежал». С 5 по 11 февраля одна запись: «За все время сильная головная боль. Не могу встать. Лежу. Не топлено. Камни под водой. Ноги поморозил. Не встаю». 12 февраля: «Лежу не вставая».

13-го и 14-го опять нет записей. Но правая страница против этих дней вся исписана. Это завещание: «Если же писать все подробно, то надо большая книга. Ничего не поделать, судьба не допустила туда более жить. Оторвало руль и штевень шугой. Теперь болен и поморозился. Лежу беспомощный, дожидая конца жизни. Последнее мое желание: если б кто нашел меня и положил в камни — этот добрый человек. Кабы лежать на сухом берегу, Афанасий Росляков из Териберки».

Последняя страница, где лежит карандаш, воспроизведена на нашей фотографии. Это пометка трех дней: «15 воскр., 16 пон., 17 вт.,» — и общая к ним запись: «Страшная боль в ногах. Не могу встать. Жажду утоляю снегом».

Фотокопия последней записи Рослякова от 15—17 февраля 1925 г.: «Страшная боль в ногах. Не могу встать. Жажду утоляю снегом».

Целый месяц Росляков лежал один. День ото дня слабея, не в силах выходить на палубу. Там, быть может, уже показалось солнце, а здесь — только коптящая лампа (пока хватало сил ее зажигать). Холодная палуба над головой обросла инеем, а за ней гудят в такелаже штормы. Мачта уныло скрипит, трещит лед…

Последнее желание Рослякова исполнено через два с половиной года после его смерти: мы похоронили его в камнях на горе, поставили обрубок мачты и на перекладине написали: «А. Г. Росляков. 17/II 1925» и «Э/с (экспедиционное судно) «Персей» 1927»…

А. Г. Росляков — потомок тех русских поморов, которые на маленьких кочах обошли все северное побережье России, открыли много столетий назад Северный морской путь к Оби, Енисею и Лене, обогнули Новую Землю. Без всякого страха зимовали они на Новой Земле, Груманте и северных берегах Сибири.

Почему погибли С. Андрэ и его спутники?

Комментарии к исследованию В. Стефансона

11 июля 1897 г. воздушный шар «Орел» шведа Соломона Андрэ вылетел со Шпицбергена к полюсу. Кроме начальника экспедиции в полете участвовали Нильс Стриндберг — физик и Кнут Френкель — технолог и спортсмен. Начиная с момента вылета известия о шаре Андрэ были очень скудны, хотя авиаторами было взято 36 почтовых голубей и 13 буйков. Радио тогда, конечно, не было.

Первый и единственный голубь был встречен 15 июля в весьма драматической обстановке норвежским тюленебойным судном «Алкен» на 80°44′ с. ш. и 20°21′ в. д., т. е. в сотне миль от места старта шара. Капитан судна Оле Хансен ничего не знал о вылете Андрэ и его голубях. Капитана вызвали на палубу утром: странная птица, преследуемая кайрами, прилетела с юга и села на мачту. Как поняли впоследствии, это был один из почтовых голубей Андрэ. Он так утомился от полуторадневного полета, что немедленно заснул, спрятав голову под крыло. Капитан принял птицу за куропатку, залез на такелаж и выстрелил в нее из ружья. Но ветер отнес убитую птицу в воду, и капитан перестал ею интересоваться.

В тот же день «Алкен» встретил другого тюленебоя. В разговоре с моряками Оле Хансен узнал, что убитая им птица могла быть голубем Андрэ: в эти дни весь мир следил за шаром. Оле Хансен вернулся по своему пути обратно, и ему повезло чрезвычайно: одна из посланных им двух шлюпок обнаружила труп голубя.

Под крылом голубя нашли письмо Андрэ. Оно гласило: «От Полярной экспедиции Андрэ в «Афтонбладет», Стокгольм. Июля 13, 12.30 после полудня, шир. 82°2′ долг. 15°5′ вост. хорошая скорость к ЮВ 10° На борту все благополучно. Это третья голубиная почта. Андрэ». Можно отдать должное точности навигации, которая позволила Оле Хансену придти обратно к пункту, где он убил голубя.

Остальные голуби, большую часть которых выпустили, как мы знаем теперь, 14 июля при аварии шара, нигде больше не были обнаружены.

Буйки отыскались значительно позже: буек № 7, брошенный 11 июля 1897 г., найден 14 мая 1899 г. на северном берегу Исландии; № 4, также брошенный 11 июля, найден 27 августа 1900 г. в Финмарке (Норвегия). Большой полярный буек найден на Земле Короля Карла в Шпицбергене 11 сентября 1900 г. Наконец, еще два буйка найдены позже в Исландии. Несколько буйков обнаружены на берегах советских полярных морей уже после того, как нашли лагерь Андрэ.

Несмотря на начавшиеся тотчас же настойчивые поиски, следы Андрэ и его спутников нигде не были обнаружены. Ни одно из морских судов, плававших в полярных водах, не наткнулось на остатки воздушного шара «Орел».

Поэтому так велика оказалась сенсация, когда через 33 года, в августе 1930 г., экспедиционное судно «Братвог», которое должно было исследовать архипелаг Франца-Иосифа, на пути к нему, у восточного берега Шпицбергена, на острове Белом открыло стоянку экспедиции Андрэ. Хотя ранее суда и заходили на этот остров, но стоянку тогда покрывал толстый слой снега и ее не обнаружили. В 1930 г. снег обтаял и открылась стоянка. Из найденных там документов выяснилось, что шар «Орел» был вынужден сесть на лед к северу от Шпицбергена 14 июля. С тремя санями путешественники направились на юг и после долгой борьбы с дрейфующими льдами, только в конце сентября 1897 г., дошли до острова Белого и 5 октября начали создавать здесь базу. Но вскоре все три путешественника погибли — сначала Стриндберг, похороненный товарищами в скалах, затем Андрэ и Френкель — оба умершие в палатке. Все это произошло после 8 октября 1897 г.

Маршрут и место стоянки экспедиции Андрэ.

Найденные экипажем «Братвог» многочисленные остатки имущества экспедиции и останки двух путешественников были перевезены в Норвегию, в Тромсё, где специальная комиссия собралась для их изучения. Но ход исследований был внезапно нарушен «вольными пиратами»: на место гибели Андрэ некоторыми шведскими газетами была спешно снаряжена поисковая партия на судне «Белый Медведь»: 26 августа она тайком вышла из Тромсё. Партия не рассчитывала на особенные находки, а хотела только осмотреть место гибели. Но 5 сентября, когда судно пришло к Белому острову, оказалось, что снег за месяц значительно стаял и открыл многое, что было скрыто от экипажа «Братвог». Поэтому в течение трех дней партия собрала много интересных материалов; между прочим, открыла среди остатков палатки третий труп — Френкеля.

Но «пиратам» не удалось скрыть найденное и самим опубликовать сведения о находке. Об открытии «Белого Медведя» узнали быстро в Норвегии и Швеции, и 15 сентября судно получило приказ: доставить все найденное в Тромсё и передать комиссии. 16 сентября их встретили военные корабли — норвежский «Михаил Сарс» и шведский «Свенсксунд», которые с приспущенными флагами конвоировали «Белого Медведя» до Тромсё. Так же торжественно 31 августа встречен был «Братвог».

После изучения останки трех путешественников перевезли на военном судне «Свенсксунд» в Стокгольм, где они были сожжены в крематории.

В вещах экспедиции сохранилось много документов, в том числе дневники путешественников. Удалось даже проявить 50 негативов; из них 20 снимков получились совершенно отчетливыми. Эти дневники, анализ вещей и внимательное изучение всей ситуации позволили восстановить ход экспедиции — от гибели шара до выхода к Белому острову. Единственно, что не удалось выяснить, — почему погиб Стриндберг, похороненный в скалах, и почему вскоре умерли в палатке двое других.

Комиссия, изучившая все привезенное обоими судами, пришла к выводу, что «Андрэ и Френкель умерли во время сна от холода». Этот вывод комиссии не удовлетворил многих. Сразу же возникли сомнения. В газетах и журналах было тогда высказано много разных гипотез, предполагающих различные решения. Из этих решении единственно правильным представляется нам гипотеза канадского полярного исследователя В. Стефансона, хорошо известного советским читателям но книге «Гостеприимная Арктика». На основании своего опыта он пришел к совершенно другому выводу о причинах смерти Андрэ и Френкеля.

Уже в октябре 1930 и в январе 1931 г. Стефансон опубликовал соответствующие статьи в лондонском и нью-йоркском журналах. В 1939 г. он включил подробное изложение своего анализа в книгу «Нерешенные загадки Арктики». Кроме истории Андрэ и Френкеля Стефансон рассказывает в этой книге истории исчезновения норвежского поселения средних веков в Гренландии, о гибели экспедиции Франклина, убийстве Томаса Симсона в Канаде в 1840 г. и др.

Нам представляется, что решение вопроса о гибели Андрэ, предложенное Стефансоном, простое и убедительное. Оно показывает, как хорошо Стефансон знаком с особенностями работы на Севере.

Отметим еще, что в 1938 г. другой известный полярный исследователь — Х. У. Свердруп — пришел к тому же выводу, сообщил об этом Стефансону и написал в одну из газет Осло. Однако редакция ответила, что не считает нужным продолжать дискуссию о причинах смерти Андрэ. Свердруп с тех пор не возобновлял попытку опубликовать эту гипотезу.

Стефансон очень подробно излагает ход экспедиции Андрэ и его спутников; в книге этот материал занимает больше восьми печатных листов. Автор скрупулезно разбирает все детали жизни путешественников, приводит не только допустимые решения, но так же подробно и те, которые им отвергнуты. Мы можем изложить только важнейшие выводы этой работы.

Прежде всего Стефансон устанавливает, что Андрэ — опытный полярный путешественник, со стажем в 14 лет. Он был очень выдержанным и спокойным человеком. Более молодые Стриндберг и Френкель, оба также спокойные и настойчивые люди. Нельзя предполагать, чтобы кто-нибудь из них впал в уныние и предался мрачным настроениям. Их дневники показывают, что только на одно короткое время между тремя путешественниками возникло недоразумение, но оно быстро было разрешено.

Андрэ был доволен работой шара. Гайдропы и паруса дали больше, чем можно было надеяться. Причиной катастрофы стал недостаточный и непостоянный по силе ветер; мешало оледенение. Как написано в дневниках Андрэ, зимовка представлялась всем троим вполне нормальной и при их снаряжении достаточно надежной.

Сравнивая зимовку Андрэ с тогда только что закончившейся (1895—1896 гг.) зимовкой Нансена и Иогансена на Земле Франца-Иосифа, Стефансон устанавливает, что авиаторы были лучше подготовлены для зимовки и были «в полной форме», что доказывает и их исключительный в анналах Арктики переход с места посадки — 82°56′ с. ш. и 29°52′ в. д. до острова Белого.

Стефансон много внимания уделяет пище аэронавтов. Из дневников видно, что они убили несколько тюленей и медведей. Вначале они ели только одно мясо, оставляя жир, что, по мнению Стефансона, представляет неправильную диету и приводит к расстройству желудка (диарреи). И действительно, в дневниках отмечена несколько раз кратковременная диаррея. Но в конце записей видно, что путешественники начали употреблять жир медведя, и случаи диарреи как будто прекратились. Таким образом, нельзя предполагать, что мясная диета могла привести к дурным результатам. Андрэ пишет, что они воздерживались от употребления печени медведя, считая ее ядовитой; но, по мнению Стефансона, это неправильное, ложное поверье. Количество европейской пищи, употребляемой аэронавтами, постепенно сокращалось, а количество медвежатины достигло (24 августа) 2,9 англ. фунта (или более 1300 г на человека). По-видимому, так же как Нансен, Андрэ и его товарищи хорошо переносили свежее медвежье и тюленье мясо; нельзя предполагать, что они могли погибнуть от отравления мясом.

Большое внимание всех исследователей вызывают последние, октябрьские записи аэронавтов. Стриндберг в своей записной книжке-календаре, где он отмечал кратко важнейшие события, в октябре вписывает: «2 — ночью наша льдина раскололась у самой хижины. 3 и 4 — положение напряженное. 5 — перебрались на берег. 6 — метель. Разведка. 7 — переезд».

Отдельно против 17 октября записано: «Домой 7,5 утра». Эта запись вызвала большие споры: из нее как будто следует, что 17 октября Стриндберг был жив и вернулся домой из какой-то экскурсии или общей поездки. Но более надежно другое решение: запись сделана еще в Швеции до выезда на Шпицберген, так как она написана чернилами, а не карандашом, как все остальные записи времен экспедиции. В записных книжках Стриндберга есть еще тексты, написанные ранее. Поэтому В. Стефансон и другие исследователи считают, что и эта запись полугодичного возраста и говорит о том, что 17 октября Стриндберг должен был поехать в Стокгольм с утренним поездом.

Более надежны записи Андрэ в его большом дневнике, который начинается со старта шара и доведен до острова Белого, до начала октября, и во втором дневнике, сильно пострадавшем от сырости: в нем с трудом были разобраны записи за октябрьские дни, начиная с 4-го. В русском издании 1931 г. этих записей нет — тогда были разобраны лишь отдельные фразы этого дневника. Вот записи в изложении Стефансона (запись начинается уже после того, как трещиной в ночь с 1 на 2 октября была повреждена снежная хижина на плавающей льдине): «В продолжение 4 октября 1897 г. мы были заняты свежеванием убитых животных, а также начали постройку новой хижины, чтобы ее закончить на случай надобности, так как дальняя стена нашей хижины выдвигается над краем нашей льдины. День прошел без происшествий, за исключением того, что мы сделали важное наблюдение. На острове есть низина, т. е. убежище, — если мы не будем дрейфовать слишком быстро мимо (прежде чем мы будем способны выйти на берег из-за движения льда и открытой воды). Конечно, это может оказаться существенным фактом в нашем положении. Стриндберг был, следовательно, прав. Конечно, нам необходимо место высадки, которое откроет нам выход к низине. Проблема состоит в том, чтобы перенести все наши вещи туда. Место высадки, которое мы наметили ранее как вполне удобное, не достижимо. Вероятно, мы должны перепрыгивать со льдины на льдину довольно далеко, чтобы перенести имущество на большую льдину и чтобы можно было позже, приблизившись к леднику, исследовать, как мы сможем перелезть со льда на землю. После полудня мы заметили пять птиц, летевших к острову. Это были, вероятно, гаги или гуси».

5 октября запись Андрэ: «Утром 5-го мы добрались до упомянутой низины и получили ясное представление об острове, от нас тянулся хороший лед к нему. После некоторых исследований (как мы установили) лучшее место для высадки (как я указал им) — с берега. Было шесть часов по Гринвичу, когда мы достигли земли и прошли вдоль ледника и затем с ледника на землю. Мы не прекратили нашей тяжелой дневной работы до самой ночи — после работы всего дня мы не залезли в палатку до середины ночи и поели нашу пищу в темноте при северном сиянии, которое мерцало снаружи на юге, и мы не осветили и не согрели (лагерь). Кухонный аппарат снова испортился, и с ним трудно было манипулировать, так что и варка и жаренье были невозможны. Мы вползли в наши спальные мешки, когда был уже день — день рождения моей матери. Поэтому мы назвали участок, где был наш новый лагерь, Земля Мины Андрэ».

За 6 октября дневник Андрэ: «Когда мы проснулись днем 6-го, шел снег и сильный ветер с поземкой, так что мы не могли сделать много. Тем не менее мы совершили краткую разведочную экскурсию и затем вернулись в нашу палатку. Выходит, что шведы — первые посетители этого района. Что нас сразу заинтересовало — это то, что мы нашли высоко в глубине страны, далеко от моря, бревна плавника. Весь участок состоит из утесов гранита, обломков горных пород и гравия. Гравий частью грубый.

Покрытая гравием область частью имеет форму больших ровных поверхностей с холмами. Вероятно, страна поднимается круто внутрь. Теперь, пока есть дневной свет, снова тяжелая работа. Вечером мы начали в темноте строить смежную хижину и переносить к пей наши вещи. Это была тяжелая работа, но мы ее скоро кончили».

В четверг, 7 октября, Андрэ записал: «Я хотел передвинуть лагерь, так как боялся, что в случае метели, подобной вчерашней, место, которое мы заняли, покроется снегом и сделается непригодным для зимовки. Ледник, который никто из нас до сих пор не осмотрел, был теперь посещен; мы хотели убедиться, нельзя ли его использовать, а также осмотреть наши окрестности, Оказалось, что ледник очень крутой и внутрь страны гораздо сильнее повышается, чем мы думали. После полудня показался медведь, идущий от моря, но он избегал нас, и больше мы его не видели. Здесь как будто нет лисиц. Худшие воры — чайки, которые собрались вокруг нашего лагеря и склада мяса. Они сражаются, кричат и борются друг с другом; в своей зависти они производят впечатление не невинных белых голубей, но откровенных хищных животных».

Последняя запись Андрэ 8 октября: «В продолжение 8-го погода была плохая и держала нас в палатке весь день. Но тем не менее мы собрали достаточно плавника, чтобы положить балки для крыши нашего дома. Очень приятно спать здесь на твердой земле в противоположность дрейфующим льдам на океане, где мы постоянно слышали треск, перемалывание и грохот. Мы должны собрать плавник и кости китов и совершить экскурсию вокруг, когда позволит погода».

Таким образом, дневник Стриндберга кончается 7-го, а Андрэ 8 октября. Но это не должно привести нас к каким-либо мрачным заключениям: когда Нансен устроился на зимовку на островах Франца-Иосифа, 24 августа 1895 г. он был так занят своим устройством, что прекратил писать дневник и возобновил записи только с 6 декабря.

Из приведенных записей и детального изучения описаний лагеря В. Стефансон все же заключает, что Стриндберг погиб, вероятно, вскоре после конца записей — скорее всего утонул, — что товарищи его поспешно освободили одни из саней, чтобы вытащить труп из полыньи или чтобы доставить его поближе к лагерю, где они похоронили Стриндберга в расщелине утеса.

По-видимому, была построена снежная хижина. Но основным жилищем в последние дни была палатка. Характерно, что Андрэ и Френкель расположили ее, с точки зрения полярника, очень неудачно — под высоким утесом. Как известно, под всякими — как высокими, так и низкими — препятствиями, на севере скопляется снег и зимнее жилище надо строить на открытом месте. И действительно, лагерь Андрэ был так основательно покрыт снегом, что побывавший на острове Белом в 1898 г. Натхорст не увидел никаких следов аэронавтов. За тридцать два последующих года также никто из экипажей судов, посещавших остров Белый, не видел лагеря.

Вопрос о том, почему умерли в палатке Андрэ и Френкель, В. Стефансон решает весьма убедительно. Они не могли умереть от холода, как утверждали моряки, открывшие лагерь, и правительственная комиссия. Покойники были тепло одеты и обуты, и у них рядом было достаточно запасного теплого платья, шерстяных носков и зимней обуви. Они лежали не в спальном мешке (он был один на троих), а рядом с ним в пределах палатки. Это показывает, что они находились в теплой палатке и не страдали от холода. В палатке горел примус, в котором в 1930 г. сохранился на две трети керосин. После находки лагеря примус был опробован: он горел хорошо и можно было в шесть минут согреть до кипения литр воды.

Расположение плавника и больших костей показывает, что палатка была придавлена по краям.

Смерть Стриндберга должна была последовать вскоре после 8-го (последняя запись Андрэ), а остальных также очень быстро, так как изучение лагеря показывает, что он был обитаем лишь очень короткое время. Анализируя положение умерших, В. Стефансон приходит к выводу, что они скончались от отравления окисью углерода (угарный газ), который генерировал примус при неполном сгорании. Стефансон приводит несколько примеров такого отравления в экспедиционных условиях, начиная с Баренца, спутники которого отравились угаром в тепло натопленной избе в 1594 г. Но такие примеры известны нам во множестве из русской жизни, и не стоит на них останавливаться. Интереснее более современные случаи, где отравление было вызвано примусом. Такое событие описывает Стефансон из своего опыта; например, в 1911 г. это произошло в снежной хижине, где Стефансон и три его спутника приютились на ночь. Примус стоял на глыбе снега. Отравление наступило очень быстро. Когда обнаружились первые признаки угарного отравления, Стефансон потушил примус и этим спас своих товарищей. Они все четверо чувствовали себя плохо, но двух из них пришлось вытащить наружу, так как они были уже без сознания. Один из эскимосов плохо чувствовал себя весь следующий день, а другие поправились быстрее.

Такой же случай произошел с экспедицией Р. Э. Бэрда в Литл-Америке; причиной была керосиновая печка с нагнетанием; имевшаяся выводная трубка оказалась забитой снегом во время метели.

Свердруп приводит в своем письме Стефансону (в 1938 г.) сообщение Г. Хорна, открывшего лагерь Андрэ, о том, что воздушный клапан примуса, стоявшего между трупами, был закрыт. По мнению Свердрупа, это указывает, что смерть произошла от отравления угарным газом.

Специалист по окиси углерода И. Хендерсон сообщил В. Стефансону по его просьбе, что следы окиси углерода могли быть открыты анализом крови остатков трупов. Но к сожалению, трупы были сожжены в крематории и соответствующий анализ не был сделан. Но расположение трупов, их одежда, положение спального мешка, состояние примуса — все это показывает, что предположения В. Стефансона о причине смерти Андрэ и Френкеля безусловно верны. Их смерть не представляет ничего загадочного или таинственного — это следствие элементарной небрежности при пользовании примусом. То, что поставило в тупик целую комиссию и экипажи двух судов, было разрешено В. Стефансоном просто и убедительно.

Литература

Гибель экспедиции Андрэ. На «Орле» к полюсу. Перевод с норвеж. М. П. и М. А. Дьяконовых. Л.—М., 1931.

Stefansson, Vilhjalmur. An Arctic Mystery. Saturday Review of literature. New York, 1931 Jan.

Жизнь и смерть С. П. Перетолчина

Сергей Павлович Перетолчин хорошо запомнился всем, встречавшим его. Научная целеустремленность, самозабвенная работа по изучению природы родной страны, бесконечные жертвы, принесенные Перетолчиным для выполнения поставленных им себе научных задач, большая скромность — все это создаст незабвенный образ исследователя. Когда в зрелые годы он уже вышел на большую дорогу научной жизни, его настигла — во время исследований в горах Восточного Саяна — неожиданная и таинственная смерть. Эта внезапная гибель приковала внимание научной общественности Восточной Сибири.

Личное знакомство с С. П. Перетолчиным и изучение районов его работ в 1939—1954 гг. заставляют меня рассказать все, что я знаю о его жизни и смерти. Мною собраны очень интересные, никогда не публиковавшиеся материалы о Перетолчине; в особенности важно уголовное дело, которое велось о его гибели следователем Тункинского района.

Впервые я встретился с С. П. Перетолчиным в Томском технологическом институте осенью 1908 г., куда я был принят на горное отделение; Сергей Павлович учился уже на старших курсах. Он резко выделялся в толпе юношей своим возрастом — ему было 45 лет, и его начинавшая седеть голова, которую я иногда видел над пюпитром большой аудитории горного корпуса, казалась странной среди молодых лиц.

Сергей Павлович родился 20 октября 1863 г. в Бодайбинском округе на Надеждинском прииске, принадлежавшем иркутскому купцу Трапезникову. Отец Перетолчина служил управляющим прииском. До десяти лет Сергей учился дома, по в 1873 г. его отец, желая дать хорошее образование детям, оставил службу и перебрался в Иркутск. Там Перетолчин в 1881 г. окончил техническое училище.

Перетолчину не удалось поступить в университет, о котором он мечтал: вскоре неожиданно умер отец, и Сергею, старшему в семье, надо было зарабатывать, чтобы поддерживать мать, оставшуюся с маленькими детьми; в 1885 г. он поступил заведующим музеем и физическим кабинетом в то же техническое училище и одновременно стал давать частные уроки. Ученики любили его: он умел заражать их своим энтузиазмом. Преподавание для него не было книжным, сухим делом — перед ним открывалась живая книга природы, и его слушатели вместе с ним учились читать ее. Сергей Павлович ходил со своими учениками за город, устраивал экскурсии на Байкал. Ему удалось хорошо оборудовать физический и естественноисторический кабинеты в училище, а потом его начали приглашать для организации таких же кабинетов и в другие школы Иркутска. В 1891 г. училище было преобразовано в промышленное и Сергей Павлович стал исполнять в нем также и обязанности лаборанта химической лаборатории.

В 1892 г., когда С. П. Перетолчину исполнилось 29 лет, он решил, что благосостояние семьи упрочено и теперь можно осуществить свою мечту — поступить в высшее учебное заведение. После неудачной попытки в Москве, где Сергей Павлович был вольнослушателем на естественном отделении университета, он перешел в Казанский университет также вольнослушателем. Но после двух лет учения ему снова пришлось вернуться в Иркутск для помощи семье. Перетолчин снова лаборант при физическом кабинете промышленного училища. Кроме того, оборудовав мастерскую у себя дома, Сергей Павлович брал в ремонт и чистку физические приборы из других школ. Он приобрел большие навыки в этом деле: ему, например, удалось наладить «синематограф», который привез в Иркутск заведующий городским собранием. Так в Иркутске впервые увидели кино.

В 1896 г. Сергей Павлович смог наконец осуществить свое сокровенное желание — начать самостоятельные научные географические и геологические исследования. Он выбрал для своих работ ближайшие к Иркутску горные хребты, тогда еще очень плохо изученные. На 200—300 руб., которые ему удалось урвать из своего скудного заработка, Сергей Павлович организовывал поездки с одним проводником и одной-двумя вьючными лошадьми. Уже в в 1896 г. Перетолчин дважды поднялся на Мунку-Сардык, главную вершину Восточного Саяна, для описания ледников и метеорологических наблюдений. Осенью, того же года он сделал доклад в Восточно-Сибирском отделе Географического общества и в том же году опубликовал статью об этой поездке в «Известиях» отдела.

В следующем 1897 г. отдел командировал для изучения Мунку-Сардыка и озера Косогол (Хубсугул-Далай) С. П. Перетолчина и другого члена отдела, Е. М. Генинг-Михелиса. Последний поместил в «Известиях» отдела большую статью об этой поездке[23], а Сергей Павлович решил, что его наблюдений для публикации недостаточно и надо дополнить их при новых исследованиях.

Ежегодно с 1898 по 1907 г. С. П. Перетолчин изучал ледники Мунку-Сардыка и озеро Косогол один. В 1901—1907 гг. он производил отсчеты по минимальному термометру, который установил в 1900 г. на вершине Мунку-Сардыка на высоте 2860 м. В те годы в России это был исключительный случай — семилетнее непрерывное наблюдение температуры на такой высокой вершине. Перетолчин уже в 1896 г. в первый раз установил минимальный термометр на вершине Мунку-Сардыка, но установка была сделана на заметном месте, и местные жители разрушили ее как оскверняющую священную вершину. Только в 1900 г. удалось поставить новый термометр, на этот раз скрыв его в куче камней. Перетолчин пишет как об исследовательских только о поездках с 1896 до 1903 г. Очевидно, в 1904—1907 гг. он поднимался на вершину только для проверки термометра.

Очень небольшую материальную помощь Перетолчину оказывал Восточно-Сибирский отдел: правда, на экспедицию 1897 г. было ассигновано 260 руб., но последующие пять лет Перетолчин ездил в Саян на свои скудные средства.

Брат Сергея Павловича — К. П. Перетолчин в присланной мне много лет назад краткой записке о жизни Сергея Павловича сообщал, что тот ездил и в Хамар-Дабан, и по Слюдянке, и в Тункинские Белки, и на графитовый рудник Алибера в верховья Ботогола.

В 1905 г. мать Перетолчина уехала в Култук и там вскоре умерла. Когда все братья и сестра выросли и были устроены, Сергей Павлович решил, что имеет право на устройство личной жизни. Он женился на Вареньке — воспитаннице его матери.

Варвара Ивановна, будучи лет на двадцать моложе мужа, стала верной помощницей Сергея Павловича. Она сопровождала его в экспедициях, собирала растения, зимой помогала в обработке коллекций. С детства она привыкла видеть в нем необыкновенного человека, непревзойденный идеал чести и знаний и относилась с благоговением ко всем его работам.

В сентябре 1902 г. Перетолчин осуществил свою заветную мечту — поступил на горное отделение Томского технологического института (ныне Политехнический). Среди студентов Сергей Павлович выделялся не только своим возрастом, но и отношением к изучаемым предметам. Для него все курсы, которые он слушал, были живыми, непосредственно касающимися тех вопросов, которыми он занимался во время своих поездок в Восточный Саян или которых ему приходилось касаться во время преподавания в промышленном училище.

В свободное от занятий время в 1905—1906 гг. Сергей Павлович то работал на угольных копях Рассушина в Черемхове, то снова возвращался к своему любимому Мунку-Сардыку. Он опубликовал две большие статьи — одну о ледниках этой горной группы (1908) и другую об озере Хубсугул (Косогол) (1903).

Восточный Саян был для Сергея Павловича не только местом научной работы, но и источником поэтического вдохновения. Вот как описывает Перетолчин вид с Мунку-Сардыка: «И нет ничего удивительного в том, что многие из посещавших эту гордую вершину плакали от избытка чувств своих…» А вот характеристика озера Хубсугул: «Косогол прекрасен своею девственностью, своим общим и более мягким колоритом, своей водой, своим монгольским небом. Пейзаж Байкала грандиозен, контрастен, суров, а Косогол — миниатюра, мягкость и скромность» (1903).

С. П. Перетолчин — студент Томского технологического института.

В 1909 г. Русское географическое общество наградило С. П. Перетолчина малой золотой медалью за его двенадцатилетние работы по изучению оледенения Восточного Саяна и озера Косогол. Уже с 1897 г. он состоял членом общества.

С. П. Перетолчин вообще был робок в публикациях и печатал свои статьи лишь после того, как несколько раз побывал в изучаемом районе. Так, например, на Мунку-Сардыке он был двенадцать раз, на озере Хубсугул — не менее пяти (с 1897 по 1902 г.). В 1898 г. ему удалось достать лодку, на которой он и производил дальнейшие исследования озера.

В архиве Географического общества хранится много путевых тетрадей и черновых набросков С. П. Перетолчина. Имеются два варианта физико-географического очерка Хубсугула, статья «Базальты оз. Косогол» (1910 г., ненапечатанная) и отчеты об отдельных годах исследований. Есть большая статья «К вопросу о нашем лесном хозяйстве» (1893), также ненапечатанная. Сохранился и «Отчет Томскому технологическому институту о командировке студента С. П. Перетолчина в 1903 г. для собирания минералогической и геологической коллекций». Поездка эта была сделана по инициативе В. А. Обручева в восточную часть Восточного Саяна на Слюдянку и озеро Хубсугул, на Мунку-Сардык и в верховья Иркута. Из материалов фонда Перетолчина отметим еще «Краткий отчет об исследованиях в Иркутской губернии в 1888 г.» (Куда, Слюдянка, Хамар-Дабан), «Очерк современного состояния минеральных вод Ниловой Пустыни». Все эти черновики и отчеты говорят о разнообразии интересов Сергея Павловича.

В 1910 г. Перетолчин окончил Томский технологический институт по геологоразведочной специальности и получил звание горного инженера. При окончании он защищал дипломный проект «Детальная разведка рудного месторождения золота»; объяснительная записка к этому проекту сохранилась.

По окончании института С. П. Перетолчин в мае 1911 г. стал штатным преподавателем Иркутского горного училища. Но в делах его есть сведения, что с 1 сентября 1912 г. он штатный преподаватель геологии, минералогии и петрографии и одновременно преподаватель начертательной геометрии и черчения 1-го Сибирского среднего политехнического училища в Томске.

В 1912 г. Сергей Павлович снова отправился в Восточный Саян. На этот раз его манила внутренняя часть хребта, фактически не изучавшаяся после поездки П. А. Кропоткина в 1865 г. С Перетолчиным поехал в качестве помощника ветеринарный врач Заханович (Жиханович?). Лето было очень дождливым, путешественники прошли вверх по реке Джон-Болок[24], но не смогли перейти через лавовый поток и не попали к вулканам на реке Хикушке[25].

Последнюю свою зиму 1913/14 г. С. П. Перетолчин провел в Иркутске, где опять занялся преподаванием в Горном училище. Варвара Ивановна говорила мне, что в 1912/13 г. ее муж преподавал в Народном университете в Томске.

В эти годы кроме геологических исследований Сергей Павлович занимался также сбором зоологических коллекций для Московского университета и ботанических для Казанского.

В 1914 г. неутомимый С. П. Перетолчин в четырнадцатый раз поехал в Восточный Саян. Теперь его сопровождала Варвара Ивановна. В Тункинской долине на Иркуте они пригласили из селения Шимки старого казака Ефима Безотчества в качестве проводника и наняли там лошадей. Обойдя с севера родной Мунку-Сардык, Перетолчин вышел на Окинскую тропу у речки Ишунты. Окинская тропа в то время пересекала несколько раз Оку, обходя утесы, выступающие то справа, то слева.

В тот год не приходилось ждать, как в прошлом, по нескольку дней, чтобы вода в Оке спала и можно было бы перейти реку вброд. Лето стояло сухое, и довольно быстро путешественники добрались до тогдашнего административного центра — Окинского караула, расположенного на левом берегу реки на широкой степной террасе. За древними каменными курганами стояло несколько рубленых русских изб и две-три юрты. Здесь жили урядник и один-два «карантинщика», на обязанности которых лежало следить за переходом скота через государственную границу.

С. П. Перетолчин собирался нанять в Окинском карауле для поездки к вулканам еще одного проводника и подряжал уже бурята Галсанова, но, узнав, что наблюдатель местной метеорологической станции Сергей Михайлович Толстой не прочь поехать с ним вверх по Джон-Болоку, решил сэкономить свои скудные средства и отказался от услуг Галсанова.

Метеорологическая станция в Окинском карауле — первая в бассейне Оки — была организована Иркутской метеорологической обсерваторией по предложению С. П. Перетолчина, который в 1912 г. при своей поездке убедился, что караул представляет очень удобный пункт для метеорологических наблюдений. В начале 1913 г. директор Иркутской обсерватории, известный исследователь, климатолог и сейсмолог А. В. Вознесенский назначил С. М. Толстого[26] первым наблюдателем этой станции.

Толстой в начале века служил матросом на экспедиционном судне Э. В. Толля «Заря» и после гибели начальника экспедиции остался в Сибири и жил в Енисейской губернии в заполярном селении Дудинка. В 1910 г. он был осужден Красноярским окружным судом на три с половиной года арестантских рот за то, что помогал политическим ссыльным и передал им рукописную карту для побега из Туруханского края. Уроженец Тверской губернии, он полюбил Сибирь и, после того как вышел на свободу, охотно поступил на место наблюдателя-метеоролога в самый глухой угол Восточного Саяна. Кроме своей основной работы Толстой собирал здесь зоологические коллекции по заданию Зоологического музея Академии наук. В поездку с Перетолчиным он вызвался ехать именно для того, чтобы пополнить коллекции.

Сергей Павлович и Варвара Ивановна Перетолчины в экспедиции на Мунку-Сардык (Восточный Саян).

Путникам предстояла тяжелая дорога по узкой тропе, тянущейся между крутыми склонами гор и лавовым потоком по левому берегу Джон-Болока. В конце четвертичного периода базальты тут изливались из маленьких вулканов и преимущественно из трещин, раскрывшихся в истоках правого притока Джон-Болока — речки Хикушки. Базальты эти залили ее долину и двинулись дальше по Джон-Болоку. Они направились влево, вверх по долине, но вскоре задержались, так как подъем становился круче. Но направо, вниз по долине, они потекли легко и свободно. Была залита вся глубокая долина Джон-Болока, и базальты вышли даже в долину Оки и покрыли ее вверх и вниз по течению на несколько километров. Но сила потока уже иссякала, и он скоро остановился. Долина Джон-Болока была залита лавой на глубину 30—50 м и более. И главная река в верховьях, и устья ее притоков остались под лавой и промыли там в своем древнем русле новые подземные водотоки. Только начиная с середины своего течения, от озера Бурсук, реке удалось пробить извилистое ущелье сквозь толщу лав. Местами это ущелье превратилось в серию провалов, небольших круглых и овальных озер, обрамленных крутостоящими плоскими глыбами базальтов.

Перетолчин и Толстой выехали из Окинского караула 27 июня. Варвара Ивановна не могла поехать с ними, так как у ее лошади была сбита спина.

Тропа вскоре перевалила через открытую низкую седловину в долину Джон-Болока, где по лугам стояло несколько юрт, перешла к левому берегу и пошла вдоль склона гор. Долина здесь была уже покрыта густым лесом, но сквозь него везде виднелись плоские глыбы базальта — выступы покрова. Местами базальты подступали вплотную к склону и, образуя крутостоящие плоские, зубчатые глыбы, лезли одна за другой даже вверх по склону. Тропа все время жалась к крутому склону долины: выходить на поверхность покрова было небезопасно из-за трещин, закрытых мхом.

Через два дня вышли к озеру Хара-Нур (черное озеро). Здесь лес тянется только по склонам гор, а на дне долины лавовый покров обнажен. Местами он покрыт мхом и белыми лишаями.

Озеро Хара-Нур, в которое впадают несколько мелких речек, образовалось в долине Джон-Болока выше базальтового потока. Таким образом, верхнее течение Джон-Болока в результате подпруживания базальтами отделено от нижнего.

Схема расположения вулканов Перетолчина и Кропоткина и потока лав р. Джон-Болока. Кружками обозначены вулканы, точками — поток лавы. На врезке: схема расположения вулканов Окинской и Тункинской зон в Восточном Саяне.

Вдоль обоих берегов Хара-Нура тянулись гнейсовые гряды. У озера Перетолчин задержался. 30 июня они с Толстым съездили на запад, вдоль северного берега. Тропа шла у самой воды, лепясь вдоль осыпей и обрывов. За эту поездку Перетолчин и Толстой, по-видимому, подружились. Их объединял общий интерес к необыкновенным картинам саянской природы. На следующий день они решили пройти к вулканам, которые были расположены километрах в 22—25 вверх по долине правого притока Джон-Болока, речки Хикушки. Ближайшей целью был северо-восточный вулкан, который позже Географическое общество назвало по моему предложению вулканом Перетолчина. Вулканы у бурят не имели отдельных названий — оба вместе именовались Албанай-Болок. Переход к вулканам был не так прост: предстояло пересечь широкое поле лавы, чтобы выйти к правому берегу Хикушки, вдоль которой по краю леса тянулась едва заметная тропа. Перетолчин и Толстой решили пересечь базальт там, где он не был покрыт мхом и трещины в нем были видны и менее опасны. Толстой пустился в путь пешком, ведя лошадь на поводу. Перетолчин пошел вслед за ним, без лошади, осмотрел лавовый поток и решил, что пересечение его здесь чересчур опасно и что лучше сделать это в нескольких километрах ниже, примерно у впадения Хикушки в Джон-Болок. В то время как Толстой осторожно двигался по базальтовому потоку, Перетолчин нагнал его и сказал, что он будет преодолевать лаву ниже.

Переход Толстого по базальту занял около пяти часов, хотя ширина потока здесь всего 3 км. Но идти пришлось осторожно, проверяя все время дорогу — нет ли скрытых трещин. Толстой остановился примерно против устья Хикушки (текущей также под лавой) и вскоре, часа в три дня, к нему опять пришел Перетолчин и просил подождать его до вечера. Он рассчитывал захватить лошадей в лагере и часа за три перейти с ними лаву.

После шести часов вечера небо заволокло, в восемь часов пошел дождь. Толстой зажег громадную лиственницу, чтобы огонь и дым служили маяком для Перетолчина. Но он не появился. На следующий день дождь продолжался до полудня, дул сильный ветер. Толстой ждал весь день, но никто не пришел. 3 июля Толстой решил отправиться на кратеры один, до первого из них было не более 15—16 км. Он думал, что Перетолчин, вероятно, отказался от поездки к кратерам на лошадях, а пешком, как знал Толстой, он не хотел туда идти и раньше: еще 1 июля Толстой предлагал ему навьючить все необходимое имущество на его лошадь и пойти вдвоем, так как все равно придется вести лошадь в поводу. Толстой предполагал, что Перетолчин решил вернуться в Окинский караул и потом поехать на вулканы более легким южным путем через Катурус.

К восточному кратеру (теперь вулкан Перетолчина) Толстой доехал к двум часам дня и пробыл на вершине до вечера, затем переночевал вблизи, на удобной поляне к северу от кратера.

Костер горел у него всю ночь. 4 июля около десяти часов утра, побывав на кратере, Толстой отправился южным путем через Катурус в Окинский караул, куда добрался 6 июля днем. Перетолчина с проводником там не было. Посоветовавшись с Варварой Ивановной, Толстой решил 8 июля поехать на поиски, тем более что провизия у Сергея Павловича была на исходе.

Таков рассказ Толстого, записанный в его показаниях по делу о гибели Перетолчина.

Интересно остановиться на показаниях Ефима Безотчества, которые он дал тогда же в Окинском карауле на допросе уряднику Попову. Проводник сообщил, что Перетолчин вместе с ним выехал со стана на левом берегу реки Джон-Болок против устья реки Хикушки вечером 1 июля, как было условлено с Толстым, но по дороге через лаву одна из лошадей провалилась в трещину. Они испугались, очень долго провозились, вытаскивая лошадь; ночь провели на лавовом потоке. Вернувшись обратно на стан, Сергей Павлович решил теперь пойти на вулкан пешком. 2 июля было ненастье. Только 3-го Перетолчин двинулся пешком через лаву. Он тяжело нагрузился: кроме большого фотоаппарата и прочих инструментов он взял с собой штатив, принадлежавший Толстому, и его же баранью шубу. До тех пор шубу везли на вьючной лошади. Сергей Павлович хотел доставить ее Толстому, так как тот уехал налегке, в одной куртке. Ефим Безотчества был последним человеком, который видел Перетолчина.

Толстой, как мы знаем из его рассказа, уже в 6 часов утра 3 июля уехал из стана на Джон-Болоке. Очевидно, что Сергей Павлович только к вечеру мог дойти до стана Толстого у первого вулкана.

Ефим прождал Перетолчина до 6 июля; продукты у него кончились. Он утешал себя мыслью, что Сергей Павлович встретился с Толстым. Ефим сходил к первому стану Толстого на Джон-Болоке у устья Хикушки, убедился, что Перетолчин побывал там и что он ушел дальше к вулканам.

6-го же июля Ефим уехал в Окинский караул, до которого было 60—70 км; вечером 7-го он добрался до караула и узнал, что Перетолчин к Толстому на стоянку у первого кратера до утра 4 июля не приходил.

Беспокойство Варвары Ивановны, превратилось уже в серьезные опасения. Благодаря энергии урядника Попова в 5 утра следующего дня, 8 июля, выехала спасательная партия: Толстой, сам урядник Окинского стана Попов, карантинщик Николай Безотчества (сын Ефима), Ефим, пять бурят и Варвара Ивановна.

Прежде всего поехали к палатке, которую оставил на месте Ефим. Здесь нашли все вещи в порядке; обнаружили и деньги — 36 р. 6 к., которые были переданы Варваре Ивановне. От палатки в разных направлениях были начаты поиски. Через три дня захватили палатку и вещи Перетолчина и поехали на кратеры. По дороге на восточный кратер Варвара Ивановна обнаружила следы Сергея Павловича — мох на тропе был местами приподнят палкой, о которую он опирался. Дальше Николаем и Толстым была найдена рогожка, которой Перетолчин завязал шубу: очевидно он перекинул здесь шубу через руку. Эта находка сделана, по одним показаниям, в 4 км от вулкана, а по другим — в 2,5 км.

Дальше следы не просматривались. Никто не подумал, что поиски должны широким веером охватить базальтовое поле, куда мог сойти Перетолчин. После двух ночевок у кратера русские выехали обратно по дороге через Катурус. Буряты еще раньше вернулись через Джон-Болок.

17 июля урядник снарядил новую, уже большую спасательную партию. Поехали опять он сам и Варвара Ивановна, писарь Окинского стана И. Р. Сидоренко, стражник А. С. Кромской и значительное количество бурят — 35 человек, по документам — 38. От палатки на Джон-Болоке разделились на группы и искали три дня, а затем вернулись по Джон-Болоку.

К следующей спасательной партии, поехавшей 23 июля, Варвара Ивановна не могла присоединиться, так как очень утомилась. Ездили опять урядник, Толстой, Ефим и четверо бурят. Провели в поездке пять суток.

2 августа по распоряжению тункинского пристава спасательная партия была организована в еще более значительном составе — до 48 бурят (по сообщению урядника Попова, — 59), но поиски опять кончились ничем. Проездили всего семь суток, искали везде в радиусе 120—150 км. Падал снег, и следы закрылись.

Таким образом, по-видимому, на протяжении всего каких-нибудь 15 км между Джон-Болоком и первым вулканом Перетолчин бесследно исчез. Снег покрыл горы, и дальнейшие поиски пришлось оставить до весны. Варвара Ивановна с тяжелым сердцем уехала домой в Иркутск.

В Иркутских газетах уже в июле появились статьи и заметки об исчезновении Перетолчина. А. Вознесенский напечатал в газете «Сибирь» большую статью; в ней он, между прочим, сообщал, что собраны деньги на организацию поисков: 50 р. дал Восточно-Сибирский отдел Географического общества, сбор среди частных лиц принес 157 р. Вознесенский предполагал, что Перетолчин скончался от сердечного припадка, которым он был подвержен. Переход с большим грузом в жаркий день мог этому способствовать.

Серьезные подозрения у Варвары Ивановны, как и у других местных жителей, возбуждал Толстой, который оставил Перетолчина, не выяснив, пошел ли он для условленной встречи на кратер. Толстой отличался угрюмым характером и был в неладах с местным населением, и это настроило окружающих против него.

Уже 6 сентября 1914 г. становой пристав 3-го стана Иркутского уезда запрашивал окинского родового старосту о поведении и жизни Толстого. Нужно было выяснить, правда ли, что Толстой отговорил Перетолчина нанимать проводника из местных бурят, почему он оставил Перетолчина, почему он поехал по неизвестной ему дороге, кто рекомендовал его на место наблюдателя и т. п. 30 сентября Окинское родовое управление сообщило, что Толстой отказался без всяких объяснений отвечать на предложенные ему старостой вопросы и пришлось удовлетвориться опросом местных жителей. По их мнению, местность, по которой возвращался домой Толстой, труднопроходима и ему проще было возвратиться к Перетолчину. Толстой не знал раньше ни той, ни другой дороги, так как никогда не уезжал дальше 12 км от Окинского караула. С местными жителями — русскими и бурятами — он почти не общался. Караульный метеорологической станции Евграф Жамбалов, проживавший в одном доме с Толстым, показал: «В семье Толстой — величайший деспот, детей держит в излишней строгости, а жену даже бьет. В одно время драки с женой им была сломана скамейка и стол, а также в одно время и за ним, Жамбаловым, гонялся с шестом в руках, каковым хотел ударить его, но Жамбалов убежал с криком, каковой слышали соседи». Староста на запрос пристава глубокомысленно заметил: «Ненормальностей за Толстым не замечается, но в то же время и вполне нормальным его признать нельзя».

5 ноября по требованию прокурора мировой судья 5-го участка Иркутского уезда начал следствие об исчезновении Перетолчина.

20 января 1915 г. Варвара Ивановна написала первое письмо Иркутскому генерал-губернатору с прямым обвинением Толстого; она указывала, между прочим: «Мне кажется даже странным и удивительным, почему до сих пор наши власти (полицейские, родовые) не уделяют должного серьезного внимания на поведение и роль наблюдателя Окинской метеорологической станции Сергея Михайловича Толстого в таком мошенственном и трагическом деле, как исчезновение мужа…»

В заявлении от 6 февраля 1915 г., написанном в Иркутское полицейское управление по поводу справки о поисках мужа, она отмечает, что Толстой собирается выехать в Иркутск и необходимо предотвратить его уклонение от следствия, ведущегося мировым судьей 5-го участка. Варвара Ивановна указывает, что Толстой — «единственный почти свидетель последних дней жизни в научном путешествии мужа и, может быть, гибели его».

Варвара Ивановна в эти же дни, 7 февраля, в другом заявлении нашла нужным сообщить и еще некоторые порочащие Толстого сведения. Она рассказала, как одновременно с Толстым в Окинский караул приехал зажиточный бурят Монхонов (вероятно, Мунконов?) и очень резко упрекал Толстого в том, что он бросил своего товарища одного.

На допросе у мирового судьи 14 марта 1915 г. Варвара Ивановна снова подчеркнула, что Толстой сам предложил Перетолчину отказаться от местного проводника. Вернувшись домой из поездки, Толстой «все время почему-то избегал смотреть мне в глаза, а вечером, как я узнала, он пошел к карантинщику Александру Семеновичу Кромских и заявил, что с инженером, наверно, случилось что-либо неладное; не пришлось бы его ехать искать».

Упрекая Толстого в том, что он бросил Перетолчина одного, его обвинители не обратили внимания на аналогичное поведение Ефима Безотчества.

Ефим чересчур поспешно вернулся в Окинский стан с сообщением об исчезновении Перетолчина. Этот отъезд Ефима, конечно, еще более преступен, чем отъезд Толстого. Ефим должен был убедиться, что Перетолчин до кратера не дошел, и только после этого поехать за помощью. Если бы Перетолчин был ранен где-либо на дороге или его захватил медведь, за пять дней подготовки поисков он мог бы умереть от истощения или от ран.

Напомним, что во время поисков урядник Попов и Николай убили вблизи вулкана большого медведя. Я, ночуя невдалеке от вулканов в верховьях Катуруса, видел здесь в 1940 г. медведя, бродившего в кустарнике на другом берегу. Хотя саянские медведи обычно не нападают на людей, но все же такие случаи возможны.

Ефим был свой человек, его хорошо знали местные жители, сын его был карантинщиком в Окинском карауле, Варвара Ивановна также относилась к нему хорошо. А Толстой был чужак, и тяжелого характера, и к местным жителям относился «презрительно», как писал о нем родовой староста.

Варвара Ивановна заключила свое показание так: «Я подозреваю в данном деле убийство мужа и имею некоторые подозрения на Толстых, но утверждать категорически, что муж мой убит Толстым, я не могу».

Прежде чем перейти к описанию поисков Перетолчина в 1915 г., следует дать общее описание района вулканов, где происходили эти поиски.

Картина, открывающаяся перед зрителем с юго-восточного вулкана, поразительна. Вулкан этот — небольшой усеченный конус. Он расположен на значительной абсолютной высоте на границе леса (около 1970 м.). Одним своим склоном он примыкает к правому склону долины Хикушки. Высота его от подножия — около 110 м. Когда вы взберетесь на этот конус, вы увидите, что внутрь его спускается воронкообразное отверстие глубиной около 40 м — кратер. На дне воронки озеро метров до 10 в поперечнике. Конус с юго-запада покрыт лиственничным лесом, и лиственницы растут по верхнему краю кратера. Остальная часть наружного склона покрыта кустарником. Конус сложен мелкими обломками базальтового шлака, мелкими вулканическими бомбами — лапиллями и крупными бомбами, до полуметра в поперечнике. Этот пейзаж — почти свежий вулканический конус на фоне гор — кажется совершенно необычным для саянского ландшафта.

Водораздельный хребет Восточного Саяиа (вид с востока). Справа вулкан Перетолчина. Слева на дне долины лавовый поток.

Еще более свежий конус вулкана виден в трех километрах на юго-востоке, на лавовом поле. Этот кратер по моему предложению Географическое общество назвало вулканом Кропоткина. На нем совсем нет деревьев, вверху нет даже травы, и верхняя часть его розовато-серая от осыпей шлака и бомб. Высота вулкана над основанием несколько меньше — 90 м, но глубина кратера больше — до 60 м, а сухая площадка на дне воронки достигает 20 м в поперечнике.

Поле лавы заходит немного к юго-востоку вверх по долине Хикушки, но вскоре кончается; главным образом оно тянется на север и северо-восток, вниз по долине. Поле это представляет поразительное зрелище только что застывшей лавы: то это как будто полоса со свежим торошением, где отдельные глыбы поставлены на ребро, то гряды лавы вытянуты вдоль потока, то поперечная стена лавы высотой в 5—7 м как будто отмечает конец потока или остановку в его движении, то поток обрывается к борту долины стеной в 10 м, то он покрыт с краю современными наносами и сливается с лугами. Из устьев речек выдвигаются на поверхность потока языки современных речных отложений. Кое-где видны узкие конусы «горнитос» — трубки взрыва, по которым выделялись из лавы газы. Весь этот ландшафт совершенно необычен здесь: как будто мы не в горно-таежном Саяне, а где-то на Камчатке или в Армении.

Как показали исследования, главная масса лавы извергалась из трещин и из каких-то более старых маленьких вулканов. Один такой разрушенный старый конус виден к юго-востоку от вулкана Кропоткина. Два вулкана, Кропоткина и Перетолчина, появились в результате взрывов в последней стадии извержений.

На неискушенного человека эти голые серые поля лавы, истерзанной, разбитой, вздыбившейся, эти огромные, дикие, первобытные пространства должны производить очень сильное впечатление своей необычностью, чуждым и странным видом. Очень любопытно описание лавового поля, которое оставил первый исследователь района вулканов Джон-Болока Егор Пестерев в 1793 г.

«Река Жунгулак начало свое имеет из высоких каменистых гор; но на самом хребте тех гор вышел лог, похожий на долину; и в той долине больших лесов и никакой травы не имеется, кроме что простирается поперечь на восемь верст черной камень, похожий на сущий чугун, и будто нарочно та долина выстлана человеческим искусством. Ежели по тому каменному логу надобно идти поперечь пешему человеку, то, конечно, на другую сторону придет он без сапогов по причине остроты того черного камня; да ежели и к лошадиной ноге частица того камня прилипнет, то самый той минуты лошадь захромает. Вниз по речке оный черный камень простирается верст на двадцать, да и на устье речки Жунгулака, где он впадает в реку Оку, оный камень есть. Из помянутого каменного лога и река Енисей вершину свою получила; и в помянутом каменном логу, под черным камнем слышно беспрестанное журчание воды или род некоторого шума»[27].

Пестерев, вообще довольно равнодушный к горным ландшафтам, уделил здесь против своего обыкновения целую страницу редкому явлению. Но вулканов он в своем описании не упомянул.

В 1915 г. Варвара Ивановна начала снова поиски останков своего мужа. 10 июня она выехала из Окинского караула; с нею урядник командировал казака Николая Безотчества и опять бурят. Поднявшись по Джон-Болоку, они перешли на Хикушку; переночевали на прошлогодней стоянке Толстого. Николай сообщил, что еще в прошлом году Толстой говорил ему о необходимости тщательных поисков у кратера. Утром 14 июня, разделившись на несколько партии, они начали поиски. Уже через час раздались крики Николая и бывшего с ним бурята Убушеева. Варвара Ивановна поспешила к ним и увидела скелет, одежду и вещи. Она опознала принадлежавшие мужу предметы. Эта находка была сделана на лавовом поле в полутора верстах от восточного кратера и в 205 саженях (437 м) от верховой тропы, идущей по краю долины вверх по Хикушке; расстояние до прошлогодней стоянки Толстого было от одной версты до одной с четвертью. Привожу описание находки по протоколу, составленному 29 июня урядником 11-го участка Иркутского уезда Кухарским, приехавшим для этого дознания. Протокол несколько сокращен мной.

Череп обращен был лицевой частью вниз, скелет лежал на боку, одет в двух пиджаках, нательной рубахе и фуфайке. На левой стороне черепа кость как бы разбита и от виска трещины в разные стороны, верхних зубов нет, переносье так же как бы перебито и дало трещину в длину. На скелете две сумки, в одной — негативы, в другой — бумажная коробка от камеры. Фотокамера стоит в ногах и приготовлена к съемке. Рядом небольшая сумка с испортившимися сушками, фуражка, шуба, принадлежавшая Толстому, и его же фотографический штатив, бинокль, коробка спичек, свисток. В кармане лежали серебряные часы и рубль денег. Особенно важна находка записной книжки, в которой имеется запись метеорологических наблюдений за 3 июля. Найдена также карта восточного кратера на кальке. Пиджаки залиты кровью, сзади разорваны, нательная рубаха также, в фуражке волосы и кровь, возле тропы три небольших места с кровью. На штативе подозрительные пятна, похожие на кровяные.

Из этого протокола ясно, что при каких бы обстоятельствах ни погиб Перетолчин, но после смерти труп его был растерзан зверями.

Есть основания предполагать, что С. П. Перетолчин сам выбрал это место, вдали от тропы и вулкана. Идя по тропе, он, очевидно, видел, как вулкан постепенно увеличивается и становится все эффектнее. Но вблизи тропы мешали деревья и склон правого берега Хикушки. Поэтому путешественник вышел на открытое лавовое поле и выбрал место, где вулкан открыт и хорошо виден. Отсюда Перетолчин и хотел сфотографировать его в первый раз. Дальше, по мере приближения, он, вероятно, снял бы его еще несколько раз. Перетолчин снимал хорошо — в фонде Географического общества хранится целая серия его замечательных снимков Восточного Саяна; но процесс фотографирования в 1914 г. с большой камерой был все же довольно длительным, и надо было удобно расположить фотоаппарат. Перетолчин и умер во время подготовки камеры к съемке.

Почему же поиски 1914 г., в которых приняло участие в общем до ста человек, кончились неудачно, хотя труп Перетолчина лежал так близко от троны? Мне кажется, единственное объяснение, которое напрашивается само собой, — поиски производились, вероятно, верхом: как буряты, так и местные русские не любят ходить пешком. Кроме того, район, который был постепенно охвачен поисками, занял в конце концов радиус более 100 км. Естественно, что большинство поездок совершалось верхом. При этом, конечно, лавовое поле было осмотрено главным образом по краям, с существующих тропинок, так как все верховые очень боялись щелей под мхом. Как мы знаем, останки С. П. Перетолчина нашли внутри лавового поля, и увидеть их можно было, только подойдя очень близко. Поэтому поиски 1914 г., организованные в чересчур широком масштабе (разве пеший Перетолчин мог уйти за 100 км!), и не дали никаких результатов.

О находке Кухарский сообщил в Иркутск и получил распоряжение от уездного исправника и пристава 3-го стана опросить свидетелей, что он и сделал в Окинском карауле 2—5 июля.

Варвара Ивановна теперь уже категорически утверждала: «Я полагаю, что мой муж не погиб по каким-либо несчастным случаям, а таковой убит, и в убийстве подозреваю проживающего на Оке Сергея Михайловича Толстого». Основания для подозрений те же, которые высказаны были раньше: он уехал, оставив Перетолчина. «Почти все буряты Окинска говорят, что мужа моего убил никто другой, кроме Толстого». Варвара Ивановна считает, что зверь не мог задавить Перетолчина, так как были бы погрызены все кости. Ночевка Толстого отстоит от места находки скелета на полторы версты. Толстой после убийства мог отнести убитого на лаву и бросить там, а вещи разбросал вокруг. Фотоаппарат стоит у ног, а должен бы стоять у головы. Покойный не мог бы падать навзничь на спину, а если бы и падал, то разбил бы затылочную часть, а не висок.

В прошлом году, как передавали Варваре Ивановне буряты, Толстой отводил поиски от места, где теперь найден скелет. «Убить мужа моего Толстой мог из-за какой-либо ссоры». Покончить с собой покойный не мог, так как при нем не было оружия и тогда он наверно бы оставил записку. Что Толстой не взял ничего из вещей — понятно: он не хотел иметь улик.

Александр Семенович Кромской (Керемский — по протоколу допроса), житель Окинского караула, уклонился от обвинения Толстого, объяснив это тем, что поссорился с последним из-за подозрений, которые высказал ему в прошлом году относительно его роли и гибели Перетолчина. Теперь Кромской боялся дать пристрастное показание против Толстого.

Ефим Безотчества не мог быть допрошен в Окинском карауле, так как жил в это время в Шимках. Его сын, Николай, повторил в основном прошлогодний рассказ отца. Из новых фактов интересно следующее: с места ночевки на Джон-Болоке, по заявлению Николая, хорошо виден огонь на стоянке Толстого на том берегу, а оттуда хорошо видна палатка Перетолчина; расстояние между ними около трех верст. Утром 3 июля огня у Толстого не было видно, и, когда Перетолчин собирался идти, Ефим сказал: «Что-то огня у Толстого не видно, наверно, уехал домой», на что Перетолчин ответил: «Не должен он ехать, так как мы условились идти на кратер». Место находки останков находится не более чем в одной с четвертью версте и не менее чем в одной версте от стоянки Толстого 3—4 июля. При поисках в 1915 г. Николай и сопровождавший его бурят увидели сначала кучу мха и, только подойдя к ней близко, обнаружили скелет и разбросанные вещи. В смерти Перетолчина Николай Безотчества подозревал Толстого.

Был подробно допрошен Толстой. Его показания мы в основном уже изложили выше. Между прочим, он отметил, что проводником Перетолчину он не был, так как дорог в сторону Черного озера не знал. Он поспешил 4-го уехать домой — сухарей у него осталось только на один день. Поехал он не через Джон-Болок, а по Катурусу, так как этим путем до жителей, где он мог найти еду, было ближе. Кроме того, поездка по Катурусу была интереснее, она позволяла изучить новый в географическом отношении район. О поездке этим путем они говорили раньше с Перетолчиным. Эта дорога показалась ему лучше, чем по Джон-Болоку. Пойти к Перетолчину обратно пешком Толстой не решился, так как боялся оставить лошадь, а ехать на лошади опасался из-за перехода через лаву. Недоразумений с Перетолчиным у него не было, «что доказывается тем, что Перетолчин, несмотря на то, что при нем находилось много своих разных инструментов, нес для меня мою шубу и штатив». С Перетолчиным он познакомился только за два или три дня до поездки.

Обвинения, брошенные Варварой Ивановной Толстому в том, что он отводил бурят от того места, где найден скелет ее мужа, не соответствуют действительности, «потому что с бурятами я искать не ходил, а ходил с Николаем Безотчества пешком и в присутствии ее самой и бывшего урядника Попова».

Дорогой он никаких изменений в Перетолчине не замечал, и тот не жаловался на боли, «а, наоборот, говорил даже, что он чувствует себя гораздо лучше вообще среди природы, чем дома». Лишь от жены Перетолчина он узнал, что «муж ее был больной сердцем».

О расстоянии между станом его и Перетолчина на Джон-Болоке Толстой сообщил следующее: с места его ночевки палатка Перетолчина не была видна; ее можно было увидеть, только поднявшись по Хикушке на одну версту. Расстояние от своей последней ночевки до находки скелета он определил в полторы версты. Во время пребывания на кратере и на ночевке он все время жег костры. 4-го он по дороге домой вторично заехал на кратер, чтобы посмотреть, не приехал ли Перетолчин. Так как Перетолчин оставался вдвоем с Ефимом, возвращаться на Джон-Болок Толстой не считал необходимым.

Однако на основании этих допросов урядник Кухарский пришел к выводу, что Толстой виновен в убийстве Перетолчина и арестовал его 5 июля.

В этот же день был допрошен Евграф Жамбалов. Он в дополнение к показаниям, данным им в 1914 г., сказал, что Толстой — «человек очень сердитый и гордый, при том с женой своей часто ссорился, а также бил таковую, с окружающими инородцами поступал грубо». О происшедшей между ними ссоре он рассказал, что он выгнал лошадь Толстого из ограды двора в огороженный телятник, чтобы она не гадила во дворе. «За это Толстой меня хотел побить и, держа стяг[28] в руках, говорил: «Я тебя убью»». «Ввиду обращения строгого со своей семьей, а также со мной, я полагаю, что лишить жизни инженера Перетолчина ничего не составило вредного для Толстого, который мог убить его из-за ссоры или зависти».

В середине июля, 13-го числа, пристав 3-го стана Иркутского уезда Щорс, рассмотрев дознание, составленное урядником Кухарским, постановил: Толстого подвергнуть задержанию при Тункинской тюрьме.

Тогда же, 13 июля, был допрошен приставом Ефим Безотчества. Показания его в 1914 г. изложены выше. Здесь можно отметить некоторые новые факты, им сообщенные. Толстой сказал Перетолчину при найме проводника в Окинском карауле: «Зачем вам платить лишние два рубля. Я местность хорошо знаю, и так как я еду с вами вместе, то вожака нам никакого не надо». Но Ефим при этом разговоре не присутствовал, и это сообщение, очевидно, сделано по рассказам.

Рассказ Ефима об уходе Перетолчина с Джон-Болока отличается от рассказа его сына Николая. Перетолчин напился чаю и, посмотрев на часы, сказал: «Восемь часов, надо идти к Сергею Михайловичу Толстому». Ефим сказал Перетолчину, что тяжело тащить шубу и прочие вещи. Перетолчин ответил, что вес вещей не более полпуда и что неудобно оставлять Толстого в одном пиджачке. Уходя, Перетолчин сказал, чтобы Ефим находился на месте, ожидая его возвращения не более трех дней, и что он вернется вместе с Толстым. На замечание, что остается мало провизии, он ответил: «У нас есть крупа; варите кашу и как-нибудь три дня проживете».

31 июля мировой судья 5-го участка Иркутского уезда в селе Тунке допрашивал Толстого. Из показаний его, которые в общем нам известны, отметим еще следующие: ему 39 лет, он родился в деревне Глыздино Молодотудской волости Ржевского уезда Тверской губернии, имеет общее крестьянское хозяйство с братом, окончил министерскую школу. За участие в экспедиции Толля награжден большой золотой медалью. В предъявленном обвинении виновным себя не признает. Толстой, между прочим, сказал, что он любит природу и нигде не чувствует себя так хорошо и свободно.

31 июля по поручению мирового судьи 5-го участка Иркутского уезда участковый врач Т. Н. Беляев в присутствии понятых произвел осмотр останков Перетолчина, пересланных в Тунку из Окинского караула. При этом было обнаружено, что кости черепной крышки абсолютно целы и не повреждены, так же как и остальные кости черепа. То, что в протоколе дознания описано как трещины, в действительности оказалось просто естественными костными швами. Ничего подозрительного обнаружено не было.

Мировой судья осмотрел также вещи Перетолчина. На коробке из-под барометра (анероида) и на пиджаке, куртке и рубашке были обнаружены пятна, похожие на кровяные; фуражка внутри залита жидкостью, похожей на кровь. На штативе никаких подозрительных следов нет.

Отсутствие повреждений на скелете Перетолчина заставило мирового судью пересмотреть дело. В своем заключении он констатировал: смерть Перетолчина не могла последовать от удара в голову каким-либо орудием, так как все кости черепа целы. Установить причину смерти не представляется возможным. 8 августа судья вынес постановление, что сила улик против Толстого после осмотра останков Перетолчина падает, а потому мерой пресечения для Толстого избрать надзор полиции по месту жительства. Толстого из-под стражи немедленно освободить. Через год, 4 июня 1916 г., Иркутский окружной суд определил, что нет оснований для продолжения судебного следствия, и признал дело прекращенным; надзор полиции за Толстым отменен, вещественные доказательства возвращены жене Перетолчина.

Так кончилось это сложное дело. Толстой покинул Оку и после двух или трех лет жизни в Иркутске умер. Варвара Ивановна прожила долго; скончалась в мае 1960 г. в возрасте около 80 лет.

На месте гибели мужа она поставила крест, а в Окинском карауле соорудила памятник. Останки мужа, после того как они были ей возвращены, она похоронила в Иркутске на Иерусалимском кладбище.

Я много раз встречался с Варварой Ивановной, особенно с 1941 по 1945 г., когда жил в Иркутске. Она охотно передала небольшой архив мужа в Географическое общество СССР (в Ленинграде), где он хранится в специальном фонде. Варвара Ивановна много рассказывала мне о своих поездках с мужем и особенно о трагической его гибели. До конца своей жизни она была убеждена, что Толстой убил Перетолчина.

Удивительно, как при своей исключительной доброте и мягкости Варвара Ивановна сохраняла всю жизнь, в течение 45 лет после гибели мужа, такое твердое убеждение в виновности Толстого. Очевидно, этот человек был ей действительно очень неприятен и антипатичен.

Пойдем ли мы за Варварой Ивановной и признаем ли виновность Толстого?

Как я уже отметил, Толстой виноват не более, чем Ефим Безотчества: оба они оставили Перетолчина, не установив, нуждается ли он в помощи. Но Толстой оставил его в тот момент, когда Перетолчин находился еще вместе с Ефимом. Толстой не мог предполагать, что до утра 3 июля Перетолчин все еще медлил с переходом через лаву: ведь дождь кончился к полудню 2-го. Продуктов у Толстого оставалось мало. Он судил о поступках Перетолчина по своим настроениям: при его эгоцентрическом характере он не стал бы считаться с обещаниями и уехал бы не спрашиваясь.

Проступок Ефима серьезней. Он был уверен, что утром 3-го Толстой уже уехал. Перетолчин ушел пешком: мог ли он догнать конного, если тот будет ждать его на вулкане только до вечера 3-го? И вообще, как можно оставить человека одного, пешего, в горах, не проверив, в каком он состоянии. Ефиму лень было идти пешком за 15 км. Поэтому он удовлетворился осмотром места стоянки Толстого на Джон-Болоке и не захотел идти дальше, утешив себя мыслью, что Перетолчин встретился с Толстым. Но и в этом случае он оставил двух человек с одной только лошадью, имея в своем распоряжений двух свободных — верховую Перетолчина и вьючную.

Я считаю, что явная лень Ефима оказалась несравненно вреднее равнодушия Толстого. Но, как я уже говорил, ни одно подозрение по адресу Ефима не было высказано и его допросы показывают полное доверие к нему со стороны следователей.

На все остальные пункты обвинений Толстой ответил вполне убедительно. Уговаривал ли он Перетолчина не брать проводника, неизвестно, так как разговор велся наедине, а Толстой вообще отрицает, что такой разговор происходил. Но мы знаем, что Перетолчин испытывал серьезные стеснения в деньгах и ему бесплатный спутник был весьма важен. За специальными знаниями местности он не очень гнался: в 1912 г. он уже ездил по Джон-Болоку, по-видимому до озера Хара-Нур, и знал дорогу. Возле озера никаких ссор у Толстого с Перетолчиным не было. Они расстались потому, что Перетолчин и Ефим побоялись за своих лошадей. То, что Толстой поехал один, показывает его большую решительность: вытащить одному застрявшую в трещине лошадь, по моему опыту, очень трудно, почти невозможно.

Отношение Перетолчина к Толстому видно из поступка с шубой: решение нести сверх своего груза еще килограммов 6—8 чужого доказывает, что отношения между ними сложились хорошие. Кстати, эта шуба, может быть, и послужила причиной гибели Перетолчина: он настолько устал от груза, который тащил по открытой дороге в жаркий, летний день, что сердце могло не выдержать напряжения.

Толстого обвиняют в том, что он поехал по другой дороге, а не вернулся назад мимо стоянки Перетолчина. Но возвращение через Катурус вполне оправданно. Несомненно, они говорили об этой дороге с Перетолчиным и хотели по ней вернуться. Она ничуть не хуже, чем дорога по Джон-Болоку, а последняя очень пугала Толстого действительной опасностью сломать ноги лошади в трещинах базальтов. В 1865 г. П. А. Кропоткин — первый исследователь вулканов Джон-Болока — обратно от вулканов поехал через Катурус, так как лошади сильно повредили себе ноги на пути через Джон-Болок и Хикушку.

Когда в 1940 г. я ездил к вулканам, проводник Мунконов повел нас через Катурус, считая эту дорогу лучшей, и я убедился, что действительно она хотя и едва заметна, но не может считаться плохой. На Джон-Болоке, куда мы попали несколько позже в том же году, сама тропа вдоль левого берега реки также не представляет особых неудобств, но переход с лошадьми через базальтовый поток на правый берег действительно опасен. Поэтому я считаю, что Толстой, избрав путь через Катурус, действовал вполне правильно.

Остается еще дурной характер, избиение жены, скандалы с соседями, но все это не может быть элементами обвинения. Несомненно, Толстой как человек не вызовет нашей симпатии. Но мог ли он убить так легко своего спутника, человека очень спокойного и уравновешенного?

В пользу естественной смерти Перетолчина говорит и обстановка, в которой был найден скелет: нельзя придумать более естественного расположения предметов, сделанного человеком, мирно подготовившимся к съемке широкого пейзажа! Штатив расставлен, накрыт черной тканью, шуба заботливо повешена на палке, большая камера стоит на земле. Как бы пришло в голову убийце, принеся сюда труп, так инсценировать всю-эту обстановку?

Что еще сказать по поводу убийства? Только то, что отсутствие трещин на черепе отнюдь не исключает такую версию: Перетолчин мог быть убит выстрелом из ружья (оно имелось у Толстого, и в деле нет сведений о его состоянии), ударом ножа и так далее без повреждений костей. Таким образом, осмотр скелета и вещей отнюдь не решает вопроса о виновности Толстого. Но о его невиновности говорит вся совокупность фактов и полное отсутствие мотивов преступления.

Если бы Толстой убил Перетолчина, то его поступки были бы другими. Он мог скрыть труп в трещине лавы или в кустах. Для чего было тащить его за версту от убийства на поле лавы, чтобы инсценировать естественную смерть? При этом предполагалось, что Толстой пробил голову Перетолчина. Как же это можно было скрыть?

Толстой-убийца должен был поехать обратно к Ефиму, чтобы подтвердить, что Перетолчин к нему не возвращался, поискать вместе с ним и т. п. В этом случае причины к спешному отъезду по незнакомой дороге у него не было.

Можно считать, что Перетолчин скорее всего, как указывал А. Вознесенский, умер в результате разрыва сердца (как принято было говорить в то время), или инфаркта (как говорят теперь).

Каково значение научных работ С. П. Перетолчина? Он был, безусловно, талантливым человеком, начал он исследователем типа краеведа, а потом постепенно превратился в специалиста-геолога. Его опубликованные работы о ледниках Мунку-Сардыка и оз. Хубсугул — очень тщательно выполненные всесторонние исследования физико-географического типа. Статья о хубсугульских базальтах — хорошее региональное геологическое исследование. В обоих районах Перетолчин был пионером: первый дал стоящие на современном научном уровне описания. Исследование вулканов Джон-Болока также должно было стоять на том же уровне: после беглой поездки П. А. Кропоткина в 1865 г. никто не изучал вулканов. Геолог, вышедший из школы В. А. Обручева, конечно, должен был дать первоклассное описание вулканов и лавового потока. Очень жаль, что не сохранились записные книжки Перетолчина 1912 и 1914 гг.

Литература

Перетолчин С. П. Восхождение на Мунку-Сардык летом 1896 г. Изв. Вост.-Сиб. отд. Рус. геогр. общ., т. 28, № 4, 1897.

Перетолчин С. П. Физико-географический очерк озера Косогол. Тр. Общ. естествоиспытателей при Казан. унив., т. 37, вып. 6. Казань, 1903.

Перетолчин С. П. Ледники хребта Мунку-Сардык. Изв. Томск. технол. инст., т. 9, № 1, Томск, 1908.

Примечания

1

С. В. Обручев. В неведомых горах Якутии (Открытие хребта Черского). М.—Л., 1928, стр. 3.

2

Л. Гришина. К неведомым горам. М., 1971, стр. 5—7.

3

О пользе вдохновения для популяризаторов. Печать и Революция. 1928, вып. I, стр. 90—99.

4

С. В. Обручев. Над тетрадями Лермонтова. М., 1965, стр. 8.

5

С. В. Обручев. Русские поморы на Шпицбергене в XV веке и что написал о них в 1493 году нюрнбергский врач. М., 1964, стр. 138.

6

П. А. Фрумкин. К истории открытия Шпицбергена (письмо Джерома Мюнцера). — «Летопись Севера», вып. 2. М., 1957, стр. 142—147.

7

Д. М. Лебедев, В. А. Есаков. Русские географические открытия и исследования с древних времен до 1917 года. М., 1971, стр. 81—83.

8

С. В. Обручев. Плавания русских на Шпицберген в XV веке. — В кн.: «Доклады на ежегодных чтениях памяти В. А. Обручева. I—V, 1956—1960». М.—Л., 1961, стр. 74—89.

9

С. В. Обручев. Плавания русских на Шпицберген в XV веке. — В кн.: «Доклады на ежегодных чтениях памяти В. А. Обручева. I—V, 1956—1960». М.—Л., 1961, стр. 4.

10

Per Olof Sundman. Ingenjör Andrées luftfärd. Stockholm, 1967.

11

С. В. Обручев. Одна из загадок Арктики. Природа, 1966, вып. 8, стр. 93—99.

12

С. В. Обручев. В неведомых горах Якутии. Открытие хребта Черского. М.—Л., 1928; На «Персее» по полярным морям. М., 1929; Колымская землица. Два года скитаний. М., 1933; На самолете в восточной Арктике. Л., 1934; От Якутска до Берингова пролива. М.—Л., 1940; В неизведанные края. Путешествия на Север 1917—1930 гг. М., 1954; По горам и тундрам Чукотки. Экспедиция 1934—1935 гг. М., 1957; В сердце Азии. М., 1965, и др. Всего С. В. Обручев опубликовал около 250 научных и научно-популярных книг, статей, очерков, заметок, рецензий.

13

Э. М. Мурзаев, В. В. Обручев, Г. В. Рябухин. Владимир Афанасьевич Обручев. Жизнь и деятельность. М., 1959.

14

Речь идет о сборнике «Исторический памятник русского арктического мореплавания XVII века. Археологические находки на острове Фаддея и на берегу залива Симса». Л.—М., 252 стр. В дальнейшем при ссылках на авторов статей этого сборника он будет обозначаться «И. п., 1951». — Прим. ред.

15

Пальма́ — большой нож на длинной, как древко, рукоятке, заменяющий топор при переходе по густой тайге и копье при охоте на оленя. — Прим. ред.

16

В. А. Александров переводит термин «режма» как «протока» (1964). — Прим. ред.

17

Князь Юрий Яншеевич Сулешов-Черкасский, в 1623—1625 гг. тобольский воевода. В документах, опубликованных в «Истории Сибири» Г. Ф. Миллера, иногда упоминается и в форме Сулешев. — Прим. ред.

18

Пупок — шкура с середины брюха, отличающаяся особенной мягкостью. — Прим. ред.

19

Сорок — старинная русская единица счета, соответствующая четырем десяткам. — Прим. ред.

20

Ср. в древнерусском яз.: «покрутитися» — собраться, изготовляться; «покручати», «покручаю» — снаряжать (И. И. Срезневский. Материалы для словаря древнерусского языка, т. II. СПб., 1895, стр. 1117). — Прим. ред.

21

В 1927 г., когда мы нашли судно Рослякова, в Мурмане еще сохранилась практика фрахтовки норвежских судов русскими промышленниками.

22

Люгер — судно с рейковым парусом.

23

Речь идет о работе: Е. Генинг-Михелис. В северной Монголии. Экспедиция на Мунку-Сардык и Косогол в 1897 г. Известия Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества, т. 29, вып. 3. Иркутск, 1898. — Прим. ред.

24

Река Джон-Болок, которая и дальше будет фигурировать в тексте очерка, стала широко известной благодаря наличию в ее бассейне обширных лавовых полей и вулканических аппаратов. Это название нередко упоминается в литературе в формах Джон-Булук, Жон-Болок, Жун-Гулак, Джун-Булак, Жан-Балык. Исходное бурятское и монгольское Дзун-Булаг, то есть «восточный (левый) источник (ручей)». Река действительно слева впадает в Оку. — Прим. ред.

25

Хикушка, или Хигол, — небольшая речка, видимо, с непостоянным поверхностным стоком, так как на прилагаемой карте С. В. Обручев отметил «падь Хикушка». Она замечательна тем, что именно здесь высятся мертвые вулканы Перетолчина и Кропоткина. — Прим. ред.

26

В ряде документов он именуется «Толстых», но при формальных допросах назван везде «Толстой».

27

Эта цитата приведена автором из малоизвестной работы геодезиста Егора Пестерева, который проводил съемки в Иркутской губернии с 1772 по 1781 г. и в 1793 г. напечатал отчет в петербургском издании «Новые ежемесячные сочинения». Ч. 79, стр. 79—80. Этот источник указал мне Б. Н. Лиханов. — Прим. ред.

28

Стяг — шест или жердь. — Прим. ред.

Content

Таинственные истории

Сергей Обручев и его «Таинственные истории»

Русские на Таймыре в начале XVII в.

Бот Рослякова на Новой Земле

Почему погибли С. Андрэ и его спутники?

Жизнь и смерть С. П. Перетолчина

Примечания