Олег Верещагин

ПОСЛЕДНИЙ ВОИН

Тихая темень

Молча прячется в складке портьер…

Старые тени —

Что вам нужно от меня теперь?

Старая память —

Ты должна лежать в своём гробу…

Лора Бочарова, романс

Я от всей души благодарю

— Иара Элътерруса — хорошего человека и писателя, без которого все мои рукописи никогда бы не встретились с типографской бумагой;

— Сергея Садова — за десятки дорог для тех, кому тесно в нашем мире; «от моих героев — его героям!»;

— Тимура Лея — когда-то в стране, которой больше нет, научившего меня, как держать настоящий меч;

— Илью Морозова — того, из чьих воспоминаний о детских играх и суевериях родилась Ломион Мелиссэ;

— «Рысёнка» Тар-Кириана (из Чёрных Нуменорцев) — за увлечённое и восхищённое раскрытие природы очарования Великим Злом;

— Павла Зубкова — главного героя, живого и реального. Nai hiruvaluë Valimar. Nai eluë hiruva.

Я искренне извиняюсь перед отставным лейтенантом армии Её Величества, ветераном Первой мировой войны, профессором Оксфорда Джоном Роналдом Руэлом Толкиеном за то, что вторгся в его мир.

Спасибо Вам, профессор!!!

Глава 1, в которой выясняется, что все пути ведут в Раздол, а Гарав становится просто убийцей

На ночь остановились под крышей. Гарав не поинтересовался, как называлось село, — но жили в нём пригоряне, и кардоланскому рыцарю и его оруженосцам хоть и опасливо, но без вопросов предоставили место для ночлега. В пристройке небольшого трактирчика — каменного, с низкими балками (без потолка) под крышей, закопченной с давних времён огнём большого открытого очага, — отыскалась комнатка с широкой низкой кроватью, одной на троих. Пол был устлан слоем свежей соломы, от кровати пахло выстиранным дочиста льном. Гарав обшарил все углы и складки ткани, в результате чего Фередир, недоумённо поглядывавший на друга, поинтересовался наконец:

— Ты что ищешь?

— Тараканов и клопов, — лаконично ответил Гарав, не прерывая своего занятия.

Фередир озадаченно подумал и уточнил:

— А без них ты что — не можешь спать?

Эйнор, стоявший у узкого окошка и внимательно смотревший наружу, неожиданно весело засмеялся. Гарав сделал вид, что его это вообще не касается. Но насекомых тут и правда не оказалось…

…Село, названия которого Гарав так и не узнал, стояло в стороне от торной дороги, на северных склонах гряды холмов. Дорога шла по южным, проскакивала перевал, стиснутый между двумя скальными выходами, и уводила дальше на юго-восток — а к селу через холмы вела скорей тропка, чем дорога. Видимо, это был один из тех полузатерянных мирков, где люди живут десятилетиями в одном и том же ритме и не испытывают от этого особых неудобств. Но то, что Рудаур — нуменорское княжество, а Руэта — самозванец, тут всё-таки помнили. Достаточно крепко помнили.

Вечером — видно, тоже по обычаю — в трактире собрались чуть ли не все мужчины села: попить пива и обсудить жизненную ситуацию. Кардоланцев обходили стороной — гостеприимство гостеприимством, а в такие дела лучше не лезть, чтоб всегда можно было сказать: приехали, отдохнули, уехали — трактир же! А кто такие — не, не знаем, не назывались, не представлялись, мы люди мирные и тихие…

Юноша и мальчишки вышли в общий зал, чтобы поесть и тоже выпить пива. Доспехи они оставили наверху, но мечи и кинжалы висели на поясах у всех троих. Пиво тут оказалось очень даже ничего — по словам Фередира, а вот Гарав так и не мог понять, какое различие между одинаковыми горькими жидкостями в разных трактирах, харчевнях и кабачках, — а на ужин предложили целую гору жареных карасей, штук полста. Небольших, но прожаренных вместе с плавничками и хвостиками до хруста, очень вкусных и буквально за медяки — сказывалась близость реки. Повар умело надсёк рыбок поперёк, и мелкие косточки — проклятье речной рыбы — почти не ощущались, а от хребта мясо отставало исходящими паром половинками.

Гарав увлечённо хрустел хвостиками и плавничками. Рыбу он обожал чуть меньше, чем грибы. Но на этот раз спутники не морщились и не принюхивались, как было с грибами, — лопали, хватая из-под рук друг у друга. А что местные на них не обращали внимания — так оно и к лучшему.

— Вкусно, — признал Эйнор. Щёки у него были совершенно не по-рыцарски перемазаны маслом, на котором жарились карасики. — Но тунец в вине вкусней.

— Хрень, — отрезал Гарав. Тунца в вине он никогда не пробовал, но повторил воинственно: — Хрень. Морская рыба не может быть такой вкусной, как речная.

— Не ел — и молчи! — возмутился за рыцаря Фередир. — Приедем в Зимру — угощу тебя. Эйнор, помнишь ту таверну на набережной — «Пьяный тунец»?

Эйнор медленно кивнул, думая уже явно о чём-то другом, вытер щёки и нос лежавшим с краю стола полотенцем — или, скорей, большой салфеткой. И вдруг сказал:

— Знаешь, боюсь я одной вещи, Гарав. Не отстанет Чёрный ни от нас, ни от тебя. Не простит того, как ты его обвёл вокруг конского хвоста. Ты, может быть, просто не понимаешь, как ты его обкидал грязью.

Гарав насторожился, перестал жевать — и…

Мда. Слова в этом мире всё ещё имели силу. Гарав убедился в этом немедленно. А Эйнору следовало это помнить…

…Хлопнула дверь.

И сразу стало тихо.

Вастаков было пятеро. Видно, они оставили коней снаружи и сейчас переглядывались, щурились, держа руки на рукоятях сабель. На плоских шлемах с кольчужными бармицами и поднятыми масками качались яркие перья.

— Слушайте! — гордо отставив ногу, сказал на адунайке один из них — в позолоченной кольчуге, тонкие вислые усы его были украшены золотыми шариками на концах. — Завтра утром, с рассветом, по дороге с той стороны холмов проследует на юг Руэта, князь Рудаура и ваш законный властитель! Мы — его гонцы! Склонитесь перед Руэтой и окажите нам честь и почёт!

Пригоряне угрюмо помалкивали, рассматривая содержимое кружек. Фередир вытянул ноги под стол и склонил голову к плечу, меряя вастаков взглядом. А Эйнор… Эйнор следил за Гаравом и вдруг увидел, что в прищурившихся глазах мальчишки разливается непомерное море злости.

— Чурки е…ные… и предъявы точно такие… — пробормотал Волчонок на своём языке. — Пальцовки кидают, локти топырят, кЫнжалами лязгают, а мыться забывают… уроды, блин.

И он сердито посмотрел на пригорян, которые по-прежнему не реагировали на вторжение. Добавил:

— И это тоже… им в тарелку плюнут, а они сделают вид, что с потолка капнуло…

Вастаки, удостоверившись, что честь и почёт оказаны уже сейчас (молчание они воспринимали как общий страх), уселись за один стол и начали заказывать ужин, причём требовали вина, а не пива, а платить явно не собирались. На троих кардоланцев — в дальнем углу, без доспехов — они и внимания не обратили. А местные потихоньку потянулись из трактира, и вскоре зал почти что опустел — остались лишь вастаки, хозяин с женой, толокшиеся за стойкой, кардоланцы да сидевший в другом дальнем углу невысокого роста посетитель в плаще с накинутым капюшоном, пивший уже третью кружку пива.

— Надо уйти наверх, — сказал Фередир сердито и тихо. — Не можем драться, так нечего и смотреть на них…

Гарав издал неопределенный насмешливый звук и, злым залпом допив пиво, громко поставил кружку на стол. А Эйнор — совершенно неожиданно для самого себя, сказать по чести! — устроился удобней, кашлянул, стукнул по доскам кулаком — и голос юноши, казалось, приподнял низкую крышу:

— Впечатан в землю четкий шаг,

Содрогнется земля,

Идут воители меча,

Гвардейцы Короля!

Ведет нас солнца ясный жар,

И землю опалит

Клинков серебряный пожар,

Что средь небес горит!

Услышь же нас, великий град:

«Zagir annardi anGimlad!»

Услышь, подзвездная земля:

«Zagir 'nArun 'nAbarzayan!»

Вастаки, громко разговаривавшие на своём языке, замолчали и разом изумлённо оглянулись. Честно сказать, и оба оруженосца уставились на своего рыцаря с удивлением. А Эйнор распевал, пристукивая кулаком:

— Когда Король дает приказ,

Превыше воли нет!

Его слова прочертит сталь

В тени звенящих лет!

Гимлад свободу обретет

От смерти злых оков,

Прославится героев род,

Избранников веков!

Услышь же нас, великий град:

«Zagir annardi anGimlad!»

Услышь, подзвездная земля:

«Zagir 'nArun 'nAbarzayan!»

И в наших душах жар огня,

Нам светит Азрубэл,

Своих воителей храня

От язв, мечей и стрел!

Гори, огонь! Исчезни, враг!

Пред нами жалок тот,

Кто побороть не смеет страх,

В чьем сердце — талый лед!

Услышь же нас, великий град:

«Zagir annardi anGimlad!»

Услышь, подзвездная земля:

«Zagir 'nArun 'nAbarzayan!»

Вообще-то это была песня врагов предков Эйнора. Людей Короля. Но было в ней что-то… в общем, что-то такое. Такое. Да и Эйнору явно было сейчас важно бросить вызов вастакам — а ничего более вызывающего, чем перекатывающиеся слова «Zagir annardi anGimlad!», для них не было.

— Стоит Гимлад средь вечных вод,

И Остров охранит Златая Гвардия его,

Надежный, крепкий щит!

Так говорит нам нардубар,

И в этом службы соль:

«Превыше жизни Зэннабар,

А выше — лишь Король!»

Услышь же нас, великий град:

«Zagir annardi anGimlad!»

Услышь, подзвездная земля:

«Zagir 'nArun 'nAbarzayan!»[1]

Последний припев все трое уже проорали вместе — Фередир и Гарав переглядывались с сияющими лицами и тоже лупили кулаками (а Гарав ещё и кружкой). Они и не заметили даже, что невысокий человек в плаще бросил пить и тоже смотрит в их сторону — из-под капюшона странновато поблёскивали алые огоньки глаз.

Над столом вастаков молча сверкнули кривые лучи сабель. Они повскакали, отшвыривая стулья; хозяин, ещё до этого уславший жену, шарахнулся дальше за стойку.

— Тарканы! — крикнул старший. — Враги Господина! Вперёд, дети мои!

При этом он сам, как и подобало Большому Начальнику у вастаков, вперёд не спешил.

— Барук Казад! — грохнуло позади, и командир вастаков, мудро оставшийся в тылу, убедился, что выбор был ошибочным. С хрипом прогнувшись — он пытался увидеть, что же ударило его в спину, — вастак рухнул на пол. Между лопаток торчал небольшой метательный топор. Вскочивший посетитель отбросил плащ и оказался гномом — довольно высоким для своего рода, с грозно топорщащейся бородой и отчётливо горящими алым глазками. Гном крутил в лапах второй топор, на длинной рукояти. — Барук Казад! Руби их, люди!

— Дагор, Кардолан! — крикнул Эйнор, выхватывая Бар.

Воистину штамп — «всё смешалось». Полетела мебель, кружки, взвихрился суетливый дробный перелязг стали. Но всё это было ненадолго — четверо на четверых оказался невыгодным раскладом для вастаков. Вскоре все они лежали мёртвые, и улыбающийся гном пожимал предплечье тяжело дышащему Эйнору:

— Фенодири, горный мастер, — пробурчал он из бороды. — Позорно мне было видеть, как люди трусят в своём же доме, да один я бы не справился.

— Эйнор сын Иолфа, рыцарь Кардолана, — ответил Эйнор. — Почтенный гном очень вовремя начал драку.

Гарав зарубил своего вастака в углу у очага, раскроив тому шею скользящим колющим выпадом. Сопротивлявшийся с отчаяньем загнанной в угол крысы, визжащий вастак успел рассечь бездоспешному мальчишке левое плечо, и теперь Гарав, шипя, терпел руки Фередира, который усадил друга за стол, стянул набок порезанную рубаху и, молниеносно сбегав за лекарским набором Эйнора, деловито зашивал длинную рану серебряной гнутой иглой с шёлковой нитью.

— Их сабли — не оружие, — рассуждал Фередир. — Глянешь — страшно, порез в пол-ярда, кровища льёт… А посмотришь — там глубина с муравьиную ножку. Вон как ты его — другое дело, он только — плям, плям… — Оруженосец смешно передразнил звуки, которые издавал вастак, пытаясь вдохнуть распоротым горлом… — Ещё пару стежков…

— Я тебе что, коврик, что ли… сссссссссс СССССССССС!!! — Гарав взвился. — Да что ж ты делаешь, врач-вредитель?!?!?!

— Разреши-ка мне, уважаемый оруженосец. — Фенодири, закончивший вытирать свой топор, поклонился Эйнору, подошёл к мальчишкам и открыл маленькую серебряную коробочку. — Это слёзы гор, драгоценнейшая мазь… — При слове «драгоценнейшая» голос гнома слегка дрогнул, а переставшие жутковато светиться алым глаза стали сомневающимися — стоит ли тратить средство на обычного человеческого мальчишку, каких вокруг десятки тысяч, не разгребёшь? — Раны от неё заживают в одну ночь.

Старательно сопя, гном неожиданно аккуратно для своих коротких корявых пальцев — и экономно, сволочь бородатая! — намазал свежий шов тёмной, щипучей и остро пахнущей дрянью из коробочки, которую тут же решительно убрал, как будто опасаясь, что люди потребуют ещё.

— Благодарю, почтенный гном, да удлинится бесконечно твоя борода, — с некоторым сомнением воспользовался Гарав прочитанной в книге Пашкой благодарностью (он не понимал, как кому-то может нравиться бесконечно удлиняющаяся борода и что с нею делать?!). Но, как ни странно (или наоборот — ничего странного?), «попал в цель» — гном вспушил бороду рукой, его глазки довольно блеснули, и он отвесил ещё один поклон — уже Гараву.

— Оруженосец вежлив, — признал он.

Фередир, протиравший иголку вином, издал неопределённый звук. Гарав показал ему кулак и, осторожно натянув на раненое плечо рубаху, огорчённо стал рассматривать разрез от сабли вастака.

— Какая скотина, — грустно сказал он. — Теперь ещё шить.

Эйнор между тем препирался с хозяином, все претензии которого сводились к яростно-громогласному обвинению: «Подставили!!!» В принципе он был не так уж не прав — и успокоился только когда Эйнор сказал, что они спрячут трупы, уведут коней, а трактирщику сыпанул чуть ли не дюжину кастаров.

Этим пришлось заниматься часа два. Разбуженный на помощь сын хозяина — мальчишка лет десяти, который, в отличие от родителей, образ действий гостей совершенно одобрял, — показал в трети лиги от деревни расщелину, помог — без малейшей брезгливости — перетаскать вастаков и тут же начал настойчиво проситься с кардоланцами, клятвенно обещая не быть обузой, служить, разжигать, варить, чистить, караулить, переносить и быть бесстрашным в бою. За всеми этими хлопотами — от мальчишки удалось отвязаться, только объяснив ему, что все сражения ещё впереди и смелые витязи понадобятся «на местах», — выяснилось, что почтенный Фенодири тихо и без претензий слинял, прихватив с собой всех лошадей вастаков (необычно для гнома) и их кошели. Умаявшиеся и невероятно злые кардоланцы, обнаружившие это только по возвращении в трактир, ошалело помолчали, а потом начали хохотать.

— У нас это называется «жук», — заключил Гарав, садясь на постель и осторожно стягивая рубаху. — Ну вот, ещё и подол кровью заляпал! Да что ж за ночь такая! — Он швырнул рубаху на колени.

— А у нас это называется разведчик. — Эйнор усмехнулся напоследок и стал раздёргивать перевязи.

Фередир, закладывавший на двери засов, обернулся и округлил глаза:

— Думаешь?!

— Уверен. Делает то же, что и мы делали. Скорей всего, выполняет волю этого старого скота Фрора из Мории.

— За что ты о нём так? — удивился Гарав.

Эйнор поморщился:

— Морийские гномы — наши союзники и верные ненавистники зла, это правда. Но правда и то, что их нынешний Государь — старый скот, скряга и негодяй.

Больше рыцарь ничего объяснять не стал, хотя Гарав всем своим видом показывал, что не прочь ещё что-нибудь услышать на эту тему. Но Эйнор просто залез под одеяло и поставил меч точно под руку. Фередир между тем снова и снова проверял мощный засов на прочной двери.

— Выходит, Руэта выступил в поход, — сказал он, возвращаясь к постели и садясь. — Куда, неужели на нас?!

— Скорей всего, — угрюмо согласился Эйнор. — В Зимру, утром — в Зимру, галопом… Сейчас бы ехать, но мы с сёдел попадаем… И вряд ли это один Руэта.

— Думаешь, и Чёрный Король тоже? — Фередир передёрнулся, сел, выжидательно уставился на рыцаря, как бы надеясь, что тот опровергнет опасения оруженосца.

Эйнор молча кивнул и закрыл глаза, ясно давая понять, что более не скажет ни слова.

* * *

Гарав проснулся задолго до рассвета.

Осознав, что не спит, он какое-то время лежал неподвижно с открытыми глазами, прислушиваясь к ночи и привыкая к темноте. Потом тихонько привстал на локте.

Эйнор и Фередир спали — молча, только Фередир по своей всегдашней привычке улёгся на живот между рыцарем и младшим оруженосцем и громко сопел в подушку, обнимая её. Расставленные локти обозначали границу его жизненного пространства — на двоих других обитателей кровати из-за этих локтей пришлась едва половина. Гарав усмехнулся, но тут же вспомнил свой сон, который его разбудил.

Гараву приснился залитый кровью двор и человек в седле — с чёрными с проседью волосами и насмешливым лицом, — разрубающий другого человека за отказ предать.

Руэта Рудаурский.

Плечо дёргало, но это была боль уже заживающей раны — гном не обманул. Вот так. Он теперь знает, как болят заживающие раны, и это почти обычное ощущение. Ох, ещё шёлк выдёргивать… Гарав поморщился в невидимый потолок. Вспомнил тот перевал, через который они проезжали вчера. «Завтра утром, с рассветом, по дороге с той стороны холмов проследует на юг Руэта, князь Рудаура…» — так сказал тот напыщенный болван с золотыми шариками на дурацких усах, похожих на крысиные хвосты…

Дорога там одна. Через пару часов по ней поедет тот, кто ударил Фередира ногой в лицо… Тот, кто верно служит Ангмару…

Мальчишка бесшумно откинул свой край большущего одеяла и тихо спустил ноги с кровати. И в этот момент Эйнор что-то отчётливо и громко сказал на непонятном языке.

— В туалет, — сообщил Гарав, окаменев в сидячем положении. Медленно обернулся, готовый с честными глазами повторить то же самое…

Эйнор спал. Свет из оконца падал на его лицо, бывшее сейчас каким-то призрачным и почти детским, только в углах губ лежали требовательные складки. Рыцарь говорил во сне и не знал, что собирается сделать его оруженосец, уже доставивший столько хлопот…

Тихонько собрав в охапку одежду и оружие, Гарав перестал дышать и, пригибаясь, выбрался за дверь, по миллиметру отодвинув засов. Оказавшись с той стороны, он позволил себе продышаться и только после этого начал одеваться. Потом приложил к двери ухо… тихо внутри.

В зале было пусто и темно, пахло свежей водой от вымытых полов. Когда Гарав выходил наружу, где-то неподалеку заголосил петух и потянуло по двору прохладным ветерком. Положив руку на рукоять Садрона и твердо ставя ноги (внутри временами всё коротко и противно сжималось, как будто давила судорожно-беспощадная невидимая рука), оруженосец прошёл на конюшню. Хсан встретил хозяина ласковым «фрррр…» в ухо — Гарав погладил его храп, покосился на внимательно наблюдавшего Фиона. Ему даже показалось, что сейчас конь спросит голосом Эйнора: «Ну и куда собрался в такую рань, не расскажешь?»

Фион, конечно, промолчал. И Гарав, отвернувшись, принялся засёдлывать Хсана.

* * *

Коня оруженосец оставил внизу, у подножья холмов, где лежал густющий непроглядный туман. Но когда Гарав трусцой поднялся вверх, там было чисто и почти светло — солнце готовилось взойти. Весеннее утро было холодным и обещало тёплый ясный день.

Перевал с холма был как на ладони. В четверти километра.

Мальчишка стал искать место для засады…

…Гарав ждал.

Двести пятьдесят метров — хорошее расстояние для прицельного выстрела и из огнестрельного оружия. Спешить особо было некуда, он всё промерил по шагам, стараясь сосредоточиться именно на конкретных сиюсекундных действиях — тогда рука внутри отпускала. Страшно, вот что это такое — страшно… Он покосился на лежащий рядом арбалет, осторожно потрогал — нет, скорей погладил — тетиву и лук, в которых ощутимо жила под пальцами тугая страшная мощь, проклятая Церковью в фантастическом мире Пашки именно за то, что трус и неумеха может убить из арбалета мастера-храбреца.

Хорошо. Пусть он, Гарав, трус и неумеха. Но Руэта не только мастер и храбрец. Он ещё и подонок. Дико, но так бывает: храбрец-удалец — и подонок. Как там у Шекспира? Где грифель мой?! Я это запишу — что можно улыбаться — улыбаться! — и быть мерзавцем!!! Хм, это тоже он сам выдумал? Хорошие стихи.

— Не подведи, — пробормотал Гарав арбалету. — Только не подведи.

Мальчишка хорошо понимал, что четверть километра для его арбалета — это много, очень много. И дело даже не в расстоянии в первую очередь. Просто те сто пятьдесят килограммов усилия, которые даст его дуга, на таком расстоянии не позволят пробить даже прочную кожаную кирасу. Значит, надо бить в лицо.

Только в лицо.

Всё, что осталось — пропасть и крик…

Кто дотянулся — будет убит.

Крылья стальные. Бег от себя.

Вот и взошла восьмая луна!

Гарав положил щёку на руки, скрещенные на прикладе арбалета. И стал думать про Мэлет — мысли были светлыми и пустыми, как прозрачная вода в тихой речке в ясный солнечный день. Других мыслей ему сейчас не хотелось…

…Кавалькада под яркими знамёнами начала переваливать через седловину холма с первыми лучами солнца. Солнце хлынуло с перевала на эту сторону золотистым потоком. Вброд через этот поток впереди отряда скакал всадник в пронзительно-зелёном плаще.

Руэта.

Гарав лёг удобней. Как можно удобней. Уперся ногой в заранее присмотренный камень и положил арбалет между загодя приготовленными плоскими булыжниками.

Что охраняет камень наших лиц?

Зачем звезда с росой полночной спорят,

Рождая ожиданье для убийц

И время пасть в обойме для героя?..

Теперь не было ни волнения, ни азарта, ни страха, ни ощущения того, что делаешь историю. Взрослые люди и нелюди долго забавлялись с мальчиком, с его душой, с его мозгом, с его телом и вот — всё сделано, он не боится, не жалеет и не ждёт.

Говори, говори, моё счастье…

Говори, задыхаясь от боли…

Серебристым рассветом однажды

Я тебя обесчестил любовью…

Мэлет.

Они все идут убить её, виденную один раз, любимую навсегда…

Отдавай, отдавай моё счастье —

Жар раскатистым ядом по венам…

Так у нас получается часто —

Изменённый — всегда неизменный…[2]

Этого достаточно.

Руэта остановил коня и поднял руку. Ну конечно. Все они делают историю и обязаны говорить красивые слова, которые запишут в летописях и которые будут с восторгом повторять в школах через тысячу лет наивные юные идиоты, не знающие, например, как пахнет то, что вываливается из распотрошённого человека, и как люди с нелепой поспешностью собирают это обратно в живот… Там будет написано, как появился Великий Рудаур, страна отваги, родина свободных, отчизна верных. И что-нибудь там такое воссияло типа «Солнце само указывало первому князю путь». Угу.

Ни слова не будет сказано о рассечённом мечом человеке, который отказался предать клятву. О том, как пытали Фередира и как выламывали душу кричащему от ужаса мальчику по имени Пашка…

…Ну нет, князь Руэта.

Ну нет, король Ангмар…

…Гарав поймал «на мушку» еле различимый овал лица. Чуточку поправил прицел — на таком расстоянии стрела неизбежно снизится, и уже немало… вот так должно хватить. Сделал вдох. Выдох.

И выстрелил.

Две секунды Гарав оставался неподвижным, как камни, среди которых лежал. А потом… потом он увидел, как всадник сделал короткое движение рукой — и начал валиться из седла на конский круп. Не упал — высокая задняя лука удержала тело, сейчас уже больше похожее на тряпичную куклу, а не на героя учебников истории…

…Болт с гранёным бронебойным наконечником попал Руэте Рудаурскому в левый глаз.

Вождь холмовиков и самозваный князь Рудаура умер ещё до того, как начал заваливаться на спину.

Мгновенно.

А Гарава — Гарава спасло то, что никто из окружавших Руэту телохранителей не мог даже предположить, что прицельный выстрел из арбалета сделан за две с половиной сотни ярдов. На гряду холмов за деревьями никому просто не пришло в голову посмотреть.

Потому что убийца и не думал никуда бежать. Он сел, осторожно положил арбалет на колени. Покачал головой и закрыл глаза.

Добравшееся до холмов солнце согрело ему лицо, и это было приятно. Больше он ни о чём не думал. Если бы сейчас его нашли дружинники убитого и начали рубить мечами, он бы, наверное, только рассеянно улыбнулся в ответ.

* * *

Руки Эйнора не легли Гараву на плечи — нет, вцепились, как стальные штурмовые крючья в обрез стены. Силы в них было столько, что сопротивляться не имело смысла. Да Гарав и не пробовал. Не хотел.

— Ты застрелил Руэту из арбалета?! — бешено спросил нуменорец, подтягивая оруженосца ближе к засветившимся гневом глазам. Гарав кивнул, не пытаясь сопротивляться, не отвёл взгляд. — Без всякой чести?!

— Какой чести ему надо? — процедил мальчишка. Он не был испуган, скорей подкатило туповатое равнодушие. — Получил, на что давно нарывался…

«Нарывался» Гарав сказал по-русски. Эйнор тряхнул оруженосца, как старый плащ — клацнули зубы, противно болтнулось что-то в голове:

— Не смей говорить непонятно!

— Ты же всё равно не поймёшь. — Гарав вернулся к адунайку. — Даже если я буду говорить на этом языке, рыцарь Эйнор… Ты не видел, как он зарубил людей, не хотевших изменить присяге. Только за это. Какой чести он ждал? Я сделал то, что сделал. И рассказал тебе, и это правда — ты можешь поехать туда и послушать, как там воют по этой сволочи… И я рад тому, что сделал. Можешь меня высечь, отослать прочь, убить; наконец — опозорить своим словом на весь Север… Руэты больше нет. Как нет во мне раскаяния в содеянном.

Мальчишка перевёл дух, как будто успел высказать что-то очень важное перед казнью.

— Ты сам умрёшь от стрелы, пущенной без чести, — сказал Эйнор спокойно, даже отстранённо как-то, выпуская плечи оруженосца. — Уходи прочь и сделай так, чтобы я тебя не видел хотя бы этот день. Я ничему не научил тебя.

Гарав тщательно поправил одежду. Молча отсалютовал кулаком — к сердцу — вперёд-вверх, королевским салютом, про который Эйнор же ему и рассказывал. Чётко, непонятно повернулся — красиво так, пристукнув каблуками. И вышел.

— Ты неправ, Эйнор… — сказал молчавший всё это время Фередир. И не опустил глаз, когда нуменорец обернулся к нему — с прежним бешенством. — Ты не прав, рыцарь Кардолана, — упрямо повторил Фередир, вставая. — Если кому и судить Гарава, то не тебе и не мне. Не нам, спасшимся ценой щедрого ломтя, отрезанного от его души.

— В благодарность я должен покрывать выстрел труса?! — огрызнулся Эйнор. Но как-то неуверенно. Злость в его глазах сменилась сомнением — лёгким пока, тонким, как дымка над полем.

— И второй раз ты неправ, пророча ему такое, — продолжал Фередир. — Люди твоей крови должны следить за тем, что говорят в гневе. А Руэта был смел, но подл. И получил впрямь давно отмерянное судьбой; вот только передать свой дар она как-то не удосуживалась, вот и пришлось послужить гонцом Гараву.

— Оставь свои суеверия! — рявкнул Эйнор. — Мне надоело, что меня учат жизни мои собственные оруженосцы!

Фередир тоже молча отдал честь — королевский салют — и вышел.

Эйнор остался стоять посреди комнаты…

…Гарава Фередир отыскал за сараем, где тот сосредоточенно и деловито ломал арбалет. Несомненно, Волчонок услышал шаги друга, но глаз не поднял, кинжалом пытаясь расщепить удобный приклад. Кинжал скользил по медной оковке, не хотел резать прочное дерево…

— Он пожалеет о своих словах. Уже пожалел, — сказал Фередир. — Волчонок, слышишь? Ну слышишь?

— Да. — С трудом отломанная тонкая белая щепка окрасилась кровью из порезанного пальца. Гарав уронил и кинжал, и арбалет, не стал поднимать, только ниже наклонил голову — волосы занавесили лицо мягкой густой шторкой. Фередир сел рядом, взял друга за безвольную руку и, дёрнув не глядя подорожник из-под ног, стал приматывать его вытащенной из кошеля на поясе полоской ткани. Гарав больше ничего не говорил, только кривился и кривился… Фередир потупился, чтобы не видеть слёз. И лишь изумился, снова вскинул голову, когда услышал, как Гарав сказал со смехом:

— Veria rokuennya… он так сказал тогда… я почти поверил, что это правда… а теперь он так меня ударил… — И неожиданно запел:

Разводит огонь в очаге каждый свой,

Каждый смертный под кровом своим…

И четыре ветра, что правят землей,

Отовсюду приносят дым…

— Гар!.. — ахнул Фередир. И умолк, потому что не узнавал голоса друга. Нет, спорить нечего, это, конечно, был голос Гарава, хорошо знакомый голос Гарава, но… но как он пел!!!

То по холмам, то по далям морским,

То в изменчивых небесах

Все четыре ветра несут ко мне дым —

Так, что слезы стоят в глазах!

Так, что слезы от дыма стоят в глазах,

Что от скорби сердце щемит…

Весть о прежних днях, о былых часах

Каждый ветер в себе таит…

Стоит раз любому из них подуть —

Тут же весть различу я в нем.

В четырех краях пролегал мой путь —

И везде мне был кров и дом.

И везде был очаг средь ночей сырых,

В непогоду везде был кров!

Я, любя и ликуя за четверых,

Спел им песнь четырех ветров!

И могу ль с беспристрастной душой судить,

В чьем дому огонь горячей,

Если мне в одних довелось гостить,

А в других принимать гостей?

И могу ли любого я не понять —

Скорбь и радость в его очах, —

Это все и мне пришлось испытать,

Это помнит и мой очаг!

О, четыре ветра, вас нет быстрей,

Вы же знаете — я не лгу!

Донесите ж песнь мою до друзей,

Пред которыми я в долгу!

Кто меня отогрел средь ночей сырых,

В непогоду пустил под кров…

Я, любя и ликуя за четверых,

Спел им песнь четырех ветров…[3]

— Это… он? — Фередир часто дышал. — Это Мэглор… сделал?

Гарав кивнул.

— Наверное. Наверное, он мне всё-таки не приснился.

А потом оруженосцы увидели идущего к ним Эйнора. И встали — оба, плечом к плечу. Гарав зачем-то быстро нагнулся и поднял так и не уничтоженный арбалет.

Эйнор остановился в двух шагах от мальчишек. Постоял, глядя куда-то между ними. Так внимательно, что Фередир даже покосился украдкой назад — нет ли там чего важного? Но тут Эйнор вытащил меч — медленно, неспешно, длинно. Потом встал на колено и склонил голову, вонзив меч рядом и опершись на него рукой. А другую руку положил на сердце.

— Гарав, прости меня, — тихо сказал он. — Прости за то, что я сделал с тобой, Волчонок. И слова мои прости… если можешь.

Гарав часто заморгал. И глупо сказал:

— Ну чего ты…

— Прости, — Эйнор не поднимал лица.

— Ну чего… — Гарав опять уронил арбалет, стал смешно и нелепо поднимать рыцаря. — Эйнор… ну не надо так… ну ты на себя не похож… — Он хлюпнул носом и вдруг (Эйнор всё-таки встал) разревелся по-настоящему, навзрыд. И обхватил Эйнора сухо зашуршавшими кольчужными руками, громко всхлипывая и жалобно выплакивая полудетскую-полумужскую обиду и тяжёлый, долгий, неподъёмный даже для взрослого — страх, который жил в нём, наверное, с самого Карн Дума: — Я так боялся… мне так страшно было… я совсем думал, что конец… а ты меня после всего так… как щенка под живот сапого-о-о-о-ом!..

Эйнор выпустил меч (Фередир поймал неуловимым движением) и прижал к себе плачущего оруженосца. И стало видно, что он такой же мальчишка, только немного старше и намного измученней…

— Прости меня, — снова повторил он надорванным голосом.

Гарав готовно закивал, царапая нос о кольчугу под оплечьем Эйнора, судорожно всхлипнул и крепче обнял старшего.

Фередир вздохнул. Подошёл и, не выпуская из руки Бара, облапил — на сколько хватило рук — своих друзей. И рыцаря, и младшего оруженосца…

…Арбалет Гарав взял с собой.

* * *

Левым берегом Буйной шла армия.

Не отряд — именно армия. Нет, в ней не было слитной чёткости римских легионов или греческих фаланг (почему-то Гарав именно это вспомнил — памятью Пашки). Она не двигалась, она скорей текла — но текла неотвратимо, текла десятками извивающихся ручейков, которые сближались, отдалялись, а иногда даже впадали друг в друга или разделялись вновь. Некоторые ручейки текли быстрей, некоторые медленней, некоторые вообще еле ползли, останавливались, разливались медленными озёрцами, текли опять… Гарав различал чёрные отряды орков — составлявшие основную массу войска, они едва двигались, рассыпая вокруг себя точки отставших (солнце, хоть и вновь спрятанное за мерно и густо ползущими с севера тучами, явно «давило на голову» этим воякам). Различал искристо сверкающие сталью группы холмовиков — под тяжёлыми стягами кланов. Тут и там гарцевали всадники, но явно лёгкие — вастаки. И только в двух местах Гарав различил ровно и быстро идущие длинные и почти ровные прямоугольники конных панцирных сотен.

Видимо, гибель Руэты в этом движении уже не могла ничего остановить. Да и смешно было думать иначе. С потерей ферзя партию считает проигранной только плохой шахматист. Вот интересно, тут играют в шахматы? Гарав помнил правила этой игры, но сейчас…

— Ё-бли-и-иннн… — процедил мальчишка, рефлекторно вцепляясь пальцами в камень. Он впервые видел тут настоящую армию. И неожиданно подумал: а что могут противопоставить этому его друзья? Сколько воинов стоит за Эйнором? Он напряг память, пытаясь вспомнить, какой была судьба Кардолана. Вот дурак же, ну что стоило взять у Олега Николаевича все книги Толкиена и прочитать!!!

— Они идут на Имладрис, — процедил Эйнор, сползая вниз со скалы и стукаясь — зло — затылком о камень. Фередир спрыгнул рядом. — Не на Зимру. Вообще не на нас. Проклятье! Мастер Элронд ничего не знает… Идут через Рудаур, как у себя дома — наверняка к мосту через Буйную. Такая орава собьет стражу с ходу…

— В Имладрисе знают, наверное, — неуверенно сказал Фередир. — Мастер Элронд видит всё…

— Король-Чародей умён и силён. — Эйнор вытер лицо ладонью, словно липкую маску с себя стягивал. — А Элронд смотрит сейчас не сюда, дел хватает на Востоке… Нас обложили.

Он выругался на синдарине, Гарав не понял и соскочил сверху. Сказал, поправляя перевязи:

— Их не меньше двадцати тысяч. Это только те, которых видно и можно прикинуть на глаз… А сколько воинов в Раздоле?

— Тысячи две, не больше, — ответил Эйнор зло. — Конечно, они не чета не то что оркам, но и холмовикам. Но если удастся напасть внезапно… Во всяком случае никакой помощи мы из Раздола не получим.

— Так какого чёрта мы тут сидим? — грубо спросил Гарав. — Надо скакать в Раздол и предупредить эльфов. Я с самого начала так хотел!

— Боюсь, что их передовые отряды уже почти у моста, — покачал головой Эйнор и оглянулся на реку. — Надо плыть.

— Эйнор! — выкрикнул Фередир, вытягивая руку. — Они нас заметили! Вон же! Скачут сюда!

— Проклятье… — рыцарь побелел. — Скорей, щенки!!!

Они побежали к воде, таща коней в поводу.

— Не снимайте доспехи! — крикнул Эйнор. — За луку хватайтесь, кони вытащат! И гребите!

Адресовывалось это, конечно, Гараву — Фередир уже входил в воду. Пашка вспомнил, что рыцари тонули, как камень, подумал, что на нём килограммов двадцать груза… Напомнил себе, что много раз читал: это все фигня насчёт тонущих рыцарей… ойййуууухххх!!! Вода, проникшая под поножи, показалась холодней в сто раз, чем была. От страха ёкало в животе, но Хсан пёр вперёд, как ледокол, и вскоре Гарав, судорожно задрав голову, с отчаянной решимостью оттолкнулся и с маху загрёб левой — рабочей — рукой, он держался за коня справа. Надо было плыть и не думать о том, какая тут глубина, как сильно течение, как тянет вниз доспех и как быстро скачут к берегу на своих свежих конях холмовики…

Глава 2, в которой оживает одна детская сказка

Когда Хсан с маху рухнул наземь, Гарав успел выдернуть ноги из стремян и, пробежав вперёд с десяток шагов, даже остался на ногах. Крутнулся на месте, бегом вернулся к хрипящему и стонущему коню, который пытался подняться на ноги.

— Ну что же ты?! Ну вставай! — Мальчишка перекосил лицо, ударил коня под нижнюю челюсть кулаком. — Ну вставай! Вставай, скотина! — Хсан жалобно и протяжно заржал. — Вста-ва-а-ай! — закричал Гарав, рывками за узду пытаясь поднять коня. В глазах Хсана были мука и мольба: «Ну ты же видишь, хозяин, я не могу — я правда не могу! Дай мне отдохнуть, пощади меня, пожалей…» — Что же ты?! — Гарав обнял шею коня, падая рядом с ним на колени. — Прости… прости меня… Но как же мы теперь… Не везёт мне с конями… а может — им со мной.

Подскакали Эйнор и Фередир. Фион шёл достаточно ровно, а вот Азар шатался и закидывал голову, хрипя. Ясно было, что и он сейчас рухнет. Фередир соскочил наземь — Азар благодарно прохрипел что-то — и прижал к груди голову коня, с состраданием глядя на друга и морщась от жалости.

— Он больше не может, — страдальчески кривя лицо, поднял Гарав голову. — Эйнор…

— Я вижу. — Рыцарь покачал головой и оглянулся.

Фередир глухо сказал:

— Азар тоже не протянет долго…

— Я могу сделать так, что они будут скакать ещё часов пять полным галопом. — Эйнор потрепал уши Фиона. — Но потом… — Он не договорил и покачал головой.

— Нет, — отказался Фередир.

Гарав встал, отряхнул колени от дорожной пыли. Вздохнул:

— Нет. Мы останемся, а ты скачи в Раздол. Мы их задержим, место удобное.

— Бросить вас? — На скулах Эйнора вспухли желваки.

Фередир проворчал:

— Ерунда. Всё верно, мы их задержим.

Эйнор в бешенстве прогарцевал несколько шагов в сторону. Сжал шенкеля.

— Гарав, ты из нас самый лёгкий и самый худший боец, — сказал он. — Скачи на Фионе ты.

Мальчишка поднял голову (он снова опустился на одно колено и поглаживал голову коня, касаясь губами то надглазьев, то храпа). Медленно и горько усмехнулся:

— Мне и так бывает тяжело жить после того, что я сделал в Карн Думе, — прошептал он. — Зачем ты хочешь сделать меня дважды предателем, рыцарь Эйнор?

— Фередир! — Эйнор крутнулся в седле. — Ты…

— …я измучен пытками и вообще обязан тебя слушаться, — закончил за рыцаря Фередир и снял с коня лук. — Но я уж ослушаюсь тебя в этот раз, Эйнор сын Иолфа, и ничего не сделаешь ты мне за это ослушание. Счастья тебе.

Мальчишки встали плечом к плечу.

— Я вернусь! — Эйнор отъехал ещё на десяток шагов. Вскинул руку. — Я вернусь!

— Скачи! — поднял ладонь Гарав.

Фередир просто помахал рукой. В глазах его стояли слёзы.

Фион понёсся прочь…

— Давай их расседлаем и вообще, — предложил Гарав, как будто ничего особенного не произошло. — Пусть гуляют.

— Давай, — кивнул Фередир. — Смотри, вон там дерево хорошо стоит. Давай быстро, а потом повалим его на дорогу.

Мальчишки освободили коней, отнесли в кусты сумы, вообще всё лишнее. Подсекли, работая по очереди топором Гарава, дерево — оно точно рухнуло поперёк тропы. Криками и хлопками кое-как заставили подняться Хсана и свистом отогнали обоих коней прочь. Те как-то неверяще побрели от людей и скоро скрылись за деревьями.

— Во-от. — Гарав мазнул по глазам ладонью. — Ну…

— Идут, — обыденно-спокойно сказал Фередир.

Гарав оглянулся. И увидел маленькие, но чёткие фигурки — всадники шли галопом на противоположной стороне долины.

Три. Семь. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Двадцать две…

Двадцать два всадника.

Они исчезли в низине. И это значило, что вот-вот появятся здесь, на тропе.

— Угу, — Гарав взвёл арбалет, положил на дерево. — Раза два успею выстрелить. — Он смерил взглядом расстояние от того места, где тропа выходила на подъём. — Если не остановятся.

— Не остановятся, — хмыкнул Фередир, натягивая лук. — Злы сильно. И хорошо, пусть летят.

Без особой спешки мальчишки помогли друг другу с доспехами — поправить, проверить, перетянуть ремни. И — «как украли» время.

Первые трое всадников вылетели галопом на тропу. Почти один за другим. Наверное, они не ожидали, что их ждут. Яркие рукава и подолы поддоспешных рубах трепыхались под ветром бешеной скачки.

Фередир успел выстрелить один раз до выстрела Гарава и дважды — после. Первая его стрела вошла точнёхонько в горло скакавшему впереди — конечно, Фередир не был таким мастером лука, как его родичи-северяне или тем более эльфы, но с разделявшего стоящих за деревом мальчишек и всадников расстояния стрела длиной в ярд прошибла кольчужный шарф и расколола позвоночник. Холмовик вылетел из седла мёртвый и тяжело грохнулся на обочину, конь скакнул влево и принял боком вторую стрелу Фередира, с визгом взбрыкнул задом, шарахнулся в сторону, в подлесок обочь тропы. Третья стрела Фередира чиркнула по шлему скакавшего последним — второй в это время тоже валялся уже на земле, болт Гарава вошёл ему точно между глаз, пробив налобник, как тонкую деревяшку. Гарав издал удовлетворённый урчащий звук — не от точности попадания, а от того, что сбылась надежда, о которой он не говорил, боясь сглазить: уцелевший холмовик соскочил с коня и закрылся овальным щитом, присел. Можно научить человека ездить верхом. Но конным воином он от этого не станет. И на лошадь будет смотреть только как на транспорт, от которого в бою лучше побыстрей избавиться.

Ага. Холмовик что-то прокричал своим. Гарав, натягивая арбалет, спросил Фередира:

— Что он орёт?

— Что тут лучники и чтобы не совались верхом. — Фередир засмеялся. — Вот глупцы… — Он прокричал: — Alla yam ist loyta!

— А ты что им сказал? — поинтересовался Гарав, устраиваясь удобней.

— Что они все дураки, — хмыкнул Фередир. — Конными они бы смяли нас даже за этим бревном. И потеряли бы ещё двоих, ну троих от стрел, да и то если совсем глупые. И всё. А теперь… — Он махнул рукой.

— Теперь они будут подбираться к нам по лесу… ой! — Гарав отклонился в сторону, гудящий в полёте топор со смачным «счак» вонзился в дерево шагах в пяти позади. — Ничего себе бросок!

— Вниз! — Фередир присел, выставляя щит, и второй топор едва не свалил его с ног, врубившись в верхний край. Третий грохнул в центр щита Гарава, отлетел с визгом от умбона, четвёртый врезался в поваленное дерево — едва ли не на полполотна. Следующий холмовик бросить топор не успел — Гарав вогнал болт ему в грудину как раз на замахе, и воин косо рухнул на обочину. По кустам яростно взвыли, понеслась ругань.

— Обещают разорвать нас конями, что живых, что мёртвых, — сообщил Фередир.

Гарав передёрнул плечами, натягивая арбалет. Думать о том, что такое сделают пусть и с мёртвым его телом, было противно, даже подташнивало, когда он против воли представлял себе это. Но — не страшно, в общем-то. Только главное живыми не попадаться. Не надо этого, это будет по-всякому плохо — что конями, что узнают его и отвезут в Карн Дум. Конями, наверное, лучше, даже если живого… В общем, не надо в плен…

— Их осталось девятнадцать, — вслух сказал он.

Фередир бросил пару стрел навесом по кустам, тоже выругался и покачал головой:

— Нет, больше не буду тратить.

Хотя по сторонам от мальчишек было свободное место, а сзади тропа, но слева и справа открыты были ярдов по пять, не больше. Один хороший бросок для любого, кто подползёт кустами. Оставалось надеяться, что кольчужному воину сделать это бесшумно просто не под силу. Гарав и Фередир вслушивались изо всех сил. По сторонам пока что было тихо. Спереди, правда, тоже — больше не ругались и ни разу не предложили сдаться. Топоры тоже не кидали…

— Ага, — выдохнул Фередир.

Появились шестеро — три щита в ряд, ещё три — как крыша над головами второго ряда, причём с сильным скосом. Фередир выпустил стрелу навесом и выругался — она отскочила от щита, вырвав клок кожи из обтяжки. «Мини-черепаха», как подумал Гарав по-русски, перешла на тяжёлый, но спорый бег.

Гарав выстрелил в среднего — над верхним краем щита. Болт, ударивший в левый глаз, швырнул воина на бежавшего следом; открывшемуся слева стрела Фередира вошла в горло, вторая — в бок третьему. Мальчишки, не стреляя, наблюдали, как один из уцелевших подхватил раненного в бок, и они, прикрываемые щитами пятого и шестого, поспешили обратно. На тропинке остались два трупа.

— Чего ещё не стрелял? — усмехнулся Гарав.

Фередир улыбнулся — наносье разделило улыбку надвое:

— А ты? Они-то нас не пожалеют!

— А я не они.

— Ну и я… — Фередир поправил оплечье. — Шестнадцать… — Он явно ещё хотел что-то сказать, но промолчал.

Однако Гарав мысленно договорил за друга: «Может, продержимся?» И честно ответил себе: нет. Едва ли. Даже если Эйнор доскачет — и тут же обратно с десятком эльфов… он будет тут часа через три, не раньше. Три часа… Три урока с переменами в школе. Может, и правда?..

С того конца тропинки прилетело копьё — метательное. Пустяшное дело, Фередир поймал его на лету и отправил обратно — не докинул. На той стороне засмеялись и что-то спросили. Фередир засмеялся тоже и ответил. Перевёл Гараву:

— Они говорят, чем я кидал — ногой? Я ответил, что обмотал концом и кинул.

Гарав хихикнул, представив себе эту картину. С того края опять закричали, и Фередир весело перевёл:

— Говорят, что мне они мёртвому вырвут язык, чтобы не поганил их речь. А того, кто так метко стреляет из оружия трусов, — это они про тебя — постараются взять живым и подольше сохранить тебе жизнь, чтобы он — ну, ты — порадовал их громкими песнями… Так что лучше тебе к ним живым не попадать.

— Я и не собираюсь, — удивился Гарав. — А на их месте я бы сделал… — Он примолк, кинув взгляд на тропинку. — Ну, вот примерно это и сделал бы.

— Проклятье, — буркнул Фередир и пустил стрелу, растянув тетиву до уха.

Стрела пробила движущуюся по тропинке здоровенную грубую плетёнку. Но за нею, потеряв силу, явно стукнулась в щит. Послышался смех, плетёнка поползла быстрее. Гарав выстрелил из арбалета — эффект был практически тот же.

— Ну всё, кажется, — обыденно сказал он, аккуратно откладывая арбалет и беря на руку щит. — А вот Эйнора им теперь не догнать. Так что наша взяла!

Мальчишки обнажили мечи и стукнулись плечами, как научил Фередира Гарав, а потом оба рассмеялись. Фередир стал негромко напевать:

Их было так мало еще до рождения —

Один нес на крыльях сияние неба,

Другой обрастал серебристою шерстью,

А третий ел плоть и кровь вместо хлеба.

Но встал между ними один из многих

На сбитой когтями желтой дороге

И тихо сказал: «Уйдем» —

Мальчик с деревянным мечом.

Их было так трудно собрать воедино —

Один прятал сердце и теплые слезы,

Другой замерзал белоснежною льдиной,

А третий царапался дикою розой.

Но мягко светился меч деревянный,

И таяли души немногих упрямых,

И тихо шептал: «Пойдем» —

Мальчик с деревянным мечом.[4]

— Хорошая песня, — одобрил Гарав, перемахивая бревно. — А вот и мы, кто тут назвал меня трусом?!

Холмовики посыпались из-за уже ненужной плетёнки — влево-вправо, угрожающе выкрикивая что-то — видимо, боевой клич своего клана. Мальчишки немедленно прыгнули спина к спине — с одного бока их защищало бревно, и на круг на них могло толком напасть — так, чтобы не мешать друг другу — не более трёх человек. Вопрос был только в одном: противники могли меняться и выходить из боя при малейшей опасности — ранении или усталости. Они и не особо совались, только довольно умело заставляли мальчишек непрестанно взмахивать мечами и дёргать щитами. И явно стремились ранить обоих, чтобы потом захватить. Скорее всего, холмовики уже поняли, что упустили третьего воина, и теперь — прежде чем вернуться навстречу неизбежному гневу Руэты (и не только его, что и было страшнее всего…) — собирались как следует сорвать зло на взятых в плен оруженосцах.

«А ведь хана, — подумал Гарав. — В какой-то момент я просто не успею вовремя шевельнуть рукой». Он старался принимать удары на щит, не шевеля им, а левую руку опускал — дать отдых. Но тут же кто-нибудь обязательно начинал лезть сбоку, угрожая клинком…

Леворукость помогла Гараву. Сменивший отшагнувшего отдохнуть товарища боец то ли не видел того, что Гарав левша, то ли не успел к этому приноровиться, и меч мальчишки вспорол штанину и ногу холмовика — под нижним краем щита, левую. Холмовик ахнул, пригнулся — и Гарав достал его в открытое горло (этому кольчужный шарф был явно не по карману, всё-таки доспехи — великая вещь!). Тот хлюпнул, выплюнул кровь (из шеи тоже фыркнул фонтанчик), на неверных ногах попятился и завалился перед своими товарищами, дёргаясь, а Гарав разрубил ещё одному запястье, другому — щёку; одновременно с этим, пользуясь сумятицей, Фередир сильным колющим ударом прорвал кольчугу на своём противнике и выпустил ему кишки.

— Ага, вашу мать! — заорал Гарав по-русски. — Четырнадцать осталось!

Правильней сказать, осталась всего дюжина — раненные Гаравом вышли из строя. Но и этого вполне хватало. Тем более что холмовики отошли и… начали метать дротики. Гарав ощущал удары в щит и слышал, как ругается Фередир. Что такое дротик? Буханка хлеба. А если их пять? Уже вес… Мальчишка попытался отрубить древки и тоже выругался — матом, в три колена. Как у римских пилумов и франкских ангонов, стальной маленький наконечник дротика венчал собой стержень из мягкого железа или вообще из меди, чёрт его знает… Он и раньше это видел, но не придал значения… Под ударами меча стержни гнулись — и не более того.

— С-с-с-с-с… — Гарав яростно швырнул щит в холмовиков и выхватил правой рукой кинжал. Шевельнул лопатками — и ощутил ответное движение Фередира. Он тоже отшвырнул свой щит — ещё раньше.

— Прощай, Гарав, — как-то обыденно сказал Фередир. — Ты был хорошим другом.

— Прощай, Фередир, — спокойно ответил Гарав. — Прости меня.

Холмовики стали приближаться, выставив мечи.

— Дагор, Кардолан! — прокричал Фередир.

И Гарав поддержал его, дерзко — чтобы уж до самого конца не бояться и уйти полегче, на нервном запале:

— Дагор, Кардолан! В топку Ангмар!!! В Бобруйск вашего короля!!!

Стрела — не такая, как у Фередира, короче и оперённая по двум сторонам белым — словно бы выросла в глазу у одного из них. Холмовик рухнул на спину. Остальные замерли… и тут же под высокий и непонятный, но явно боевой клич стрелы посыпались на воинов градом.

Они летели из чащи — с обеих сторон сразу, лёгкие, с костяными наконечниками, точно охотничьи, не боевые. Неспособные пробить кольчугу или щит, стрелы, тем не менее, засыпали холмовиков. Ещё двое упали замертво, трое или четверо с проклятьями вырывали стрелы из тела. Наконец, прикрываясь щитами и оттаскивая раненых, холмовики бросились бежать к лошадям!!! Стрелы летели им вслед, пока воины не скрылись на склоне — а через несколько секунд послышался слитный топот конских копыт.

— Что… это?.. — Гарав только теперь ощутил, как устал и взмок от пота. Мальчишка едва держался на ногах, сил не хватало даже стащить шлем. Да и потом… кто стрелял-то?! — Фере… дир?..

— Не… зна… ю… — Кардоланец тоже задыхался от усталости. Оруженосцы озирались, не в силах даже осознать, что спасены.

А из чащи стали один за другим появляться…

— Блин! — Гарав ошалело уронил руки. — Это же…

— Банакили! — изумлённо вскрикнул Фередир. — Настоящие банакили из легенд!

— Бана… — Гарав во все глаза смотрел на неспешно приближающихся существ. Похожие на людей сложением, но низенькие, самые рослые максимум метра по полтора, в свободной зелёной одежде, с луками, колчанами и солидными ножами на поясах… босые — с ногами, покрытыми густой шёрсткой. — Бана… кто?! Это же хоббиты обычные! Ой, ёлки, мама!!!

— Банакили! — Фередир засмеялся совсем как маленький ребёнок, увидевший воплощение сказки. — Говорят, они жили по ту сторону Мглистых гор рядом с народом моей матери, ловили рыбу и охотились — а мы водили коней и пахали землю. Вроде как даже торговали с ними… — Мальчишки разговаривали, словно обсуждая картинку, а не реальность (которая, остановившись поодаль, переговаривалась на неизвестном языке). — А! При дворе говорили, что они вроде бы вот уже как век перебираются по эту сторону гор, даже живут в Пригорье кое-где, но я сам не видел и не верил, думал — они вообще-то просто сказка!!!

— Они нас спасли, выходит — они за нас, — рассудительно сказал Гарав и неожиданно засмеялся тоже. — Вот чёрт, как с картинок в книжке!

— Перестань говорить по-своему, я не понимаю, — сердито сказал Фередир. Но тут же добавил по-русски: — Йе понимайу! — И засмеялся ещё веселей.

Хоббиты между тем переглядывались, переговаривались на непонятном языке, опустили луки, и кое-кто тоже начал улыбаться. Потом один из них — рыжеватый, с тонким металлическим обручем на волосах — сказал на вполне внятном адунайке:

— Тарки служат князю-эльфу из Раздола? Тарки служат князю-человеку из Форноста?

— Мы служим князю людей из Зимры. — Фередир стащил шлем.

Гарав последовал его примеру. У хоббитов это вызвало оживлённые переговоры — и всё тот же, с обручем, спросил:

— Тарки не друзья Чародею из Карн Дума?

— Ну нет, только не ему — мы его враги, — проворчал Фередир.

— Тарки — дети, — сочувственно и даже осуждающе сказал хоббит. — Зачем бьются дети? Где взрослые тарки? Дети не должны биться.

— Мы воины! — возмутился Фередир, даже покраснел. — А вы недомерки!!! Вас вообще не бывает!!!

— Тихо, тихо! — Гарав остановил друга движением руки и поклонился: — Прошу простить моего друга, он горяч и вспыльчив… Мы благодарны вам за спасение, пришедшее так вовремя… Я — Гарав Ульфойл, мой друг — Фередир сын Фаэла. Мы и правда воины и на самом деле враги Карн Дума. Наш старший ускакал в Раздол с вестями, а мы остались выполнять свой долг — и нам бы это едва ли удалось без вашей своевременной и умелой помощи… Признательны вам. — Он снова поклонился.

То, что хоббиты — учтивый народ сильно запало в память, и вот пригодилось… Ха, Толкиен не соврал и здесь, как и с бородой гнома…

— Меня зови — Роримак сын Лонго, мой народ — бельчуки. — Хоббит в ответ тоже поклонился, и с явным удовольствием. Остальные одобрительно примолкли. — Мы оттуда. — Он указал на восток. — Там жить нельзя. Мы пришли сюда. Дальше идут ещё кудук. Князь-эльф в Раздоле сказал — тут хватит земли. И он сказал — тут тоже война. Но нам некуда обратно. Мы решили быть тут. И мы рады помочь таркам против Чародея. — Роримак снова отвесил поклон. — Мы плохо воюем. Люди большие и сильные, нам их не одолеть руками. Но зато, — он лукаво улыбнулся, — мы хорошо стреляем из луков.

— Это мы заметили… — пробормотал Фередир.

Глава 3, в которой кругом одни эльфы!!!

Эйнор обогнал остальной отряд на пол-лиги, не меньше.

Он вылетел на тропку из-под холма, бешено колотя коня шпорами, чего обычно не делал. Фион шёл диким карьером, километров семьдесят в час, прикинул Гарав. И когда Эйнор, чтобы не затоптать хоббитов, осадил его — конь почти упал.

— Вы живы. — Эйнор соскочил наземь. — Вы живы, и это хорошо. — Голос его был спокойным. На хоббитов он сперва особого внимания не обратил. Так же спокойно повторил в третий раз: — Вы живы.

— Живы благодаря своевременной и неоценимой помощи наших новых друзей и добрых подданных князя. — Гарав показал вокруг рукой.

Фередир громко фыркнул — «детей» персонажам своих детских сказок он не простил.

Эйнор отвесил хоббитам общий поклон:

— Я слышал о вашем переселении, — сказал он. — Боюсь только, что не очень-то удачное время вы выбрали. В эти края идёт война.

— Мы не боимся, — покачал головой Роримак, и остальные поддержали его сдержанным шумом. — За нашими спинами худшая война. Мы спрячем детей и женщин в таких местах, куда не пролезут глупые лю… хм, враги князя. А сами пойдём служить проводниками и следопытами. Это теперь и наша земля.

Гарав покачал головой. Судя по книгам Толкиена, хоббиты имели воинственность примерно равную воинственности хомячка. То ли их сидячая жизнь так изменила, то ли Толкиен наконец-то что-то не то написал, но эти хоббиты выглядели если и не воинами, то людь… существами, вполне способными постоять за себя.

— Пусть будет так, — наклонил голову Эйнор, и в этом жесте было уважение. — Но всё-таки будьте осторожны. Сюда идут и орки. Они беспощадны.

Хоббиты снова зашумели, но и на этот раз в шуме не было страха — только сдержанный гнев. Как видно, с орками у них имелись какие-то давние счёты.

— Мы не боимся, — повторил Роримак. — Мы можем проводить вас до переправы через реку, за которой живёт добрый князь-эльф.

— В этом нет нужды, храбрый Роримак, — улыбнулся Эйнор. — Сюда уже скачут воины князя. Вам же надо спешить к своим семьям. Может быть, мы ещё увидимся — в лучшие дни.

— Мы увидимся в лучшие дни, — со спокойной уверенностью и удивительным достоинством ответил хоббит. — Солнце может зайти за тучу или уступить ночи. Но оно всегда есть. Всегда всходит. Удачи вам, тарки.

И по его сигналу хоббиты словно бы растаяли среди кустов и деревьев, оставив конскую сбрую и вещи людей — их они с самого начала взялись нести сами, не слушая отказов. Люди проводили их взглядами, и рыцарь повернулся к оруженосцам.

— Вы живы, — повторил Эйнор. — Я скакал, чтобы найти ваши тела, оруженосцы. И скакал бы дальше… по следам убийц. И я…

— Не надо слов, командир, — грубо сказал Гарав. И вздохнул.

Фередир тоже испустил глубокий вздох и признался:

— Но я думал, что с нами покончено… Ты предупредил?

— Да. — Эйнор кивнул. — Там не знали. Представляете — действительно не знали! — Он покачал головой. — Следят за востоком, а на западе надеются на нас. Боюсь, что Глорфиндэйл и вправду напрасно обещал нам помощь — у них хватит своих забот. Не подвёл бы ещё и Кирдэн…

— Ну, их надежды оправдались, разве нет? — рассудительно спросил Фередир.

А Гарав вскрикнул:

— Скачут!..

…Увидев эльфийских воинов, Пашка — именно Пашка — поразился. Он почему-то представлял их себе легко вооружёнными и снаряжёнными — ну, в кольчугах, в открытых шлемах… мечи-копья и щиты. И всё. А то, что он увидел, даже больше напоминало «классических» средневековых рыцарей, чем Эйнор.

Эльфов было десятка два. Всадники скакали рысью, плавной иноходью, на рослых белых с серебром лошадях — хотя и тонконогих, но явно очень сильных, несущих не только всадников, но и кольчужные фартуки, металлические маски и тоже нелёгонькие вальтрапы из плотной ткани. На конях не было уздечек, но были сёдла со стременами и высокой задней лукой в виде буквы Т — очевидно, для максимально плотной посадки в бою. И сами воины казались цельнометаллическими статуями — необычным, колдовским образом оживлёнными и очень гибкими. Гарав не мог углядеть ни одного открытого участка тела — кроме углов губ. Даже глаза прятались где-то в глубине миндалевидных глазниц, обрамлённых выпуклыми дугами наглазников. Все сочленения пластин прикрывала двойная кольчужная сетка. Небольшие треугольные щиты с выгравированными звёздами явно были металлическими полностью. В правой руке каждый эльф держал копьё — не пику, а именно копьё — в полтора своих роста, с «ушастым» наконечником. На левом бедре у каждого висел длинный меч. Доспехи — от щитка для ступни до верха шлема — покрывала узорчатая гравировка. «Елки зелёные, — ошеломлённо подумал уже Гарав, хотя и словами Пашки, — да такого даже если с коня сшибёшь и оглушишь — ещё сто раз голову сломаешь, как убить, куда ткнуть!»

— Смотри, наши кони! — Фередир засмеялся, указывая на гордо скачущих в середине строя вполне оправившихся Азара и Хсана. Вид своего коня превозмог даже неприязнь к эльфам, сначала чётко отразившуюся на лице мальчишки.

Эльфы, ловко рассыпавшись на два потока, обошли стоящих на тропке людей и выстроились в тройной ряд за ними, как бы отгораживая их от запада. Лишь один — следом за его конём побежали Азар и Хсан — подскакал к кардоланцам и, мягко соскочив наземь, снял шлем, украшенный высоким двойным гребнем в виде полос травы и цветов. Гарава поразило, как бесшумно и легко двигался эльф, закованный в металл.

— Привет отважным воинам, — весело сказал эльф. У него были пепельные волосы, падавшие из-под шлема волной, серые глаза с искрами золота и широкая улыбка. — Я вижу, в нашей помощи тут не нуждаются. Но мы по крайней мере привели лошадей и можем достойно сопроводить вас в Раздол… если, конечно, вы не откажетесь. Я — Фарон из дома Элронда, сотник тяжёлой конницы Имладриса.

Эйнор представил своих оруженосцев, почтительно склонивших головы. Фарон ответил таким же почтительным кивком и заметил:

— Я вижу, вы побывали в бою. И ещё я чувствую, что у тебя, Гарав Ульфойл, — он поклонился уже отдельно Гараву, — болит плечо — разошлась недавняя рана. Ты можешь потерпеть, или мне посмотреть её сейчас?

Гарав действительно ощущал, что шов от сабли вастака разошёлся. Правда, болело оно не так уж и сильно — наверное, гномье снадобье всё-таки помогло.

— Я потерплю, — коротко (от смущения) ответил он. И, чтобы не показаться невежливым, добавил: — Но я от всей души благодарю тебя за заботу, сотник Фарон. — И добавил, немного помедлив: — Elen sila lumenn' omentielvo.

Лицо эльфа стало вдруг смущённым, и он развёл металлическими руками:

— Увы, оруженосец… я не знаю нашего древнего языка.

* * *

Ехать с эльфами было приятно. Именно приятно. И весело. Они оказались вовсе не «царственными» или «надменными»; узнав, что схватки не будет, все поснимали шлемы, и большинство выглядело совсем молодыми весёлыми парнями, а кто не был весёлым — выглядел просто юным. Эльфы перебрасывались шуточками (только на адунайке, как заметил Гарав), и даже Фередир, зыркавший по сторонам, немного оттаял. А Гарав наоборот смутился и помалкивал. Только когда проехали с лигу, он негромко обратился к Эйнору:

— Я бы не отказался от таких доспехов, как у них.

Эйнор обернулся в седле и улыбнулся:

— Шепчи тише, тогда они не услышат… Эльфийские доспехи не годятся человеку. Они весят больше ста фунтов… Эльфы намного сильнее людей. Пожалуй, и мои предки из Нуменора не смогли бы носить такое… Даже зелёные эльфы, нандор, сильнее, не то что синдары, о нолдорах и вовсе разговор не идёт.

— Насколько сильней? — слегка оскорблённо спросил Гарав.

Эйнор пожал плечами:

— Не знаю. В два, может — в три раза… Но что ещё важней — они в десять раз выносливей нас. Эти доспехи из защиты превратятся для человека — даже очень сильного — в гроб. А теперь представь себе, что в придачу к таким доспехам — воинский опыт, накопленный за столетия, а у некоторых — за тысячелетия боёв.

— Мда… — Гарав и правда себе это представил.

А Эйнор продолжал, глядя на озадаченного мальчишку:

— Поэтому каждый эльф в бою — ходячая смерть для врагов. Были случаи, когда люди одолевали эльфов в поединках. Но это были либо редкие богатыри, либо им просто везло.

— Tirin![5] — звонко выкрикнул скакавший первым эльф. — ImladrisL

…Гарав был удивлён и… разочарован, если честно. Он ожидал увидеть смесь крепости и великолепнейшего дворца — ну, что-то вроде более красивого и утончённого Форноста. А увидел…

С высоких Мглистых гор — они потихоньку росли себе и росли на горизонте все последние дни — сбегала река, берега которой тонули в зелени — река то разливалась и становилась спокойной, то — там, где её стискивали скалы, — вспенивалась и начинала бурлить. А на берегу реки — за каменной стеной, да, но невысокой, даже какой-то несерьёзной, как загородка от скота — поднимались острая крыша большого дома и высокие башни, но явно не боевые, а просто… ну, просто башни, так подумал Гарав. Тут и там вокруг этого поместья — именно такое слово пришло в голову Гараву — виднелись домики-хуторки. Ну и фигурки эльфов тут и там тоже были видны.

— О чёрт, — вырвалось у Гарава. — Да это же ангмарцам на полчаса работы. Они и не вспотеют!

— Думаешь? — усмехнулся Эйнор.

— Ну я понимаю, — Гарав огляделся. Эльфийские всадники, перекликаясь и даже распевая, скатывались рысью по вымощенной красным камнем дороге к мосту, словно и забыв про людей. — Ну да, они воины. Но ты ж сам видел, какое там войско! И это мы ведь ещё не всех рассмотрели…

— Князь Элронд — хозяин этих мест, — сказал Фередир, подъезжая (он чуть приотстал). — Если он захочет…

— Не надо говорить о том, что он захочет и чего он не захочет, — резко оборвал оруженосца Эйнор. — Не нам об этом судить… Но, Гарав, Фередир прав. Это место защищено куда лучше, чем ты думаешь и чем это может показаться с первого взгляда.

— Что же вы остановились, друзья? — весело спросил вернувшийся к людям Фарон и взмахнул рукой: — Добро пожаловать в Имладрис, дом мастера Элронда, именуемый также Последней Приветной Обителью!

Гарав поймал себя на том, что улыбается. Этот дом разные люди могли называть по-разному. Для него же это было местом, где жила Мэлет.

«Мэлет, я пришёл», — подумал он. И в этот миг, как ни дико, был благодарен Ангмару, чья воля двинула войска на Имладрис и заставила Эйнора изменить своему пути на юг.

* * *

Вблизи Гарав несколько примирился с действительностью. Во-первых, оказалось, что дом Элронда (именно дом, замком или крепостью это назвать язык так и не поворачивался) обладает каким-то странным свойством — он словно бы был изнутри больше, чем снаружи. Во всяком случае, Гарав почти мгновенно запутался, пока они следовали за проводником-эльфом, поставив коней на конюшню и волоча вещи (волочили Фередир и Гарав). Переходы выводили в какие-то залы, где одной стеной служил водопад… или на тропинки в солнечных рощицах, внезапно превращавшиеся в отделанные камнем светлые коридоры с окнами в форме цветочных бутонов… или на террасы, над которыми склонялись лиственные каскады ив, а где-то под ногами журчала вода… или в комнаты, прямо через которые протекали ручьи… Фередир вертел головой, всякий раз вздрагивая, когда навстречу попадались эльфы. Сколько их было — Гарав не взялся бы объяснить (он с трудом держал закрытым рот), потому что они казались такой же частью этого места, как водопад — частью зала. Сперва-то он сразу же хотел спросить про Мэлет… но через минуту бессовестно про неё забыл, поражённый тем, как можно построить дом, не разрушая то, среди чего он стоит — природу. Для человека это было бы непостижимо. В некоторых местах, через которые они проходили, звучала музыка — но стоило прислушаться, как она ускользала — то ли между ветвей деревьев, то ли в резные узкие высокие окна…

Наконец эльф-провожатый предложил оставить вещи, сказав, что комнаты для гостей — вот они, рядом, и вещи доставят по назначению и сложат аккуратно… а вон там — воооон там, видите? — там можно помыться. Мальчишки охотно поставили сумки — и все трое начали вылезать из доспехов. Эльф, терпеливо ждавший, поинтересовался, как у Гарава плечо, и предупредил, что сразу после купания можно будет показать его лекарю. Гарав поблагодарил… и, наконец, хотел было спросить о Мэлет — но внезапно смутился и промолчал. Вместо этого он осторожно подвыдвинул Садрон из ножен и погладил клинок. Наверное, в мире Пашки это показалось бы смешным.

Но тут был другой мир. Лучше.

«Я так подумал?!» — поразился Гарав. И сказал эльфу:

— Будь с ним повежливей, хорошо?

— Конечно, — серьёзно ответил эльф. — Твоему славному мечу будет оказан весь возможный почёт…

… — Нам сюда, — подтолкнул Эйнор оруженосцев в спины, когда эльф с ещё одним появившимся товарищем, пожелав людям приятного отдыха, легко унесли и одежду, и доспехи, и все трое прошли вперёд и свернули за колоннаду. Колонны в виде дубов были сделаны из полированного гранита — алого с ветвистыми черными прожилками, и Гарав передёрнул плечами — вспомнил вдруг тот сосновый бор на границе Ангмара и Рудаура, через который их гнали весной.

За колоннами в большом квадратном бассейне — шагов по десять каждая сторона — мягко побулькивала и плыла паром вода. С четырёх сторон в неё спускались широкие ступени из чёрного мрамора. По углам из сифонов в виде драконьих голов текли струи — две холодных, послабей, две горячих, посильней. Вдоль стен помещения шли скамьи — тоже каменные, чёрные. «Неуютные», — подумал мальчишка и вспомнил деревянные, тёплые и даже мягкие на вид полки в русских банях. Интересно, можно будет как-нибудь тут построить такую?

— Фух, вода, — выдохнул Гарав и стал поспешно раздеваться, бросая одежду на скамью (а она оказалась тёплой!). — Ну наконец-то!

Сперва он хотел прыгнуть в воду, но потом вдруг понял, что на самом деле не хочется. Совсем. Хотелось тишины и покоя. Мельком посмотрев на плечо (рана хоть и разошлась, но — наверное, из-за бальзама — поджила и не кровоточила, а вот шрам теперь обещал быть некрасивым, широким и глубоким), мальчишка вошёл в горячую воду по ступенькам — по грудь, в бассейне так и было — по грудь. Потом чуть вернулся и сел на лестницу — так, чтобы вода доходила до горла. И даже застонал от наслаждения — громко, с подвывом. Фередир его поддержал, а Эйнор рассмеялся и, оттолкнувшись от ступенек, поплыл по кругу.

Помогу тебе по силам,

Только пользуйся-ка мылом…

Да не жри, а мойся им!

Ну, в дорогу! Что стоим?!

— проговорил Гарав, растягиваясь на ступеньках удобнее. Его начало клонить в сон, тело в горячей воде словно бы растворялось, и он испуганно тряхнул головой — правда, что ли?! Нет, всё было на месте…

— Это что за стихи? — заинтересовался Фередир, усаживаясь рядом, вытягиваясь и давая телу подвсплыть. Пошевелил ногами.

— А, не знаю, — пожал плечами Гарав и хотел сделать то же, но сидеть так было очень уютно, и он остался неподвижным. Эйнор между тем, фыркая, выбрался на один из драконоголовых сифонов с холодной водой и устроился там, свесив ноги и отжимая волосы. — Может, и правда стихи какие будут, а может — так останется…[6]

— А петь ты стал здорово, — вспомнил Фередир. — Даже завидно, — признался он после недолгой паузы. — Может, подашься в барды? Деньги, почёт, уважение…

Гарав несколько секунд всерьёз обдумывал эту возможность. Потом помотал головой:

— Нет, я рыцарем буду. Если силы найду отсюда выбраться. Из бассейна, в смысле. Хорошо-то каааа-ак…

Эйнор между тем переместился поближе к горячей воде и тщательно промывал волосы — именно с мылом. Оруженосцы непочтительно захихикали.

— Эйнор, а что, мыло невкусное? — невинно осведомился Гарав.

Он потянулся, зевнул широко — и тут же кусок мыла, приятно пахнущий фиалками, угодил оруженосцу точно в рот. Гарав вытаращил глаза и возмущённо плюнул — мыло рыбкой ушло на глубину. Фередир хохотал, колотя ногами по воде.

— Ныряй, — невозмутимо сообщил Эйнор, начиная смывать с волос синеватую пенную шапку. Пену крутило, втягивало в какие-то незаметные отверстия; вода оставалась чистой.

— Да пожалуйста. — Гарав лениво сполз со ступеней, перевернулся и ловко ушёл на дно, где и разлёгся, пуская пузыри.

— Подумаешь, — сказал Фередир, когда Гарав вынырнул через минуту с лишним, держа в руке мыло. — Я могу вдвое больше под водой быть. Дай мыло.

— На. — Гарав сунул мыло в руку другу и снова растянулся на ступенях. Пошевелил рукой лениво-величественно: — Фруктов, вина и голых рабынь-танцовщиц, — барственно потребовал он.

Фередир фыркнул:

— Ты что, харадримский царёк?

— А что, у них есть голые рабыни-танцовщицы? — заинтересовался Гарав. — Впрочем, пёс с ними, ничего не надо, хочу просто полежааааать…

…Эйнору пришлось вытаскивать раскисших оруженосцев из бассейна практически силой. Мальчишки никуда не хотели идти, еле разлепляли глаза и откровенно ныли: Гарав погромче и с претензией, Фередир потише и за компанию.

Эльфы как-то незаметно унесли кожаную поддоспешную одежду и даже нижние рубашки и штаны (Гарав обнаружил, что утащили и его трусы — здорово обветшавшие) и оставили свою — узкие серые штаны, лёгкие туфли, тонкие нижние рубашки — тоже серые — и чёрные с золотом верхние туники со вшитыми поясами. Всё было абсолютно впору, хотя как и когда эльфы этого добились, осталось непонятным.

Комната, в которой поместили кардоланцев, оказалась — Гарав захлопал глазами — в сущности верандой. Посередине — круглый стол с двумя полукруглыми скамьями, на нём — кувшин с высоким узким горлом, три стеклянных бокала (почти невидимых, настолько тонким и прозрачным было стекло!), прикрытое тканью блюдо… Вещи лежали аккуратно на одной из четырёх кроватей-лавок, три остальных были застланы постелями.

— А на траве снаружи они не могли нам постелить?! — почти оскорблённо сказал Фередир.

— Если бы ты был эльфом, они бы так и сделали, — серьёзно сказал Эйнор, подходя к каменным перилам между колонн.

Гарав тоже подошёл, встал рядом с ним.

Ночь была тёплой и тихой. С веранды был виден тёмный лес — или парк? — и начинающаяся тропинка, смутно блестевшая в темноте. Подальше — через чёрную листву — мигали несколько огоньков, слышались два голоса, по очереди то ли певших, то ли говоривших; россыпь огоньков виднелась и слева, где, наверное, и было основное здание — то, которое Гарав видел из-за реки и до которого они — вот диво! — так и не добрались за всё это странствие по коридорам и залам.

— Ты что, Волчонок? — тихо спросил Эйнор, кладя руку на плечо оруженосца.

— Ничего, — вздохнул Гарав. — Можно мы ляжем спать?

— Конечно, если не хотите есть, — улыбнулся, не глядя на Гарава, Эйнор — он рассматривал смутные громады гор, нависшие над Раздолом.

Фередир уже лёг и успел уснуть! Но Гарав не особо удивился — когда он уселся на выбранное ложе и, расстегнув пояс, потянул через голову тунику, то понял, что остатки сил, было появившихся при виде странного места ночлега, просто вытекают, как вода через сито, и удержать их нет возможности. Только теперь мальчишка осознал, как чудовищно он устал за последние два месяца. Непредставимо устал, так не устают люди. Он был чистый (впервые за те же два месяца по-настоящему чистый). Он был без оружия и доспехов (и это ощущение оказалось не очень приятным для сознания, но тело отдыхало и благодарно подвывало). Он был в безопасности (вообще забытое ощущение).

И где-то тут была Мэлет…

…Когда Эйнор, вздохнув тихо, обернулся наконец, то сперва поднял брови, а потом по его губам поехала улыбка.

Его младший оруженосец спал полусидя, уронив на колени руку со снятой туфлей. Вторую снять он, видимо, уже не смог.

Эйнор покачал головой. Ему было знакомо это ощущение — когда в безопасном месте развязываются все узлы и распахиваются все двери, после чего тело отказывается служить наотрез. Он подошёл к мальчишке, легко закинул его на постель (Гарав пискнул — в точности как взятый за шкирку волчонок) и, стащив вторую туфлю, с ворчанием накрыл одеялом. Размер мальчишки под лёгкой тёплой шерстью минимизировался до предела — доблестный оруженосец свернулся в клубок.

Эйнор проверил Фередира — у стойкого и закалённого ветерана хватило сил раздеться и самому залезть под одеяло, торчала только макушка.

«Безопасность», — повторил рыцарь. И, чувствуя, как сам стремительно валится в бархатную ласковую ткань сна, стал тоже поспешно раздеваться. Стоя, потому что понял: он уснёт, как только сядет.

Неподалёку под звёздами звучала лютня…

Глава 4, в которой Гарав счастлив. А потом его допрашивают, но он всё равно счастлив

Гарав проснулся, как часто бывало, первым. И какое-то время изумлённо смотрел на солнечный луч, золотым весёлым пятном лежащий на камне потолка. Где-то слышался смех, журчала вода и шумела листва.

«Где я? Сколько я спал?»

Потом он вспомнил про Раздол и сел, откидывая одеяло.

Первое, что он ощутил — было идущее от каменного пола ласковое тепло. Второе — сильнейший голод. Третье — что он отдохнул. Полностью. Совсем.

Первое, что он увидел — была их одежда, вычищенная и аккуратно сложенная рядом с прочими вещами. Второе — то, что друзья ещё спят.

А уж третье — стол, на котором стоял так и не съеденный вчера ужин.

Гарав подсел к столу. Веранду насквозь продувал ветерок, но он был лёгкий и тёплый. Мальчишка одной рукой налил себе золотистого вина, другой откинул ткань с блюда — там оказались не фрукты, как он опасался, а нарезанная пластами копчёная ветчина — розовая, с коричневой корочкой — и свежий, ничуть не зачерствевший крупноноздреватый хлеб. Урча, Гарав вцепился сразу в ломоть хлеба и кусок ветчины, почти одновременно запивая полупрожёванное вином — лёгким, холодным, с запахом каких-то цветов…

…Он уже почти наелся, когда почувствовал чей-то взгляд и одновременно услышал негромкий звонкий смех.

— Мэлет! — выдохнул-выкрикнул мальчишка, вскакивая и оборачиваясь…

…Да, это была она. Эльфийка — похожая на какую-то стремительную птицу в чёрном с золотом узко приталенном платье, босиком — стояла в дверном проёме. Она всё ещё улыбалась — только улыбка стала немного растерянной, когда мальчишка, буквально подлетев к ней, подхватил на руки и вскинул девчонку перед собой. Мэлет, охнув, невольно обхватила Гарава за шею, смущённая таким непосредственным напором.

Признаться, Гарав тоже смутился тому, что сделал — порывисто, не подумав. Но отпустить ее — значило стать смешным. И он продолжал держать Мэлет на руках, глядя в её лицо жадными пристальными глазами молодого волка — гипнотически и почти пугающе. А она не разнимала своих рук на его шее. И с изумлением смотрела в лицо мальчика-человека — виденного всего-то несколько часов и полюбившегося навсегда (она это знала, как только может знать такие вещи эльфийка!). Нет, Гарав не изменился — внешне. Но как раз для эльфийки не составляло труда увидеть, как «видит» опытный кузнец «сердце» металла, что внутри мальчик вырос и повзрослел. Словно пальцами по коже, эльфийка ошеломленно и с жалостью «касалась» шрамов, оставленных болью, страхом, тоской, сомнением, одиночеством, обидой… Но как для настоящей женщины шрамы на теле и лице мужчины — не уродство, а повод для гордости воином и защитником, так и эльфийка понимала: душа мальчишки не сломалась и не исказилась — лишь окрепла и возмужала. Голая грудь мальчика резко, толчками, вздымалась и опускалась — и куда-то в бедро Мэлет упруго и смешно стучало быстрое неутомимое сердце человека, такое же торопливое и горячее, как они сами — люди…

Мэлет засмеялась и крепче сжала руки. И это было сладостное и незнакомое чувство — отбросить прочь разум, как плащ, размышления и сомнения — как скомканные исписанные листы… Как уже было в последние недели, когда она, пугая подруг, вдруг начинала не по своей воле грезить наяву — и касалась Гарава, когда ему было плохо. Неделю назад она чуть-чуть не потеряла себя, когда отдала Гараву, которым овладело что-то непредставимо древнее, жуткое и сильное, часть своего фэа. Глорфиндэйл не мог понять, что происходит с дочерью. А она молчала. И была счастлива тем, что мальчик спасся… а что он, наверное, и не подозревал о её помощи… ну что ж, пусть. Это было не важно.

— Поставь меня на пол, — строго сказала Мэлет. Гарав замотал головой и улыбнулся почти идиотски. — Я тяжёлая! — Мэлет брыкнула ногой. Гарав замотал головой снова. — Ну поставь! — взмолилась эльфийка. — Поставь и оденься, а мне пора…

— Куда пора?! — возмутился Гарав.

— Я была в горах и скакала всю ночь, когда узнала, что ты приехал. — Мэлет улыбалась. — Только-только помылась и переоделась, даже не видела отца — сразу прибежала к тебе. Ну же, Гарав!

Со вздохом мальчишка исполнил её приказание:

— Слушаю и повинуюсь, королева.

Он с покорным удовольствием склонил голову, и эльфийка довольно безжалостно взялась за светлые пряди на висках, подёргала голову мальчишки…

…Эйнор лежал с закрытыми глазами, неподвижный. Спящий.

Лежал и думал, что делать теперь.

* * *

В эльфа Гарав врезался, когда несся по какой-то галерее — бегом. В принципе он никуда не торопился и даже не искал Мэлет (она обещала прийти лишь на следующее утро, не раньше, а почему — Гарав не стал спрашивать; к чему, если она всё равно где-то рядом?!). Он просто бежал, бежал, бежал… и вдруг врезался в вышедшего из-за колонн эльфа.

Бум, так сказать.

Эльф был не особо высокий (для эльфа), в золотом с алым и чёрным одеянии, пышные, тяжёлые разрезные рукава которого спадали почти до пола. Странно — у него не было меча; Гарав отвык от безоружных и сам сейчас был уже переодет в кожу, а на пояс повесил Садрон и кинжал (как-то само собой получилось). Пепельную волну волос (не убранных в косы, как у большинства эльфов, а свободных и лёгких) облегал верхом венец — тонкий серебряный обруч с фиалковыми и зелёными камнями. А на руке, которой эльф задержал мальчишку, Гараву на миг почудился какой-то острый синий блеск — словно кольцо… нет, показалось.

— Прости, — Гарав отдышался. — Я бежал…

— Я заметил, — в мелодичном голосе эльфа было веселье без насмешки. — Ты бежал ОТ или К? Если К — пожалуй, ты можешь продолжать путь. А если ОТ — может быть, ты мог бы мне уделить какое-то время?

— Я бежал ПРОСТО, — невольно улыбнулся Гарав. — И я, конечно, уделю тебе время… хотя у меня его не столько, сколько у детей твоего народа.

— Это вежливое напоминание о том, что у тебя есть дела? — уточнил эльф.

— Ну… — Гарав смутился. — Нет, это просто попытка умничать, — честно признался он. — Рядом с эльфами хочется быть умным. Я и пытаюсь.

— Получается? — с искренним интересом спросил эльф. Они уже шли по галерее… и это вдруг напомнило Гараву другую галерею, по которой он шёл за… — Не бойся Его, — сказал эльф. — Тут он бессилен. Он не может даже просто увидеть Имладрис.

— Я боюсь не его, а себя, — признался Гарав угрюмо. — Себя. Того, что могу совершить от страха. Оказывается, от страха я могу стать предателем и совершить подвиг. Но это одинаково обидно. Кто же мной правит — страх или я?

— Получается, — сказал эльф.

— Что? — не понял Гарав.

— Быть умным, — пояснил эльф, и Гарав рассмеялся.

— Ты, конечно, знаешь меня, — сказал мальчишка, — людей тут всего трое. А я не знаю тебя, а ведь ты из хозяев этого места. Кто же назвал меня умным?

— Я Элронд сын Эарендила, — сказал эльф.

— Мастер… — Гарав запнулся и, опустившись на колено, прижал ладонь к груди, положив другую на рукоять Садрона. — Прости, мастер!

— За что? — Эльф поднял мальчика, взяв за плечи. — За то, что ты быстро бегаешь и громко смеёшься? Но это значит, что тебе хорошо здесь — не это ли высшая похвала для хозяина? За то, что пытался умничать? Но право — у тебя это неплохо получалось… И, по чести сказать, я ведь искал тебя, Гарав Ульфойл.

— Меня, мастер Элронд? — Гарав недоверчиво посмотрел на эльфийского владыку. — Но я всего лишь оруженосец рыцаря Эйнора. Младший даже.

— И тем не менее… Послушай, — неожиданно поднял ладонь эльф.

Девичьи голоса совсем недалеко пели непонятное, но красивое:

U-hlapa hrestannar hairë,

U-ola Taniquetil orna:

Rondoryassen Vairë Vairë

Ambartaly' eserië morna.

Mi ungwë, mi rieli carinë,

Ve parmassë namar nar tehtë:

Man firuva nennen, man narinen,

Man lantuv'о maica nertë.

Nan metta — na ilyavë metta:

Li hiruv' u-hlarima yalmë,

Et antollo keluva quetta

«Si firan…» — ar queluva саlmë…

Mi Mandos encoyuva fairë,

Ar mettalë kenuva'n ambar,

Y'etekië Valië Vairë

O melkë rondoryaron rambar.

Ar loicolya kemenn' entulala

Ve kemello orte mi-yesta,

Ar ter andë yeni, u-sulala,

Caitava undumessë, esta.

…Nan… уe! О sin' ard' apa lumi

Atanion lacuva seldo,

Ar rucuva lintë talluni

i loti or noire Eldo.[7]

— Мэглор, — сказал Гарав. Он сам не знал, почему у него вырвалось это имя. Но он был уверен, что прав — и это стихи Мэглора.

— Да, это Макалаурэ Канафинвэ, — сказал Элронд спокойно. — Я его слышал. И видел. И рос при его дворе. А что знаешь о нём ты?

— Я видел и слышал его, — коротко и серьёзно ответил Гарав.

Элронд оперся ладонью на перила.

— Тогда спой мне, Гарав Ульфойл.

Мальчишка задумался. Потом вскинул голову и посмотрел эльфу в глаза — серыми в серые, дерзковатыми и чуть хмурыми — в наполненные памятью, мудростью и печалью…

Живёт создатель Миров, живёт хранитель Миров,

И заключён договор «О неизбежности слов».

Они с собою зовут, как будто в плен нас берут…

А мы живём пополам, живём не там и не тут.

А мне — идти по Мирам,

Как по колено в траве.

А мне идти — по Мирам,

Не первый, может быть, век.

Пока настала пора,

Покуда крылья хранят…

А мне идти по Мирам —

Они не гонят меня.

Строка прочитанных книг переплетает века,

Но тяжела эта нить для одного игрока.

И нас дороги ведут и в паутину манят,

Вливая в сердце и в кровь парализующий яд.

Но мне — идти по Мирам,

Как по колено в траве.

Но мне идти — по Мирам,

Не первый, может быть, век.

Пока настала пора,

Покуда крылья хранят…

Но мне идти по Мирам —

Они сильнее меня.

Живёт создатель Миров, живёт хранитель Миров,

Но им и дня не прожить без нашей веры и снов.

Пока страницы — горят, пока дороги — пусты…

И только старый мотив соединяет мосты.

И мне — идти по Мирам,

Как по колено в траве.

И мне идти — по Мирам,

Не первый, может быть, век.

Пока настала пора,

Покуда крылья хранят…

И мне идти по Мирам —

Им не прожить без меня.[8]

— Чьи это стихи? — спросил Элронд, слушавший молча и с неослабным вниманием.

— Их написала женщина из моих мест, — ответил Гарав. — А я перевёл на адунайк.

— Ты не только певец, но и поэт?

— Слишком большое слово для меня — поэт, — признался мальчишка. — А петь я раньше и вовсе не умел.

— Спой ещё что-нибудь, — как ни в чём не бывало предложил Элронд.

В Гараве шевельнулось недовольство: да у них мания просто. Встретился в лесу, где кругом гауры, с шеститысячелетним эльфом — пой, блин! Других забот нет. Встретился с Элрондом — пой снова, а как же?!

Гаравом овладело вредное ехидство. Он прокашлялся, посмотрел в потолок и запел на широко известный в далёких краях и неведомый здесь мотив:

Широка страна моя родная,

Много в ней лесов, полей и гор,

Эту землю дружно выбираем,

Фиг нам нужен этот Валинор!

От Нэвраста до Оссирианда,

С Мглистых гор до харадских пляжей

Феаноринг возит контрабанду

В виде копий, луков и ножей!

Если враг отрезать нам захочет,

Скажем, руку в яростной борьбе —

Феаноринг весел и находчив:

У него все это на резьбе…

Это Мы! Сковали Сильмариллы!

Это Мы! Склепали Палантир!

Мы сильны, как юные гориллы,

И умны, как старый Митрандир!

Широка страна моя родная,

Много в ней лесов, полей и гор,

Эту землю дружно забираем,

Впереди нас — батька Феанор![9]

Исполнив это, Гарав с запоздалой опаской посмотрел на Элронда. Но Владыка Раздола… хохотал — почти беззвучно, но искренне, запрокидывая голову и придерживаясь рукой за перила.

— Вообще-то такие они и были, — вдруг сказал он. — Но знаешь… — И он строго приложил палец к губам мальчишки. — Не превращай умение смеяться над великим и великими в ремесло. Один раз — можно. А если это войдёт в привычку…

— Прости… — пробормотал Гарав. — Я понимаю.

— Надеюсь.

— Понимаю, — уже уверенно кивнул Гарав. — Прости, мастер Элронд. И вот… послушай ещё…

Эту песню пел в деревне у фородвэйт Эйнор. Гарав просто перевёл как-то на привале…

Отцовское наследство мы добыли,

Его у нас теперь не отобрать.

Но обжигают руки Сильмариллы…

Как страшно мы с тобой ошиблись, брат!

Нам Клятва жить спокойно не давала.

Сражаться в ослеплении своем

Готовы были мы хоть против Валар,

Хоть против мира целого — вдвоем.

Никто на нас оружие не поднял,

Никто нам к бегству путь не преградил.

Но не уйти ни от огня в ладонях,

Ни от огня отчаянья в груди.

Так значит, пали зря отец и братья?

Мы Право потеряли, зло творя.

Убийства в Альквалондэ, в Дориате…

Шесть сотен лет войны и крови — зря?!

Над Средиземьем битвы пролетели,

Лик мира изменил Великий Гнев,

Среди равнин открылись в бездну щели,

Вихрь огненный бушует в глубине.

Но пламя — то, что сжечь мне руку хочет,

И то, что сердце жжет, — сильней стократ.

Сегодня — День Свершения Пророчеств.

Я ухожу в огонь. Прощай же, брат![10]

— Что ж, ты и правда понял, — как ни в чём не бывало подытожил Элронд. — А теперь пойдём. Нас ждёт важный разговор.

* * *

В небольшой затемнённой шторами комнатке, куда привёл Гарава Элронд — очевидно, в одной из башен, мальчишка и не понял толком, куда они зашли по коридорам, лестницам и залам, — в трёх удобных креслах (четвёртое пустовало), сделанных из плотной ткани, натянутой на причудливо выгнутый каркас из тёмного дерева, по сторонам от пылающего камина алого камня сидели, глядя на вошедших, три старика, закутанные в разноцветные балахоны. Рядом с каждым стоял длинный посох с причудливым навершием.

Гарав узнал Гэндальфа, который дружелюбно кивнул мальчишке. И отвесил поклон — всем сразу. Двух других стариков он не знал: один — крючконосый, сухолицый, с проницательными горящими глазами, в белом балахоне; другой — в коричневом, намного ниже ростом, но зато моложе двух других, широколицый, плечистый, похожий на сержанта из голливудского фильма про Вьетнам.

— Расскажи всё, что было с тобой в Ангмаре. Подробно, — негромко попросил Элронд, занимая пустующее кресло. Гараву сесть не предложили, и он ощутил себя неуютно — как будто под четырьмя прицелами. Он понял, что это — настоящий допрос. И глубоко вздохнул: что ж…

…Когда Гарав закончил говорить, ноги у него подкашивались, а перед глазами всё плыло. Он с трудом дышал нормально и очень хотел опустить глаза — если честно, казалось, что его надели живьём на четыре пары раскалённых нитей, пронизывающих комнату.

— Мальчик сейчас упадёт, — сказал Коричневый Балахон. — Сколько можно, всё совершенно ясно.

— Неудивительно. — Гэндальф вдруг улыбнулся и, встав, указал Гараву на своё кресло.

— Я… — Мальчишка залился краской, переступил с ноги на ногу. — Я благодарю, но… — И обнаружил, что сидит в кресле, а в правой руке у него — большой кубок с чем-то прозрачным и приятно пахнущим. Гарав машинально переложил кубок в левую руку и отпил. У прозрачной прохладной жидкости — не вина — был вкус мёда, но без его приторности и густоты — и усталость отступила, а голова прояснилась.

— Мальчик левша, — заметил Белый Плащ… — И Гарав вдруг понял: да это ж Саруман!!! Он же… или не сейчас? Нет, наверное, он ещё не предатель… А ну, перестань думать!

— Хочешь сказать о печати проклятья? — Гэндальф начал широко расхаживать по комнате, шурша балахоном. — Левши, косые, беспалые, хромые… рыжие ещё. Про рыжих не забудь. Они для нашего дела самые вредные.

Но Саруман неожиданно засмеялся — суховато, но искренне:

— Хочу всего лишь сказать, что он опасный противник в схватке.

— Армия Ангмара стоит в десяти лигах от мостов. Дальше не идут, на наш берег не переправляются, — заметил Элронд. — Общая численность войск Ангмара примерно сто — сто десять тысяч. Против нас выставлено около тридцати. Впечатление такое, что нас хотят просто напугать… и сковать на случай каких-то иных действий.

— Я так и не понял, при чём тут искажённая майа, — сказал Коричневый Балахон.

Гэндальф досадливо отмахнулся:

— Совершенно ни при чём, как ни при чём и мальчик. Очевидно, что он — чист, а Ломион Мелиссэ просто решила в очередной раз развлечься. Если хочешь узнать о ней подробней — отыщи Виндэ-ог-Виндана,[11] он как раз тут, и будет рад услышать, что его старая знакомая какбыжива.

— Виндэ приехал? — быстро спросил Коричневый Балахон, подаваясь вперёд из кресла.

Гэндальф кивнул:

— Это хорошо.

— В прошлый раз после её развлечений между Люной и Мороком не осталось ни одного человека. — Саруман, не обратив внимания на последние реплики, пропустил через пальцы длинную бороду. — Но я согласен с Гэндальфом. Совпадения и случайности… Реальность — то, что Ангмар знает о планах воссоздания Арнора. И скорей всего обрушит удар туда… Радагаст, что ты думаешь о гномах Мории?

— Друзья, — Элронд, до сих пор молчавший, встал, — думаю, мальчика ждут свои дела. Не менее важные для него, чем наши — для нас. И намного более радостные, я надеюсь.

Гарав встал, поставил кубок на подлокотник кресла. И снова поклонился всем сразу — перед тем, как выйти.

Глава 5 — в общем-то ни о чём. Но зато в ней упоминается великий герой русского народа Тарзан

Кони чувствовали себя великолепно. Ни Эйнора, ни Фередира Гарав не нашёл и не особо огорчился — отправился на конюшню и помиловался с Хсаном, не забыв и Фиона с Азаром. А потом просто побрёл куда глаза глядят, насвистывая и отвечая кивками и улыбкой на приветствия встречных эльфов, которым, казалось, и дела нет до того, что на другом берегу Буйной, совсем недалеко от них, стоит вражеская армия. То есть им совершенно было на это наплевать!!! Даже меча ни у кого на поясе нет, а вчерашние «рыцари» — приснились, что ли?..

Между прочим, допрос в башне продолжался, как выяснилось, аж полдня, Гарав сообразил это, когда вышел наружу и увидел солнце, давно перелезшее через зенит. Ещё он ощущал голод — совершенно явственный. Ноги вынесли его на берег реки, и он уже совсем было решил просто-напросто спросить у первого же эльфа, который попадётся следующим, где тут можно поесть, когда…

— Ai!!! — услышал Гарав звонкий выкрик, потом — плеск и смех. Он свернул к краю тропы, по которой неспешно шагал, и неожиданно для себя увидел короткий крутой спуск, а ниже — пляж с полоской золотистого песка. Бруинен в этом месте делал широкую петлю и обретал спокойствие — открывался широкий неглубокий плёс, весь в солнечной ряби. А на пляже купались с дюжину… эльфёнков? Эльфят? Гарав улыбнулся и перестал искать «правильное» название. В конце концов, они практически ничем не отличались от красивых человеческих детей. Даже глазами. Особенно глазами. В глазах взрослых эльфов — пусть на самом дне, но неизбежно — была печаль. Эйнор объяснил это как-то — мол, за эльфом стоит память не только его длинной и не всегда счастливой жизни, но и то, что к людям приходит лишь во сне — память всех прошлых воплощений. Для эльфа это не сон, а его собственные воспоминания, которые приносит из прошлых жизней телу-хроа вселяющийся в него дух-фэа. Да уж, тут поневоле загрустишь, под таким грузом… Но приходит эта печальная память не сразу, постепенно, десятилетие за десятилетием. Может, потому так долго у эльфов длится детство. И поэтому глаза их детей похожи на глаза детей человека… нет, на то, какими должны быть глаза детей человека: в них лишь наивное чистое веселье и неуёмная жажда знания. Должны быть — но редко бывают… Очень редко.

Гарав уже видел здесь эльфийских детей. Правда, их было очень мало в Раздоле. Едва по одному на полсотни взрослых эльфов. И сейчас, наблюдая за тем, как под восторженные вопли тех, кто помладше, четверо мальчишек примерно лет по десять-двенадцать (ха-ха, Гарав, как тебя обманывают твои зоркие глаза — по сто? По сто двадцать?) играют в «колесницу» — сцепившись руками намертво, носятся по песку трое, четвёртый удерживается на их спинах, переступает, раскинув руки и покрикивая весело: «Ai!!! Ai!!! Ai!!!» Так вот, сейчас Гарав вдруг ощутил тяжёлый толчок тёмной злости. Нет, не на них, не на эльфов — нет! Наоборот!!! Ну почему, почему, скручивая злость в тугой тоскливый комок, подумал мальчишка. Почему нас — НАС!!! — так мало? И здесь, и там, в том мире? Мало, так мало… А этой грязной чёрной пены, этих человекокрыс с глазами трусливого и злобного хищника — их мириады, они плодятся и копошатся, мечтая испоганить весь мир… Здесь их хотя бы можно убивать!!! Да и то… Гарав вздохнул и покачал головой. С какой радостью, с каким изуверским наслаждением эти твари мучают и убивают беспомощных, не понимающих ничего детей человека… и эльфа. С наслаждением и со страхом — не дать вырасти, потому что взрослый воин аданов или эльдаров с лёгкостью может снести головы десятку визгливых двуногих тварей — так убить его ещё ребёнком! (А разве там, разве там — не так?! Разве там — не то же?!) А вот поднимется ли меч взрослого эльфа на орчонка? Нет, не поднимется… Люди куда жесточе — но и из них далеко не всякий зарубит тварёныша, хотя понимает: вырастет не знающее благодарности существо и с охотой сожжёт человеческий дом вместе со своим состарившимся и вновь, как в детстве, бессильным и беспомощным «спасителем»…)

«Я буду убивать, — ожесточённо подумал Гарав. — Раз уж судила мне судьба путь меча, то я буду убивать без разбора, пока их лапы ещё не могут держать ятаган, клеймо, рабский ошейник… И если за этот меня проклянут здешние боги — Валар, кажется? — пусть».

Но злые мысли откатились прочь, словно мусор, смытый чистой волной — «колесница» завалилась наконец и с весёлыми воплями барахталась на песке, пытаясь разобрать по парам и хозяевам руки и ноги. А чуть в стороне — Гарав расширил глаза, только сейчас заметил! — двое малышей выстроили замок… нет, не замок. Дворец. Каким-то чудом держались арки мостов и высоченные башни, соединённые переходами. Не верилось, что всё это — мокрый песок, который рухнет, едва высохнув (но и не раньше — нет здесь того, кто ради интереса, случайно или по злобе растопчет этот дворец…). Один из мальчишек… эльфишек… тьфу!., ещё возился с постройкой, что-то отделывая и отпихивая с лица локтем слипшиеся, всклокоченные и непоправимо набитые песком золотистые волосы. А второй стоял на коленках возле общего творения — руки ладонями верх на бёдрах, голова склонена набок, а в глазах — радостное светлое изумление: до чего же здорово вышло!!! Он позвал неутомимого мастера, тот присел рядом, мальчишки положили руки друг другу на плечи и застыли, разглядывая то, что получилось. Постепенно начали подходить остальные — вставали или присаживались рядом…

…Когда Гарав вернулся на пляж через четверть часа — дворец никуда не делся, но возле него никого не было. Все куролесили в воде.

Сняв перевязи, скинув сапоги и рубашку, Гарав с удовольствием пошёл по песку босиком, на ходу удобней наматывая на пальцы и локоть верёвку. Примерившись, подпрыгнул, влез на дерево, сучья которого нависали и над краем пляжа, и над водой. Его сразу же заметили. Не обращая внимания, Гарав прочно привязал тонкий крепкий канат к одному из сучьев и стал ввязывать в свободный конец прочную короткую палку, тоже прихваченную с собой.

— Что это будет, человек? — звонким ясным голосом спросил на адунайке один из мальчишек, строивших замок.

Остальные выжидающе и сдержанно сопели — видно было, что им тоже интересно. Тот, что был в колеснице «правым конём», темноволосый, с яркими серыми глазами, уточнил задиристо:

— Это наш пляж, и мы хотим знать, что ты тут хочешь сделать? — Но его толкнули в бока сразу с двух сторон светловолосые соседи, посмотрели осуждающе, и он смутился, опустил глаза и принялся сердито рыть пяткой песок.

— Это будет тарзанка, — сообщил Гарав, свешивая ноги с ветки и рывками проверяя верёвку. — Тарзан — такой богатырь… мммм… э… моего народа. Он жил в лесу вместе со зверями и боролся с… в общем, со злыми силами. А когда был мальчишкой, то придумал такую штуку… — Гарав, проявив немалую ловкость, вылез из штанов, бросил их на берег. — Вода тёплая? — И, не дожидаясь ответа, прыгнул, сжимая в руках палку.

Мотнуло здорово!!! Его вынесло аж на середину реки, стало жутко разжимать руки… но не возвращаться же было на берег?

Гарав отпустил палку…

…Вода оказалась прохладной, но приемлемой. Когда он вынырнул, на берегу вопила и махала руками ошалевшая от такого зрелища ребятня, а двое постарше уже лезли на дерево…

Конечно, с эльфами Гараву тягаться было бессмысленно. Они каким-то чудом бегали по веткам, как белки, даже по самым тонким, поэтому в «Выше ноги от земли» Гарав проиграл почти сразу — ловить эльфов было всё равно что ловить солнечные лучики, и он думал даже обидеться, но потом махнул рукой:

— Сдаюсь!

Эльфята, ошалелые сразу от двух новых игр, да ещё таких весёлых, подаренных им человеческим мальчишкой, градом посыпались с дерева. Тот, темноволосый, дружелюбно спросил:

— Есть хочешь?

— Очень, — признался Гарав.

— Мы сейчас! — весело крикнул ещё кто-то.

На песке в какие-то мгновения выросла груда сушняка, и один из тех, что строили замок, присев рядом, поводил над ветками ладонью — и они занялись.

— Ух ты, здорово! — Гарав встал рядом на колено. — А с кремнём и кресалом мучаешься, мучаешься…

— Эйлианта вообще огонь слушается, — сказал темноволосый, садясь рядом.

Зажёгший костёр Эйлиант смутился. А Гарав задержал дыхание, вспомнив полный огня коридор и две прильнувшие друг к другу фигуры… Кругом притих весёлый шум, и темноволосый спросил тревожно:

— Тебе больно? Ты что, человек?

— Нет, всё в порядке, — Гарав улыбнулся. — Эйлиант, город, который ты построил…

— Мы построили. — Эйлиант за локоть притянул к себе застенчиво глядящего на Гарава товарища. — Это Гваллар. Это он придумал такой город.

— Я не придумал, это Гондолин, — тихо сказал Гваллар. — Город Короля. Только на самом деле он был красивей во сто крат.

Эльфята расположились вокруг огня, деловито раскладывая разную снедь — в основном сласти и фрукты, конечно. Но копчёные окорочка уток тут тоже были, и Гарав немедленно ухватил один.

— Э… можно?

— Да, конечно, ты же гость! — кивнул темноволосый. С интересом присмотрелся к плечу Гарава. — Это от раны?

— От неё. — Гарав мельком покосился туда же, подвигал плечом. — Уже не болит.

— Вам, людям, не везёт, — сочувственно сказал темноволосый. — У вас такое остаётся на всю жизнь… А у нас быстро заживает. Вот. — Он показал подошву левой ноги, где был виден тонкий розовый шрам. — Это я наступил на расколотую ракушку. Вчера. И уже почти ничего не осталось. У отца однажды был шрам во всё лицо, жуткий такой. И тоже сошёл на нет!

— Зато шрамы нравятся женщинам, — гордо сказал Гарав.

— Правда? — удивился кто-то.

— Ну… так говорят, — уточнил мальчишка. — А тебя как зовут? — кивнул он темноволосому.

— Олорэя, — представился тот. — А ты — ты Гарав, отец про вас говорил вчера. Рыцарь Кардолана Эйнор и два оруженосца, Гарав и Фередир. Или ты Фередир?

— Гарав я, — оскорбился мальчишка и сам засмеялся.

— А покажи меч, — попросил ещё кто-то.

Меч осмотрели все и со знанием дела, единодушно признав кардоланскую работу. За этим занятием доели почти всё, что было принесено, и кто-то предложил ещё попрыгать в реку.

Никто не возражал…

… — Эй… — Фередир пригнулся, пропуская над собой летящего — с «тарзановским воплем», который показал им Гарав, — эльфёнка и изумлённо посмотрел на друга, который сидел на ветке, дожидаясь своей очереди. — Это что такое?

— Тарзанка, — пояснил Гарав. Эльфята закивали. — А вот этот, который стоит и хлопает глазами вместо того, чтобы прыгать в реку, — это Фередир, — сообщил им Гарав ехидно.

— Ну, он выглядит не так глупо, как ты рассказывал, — оценил Фередира Олорэя.

— И вовсе он не неуклюжий, как ты говорил, — поддержали его с соседней ветки.

— Он обо мне всё это говорил?! — завопил Фередир.

Гваллар, повиснув вниз головой перед его лицом на подколенных сгибах, подтвердил весело:

— И не только это! — А потом, крутнувшись, опять уселся на ветку верхом.

Гарав между тем потихоньку перебирался поближе к тарзанке. А Фередир, не сводя с него многообещающего взгляда, принялся медленно расстёгивать перевязь.

— А геройским защитникам Средиземья от Злых Сил можно без очереди? — поинтересовался Гарав у эльфят. Потом, видя, что Фередир уже карабкается на дерево, перешёл от просьб к агрессии: — Дорогу, я контуженный! — С этим воплем он безо всякой тарзанки прыгнул в воду «ласточкой»…

…Эйнор отыскал обоих оруженосцев на реке. Фередир присоединился к Гараву, видимо, недавно — по крайней мере он выглядел не таким растрёпанным и запыхавшимся.

— Эй! — замахал рукой Гарав, выскакивая из очереди к дереву, с которого как раз с истошно-весёлым воплем слетел в воду на какой-то верёвке эльфийский мальчишка. — Иди к нам! — непосредственно добавил он.

Эйнор махнул рукой в ответ и улыбнулся. Он вообще-то собирался найти хоть какую-то работу обоим пропавшим без единого слова отважным воинам, чтобы не разленились вконец на отдыхе. Но вместо этого свистнул и крикнул:

— Вы собираетесь на обед, бездельники?! Накрывают столы, и хоть тут никто никого не неволит — лучше всё-таки прийти пораньше, хотя бы в знак уважения к хозяевам!

Шумно прощаясь с эльфятами, оруженосцы выкарабкались на берег. Эйнор, пряча улыбку, следил, как они одеваются и пытаются привести себя в порядок, чтобы «соответствовать». Когда сложная процедура была закончена, Эйнор поставил их рядом, осмотрел, поправил то и сё, после чего кивнул:

— Ну вот, теперь можно и на обед. Только мечи давайте оставим в нашей спальне. Тут не ходят обедать с оружием.

* * *

Большущий зал был как бы окаймлён столами в виде буквы П — вдоль стен. Середина его — с мозаичным полом — была занята фонтаном. Гараву сперва показалось, что это живая лужайка с колокольчиками, и только присмотревшись, он понял: цветы, трава — всё каменное, и лишь вода, выливавшаяся множеством тоненьких струек из чашечек колокольчиков и собиравшаяся в ручеёк, с журчанием уходивший под пол, — настоящая.

— Прислуживать мне не надо, — сказал Эйнор ещё по дороге. — Мы все в гостях.

И сейчас он уверенно — поклонившись Элронду, который с группой эльфов и магов сидел у «короткой перекладины П» — прошёл на свободные места. Гарав, повторивший поклон, так и не понял — то ли эти места оставили для них, то ли Эйнор выбрал просто первые попавшиеся? Зал был заполнен эльфами, присутствовали, как оказалось, и люди — и стоял совершенно откровенный шум — как видно, правило «когда я ем, я глух и нем» эльфы не соблюдали. Как по волшебству, перед Гаравом оказались пузатый серебряный бокал на тонкой ножке — в бокале было вино, — глубокая большая тарелка, наполненная смесью жареной картошки, грибов и чего-то, похожего на бефстроганов, ещё одна тарелочка со свежим хлебом и трёхзубая вилка, костяная, с вырезанной в виде струи воды рукоятью.

Какое-то время Гарав просто ел. И лишь подчистив половину порции, стал потихоньку оглядываться.

Соседом его справа (слева сидел Эйнор) оказался светловолосый эльф, при виде которого сразу становилось ясно, что это воин. На чёрной рубахе с коротким широким рукавом, надетой поверх золотистой нижней, густо затканной узорами, алел узор из осенних листьев. В лице эльфа — светлокожем, с чуть раскосыми зелёными глазами — было что-то тревожащее. Поймав на себе взгляд мальчика, его сосед улыбнулся, и Гарав вздрогнул: у эльфа оказались отчётливо выступающие клыки, сверху и снизу, такого ни у кого из этого народа Гарав и не предполагал! Видя, что мальчишка ошеломлён, эльф улыбнулся ещё шире и представился:

— Виндэ-ог-Виндан, полководец короля Трандуила.

— Гарав Ульфойл, оруженосец рыцаря Эйнора из Кардолана… — пробормотал Гарав.

Виндэ-ог-Виндан коротко звучно прищёлкнул ногтем по верхнему левому клыку:

— Ещё я вампир и пью кровь из пленных, — сообщил он, понизив голос. — По крайней мере так про меня рассказывают, и это к лучшему, потому что стоит мне улыбнуться схваченному врагу, как он начинает сперва кричать, что его заставили воевать против нас, потом клянётся, что он всегда любил эльфов и называет нас братьями, а заканчивает искренними рассказами — где, чего и сколько… — Гарав невольно улыбнулся, а эльф пояснил уже серьёзно: — Моего народа давным-давно нет на белом свете, это я задержался по делам. Когда-то в лесах, над которыми сейчас плещут воды западных морей, жило много таких, как я — нас называли авари… Эй, если ты Гарав, то верно ли рассказывают, будто ты видел одного из моих Древних Лордов?! — встрепенулся Виндэ-ог-Виндан, даже подавшись вплотную к мальчику всем телом.

— Ты служил Мэглору?! — поразился Гарав, отстранившись — не от неожиданности, а от изумления: эльф выглядел вполне… «современным», что ли.

— Не ему, а его брату Куруфину, — вздохнул Виндэ, усаживаясь удобней. — Расскажи мне о лорде Мэглоре, мальчик… Если тебе не трудно — расскажи. Мне будет приятно, хотя местами это и страшная повесть… — И он, задумавшись, нараспев прочёл:

Семеро их,

семеро их,

В глубине океана

семеро их,

яростных в небе

семеро их.

Возросли они в доме

в глубине океана,

не мужчины они,

и не жены они,

ветры они,

бродящие в саду,

жен не имеют,

детей не рождают

ни прощенья они,

ни пощады не знают,

ни молитвам они,

ни мольбам не внимают,

словно кони, они

вырастают в горах,

разбойники Эа,

посланцы богов,

что стоят на дороге,

помрачая пути.

Злые они,

злые они.

Семеро их.

Клятвою неба

будьте вы закляты,

клятвою земли

будьте вы закляты…[12]

Так сказали о них вастаки в конце того времени… хотя это и не совсем правда. Расскажешь мне о лорде Мэглоре Нъелло, лорде Мэглоре Линдире, о Канафинвэ Макалаурэ?

Гарав посмотрел в тарелку и попросил жалобно:

— Можно я сперва доем?..

* * *

… — Гарав.

— М.

— Га-равввв…

— Муй… крых. Удди.

— Гаррррав! — шепотом прорычал на ухо другу Фередир, зажал ему нос… и поймал в лоб локтем. — Уй!

— Чего тебе?! — Гарав сел, сердито глядя на Фередира. Потом потянулся.

— Иди скорей сюда! — Фередир, потиравший лоб, похоже, ни капли не обиделся. — Иди скорей!

Гарав спустил ноги с изящной лежанки (а сперва-то он боялся ложиться, думал, что эта штука просто для красоты и наверняка холодная — ажурное каменное плетение), откидывая тонкое одеяло, не пропускавшее ночного ветерка — впрочем, приятного, теплого и пахнущего чем-то цветочным, тонким, как золотистое вино в кувшине на столе.

— Ну чего будишь? — проворчал он.

Фередир потащил его за собой по лестнице, потом — тропинкой в чёрной резной тени деревьев — на берег, туда, где они купались днём.

— Смотри-и-и-и… — выдохнул он в ухо всё ещё ничего не соображающему и сердитому Гараву. Тот хотел уже разозлиться по-настоящему…

…и пролетевший над рекой на тарзанке Эйнор обрушился в реку с пушечным громом, разогнавшим ночную тишину вниз и вверх по течению.

Глава 6, в которой… а, что там. Плохо всё. Даже в конце

Мэлет ждала Гарава за дубом. То есть сначала он просто никого не увидел и подосадовал на себя за то, что так бежал к назначенному утром месту встречи — со всех ног, даже запыхался, а тут и нет никого. Потом испугался: а что если Мэлет и не придёт вовсе?! Чтобы успокоиться, пригладил волосы, прислонился к дубу спиной… и ойкнул, пригнулся, разворачиваясь и отскакивая, наполовину выхватив из ножен меч — раньше, чем понял, что протянувшиеся к его горлу руки с жадно шевелящимися пальцами вовсе не из дерева выросли, а принадлежат прячущейся за могучим стволом эльфийке, которая с весёлым смехом крутнулась вокруг Гарава, как в танце:

— Испугался, испугался!

— Ду… глупая, разве можно так?! — рыкнул мальчишка, с лязгом швыряя меч в ножны. — А если бы я тебя зарубил?!

— А ты попробуй хотя бы поймать меня! — И девушка протянула Гараву руку. — Ну? Вот, схвати! Что же ты?!

Гарав сделал быстрое движение — и его рука поймала воздух. Эльфийка с ликующим смехом отпрянула, но Гарав, вертанувшись на месте — разлетелись волосы, распахнулись полы надетой поверх лёгкой рубашки куртки с кардоланским гербом, взметнулся плащ, — поймал её в кольцо рук.

— Вот так, — сказал он и, смутившись, отпустил девушку, которая глядела жалобно и возмущённо.

— Я всё равно быстрей! — сказала она сердито. — Ты просто догадался, что я собираюсь сделать!

— А это всё равно. — Гарав поправил пояс. — Важен результат. И в результате я тебя поймал, вот и всё.

Мэлет, кажется, раздумала обижаться. Взяв Гарава за локоть, она предложила:

— Пойдём к воде?

— Пошли, — послушно согласился мальчишка, спеша за ней. — Погоди, сейчас я плащ постелю.

Взмахнув снятым на ходу плащом, он широко накрыл удобный корень ивы, образовывавший почти настоящую скамейку, спинкой которой служил ствол той же ивы. Поклонился, делая рукой приглашающий жест. Мэлет тут же уселась и показала рядом с собой:

— Ты тоже можешь присесть, я разрешаю. Так говорят ваши королевы?

— У нас нет королев. — Гарав сел, сцепил пальцы на колене. — Мы дикие. У нас королевой себя может считать каждая красивая женщина.

— Интересно, каково это — быть некрасивой по вашим меркам? — задумалась Мэлет. — Смешно: красивые, некрасивые… Как это вообще: некрасивая, что это? Я не понимаю… А тебя считали красивым?

— Я не помню. — Гарав откинулся к дереву. Потом сел прямо, повернулся к эльфийке. Протянул руки — медленно, сперва правую, потом левую. Поставил их — с широко растопыренными пальцами — по обе стороны золотой головы.

Мэлет смотрела неотрывно и была неподвижна, как каменное изваяние. Только глаза оставались живыми, она следила, как приближаются полуоткрытые, припухшие, в сухих трещинках и тёмных пятнышках — обветренные дорогами — губы человеческого мальчика и его серые с золотом, шалые, как у весеннего волка, глаза. На миг возникло желание — со смехом поставить между его и своими губами ладонь. Но тут же исчезло. Вместо этого Мэлет сзади свела словно бы сами собой взлетевшие руки на крепкой, резко напрягшейся, превратившейся в сталь шее человека и подалась навстречу губам, глазам, резкому, неровному дыханию…

…Высокий золотоволосый эльф смотрел на сидящих на выступе ивового корня человеческого мальчика и эльфийскую девочку — свою дочь.

Лицо полководца Элронда было каменным, как лица изваяний древних вождей нолдоров, которые находят иногда на побережье за Голубыми Горами.

— Мэлет, — сказал он негромко.

Он подошёл бесшумно, человек не мог услышать… а дочь — дочь, похоже, вообще ничего не слышала более… кроме голоса человека.

Обернулись и встали и эльфийка, и человек. От Глорфиндэйла не укрылось то, что дочь сидела на подстеленном плаще человека, не укрылся и тот жест — непроизвольное движение, — которым Мэлет полускрылась за спину мальчика.

А тот посмотрел прямо в глаза эльфа и сказал:

— Отважный Глорфиндэйл… ведь это ты Глорфиндэйл, отец Мэлет? — Золотая голова наклонилась. — Мне надо говорить с тобой по очень важному делу.

— Иди за мной, — сказал Глорфиндэйл…

…В небольшой залитой солнцем комнате было пусто. Только Глорфиндэйл, севший в массивное кресло, поставив длинный меч между ног, и Гарав, остановившийся прямо перед ним. Но голос мальчика звучал, как в огромном зале, — рождая эхо.

— Отважный Глорфиндэйл из дома Элронда. Я — Гарав Ульфойл, оруженосец кардоланского рыцаря Эйнора сына Иолфа, прошу у тебя руки твоей дочери Мэлет. Я люблю её, Глорфиндэйл.

Глорфиндэйл встал. С грохотом отлетело и ударилось о стену тяжёлое кресло. Движение было таким неожиданным, порывистым и… страшным — да, страшным! — что и Гарав вскинулся и отшатнулся, ещё ничего не понимая, но перепуганный.

— Ты… человек! — Это слово прозвучало, как ругательство. — Даже не адан — просто человек! — Но и как-то растерянно это прозвучало.

Гарав услышал эту растерянность, только не обратил внимания. Эльф был страшен. Казалось, он — и без того выше мальчишки как бы ни на три головы — стал ещё выше, а глаза сделались большими и засияли холодным голубоватым светом. Левая рука полководца Элронда взялась за рукоять меча, и Гарав увидел, что и там — из-под пальцев — льётся мертвенное сияние. Комната бешено закружилась, и Гараву послышались звуки — то ли вой, то ли рычание, то ли грохот обвала, — шум, нарастая, валился как бы со всех сторон и придавливал к полу, замораживал, одевал в камень… Под пальцами Глорфиндэйла угрожающе и ликующе запел на ладонь вышедший из ножен клинок: «Hyarrrrrrrra… hy-y-yara-a-a…»[13] — услышал Гарав.

Да-а-а… от такого можно было только бежать со всех ног. И глаза эльфа отталкивали — как две могучих руки: ну, беги, прочь отсюда!!!

Гарав не побежал.

Он стиснул зубы и взялся за меч. Склонился всем телом — словно пробивался через сильный встречный ветер… но головы не опустил, не отвёл глаз от полыхающего взгляда громадного, жуткого нимри.

— Так Ангмар говорил правду?! — прорезал сгустившийся тяжёлый воздух дерзкий высокий голос мальчишки, сорвавшийся на последнем слове — но не смешно, а яростно и даже презрительно! — на глуховатый басок. — Правду, что мы, люди, для вас, эльфов, — полуживотные?! Вот жаль, что я не остался там, в Карн Думе — по мне лучше уж было отдать душу какому-нибудь гауру и пасть без чести от рук наших же воинов, чем жить и дальше человеком — без твоей дочери, нимри! А ведь я человек, Глорфиндэйл — ЧЕЛОВЕК!!! И это немало!

Эльф слушал мальчишку, высоко подняв брови и отпустив рукоять меча — тот скользнул обратно в ножны и утих. И даже когда Гарав, тяжело дыша и не выпуская оружия, замолчал и только смотрел на эльфа — яростно и непримиримо, — Глорфиндэйл по-прежнему молчал. Молчал, разглядывая мальчишку со смесью грусти, удивления, гнева и уважения. Когда же он заговорил, голос его больше не был угрожающим, скорее — печальным.

— Прошлое хорошо помнит три союза между дочерьми эльфов и сыновьями людей. Верен Эрхамион и Лютиэн Тинувиэль… Туор и Идриль… Эльвинг Светлая и Эарендил Мореход… Ты ли Верен? Ты ли Эарендил? Или твоего отца звали Хуор?

— Тебе нужны Сильмариллы? Тебе нужен новый Вингилот? — вопросами ответил Гарав. — Скажи, и я…

— Нет… — Глорфиндэйл поднял руку. В жесте не было нетерпения — лишь просьба внимания. — Я верю и вижу, что ты готов на всё ради моей дочери. И я не о том. Эарендилу Эру даровал бессмертие. Лютиэн Тинувиэль получила право выбирать, и она выбрала Жребий Людей. А Туор и Идриль вместе отправились в Валинор, и не нам вести речи о них и их судьбе… Бессмертие, Гарав Ульфойл, — Дар… или проклятие эльфов, как людям даровано их проклятие — или дар? — Смерть. По вашему счёту Мэлет больше ста лет. Больше ста, Гарав… Тебе четырнадцать, и ты даже не Адан — ты из Людей Сумерек. Сколько ты проживёшь на этой земле? Пусть минует тебя смерть в бою и болезнь. Ещё полвека. Пусть шесть десятилетий. Семь. Да пусть хоть сто лет. Хотя состаришься и потеряешь и красоту и силу ты намного раньше. А Мэлет не заметит этих лет. И что ей останется? Подумай — что?

Не было гнева в голосе эльфа. Не было торжества или злости. Ничего не было такого, на что стоило бы злиться…

Только правда. Не такая, как у Ангмара.

Настоящая. Но не менее жестокая и беспощадная.

Вечность — минуту — Гарав молчал. Глядя в пол. Потом гордо вскинул голову и сузил глаза, в которых родился стылый лёд:

— Прощай, Глорфиндэйл из Дома Элронда. Никогда более я не потревожу покоя твоего дома и взгляда твоей дочери, — церемонно сказал мальчишка.

Кажется, эльф хотел что-то ещё сказать. Но Гарав коротко поклонился и, повернувшись, вышел прочь, хлестнув краем плаща по косяку — словно вылетела большая хищная птица. Глорфиндэйл услышал, как по коридору — трах-трах-трах! — раскатились звонкие, чёткие шаги. (Эльфу представилось, как следы навсегда остаются на белом полированном полу — впечатанные в камень гневом, яростью, тоской и разочарованием…) Глорфиндэйл тряхнул головой и на миг склонил её:

— Angayasseya,[14] — прошептал он…

…Гарав прошёл по какому-то мосту, сам того не заметив — бешено свистя плащом по камню, мёртво сжимая рукоять меча и стиснув зубы, чтобы не кричать. Его мысли были холодны и остры — как будто их заточило отчаянье.

Ускакать прочь. Сейчас. Немедленно. Тут же. Навсегда. Не оглядываясь. В первой же деревне людей найти красивую девчонку. Их тут много. Взять у неё всё, что может взять мужчина у женщины. И отдать ей… что? То, что он нёс Мэлет, не отдать, как не вырвать из груди сердца — сразу умрёшь… Пусть. Тогда просто отдать той девчонке своё тело. Там найдётся немало желающих лечь с оруженосцем кардоланского рыцаря. Никакого насилия, никакого обмана. В конце концов, ему тут жить и ему нужен дом. И та, которая будет о нём заботиться, а потом родит ему детей. Это может быть любая. Разве не всё равно, чьи руки примут постирать рубашку, и разве в темноте видно лицо? И разве не всё равно — всё вообще — если сердце всё-таки вырвали… а ты почему-то остался жить?

Он стиснул зубы сильней, до хруста, до крошки, потом оскалился, задавив всхлип. Влево и вправо отшагнули двое шедших навстречу эльфов — они о чём-то беседовали и изумлённо посмотрели вслед человеку; кажется, даже окликнули сочувственно… зачем ему их сочувствие?! Он искал лишь понимания и разрешения быть с Мэлет. И не получил ни того, ни другого.

Но Глорфиндэйл прав. Прочь отсюда! Скорей! Бежать!

Он побежал. И бежал до самой конюшни.

До самых дверей, возле которых, высоко подняв руку и опершись ею на косяк, стояла Мэлет.

— Отказал? — резко и высоко спросила она, откидывая волосы с лица коротким поворотом головы.

— Да, — выдохнул Гарав.

— Ambar.[15] — Эльфийка выпрямилась.

— Что? — спросил Гарав вместо того, чтобы обойти её, оседлать Хсана и умчаться прочь, не оглядываясь.

— Возьми меня, — просто сказала Мэлет. И, протянув руку, словно бы тонкий и прочный браслет надела на запястье Гарава. — Выбор отца — это выбор отца. Но и я могу выбирать.

Тысячи слов хлынули на язык Гарава — и прочно забили ему рот. Тогда вместо любого из них — ведь любое прозвучало бы глупо — мальчишка взмахнул плащом в левой руке, властно, будто имел на это право, окутывая им себя и эльфийку. И шагнул вперёд — увлекая её следом за собой…

…Потом был тот же плащ, падающий на рассыпанное сено — казалось, медленно, как лист с дерева.

А дальше Гарав не запомнил. То, что было у него с Тазар, тут почти не годилось и напоминало происходящее лишь отдалённо. Ему только казалось, что и он падает, падает, падает в тёплое сияние — падает, раскинув руки, падает — и не может упасть… и в какой-то момент сияние становится обжигающим, и он вспыхивает и… сгорает, наверное, но это — не важно…

…Лёжа ничком, сквозь полуопущенные ресницы Гарав смотрел, как сидящая рядом Мэлет расчёсывает волосы. Между остриями серебряного гребня — в основе вспыхивали при каждом движении мелкие зелёные камешки — с лёгким треском струились золотые волны, и с этим мягким потрескиваньем мешался тихий голос эльфийки — Гараву казалось, что он слышал уже эту песню, но никак не вспоминалось, где же…

Предавать легко,

Забывать легко,

Убивать легко,

Оставлять легко.

Ты с улыбкой пел,

Но в твоих глазах

Пустота и боль

Светом что погас.

Предавать легко. Только, предав, ты —

Один навсегда. Один на один

С глазами того, кого предал,

Кому так легко простить.

Оставлять легко. Только, оставив,

Ты будешь бояться смотреть назад,

В лицо своей тени бессильной в ответе

И острой горечи правды.

Предавать легко,

Забывать легко,

Убивать легко,

Оставлять легко.

Тот, кто даст тебе

Этих слов глотнуть —

Или дурак,

Или мудрец.

Убивать легко. Ведь убить себя —

Невеликий грех, если духом мертв,

Умирать легко. Ведь тысячи лет

Назад это было с тобой.

Оставлять легко. Ведь в конце пути

Ты снова встретишь тех, кого ждал.

И любить легко. Тот, кто это сказал,

Был либо безумец, либо святой.[16]

— Мэлет, — Гарав повернулся на бок и коснулся её волос, удивившись, какой грубой и даже грязной кажется его ладонь в сравнении с этим невесомым золотом. Эльфийка обернулась через плечо — с грустной и светлой улыбкой. — Я не… обидел тебя, Мэлет?

Вместо ответа эльфийка прилегла рядом и занялась самым обычным для влюблённой человеческой девчонки любых времён и пространств, лежащей рядом с любимым мальчишкой, делом — стала пальцем исследовать тело Гарава, глядя ему в глаза.

— А… йесссли кто вввв… йдёт? — смалодушничал мальчишка, с трудом удерживая сладостную дрожь всего тела — казалось, оно горит огнём и одновременно корчится от мороза.

— Никто не войдёт, — шепнула Мэлет. — Я всё-таки дочь своего отца. Про конюшню подумают, когда мы выйдем отсюда, melimanya,[17] не раньше… — И она, тихо засмеявшись, продолжала водить пальцем по коже мальчишки.

Гарав закрыл глаза и вытянул руки над головой, обмяк на плаще, наслаждаясь этими прикосновениями.

— Meldanya… arinquanya ohtatyaro… nessima maianya…[18] — слышал он шёпот над собой в бархатной ласковой тьме. И лишь на ощупь обнял восхитительное живое тепло, вновь прильнувшее к нему через какое-то время…

…Враги в нашем доме,

земля в муках стонет,

убийца на троне, он зло во плоти!

Война на пороге,

увы — мы не боги,

назад нет дороги, туман впереди…

… — Странно, — Мэлет покачала головой. — Ты рассказал мне сейчас, что ты из другого мира… и я не имею причин тебе не верить… но я не чувствую ничего другого. — Она провела двумя пальцами по лбу мальчишки. Не ласково, а сильно, так, что Гарав даже поморщился. — В тебе есть кровь Аданов… Аданов Дома Хурина… она почти растворена в крови каких-то неизвестных мне народов Сумерек… невежественных, но храбрых и гордых… — Она примолкла на миг, а потом удивлённо засмеялась. — И даже капелька крови синдаров в тебе есть. Очень мало, но она есть.

— Эльфов?! — Гарав удивлённо рассмеялся и тут же притих. Глаза Мэлет были строгими и смотрели куда-то вдаль и вглубь. — Шутишь?

— Нет. — Эльфийка медленно покачала головой — нет, даже просто повернула её: влево, вправо. — Ты сын этого мира, мой волчонок. Это странно, потому что я не знаю, где твой народ и твой дом… мне кажется, что их странным образом нет… ЕЩЁ нет… но они не чужие здесь. И ты не чужой.

— Не чужой… — медленно произнёс Гарав.

И вдруг… вдруг понял.

Понял сразу ВСЁ.

Не было мира, выдуманного Толкиеном. Да он никогда и не говорил, что выдумал этот мир, Олег Николаевич упоминал об этом… говорил про легенды и сны, из которых сложил английский гений мир Средиземья.

Было — прошлое.

Прошлое мира Пашки, настоящее мира Гарава. Чудовищно далёкое, древнее прошлое — древнее пирамид… да что там — древнее привычных континентов и океанов!

И, видимо, те земли, где встанут Киев, Новгород, Москва — они лежали на востоке. А те земли, из которых ещё придут предки предков русских — ещё дальше на востоке.

— О чёрт, — потрясённо пробормотал Гарав по-русски, поднеся руки к лицу. Он и сам не знал, почему так потрясло его это открытие.

Мэлет легла рядом, вытянувшись рядом с Гаравом, повторив своим телом изгибы его тела. И скрестила руки на груди человека:

— Отдохнул? — спросила она.

«Я не хочу тебя потерять», — едва не закричал Гарав, забыв обо всём, сказанном за минуту до этого — потрясшее его открытие стало мелким и неважным. Но закричать так — значило терзать Мэлет.

Потому что они не могли быть вместе. Что бы ни происходило сейчас. Сколько бы радости и света они ни подарили друг другу.

И Гарав обнял её. И перестал думать о чём-то, кроме Мэлет.

Глава 7 — большая, в которой друзья покидают Раздол, а позже выясняется, что у всех есть свои слабости

Так Эйнор не бил Гарава ни разу. Мальчишка стиснул зубы и терпел, хотя боль от перевязи со стальными бляхами после первого же удара стала просто невыносимой. После третьего Гарав не выдержал и закричал, но потом, чтобы молчать, прикусил губу и не издавал больше ни звука, только зачем-то про себя считал удары. Кроме того, стыдно было смотреть в лицо Эйнора — белое, тоже с закушенной до кровавой струйки губой и сумасшедшими глазами. Поэтому он смотрел в скамью — между своих белых пальцев, которыми он вцепился в каменный край, пошире расставив руки.

Но ещё ужасней были две мысли. Первая — сколько он причинил Эйнору неприятностей. А вторая… вторая мысль была о том, что Гарав не раскаивался в том, что сделал в Раздоле. Тоже ужасная… Потом скамья стала таять и кривиться, а удары — со счёта он сбился — сделались какими-то несильными, зато в ушах мерзостно зудели невидимые, но громкие мухи, да и руки словно превратились в лапки мягкой игрушки — беспомощные и мягкие, не свои. Гарав упал на колени и прижался щекой к камню.

Вот тут Фередир не выдержал и молча, но свирепо, стал оттаскивать рыцаря. Наверное, впервые в жизни помешал ему что-то сделать вот так — вцепившись. Когда понял, что не справляется, то просто повис на руках нуменорца и закричал отчаянно:

— Что ты делаешь, ты же его забьёшь насмерть!

Но Эйнор уже и сам швырнул перевязь и сел на постель, уронив руки.

— Что ты наделал? — спросил Эйнор убито. — Ты понимаешь, что натворил?! Мы же тут гости. Гости. Нас приняли, как своих. А ты… блудливый щенок!.. — Но и это он не крикнул, просто сказал тихо. — Валар, зачем я тебя подобрал…

— Затем, чтобы мы остались живы, — сказал Фередир.

Эйнор вздохнул и признался:

— Правда… Вот тебе и подобранный камешек…

Гарав попытался встать — он стоял на коленках возле своего ложа, опираясь на него руками. Не смог. Перевёл дыхание и всё-таки поднялся. Покачался и устоял. Заставил себя улыбнуться.

— Отдай меня эльфам, — предложил он и не выдержал боли — застонал. Но коротко, и тут же заставил себя замолчать.

— Ну на кой ты им пёс? — с тихим отчаяньем спросил Эйнор. — Не казнят они людей. Тем более ты им не присягал.

— Я её люблю, и она меня — тоже, — отрезал Гарав так же тихо, но решительно. — Я понимаю, что сделал гадость в доме, который нам оказал гостеприимство. Но я не раскаиваюсь.

— Младшие, — вздохнул Эйнор. — Младшие. Когда же вы научитесь думать головой.

— Не мы утопили Нуменор, гоняясь за бессмертием! — огрызнулся Фередир, беря Гарава за плечи. — Да-а-а… А знаешь, орки обошлись с ним мягче, Эйнор.

Эйнор посмотрел мутновато от заботы. Гараву было всё равно. Жгучая боль, упрямство и какое-то дикое ликование его переполняли с головой.

— Не вздумай её украсть, — предупредил Эйнор севшим голосом. Такая мысль и правда мелькнула у Гарава… но он помотал головой:

— Нет. Этого я не сделаю. Не хочу, чтобы она прожила жизнь… мою жизнь в бегах от эльфов и людей. Я бы ни на что вообще не претендовал, я уже собирался уехать… но она так захотела. И я благодарен ей…

— Ты хоть понимаешь, что у неё будет ребёнок? — спросил Эйнор. — Раз она тебе отдалась, то у неё будет ребёнок. У эльфов не бывает иначе!

Гарав посмотрел на Эйнора изумлённо, даже забыв про боль (а она стала жгучей — Фередир усадил Гарава на ложе и смазывал ему спину, обтирая кровь). Эта мысль не приходила ему в голову. Но Гарав был не тот, что два месяца назад. Не тот, что даже месяц назад.

— Я знаю, что от этого бывают дети, — сказал он. Теперь удивлённо воззрился на оруженосца уже Эйнор. А тот продолжал: — И что с того? Когда сыну исполнится семь лет, я заберу его — к тому времени я уже буду рыцарем — и сделаю пажом, потом оруженосцем.

— А… — Эйнор открыл рот, глаза его сделались потрясёнными и даже несколько непонимающими. — Ты… Ну… Да кто тебе его отдаст?!

— Да я и спрашивать не буду! — огрызнулся Гарав. — Больно, Федька!

Эйнор вскочил. Эйнор пробежался по беседке. Эйнор пнул скамью.

— Ублюдок! — заорал он. — Дурак! Такого, как ты… — Он задохнулся, плюнул за перила, сник.

— Не спорю, — процедил Гарав, выгибаясь от боли. — А когда Фередир закончит, я пойду к Глорфиндэйлу и расскажу ему о случившемся между мною и его дочерью.

Эйнор побелел:

— Ну нет, — сказал он. — Ты у меня на службе, и рассказывать придётся мне.

— Не расскажет никто и никому, — послышался повелительный девичий голос.

Мэлет стояла на пороге. Фередир поднялся; они с Эйнором склонились. Гарав остался сидеть. Эльфийка подошла к нему, посмотрела на спину, забрала у Фередира льняной лоскут и сильно провела по спине мальчишки. Гарав, онемев от боли, запрокинулся… и обмяк. По спине разлилась мягкая прохлада и растворила эту пронзительную огненную боль, проникшую было до самого позвоночника. Эльфийка, продолжая водить лоскутом по иссеченной спине мальчика, гневно посмотрела на Эйнора — ноздри тонкого носа раздулись и отвердели.

— Я иногда сомневаюсь, что люди — это люди, а не просто умные звери, — сказала она. — Почему ты решил, рыцарь Эйнор, что можешь платить за мой дом? И с чего взял, что ему нанесена обида?

Она говорила жёстко и твёрдо. Но голос Эйнора был не менее жёсток:

— Позволь мне решать, дочь Глорфиндэйла, об обидах дома твоего отца и паскудстве моего оруженосца. Это не женское дело. А вам не быть вместе, как не быть вместе воде ручья и дубу, что растёт на берегу. Мы уедем через час. А перед этим…

— Ты скажешь мастеру Элронду, что вы торопитесь в Зимру, тем более что это правда, — отрезала Мэлет. Гарав поймал её руку обеими своими и прижался к ней щекой. С Эйнора он не сводил глаз.

— Вы хотите меня же заставить чувствовать себя виноватым? — спросил Эйнор зло.

Фередир, окаменевший у стены, издал невнятный звук — на его лице мешались любовь к рыцарю и жалость к Гараву.

— Вот уж нет, — искренне сказал Гарав. — Какая вина? Это жизнь.

— Объяснил, — вздохнул Эйнор. — Как всё просто и легко объяснил. Право слово, я бы хотел побывать в твоей земле! Страна мудрецов!

— Тебе бы там не понравилось, — сказал Гарав неожиданно угрюмо.

— Идём, дочь Глорфиндэйла, — повелительно сказал Эйнор, беря Мэлет за локоть. Гарав бешено поглядел на рыцаря, потом на девушку. Та улыбнулась спокойно и, коснувшись щеки Гарава, шевельнула губами: «Ничего не надо…» — и ушла за Эйнором, не оглядываясь.

Гарав завалился на живот. Плечи его вздрогнули, потом затряслись, он стал бить кулаками подушку. Фередир присел рядом на пол, перехватил запястья друга:

— Тихо, тихо, тихо… — забормотал он, с трудом удерживая свирепые рывки Гарава. — Ну ты и заварил кашу. Да что же, на свете нет человеческих девчонок?! Да ты в них, как дурак в палых листьях рыться будешь — горстями! Гарав! Да под тебя любая прыгнет, особенно когда мы вернёмся в Зимру, и князь объявит о награде…

— Утешальщик! — со слезами крикнул Гарав, но успокоился, только лица не стал поднимать. — Я её люблю. Понимаешь ты или нет?

Его колотило.

— Не знаю. — Фередир медленно отпустил руки друга, устроился на полу удобней. — Но точно знаю, — добавил он ожесточённо, — от эльфов людям нет никакого счастья!

И смачно плюнул на пол.

* * *

Если эльфы и были удивлены желанием людей покинуть Имладрис и ехать к бродам, за которыми ждёт неподалёку армия Ангмара, они никак этого не показали. Продукты в дорогу, корм для коней и даже золотые монеты, переданные Эйнору, — всё было обычными сборами в дорогу друзей и союзников.

Спина у Гарава после заботы Мэлет не то чтобы зажила, но не беспокоила. Тем более что он, измученный болью, тоской, отчаяньем — уснул тогда на кровати и спал довольно долго. И теперь он делал какие-то дела, седлал Фиона, потом — Хсана… и сам себе удивлялся — неужели он вот сейчас уедет? Неужели это возможно — сейчас уехать? Это не сон, не глупая сказка, не бред? Сейчас кончатся эти два дня счастья? Ему вдруг захотелось закричать и вцепиться в колонну, в коновязь, в косяк конюшни… На пришедших провожать эльфов смотреть не хотелось — Гарав немного оттаял, когда увидел среди них мальчишек, которые прыгали с тарзанки. Они дружно помахали Гараву, а потом Эйлиант подошёл к оруженосцу и подал ему свёрнутый в трубку лист плотной бумаги. Гарав развернул — и улыбнулся: как живой, он сидел на дереве и налаживал тарзанку, а снизу глазели эльфийские пацаны. Поразительно живой рисунок окружала выписанная золотом и чернью виньетка орнамента.

— Это тебе, — сказал эльфёнок. — Мы сделали ещё две… тарзанки, — он старательно выговорил слово, — одну для девочек на другом пляже. Приезжай в Имладрис, Гарав, мы будем рады тебе, даже когда ты повзрослеешь.

— Спасибо, — кивнул Гарав.

Элронд пришёл провожать тоже — один, пеший и уже к самым воротам. Видимо, он говорил с Эйнором до этого, потому что сказал, будто в продолжение разговора:

— Так ты уверен, что не стоит посылать с тобой конных? Вам ехать по землям Рудаура, пусть и недолго.

— Нет, мастер Элронд, — покачал головой Эйнор, перехватывая конский повод. — Нам нет особой опасности, а тебе скоро может понадобиться каждое копьё. Благодарим тебя за гостеприимство.

— Вы принесли недобрые вести — но эти вести, может быть, спасли Имладрис, — сказал Элронд. — Пусть будет прямой и быстрой ваша дорога.

Оба оруженосца промолчали. Фередир — потому что явно горел нетерпением ехать. А Гарав… что ж Гарав…

Он мог только радоваться от всей души, что Мэлет так и не пришла.

* * *

Они проехали около двух лиг. В полнейшем молчании. Ни разу не оглянулся Гарав. Не позволил себе. Ехал и почему-то представлял, как вернётся через тридцать лет — уже немолодым… а Мэлет… что ж Мэлет? Она не изменится…

Потом он стал думать про своего сына… или дочь? Мысль была чудной. Странной. Это со смехом сопротивлялся удивлённый Пашка. А Гарав просто принял эту мысль. Нет, он приедет в Имладрис раньше. Не через тридцать лет. Через восемь. Обязательно. Проверить, кто родился и вырос… и сказать Глорфиндэйлу: «Я забираю его!» — если это будет сын. И пусть попробует не отдать.

А восемь лет — не видеть Мэлет?

Предстоящие годы превратились в чёрный холодный колодец. Интересно, подумал Гарав, не так ли смотрит в своё будущее Король-Чародей? От этой мысли стало жутковато. Но развернуть её в полномасштабное самоистязание Гарав не успел.

Ехавший первым Эйнор остановил коня.

Гэндальф сидел на плоском камне и читал растрёпанный свиток. Его конь — большущий, серый, как балахон хозяина — перегородил дорогу и смотрел на кардоланцев с возмущением старожила, которого попросили подвинуться какие-то мигранты. Из-под плаща Серого Странника торчал длинный меч. Рядом стоял всё тот же посох с надетой сверху бесформенной шляпой.

— Одну минутку, две строки, — заметил Гэндальф, не поднимая головы. Эйнор переглянулся с догнавшими его оруженосцами. Гэндальф между тем хмыкнул, свернул свиток, куда-то его спрятал (не поймёшь, куда), ловким прыжком взлетел в седло и нетерпеливо заявил, подхватывая посох и надевая шляпу: — Мы едем или нет?

— Мы — да, — согласился Эйнор, подъезжая к нему. — А ты едешь с нами, Серый Странник?

— Нам просто по пути, — отрезал Гэндальф. — Ровно до того места, где я решу, что наши пути расходятся… Кстати, Гарав, я так и не имел удовольствия послушать, как ты поёшь.

— У меня нет настроения, — буркнул Гарав.

Седые мохнатые брови Гэндальфа приподняли шляпу.

— Но тогда петь придётся мне, — почти жалобно сказал он, дряхлея в седле до такой степени, что Фередир сделал движение — поддержать старика под локоть. — С песней дорога короче, и однако это будет тяжким испытанием для всех моих спутников… Неужели ты не можешь снизойти до моих седин, юный оруженосец?! — Лицо Серого Странника стало горестным.

Гарав сильно подозревал, что Гэндальф по обычаю гонит (помнится, он умел делать ВСЁ, а дряхлым временами нагло и с удовольствием прикидывался). Но Эйнор на Гарава не смотрел, а Фередир смотрел выжидающе.

Мальчишка вздохнул. И махнул рукой:

— А! Ладно!

В Аласе, кормче «Три дуба»

Обжился менестрель,

Была с ним медная труба

И медяков кошель,

В заплатах плащ,

Кинжальчик в нем…

Зачем?

Когда-нибудь поймем.

Давал концерты за гроши

И чувства в людях ворошил.

Пел про великие походы,

Про чужедальние народы,

Про честь, отвагу, боль и страх,

Про тех, кто уж забыт в веках…

Вот как-то вечером, под ночь,

Он арфу в руки взял.

Сказал:

«Послушать песнь, друзья, не прочь?»

Подумал и начал:

«Быть героем может каждый,

Но не каждому по силам,

Вот героем быть может

Человек ленивый —

Лень хвосты рубить драконам,

Лень спасать принцесс,

Страшно предпочесть дорогам

Темный, жуткий лес…»

…Пел так долго весь он вечер,

Вел куплетом за куплет,

А закончил песню речью,

Малость рифмы в коей нет:

«Быть героем должен каждый!

Помни, друг, — ведь это важно!

Когда поборешь лень и страх,

Тогда поедешь на руках».[19]

— Готов покляться, что стихи твои, — сказал Гэндальф. — И неплохие, кстати, стихи; я знал людей, которых называли поэтами за худшие… А где это — Алас?

— В моей земле, — ответил мальчишка…

…Ехать в компании с Гэндальфом оказалось весьма и весьма приятно. Серый Странник в старческий образ больше не входил и вёл себя очень даже шумно и компанейски, но к полудню угомонился веселить народ и перешёл на бесконечные, но при этом почему-то не надоедавшие, истории из давнего прошлого.

— Инглор был сыном Гилнора Светлого из Дориата и Ирит Нарготрондской, чье имя на Высоком Наречии было Ириссэ… — мерно покачиваясь в седле, рассказывал он как раз одну такую, а кардоланцы слушали, и дорога плыла мимо. — Однажды Гилнор ушел ненадолго из Дориата, но назад не вернулся. Вскоре стали говорить, что его убили орки, которые даже в годы Осады Ангбанда проникали в Восточный Белерианд. Но Ирит не поверила этим слухам. Как-то раз Ангрод сын Финарфина гостил в Менегроте и увидел юного Инглора. Мальчик восхищенно взирал на воина-нолдо и попросил князя взять его к себе в дом и научить сражаться. А среди эльфов было принято отдавать детей, когда те повзрослеют, на воспитание. Ангроду полюбился юный Инглор, и он посадил мальчика себе на колени, назвав своим приемным сыном. Ирит испросила у Тингола согласия и поселилась вместе с сыном в Бар-эн-Эмин в Дортонионе…[20] — Гэндальф прервался. И вытянулся в седле вверх.

— Впереди что-то происходит, — сказал он уверенно. — К оружию, кардоланцы.

Гарав немедленно подал Эйнору шлем, Фередир — щит. Мальчишки тоже полностью снарядились, и Фередир вежливо, но непреклонно сказал:

— Прошу тебя, почтенный Серый Странник, займи место между нами.

Мальчишки встали позади Эйнора — и справа-слева, образовав такой мини-клин, благодаря леворукости Гарава прикрытый щитами с обоих боков. Гэндальф хмыкнул, но противиться не стал, и все четверо двинулись рысью.

Уже через полминуты Гараву стало ясно, что маг был прав. Спереди — из-за рощицы за небольшим лужком — донеслись и до людей шум, неразборчивые крики и прилязгиванье металла. Воины рысью преодолели луг и, снова перейдя на шаг, осторожно въехали в рощу, скрывшись за её зеленью.

Почти сразу же Фион вздыбился, и Эйнор склонился с седла вниз. Гарав не сразу различил, что в подлеске прячутся не меньше двух десятков тяжело дышащих хоббитов — женщин и детей. Они порскнули из-под копыт огромных коней в разные стороны, дети подняли крик, но это уже не интересовало людей, потому что за рощей шёл бой.

С полдюжины хоббитов с луками, прячась и перебегая по краю оврага, отделявшего рощу от ещё одной луговины, отстреливались от вертящихся там и тоже стреляющих в ответ вастаков. Их было с десяток, они пускали стрелы с седла. Тут и там лежали тушки небольших лошадок-пони, какой-то разбросанный скарб, поломанные повозки, тела — двое вастаков, не меньше двух десятков хоббитов… и большинство тел были женскими и детскими.

Гарав увидел, что глаза Фередира стали бешеными, а губы искривились, обнажая оскал. Маг нахмурился и неожиданно ласково сказал продолжающим метаться и кричать хоббитам (их мужчины оборачивались в отчаяньи, думая, что в рощу пробрался враг — кое-кто уже явно собирался лезть через овраг на выручку):

— Не бойтесь, друзья. Мы поможем! — И вдруг…

Гараву почудилось, что маг с конём превратился в большое крылатое существо — птицу не птицу, окутанную огненным ореолом… Взметнулись полы балахона — и его серый перелетел овраг одним могучим прыжком. Более того — кони людей, не дожидаясь понуканий, ринулись следом, Гарав еле успел вцепиться в узду и луку седла…

…Жёстко тряхнуло. Мальчишка плотно сжал колени и с изумлением понял, что сидит в седле. Мага видно не было, зато послышался крик Эйнора:

— Гарав справа, Фередир слева — смерть убийцам — дагор, Кардолан!

«УааааарррррРРР!» — зарычал его рог — когда он успел схватить рог с перевязи и протрубить?!

— Даго-о-о-ор!!! — закричал Фередир, склоняя пику.

И Гарав подхватил его крик:

— Даго-о-о-ор!!!

…Неизвестно, что подумали хоббиты при виде воинов-людей. Но, конечно, им показалось, что на помощь пришли могучие сверхъестественные силы — Гарав потом долго с удовольствием вспоминал молодое изумлённое лицо с огромными глазами, в которых обречённая тоска сменилась надеждой на чудо. А Хсан уже нёс всадника дальше — и Гарав понял, что это будет его первый конный бой.

И как бы не последний — на коне мальчишка воевал плохо…

Высокая посадка позволяла вастакам приподниматься и стрелять из лука на скаку во все стороны. Но в конной сшибке посадка кардоланцев — глубокая, с прямыми ногами, прочно упёртыми в стремена — была идеальной для таранного удара. Кроме того, лошади у кардоланцев были мощней вастакских. А расстояние для луков позволяло сделать один залп. Один, да и то не всем, потому что Гэндальф серым вихрем, в котором сверкали синие молнии, налетел на ближних вастаков.

Эйнор схлестнулся с вастаком, чей шлем был дополнен кольчужной маской и украшен пучком синих и золотых перьев. Это было последнее, что видел Гарав, потому что потом он получил страшной силы удар в щит и кувыркнулся с коня.

Его спасли сразу несколько вещей. Во-первых, вастак, наслышанный о конной посадке врагов, явно не рассчитывал, что сшибёт соперника одним ударом — и проскакал ещё полсотни шагов, прежде чем развернулся. Во-вторых, мальчишка умел падать и не покалечился, не выпустил ни щита, ни копья. А в-третьих, враг явно не подозревал, как можно драться таким копьём, как у Гарава.

Падение оглушило и разозлило мальчишку. Во всяком случае он не сделал того, что, по мнению вастака, должен был сделать одинокий пехотинец перед всадником — не побежал. Вместо этого он пригнулся и стал ждать, глядя только на летящую к нему солнечную искру — наконечник хвостатого копья вастака, который скакал полным карьером.

Копьё с треском ударило в подставленный щит. Но в последний момент, повинуясь чутью, Гарав чуть повернул его — и одновременно выкинул вперёд и вверх своё копьё, упирая его в землю тупьём.

Вастак взревел, но коротко и захлёбываясь. Войдя под нижний край его круглого щита, широкий наконечник выскочил, пройдя через кожаный доспех, внутренности и почку наружу — и сбил всадника наземь, проткнутого копьём навылет. Конь вастака с жалобным ржанием полетел в сторону, мотая головой и вскидывая круп. Гарав обернулся, и как раз вовремя, чтобы увидеть, как валится из седла — по хоббитской стреле в каждом глазу — подскакавший и замахнувшийся на него второй враг.

В двадцати шагах рубились Эйнор и командир вастаков — видно, они не одолели друг друга копьём и пикой. Гэндальф возвращался с дальнего края луговины. Фередир, спешившись, осматривал бок Азара.

— Чёрт, всего один! — досадливо вскрикнул Гарав. — Один всего! А?!

К нему подошёл Хсан. Удивлённо фыркнул: мол, ты куда делся, хозяин, мы так хорошо начали?! Гарав обнял коня, поцеловал:

— Прости неумеху…

Сабля упала из перерубленной над локтем руки вастака-командира. Гарав услышал крик на адунайке:

— Пощады!

— Ты пощадил?! — свирепо прорычал Эйнор — не похоже на себя, Гараву на миг почудился золотой ореол, окруживший Эйнора и превративший юного рыцаря в огромного воина (и было в воине что-то… страшное, если честно…).

И Бар, сверкнув на солнце синей сталью и алым узором, рассёк вастака надвое — от макушки до седла…

… — Смотри, — Фередир гадливо показал Гараву наконечник подобранной вастакской стрелы — с двойным шипом. — Не вырвешь сразу, только вырезать из тела… Погань смрадная, хуже орков.

— Не сравнивай даже скверных людей с орками, — сказал Эйнор. — Что с Азаром?

— Бок поцарапал, в коня били, да я увернулся — знаю их сучью повадку исподтишка кусать…

Эйнор кивнул. И повернулся к Гараву:

— Кувыркнулся ты знатно.

Гарав повесил голову. Он понимал, что уцелел случайно.

— А вот как ты конного поддел — это смотреть было приятно, — закончил Эйнор. — В общем, ни хвалить, ни ругать не буду.

— Я научусь… — пробормотал Гарав.

Эйнор махнул рукой:

— Закончили.

Но потом вдруг обнял Гарава, притиснул к себе и, чуть наклонившись, горячо шепнул в ухо:

— Волчонок, прости меня. С тобой путешествовать — всё равно что с кочки на кочку прыгать, ну честное слово! Прости…

— Да ладно, — Гарав отстранился смущённо.

И понял, что на самом деле не держит на рыцаря никакого зла.

Хоббиты между тем собрались вокруг спешившегося Гэндальфа — он казался добрым и терпеливым дедушкой в окружении множества внучат. А между тем этот дедушка зарубил пятерых вастаков — столько же, сколько кардорланцы вместе, даже больше на одного. (Двое было за Фередиром, по одному — за Эйнором и Гаравом.) Впрочем, собрались там только женщины и дети — мужчины ходили по полю. Они потеряли всех пони… и хотя разбросанные вещи уцелели, среди убитых были четыре женщины и десять детей. Почти всех закололи в спину копьями либо зарубили ударом по голове, в лицо — такой удар всадник наносит, уже проскакав мимо бегущего от него пешего — удар назад и вниз, от него почти нет спасения.

— Сволочи, — сказал Гарав по-русски, увидел маленькую девочку (почти человеческую) с разрубленной надвое головкой. Сглотнул и, присев, стал осторожно обвязывать бинтом из сумки страшную рану, чтобы скрыть её от глаз. — Сволочи, за что они их?! Твари, гады… — Он вытер намокшие глаза о плечо и расцарапал лицо жёсткой кожей колета. — С ними так надо, пойти в их земли и с ними так надо со всеми…

— Не говори так, оруженосец… — тихо сказал подошедший Серый Странник.

Гарав вскинул глаза:

— Ты знаешь мой язык?!

— Я читаю по твоему лицу, — печально ответил Гэндальф, становясь на колено и опираясь на посох. — Но знаешь… Падение Нуменора началось не с того дня, когда его короли открыто возжелали зла. Нет. С того дня, когда они решили, что обладают единственной правдой — и она так велика и правдива, что не грех принести её и другим людям… да хотя бы и на остриях мечей. Ради их пользы… Твой рыцарь был прав, Гарав, — Гэндальф повёл вокруг рукой, — это — тоже люди. Плохие, злобные, глупые — но люди…

— Это не люди! — запальчиво и яростно крикнул Гарав. — Ты не прав, Гэндальф, это — не люди, и никогда я не соглашусь с этим!

Гэндальф ссутулился.

— Ну что ж, — сказал он тихо и устало. — Каждый идёт своей дорогой, Гарав. Своей. Это и есть милость и право…

Он поднялся и тихо, но заливисто свистнул. Кони вастаков, бродившие тут и там по луговине, навострили уши и стали собираться к магу — в этом было что-то жутковатое. А Гэндальф заговорил, обращаясь к хоббитам — на странном, ни на что не похожем языке, Гарав уже слышал его, когда встретил охотников Роримака. Те внимательно слушали, тоже подходя ближе — гораздо решительнее коней, которые одобрительно кивали, вслушаваясь в речь мага. Наконец Гэндальф обратился к Эйнору:

— Рассчитывал я с вами доехать до моста. Но сами видите, малышам моя помощь нужна гораздо больше. Я помогу им похоронить павших и с поклажей добраться до Имладриса… А ты, рыцарь Эйнор, не откажешься ли выполнить мою просьбу?

— Всё, что смогу, — коротко ответил Эйнор, передавая шлем Гараву.

— Отложи ещё ненадолго свой путь на юг. За мостом стоит большой объединённый отряд артедайнцев и кардоланцев. Им командует Арафор сын Арвелега, — Гарав заметил, как брови Эйнора дёрнулись, — и ты передай ему всё, что видел и слышал в последние дни.

— Я сделаю это, — кивнул Эйнор. И не удержался: — Откуда ты знаешь про отряд, Серый Странник?

Гэндальф нахмурился:

— Что сказали тебе в ту ночь, когда принимали в рыцари, Эйнор сын Иолфа?

Эйнор усмехнулся:

— Я понял тебя. — И махнул рукой: — В сёдла, живо!

* * *

При виде отряда у Гарава стало легче на сердце. До сих пор самым большим соединением «хороших парней», которое он видел, были эльфы Фарона, и Гарав где-то в глубине души продолжал побаиваться малочисленности «наших». Но тут…

За мостом, к югу от Восточного Тракта (вот уж насквозь знакомое место…), стояли бесчисленные шатры, полыхали костры — и висел над лагерем ровный шум, сложенный, как из кусочков мозаики, из лязга металла, ржания коней, людских голосов, песен и смеха. Даже издали были видны знамёна — серебряная на синем шестиконечная звезда Артедайна, красные на чёрном Мечи Кардолана — и ещё какие-то: серые с алым орлом и голубые с белым лебедем. Солнце как раз начинало садиться за спинами путников за далёкие теперь Мглистые горы, и его лучи освещали лагерь, придавая многоцветью ясное веселье.

— Здесь Кирдэн! — воскликнул радостно Эйнор, привстав в стременах, и по его лицу Гарав понял вдруг: рыцарь всё это время беспокоился и мучился сомнениями. — Лебедь! Хвала Валарам!

— И даже рудаурцы здесь. — Фередир дёрнул Гарава за рукав кольчуги. — Орёл — это герб Рудаура… Тысяч восемь-десять, — оценил он общую численность войска.

— А сколько может выставить Кардолан? — спросил Гарав, пуская коня за рыцарем, Фион которого уже зарысил вперёд.

Фередир пожал плечами. Эйнор ответил, не оборачиваясь:

— Тяжёлой конницы — восемь сотен. Средней — две тысячи. Тяжёлой пехоты — восемь тысяч, лучников — пять. И тысячи две вспомогательных частей… Артедайн может больше; здесь, кстати, считай четверть нашего войска.

— А ополчение? — Гарав посчитал около восемнадцати тысяч, сложил это с… — ну, пусть! — тридцатью тысячами Артедайна, округлил до большего, и получившиеся пятьдесят тысяч — хорошо, если только вдвое меньше, чем у Ангмара! — ему не понравились.

Эйнор отозвался:

— Можно созвать. Но его не поведёшь воевать далеко от своих земель.

— Ха, — вмешался Фередир довольно нахально. — У Гондора одной тяжёлой конницы двадцать тысяч! А сколько людей у наших родичей к северо-востоку от Мглистых гор? — Про эльфов он не говорил принципиально. — Мы раздавим Ангмар, как улитку! — И дёрнул ногой в стремени, давя воображаемого врага.

Гарав промолчал. Он мучительно старался вспомнить, чем же закончилась история арнорских княжеств? Явно ничем добрым, иначе Арагорн не был бы Бродяжником (телконтаром, усмехнулся мальчишка, вспомнив старого оружейника в Форносте)… но когда? Как?..

…Княжич Арафор, как уже давно сказали Гараву, на своего отца — тот был светловолос, редкая вещь в династии князей Артедайна, потомков нуменорских Верных! — похож не был. В принципе Гарав подумал бы, что это дальний родич Эйнора. Арафору было лет двадцать, не больше; высокий, темноволосый, быстрый, с повелительными жестами и жёсткой речью, он по-приятельски приобнялся с Эйнором, кивнул оруженосцам, показав рукой, чтобы поднялись с колена и, выслушав короткий рассказ на квэнья, поморщился:

— Они стоят дальше по берегу Буйной и никуда не идут. Две других армии — чуть меньше — напротив Форноста и на севере нагорий, почти у залива Форохел. Четвёртая — в Карн Думе… откуда ты так счастливо выбрался. — Арафор улыбнулся, и Гарав с Фередиром напряглись — им одновременно почудилось в этих словах княжича что-то вроде подозрительного упрёка Эйнору. Но Эйнор засмеялся, и Арафор весело сказал мальчишкам: — Не поднимайте шерсть на загривках, titte huani. Я сказал то, что сказал, и второго дна у моих слов нет… Ты останешься ночевать? — снова повернулся он к Эйнору. — Я прикажу разбить шатёр.

— Нет, благодарю, — покачал тот головой (оруженосцы разочарованно засопели в унисон). — Раз уж меня занесло сюда — загляну в Пригорье… по делам. А оттуда спущусь по Барандуину прямо в Зимру.

— Как знаешь, — развёл руками Арафор. — Нужны деньги или припасы? — Эйнор снова покачал головой. — Я провожу вас сам…

…И он правда проводил — не меньше лиги ехал впереди рядом с Эйнором (они о чём-то говорили на квэнья), следом — Гарав с Федериром и трое оруженосцев Арафора (двое чуть младше его самого, один — в возрасте Гарава), дальше — два десятка конных из личной сотни княжича. Оруженосцы тоже не молчали — и Гарав подумал, что если все они похожи на этих и на Фередира, то, наверное, общаться с ними будет легко, надо только поглубже вникнуть в темы коней и охотничьих собак и привыкнуть, что женщин часто обсуждают вовсе не «куртуазно»… Ну а про оружие он и сейчас мог говорить свободно и даже поспорил с одним из оруженосцев насчёт харадримских клинков, про которые тот говорил, что хороших харадримцы просто не привозят — Гарав же был уверен, что и не надо, потому что тамошняя сталь в первый же мороз подведёт.[21]

Потом кто-то в конвое начал песню — древнюю, в которой были слова «Пускай рыдают вдовы, пускай горит земля — шагают легионы Золотого Короля!». На него было зашикали, но Арафор крикнул, не поворачиваясь:

— Пусть!

По выжженной равнине марширует легион!

Мы — воины стальные,

Потомки Трёх Племён!

Даст дикарям неверным порядок и закон

Наследник Рода Бэора —

Король Ар-Фаразон![22]

— гремело в лесу над Трактом…

… — А как княжич нас назвал? — спросил Гарав, когда они разъехались — уже под луной, ущербной, но яркой, на распутье, где от Тракта уводили несколько тропинок, — и княжеский конвой исчез в тенях. — Это… titte huani, — повторил он.

— Щенята,[23] — усмехнулся Эйнор. — Ты обиделся?

— Нет, — пожал плечами Гарав. «Я не обиделся даже на то, что ты меня высек», — хотел сказать он, но не сказал, хотя это было правдой.

А Фередир не без лукавства спросил:

— Эйнор, а мы успеем в Пригорье до лоэндэ?

В воздухе свистнул повод, но Фередир ловко уклонился, вскочил обеими ногами на седло и крикнул, пружинно выпрямившись:

— Хэй!

Азар прижал уши, всхрапнул и рванул вперёд, унося хохочущего мальчишку, который ещё и пританцовывал на седле в галопе. Эйнор и Гарав засмеялись.

— А что такое лоэндэ? — спросил младший оруженосец.

— День летнего солнцестояния, — ответил Эйнор. И замолчал. Но молчал он, чему-то улыбаясь — не похоже на себя, почти рассеянно.

* * *

На пятый день пути по Тракту — очень быстрой скачки, можно сказать — они остановились в «Гарцующем пони» в третий раз за это путешествие (Гарав — во второй в жизни). При виде Гарава Наркисс окаменел лицом и за ужином предусмотрительно подал в кружке Гарава воду. Лично.

Гарав рассмеялся и попросил прощения. После чего чокнулся с трактирщиком двумя полными — с верхом, с белой шапкой — кружками пива и пообещал, если у почтенного Наркисса будет такое желание, спеть для гостей в любой вечер, как только хозяин скажет…

Впрочем, в трактире остановились только они вдвоём. Эйнор объявил, что оставляет Фиона на их попечение и вернётся через пять дней. Оруженосцы сделали Уверенные В Правоте Господина Лица и расхохотались только когда Эйнор ушёл.

Погода стояла уже совершенно летняя — жара, солнечно и празднично. Пригорье готовилось к дню солнцестояния серьёзно, как готовятся люди к празднику в мире, где праздников вообще-то не очень много. Другое дело, что оруженосцев никто не звал праздновать — они были хоть и уважаемыми, но чужаками, а в этом удалённом месте такие праздники всё ещё носили отпечаток древнейших ритуалов местами с жутковатым оттенком — вроде тех историй, которые любил рассказывать Фередир.

Да, если честно, они не особо и настаивали на участии в местных праздниках. Можно было спать до боли в спине, есть от пуза, фехтовать, стрелять в цель, бороться и драться с Фередиром, не носить доспехи, ходить босиком, кататься по окрестностям и купаться в речке — что ещё-то надо? Правда, Гарав нет-нет, да и порывался уточнить, где там Эйнор и как выглядит его девушка, но Фередир махал рукой и делал секретное лицо: мол, не наше дело. Гарав решил, что и правда — не наше, и был благодарен Фередиру за то, что неунывающий дружок отвлекал его — наверное, неосознанно, но «конкретно»! — от мыслей о Мэлет. Мальчишка подозревал, что дикая тоска, испытанная во время отъезда и потом ещё несколько раз по ночам, тоска, от которой он один раз изгрыз в лохмотья край ремня конской упряжи, ещё неоднократно вернётся… но — не сейчас. Не сейчас. Не надо сейчас.

Заметил Гарав и то, как сильно изменился сам (хотелось надеяться, что изменения произошли и в росте, но увы — тайные тщательные измерения показали, что это по-прежнему задерживается). Движения стали экономно-плавными, а если нужно было действовать — мгновенными и как бы не зависящими от мыслей. Руки и лицо покрыл прочный тёмный загар того оттенка, который заставляет презрительно фыркать пляжных красавиц — некрасиво! Волосы окончательно выгорели и отросли совершенно по здешней моде, и в светлых лохмах, которые Гарав приучился по здешней манере часто расчёсывать простеньким деревянным гребешком, внимательный взгляд мог бы высмотреть седые волоски — немного, десятка два, но они были. Глаза смотрели на мир пристально и жёстко, если только кому-нибудь не удавалось мальчишку рассмешить (чаще всего это был Фередир) — казалось, они никогда не мигают. Пашка и раньше был худощав; Гарав стал похож на скруток жгутов мышц и жил — куда ни ткни, встретишь прочную броню. Ничего культуристского в этом не наблюдалось, но — хотя Гарав и не задумывался о такой глупости — мальчишка легко переломал бы кости двум-трём «качкам» даже постарше себя. На плече так и остался широкий неровно заживший шрам от сабли вастака. (А ещё два шрама обещали остаться на спине… куда деваться?) Помимо этого мальчишке полюбилось драться — они с Фередиром дрались почти ежедневно, деловито и до крови. Просто так. Ради интереса. Фередир был сильней, выше и легко перенимал известные Пашке и неведомые здесь приёмы. А Гарав ничего и не имел против…

…С утра лоэндэ Гарав вывел Хсана и, гарцуя на нём, неосёдланном, по двору трактира, крикнул на сеновал:

— Федька, поехали, промнём коней! — Фередир не отвечал, видимо, решив, что очередная утренняя прогулка не стоит потерянной пары часов сна, и Гарав, пообещав: — Пожалеешь! — поднял коня свечой, чуть не стоптал в воротах шарахнувшихся ранних завсегдатаев, решивших, как видно, праздновать с самого утра и прямо в трактире — и, намётом проскочив Пригорье под завистливые взгляды мальчишек и восхищённые девушек, вылетел на Тракт. Быстро огляделся — вдали тянулся обоз и двигалась какая-то группка пешеходов — и, завопив нечленораздельно, так поддал Хсана пятками, что тот опять удивлённо сделал свечку и рванул в галоп. Нетяжёлый мальчишка был для могучего жеребца несерьёзным грузом, да к тому же любимым хозяином. А Гарав, припав к конской гриве, с удовольствием слушал, как точно и неутомимо работает под ним огромная живая машина.

Так они отмахали довольно много, пока впереди не появилась невысокая каменная стена — поверху шёл добавочно деревянный частокол, а через равные промежутки виднелись башенки. Это была граница между княжествами, и Гарав, чтобы не мозолить глаза занятым людям, круто свернул в лес. Понукнул Хсана перескочить через широкую канаву, удержался у него на спине, сам себе довольно кивнул — и въехал под деревья.

Здесь он поехал шагом, неспешно, предоставив коню самому выбирать дорогу, отдыхая от скачки и чутко прислушиваясь то к птицам, то к белке, то к какому-то крадущемуся хрусту в подлеске. Странно — хотя на Гараве была только изрядно обветшавшая рубашка (подпоясанная кинжалом, впрочем) и подкатанные до колен поддоспешные штаны, но комарьё не досаждало.

Около словно бы по волшебству вынырнувшего из земли родника он спешился, напился ледянющей воды. Утирая рот, увидел подальше, на полянке-припёке, россыпи крупной земляники, безжалостно надрал ягод вместе с веточками, снова вскочил на коня и ехал дальше, насвистывая и губами обирая ягоду за ягодой — они были сладкие, пахучие, сочные… В просветах между древесных крон временами открывалось небо — летнее, чистое, жаркое. Куда ехал — Гарав не знал и не собирался выяснять в полной уверенности, что всегда сможет вернуться обратно. Зачем ехал — тоже не желал разбираться. Его посетило почти смешное чувство единения с миром вокруг — до сих пор он только иногда ощущал себя, как часть Хсана, а его — как свою. Сейчас же на мальчишку снизошло тёплое радостное спокойствие. Наверное, если бы кто-то в этот момент задал ему самый сложный философский вопрос, Гарав разрешил бы его парой слов, да ещё и с улыбкой…

Лес расступился — и Гараву открылось небольшое ополье, залитое солнечным светом, поросшее уже подсохшей травой, в которой тут и там голубели цветки вереска. Пахло сухо и немного пыльно. Стояла абсолютная тишь, звонкая, как медный лист, — в ушах сам собой рождался тонкий мелодичный звук.

А в середине этого ополья — на равном расстоянии друг от друга, подножие к подножью — полого высились три холма. Каждый — увенчанный белым каменным столбом. Между двумя — прямо перед тем местом, где выехал из леса Гарав, — словно бы из земли проросли каменные ворота: две могучих плиты белого камня накрыты третьей, и не понять было, сделали это руки человека или почудила природа.

А в следующий миг Гарав сообразил, куда его занесло!

— Могильники! — Мальчишка даже присвистнул и опасливо огляделся. Но потом вспомнил, что вроде бы всякая пакость пока что тут не водится, и подъехал ближе.

Однако холмы всё равно выглядели… жутковато, что ли? Странно — в солнечном жарком дне, при ярком свете, они завораживали и как будто бы немного шевелились, плыли в летнем мареве. А каменные стелы на их плоских вершинах наоборот сияли остро и ослепительно. Впрочем, Хсан не проявлял никакого беспокойства — а кому, как не коню, чуять разное Зло? Правда, в каменные ворота он не пошёл — но не пошёл как-то странно, не попятился испуганно, не заржал, а оглянулся на хозяина удивлённо, словно Гарав понукал его идти на глухую стену.

— Ладно. — Гарав соскочил, освободил рот Хсана от узды, и тот сразу отошёл в сторону, принялся выщипывать в траве что-то вкусное. — Ну-ка… — Он выдохнул и решительно прошёл между каменными столбами.

Тень высоких ворот упала на мальчика, и он вздрогнул от её холода. Нет, не «мертвенного», а просто полного равнодушия к тому, что вокруг. Именно в эту секунду, выпутывая ноги из цепких жилистых стеблей вереска, Гарав понял, в чём было дело. Не опасные и не злые были могильники. А просто очень-очень древние. Настолько древние, что между ними и Гаравом был как бы глубокий ров. Из времён, когда и языки звучали иначе, и очертания земель были иными, и слова значили другое…

Земля и трава на солнечном склоне холма были снова сухие, колкие, прогретые солнцем. Какие-то колючки чиркали по икрам. Но в то же время Гарав неожиданно ощутил что-то очень странное. Он не мог определить это словами, но каждый шаг словно бы превращал его в часть этой земли… или наоборот — с каждым шагом он что-то получал от неё. Что-то неясное, но могучее…[24] Это было жутковато и захватывающе.

Осторожно ступая и временами отводя рукой с пути особо высокие верхушки трав, Гарав поднялся на правый курган. Постоял, глядя вокруг — на лесные волны, на дальнюю полосу крепостной стены, на еле различимую ниточку Тракта за нею. На миг ему показалось, что мир плавно и неспешно вращается именно вокруг того места, на котором он стоит. Потом Гарав коснулся ладонью белого камня, вблизи — теперь это было видно — покрытого неясной, вытертой временем резьбой…

…И перестал быть.

Люди. Мужчины — рослые, могучие, со спутанными гривами светлых волос, с густыми бородами, с упрямыми мрачными глазами цвета серого камня, в одеждах из шкур, с круглыми щитами, с копьями, у которых кремнёвые наконечники, с большими луками, с короткими массивными дубинками или топорами и каменными ножами на поясах. Женщины — высокие, статные, диковатые, тоже с оружием, хотя и попроще. Дети — много детей разного возраста, здоровых, чумазых полузверёнышей с внимательными и жадно-мечтательными глазами. Человеческий поток тянется мимо — с волокушами. Около свежих, безтравных ещё, только-только насыпанных курганов, увенчанных тяжкими камнями, стоят немногие, в основном — мужчины. Покачиваются и тянут:

— Оооммм… хай! Оооммм… хай! Хай-ом-ай!

Голый косматый старик — в синей, алой, чёрной раскраске, спиралях и линиях, над головой высятся оленьи рога, раскинутые, огромные, острые — неистово пляшет между курганами, запрокидывает белоглазое лицо, отчаянно лупит колотушкой в большой бубен, только ударов почему-то не слышно. Обнажённая женщина — в зареве золотых волос, с высокой грудью, с длинными ногами, переходящими в широкие бёдра с густым лоном между ними — заносит длинный каменный нож над скорчившимся в ужасе орком — связанным по рукам и ногам, огромным.

— Хай! Хай!! Хай!!! Ом хай! Ом хай!! Ом хай!!!

— Иди к своему Хозяину, — голос женщины, — во Тьму иди, иди в смрад, к червям, к тлению, иди, скажи — отрекаемся от него! Именем Света — отрекаемся! Именем Земли — отрекаемся! Именем Крови — отрекаемся! Отрекаемся! Отрекаемся! Отрекаемся!

Трижды падает нож. Женщина поднимает в руке навстречу восходящему солнцу дёргающееся сердце, кровь льётся ей на лицо — прекрасное, вдохновенное, свирепое… Старик воет, кружится по земле возле неё волчком…

— Ом!!! Хай!!! Ра! Ра!! Ра!!! Хар-Ра!

Мужчины волокут ещё одного орка…

…Фередир отыскал Гарава на краю тракта. Хсан бродил тут же, хрумкал сочной травкой, фыркал… Гарав валялся на спине, руки под головой, рубашка на груди широко распахнута, нога на ногу, между пальцами мерно покачивающейся ступни зажат василёк. Ноги были в разводах подсохшего речного ила, а глаза у дружка — ленивые, сонные и нагловатые, он жевал травинку и смотрел, как подходит Фередир, с непонятным выражением.

— Куда ты ускакал? — Фередир сел рядом, бросил другу полкаравая свежего хлеба, в разрез в котором была упрятана розовая нежная пластинка окорока. Она была похожа на дразнящий из смеющегося рта язык, а свисавшие рядом несколько перьев лука усиливали впечатление. — Полдень уже был давно, а тебя нет.

— Угумг. — Гарав ограничился этим полувнятным междометьем, въелся в принесённое, одновременно садясь и скрещивая ноги.

В его перепутанных лохмах был древесный и травяной мусор… и на миг вообще Фередиру почему-то показалось, что это не Гарав, а лесной подменыш, какое-нибудь эльфийское отродье. Впрочем… так чавкать может только Гарав. Но всё-таки Фередир на всякий случай решил, что больше друга от себя никуда одного отпускать не станет. По крайней мере пока не закончится лоэндэ.

А Гарав между тем споро жевал, помалкивал — и мечательно щурился на Тракт, на небо над ним, на зелёные холмы…

* * *

…Вечер лоэндэ был росный и холодный. Над рекой загадочно колыхалась плотнющая белая шапка тумана. А солнце ещё не зашло, и на чистом небе одновременно можно было видеть его пылающий верхний край, звёзды и почти полную луну. В отдалении шумел уже начавшийся в Пригорье праздник, пока ещё не выплеснувшийся в лес.

Фередир и Гарав вели к реке коней. И своих, и Фиона. Шагали неспешно, хотя роса была холоднющей, а кони нетерпеливо фыркали и подталкивали мальчишек в спины. Но оба на ходу смотрели в небо, задрав головы.

Первым не выдержал, избавился от очарования, Фередир:

— У меня ноги застыли, — жалобно сказал он. — Давай побежим!

— Нечестно, — заметил Гарав, тоже опуская голову. — Ты ведёшь одного коня, а я двух.

И тут же побежал первым. Хсан и Фион радостно припустили следом, а в хвосте оказался возмущённо завопивший Фередир, который, тем не менее, так и не успел догнать Гарава до берега.

Но когда он выскочил на песок, готовый высказать всё, что думает о друге и, может, даже вступить в драку, то увидел, что Гарав стоит неподвижно, глядя прямо перед собой.

— Ти-ше… — послышался даже не шёпот — дыхание Гарава.

Фередир остановился, выпустив поводья (Гарав уже сделал это, и кони сами по себе тихо вошли в реку и пили закат).

На речной отмели — точно посередине реки — стояли двое. Лицом к лицу, и перед лицами меж них — сплетённые пальцы рук, словно они замёрзли и грели ладони друг друга своим дыханием. Один был высокий юноша. Вторая — немногим уступавшая ему в росте девушка с волосами, как лёгкий и плотный чёрный плащ. Они стояли на песке, и засыпающий мир вращался вокруг них, и звёзды вели вокруг них в небесах неспешный танец…

— Ганнель, — выдохнул Фередир (у него получилось «Ха-аннээль…»).

— И Эйнор, — пошевелил губами Гарав. — Давай тихо уйдём.

— Давай, — попятился Фередир.

И уже попятившиеся было мальчишки вздрогнули и обернулись, услышав:

— Что стоите тут, ребятки? Или вам не время спать? Или, может, впотьмах в прятки вы решили поиграть?

Обернувшиеся в растерянности и даже смущении оруженосцы успокоились. За их спинами стоял и широко улыбался невысокий, но плечистый, чуть кривоногий человек, неожиданно ясно видный в сумерках — как будто вокруг него ещё оставался день. Особенно ярко желтели могучие башмаки (и как он подошёл неслышно — в таких тяжеленных?!) и синело, словно причудливый фонарик, большое лихое перо на чудной бесформенной шляпе. Короткая, но пышная борода была вроде бы седая, а красное, обветренное лицо, несмотря на морщины — живое и нестарое. Видно, это был кто-то из людей неведомого Гараву Гарвастура. И говорил он странно — как будто стихи читал или пел. Бард, что ли? Мальчишки переглянулись.

— Мы привели купать коней и сами хотели выкупаться, но… — Гарав кивнул на реку. — Говори тише, уважаемый господин, мы увидели их случайно и хотим уйти. Да и тебе незачем на них смотреть.

— Прости, это, конечно, ваша земля, но он наш рыцарь, — добавил Фередир, не поясняя, кто — «он», и так было понятно.

Краснолицый не обиделся и не удивился. Он лишь посмотрел на островок — спокойно и чуть грустно — чуть-чуть, но явственно, так явственно, что и мальчишки невольно оглянулись: уж не произошло ли там чего нехорошего?[25] Нет. Эйнор и Ганнель по-прежнему стояли, не двигаясь… А человек сказал, весело и чисто засмеявшись:

— Можно шептать тише мыши — или вовсе словно ночной ветерок. Но сейчас моих слов не услышат, даже если взреву, как горный поток. Не бойтесь, воины, — ночь тиха, и будьте спокойны, они слышат лишь свои вздохи… Нам и правда идти пора. А они простоят до утра… Ну-ка, пошли — а ну? Слышите, ветер в ивах уснул. А кони ваши попьют и сами домой прибегут.

Мальчишки не заметили сами, как пошли по обе руки от этого человека. Он вышагивал себе и что-то говорил при этом (Гарав потом не мог вспомнить, что именно, но что-то очень интересное и весёлое), размахивая руками и чуть ли не приплясывая. Они как-то сами собой оказались на лесной полянке, где стояли два стога, похожие в лунном свете на какие-то странные палатки. Сопровождающий мальчишек положил руки им на плечи:

— А ну-ка, храбрые воины — вот ложе достойное. Полезайте в сено — и спать до утра. А там вас разбудят, как будет пора.

Он подтолкнул мальчишек — и те, зевая, поплелись к ближайшему стогу, еле таща на плечах внезапно навалившийся тяжкий, хотя и ласковый груз дремоты. Кое-как выскребли себе в сене нору, забрались внутрь ногами, головами наружу — и уснули, едва успев положить головы на руки…

…Гарав проснулся под утро, когда солнце ещё не встало. Поляну окружали зыбкие белёсые стены тумана. На траве лежала сплошным покровом роса, и по этой росе беззвучно танцевали — кружились, держась за руки и глядя друг другу в глаза, как на реке, — Эйнор и Ганнель. А у самого стога сидел, кивая головой, улыбаясь и руками водя по струйкам тумана, ночной бард и стояли, как настоящие зрители, все три коня; Гараву почудилась музыка, тонкая и прекрасная. Он долго смотрел на этот странный танец и слушал неслышимую музыку, пока не уснул снова…

…А когда уже почти в полдень их разбудил Эйнор, Гарав так и не смог понять, было ли всё то, что случилось ночью.

Эйнор ничего не сказал.

Спросить же сам Гарав просто не осмелился. Даже с Фередиром он не стал заговаривать об этом.

Глава 8, в которой Зимра встречает друзей, а княжеская благодарность не знает границ

То, что Эйнор волнуется, Гарав заметил не сразу.

Если честно, он обалдел при виде Зимры.

Все трое прилипли к борту корабля — только Эйнор стоял молча, не сводя ласково сияющих глаз с наплывающего города, а Фередир буквально отрывал Гараву рукав вместе с рукой и твердил, захлёбываясь:

— Видишь? Вон порт! Вон, смотри — чёрные пузатые корабли и красные паруса — харадские! А вон под чёрными парусами, с высоченной кормой — это гондорские… а, смотри-смотри-смотри — эльфийский корабль! Вон тот, как лебедь! А — вон! Вон, гляди! Олло Нэлтиль, это и есть Олло Нэлтиль — а вот это всё — Трёхбашенная Крепость, нас там ждут и мы там живём! То есть теперь и ты будешь жить! Гляди, Волчонок, ну гляди же — правда, здорово?!

Гарав кивал заворожённо. Спору нет, Форност был больше и, пожалуй… величественней, что ли? Древней мощью издали веяло от его башен, стен и мостов. Но Зимра словно бы радостно взбегала вверх по склонам гор, и среди густющей сочной зелени белели полосы мощёных улиц и алели крыши домов. Казалось, город устремился в небо — и венчает его на высочайшей горе, словно корона с тремя зубцами, белая с жёлтым трёхбашенная крепость. Море было спокойным, зеленоватым, и корабли на этом фоне казались поставлеными на почти ровную ткань изящными модельками. И Гарав не удивился, когда Эйнор вдруг поднял руку и звонко запел на каком-то из эльфийских языков, приветствуя родной город…

…Пять дней на плоскодонном речном корабле, вяло тянувшем по течению плоты из строевого леса — в Зимру, а оттуда на верфи в Гондор — были скучными. Корабль шёл с убранными парусами и имел в длину не больше двадцати шагов — ложась на носу, человек рисковал уткнуться головой в конские крупы на корме. Пашке помнилось по фильмам, что вот на таких длиннющих плотах-связках плавают люди и даже жгут костры и ставят временное жильё. Но здесь такого не было, хотя хвост из плотов был солидный. Экипаж — три человека — из дельты, похожие на пригорян, но говорившие не на адунайке, а на каком-то странном языке, который немного знал Фередир — отнеслись к пассажирам с лошадьми совершенно без восторга и примирились с ними только после появления трёх зарни. Учитывая, что как-то заботиться о пассажирах они не собирались ни сном ни духом, как и где-то причаливать по пути, заработок достался им за просто так. Гарав это высказал громко, чтобы слышали все. Но корабельщикам оказалось глубоко безразлично, что думает белобрысый оруженосец.

— Они не любят нас, потому что раньше в лесах по всему Эриадору как раз они и жили, — пояснил Фередир Гараву как-то, когда они сидели на борту, свесив ноги, чертя пятками по воде и держась за ванты. Был вечер, и берега дико медленно ползли мимо. — Везде, повсюду. Мои предки тогда ещё не перешли Мглистые горы, а нуменорцы только-только строили первые крепости на берегу. Потом нуменорцы стали рубить лес… Сперва ничего, а потом, уже при плохих королях, забрались в самые чащобы, в священные места, и перестали за лес давать разные нужные вещи. Ну, эти возмутились, похватали луки-копья, сперва даже наступали, жгли крепости небольшие, убивали всех чужаков — да только куда им было против настоящих нуменорских армий… Кого перебили, кого загнали вовсе в глушь… Пригоряне, дунландцы на востоке и эти вот, жители плавней — они все изначально одного народа. Вообще-то моя семья с ними дружит, но эти какие-то совсем угрюмые…

— Жадные они, а не угрюмые, — отрезал Гарав. — Видят — трое беззащитных подростков плывут по важному делу, вот и решили круто навариться.

Смысл фразы Фередир понял и долго заглядывал в лицо Гараву, пытаясь понять, шутит он насчёт беззащитных подростков или как? Гарав остался непроницаем, и Фередир стал рассказывать, как здорово у них в поместье.

— Мы ведь туда обязательно съездим, — говорил он, и Гарав кивал — слушать Фередира было приятно, потому что от его слов буквально веяло грубоватым искренним желанием поправить другу настроение. — Там тааааааакие есть девчонки! Обязательно тебя познакомлю, хочешь — с парочкой даже… если тебя хватит сразу на парочку. Это, кстати, здорово, когда сразу две…

— Угу, а потом платить алименты на сто адресов, как ты, — засмеялся Гарав.

Фередир понял и это, пожал плечами совершенно спокойно:

— Да ну и что? Ты оруженосец княжеского рыцаря, потом станешь рыцарем, в деньгах у тебя точно нужды не будет. Сыновья твои — законные, нет — станут воинами, дочери — матерями воинов. Всё одно с одним связано и всё правильно. А если тебя убьют — и вовсе не о чем беспокоиться.

— Ты считаешь? — слегка прибалдел Гарав.

Фередир всем своим видом показал, что двух мнений быть не может…

…Дважды Гараву снилась Мэлет. Или это были не просто сны, потому что Мэлет разговаривала вполне осмысленно, улыбалась и вообще как будто сидела рядом. А один раз приснился Карн Дум. И взгляд Ангмара. После этого сна Гарав проснулся в поту, с постыдной ёкающей слабостью внизу живота (к счастью — не больше), весь дрожа, и до утра просидел у борта, вспоминая слова Эйнора: «Он не оставит тебя в покое». Как-то так сказал рыцарь. Да что ж мне, до конца дней своих бояться, разозлился он в конце концов. Короче, к тому утру Гарав утвердился в двух вещах: первое — Ангмара следует уничтожить ради его личной безопасности; второе — в плен на этой войне ему более попадать нельзя…

…И вот она — Зимра. Её речной порт — морской дальше, уже на побережье, хоть его видно издалека и с реки.

Даже экипаж оживился — то ли от того, что избавится от пассажиров, то ли потому, что скоро продаст груз. Фередир просто ликовал. А Эйнор… Эйнор, перестав петь, придерживая рукоять Бара, смотрел на крепость и чуть шевелил губами. Потом встряхнулся:

— Мы собираемся, — сказал он и откашлялся, потому что голос у него сорвался на последнем слове и пискнул. — Прибыли.

Кораблик подошёл к причалу бортом, ловко сбросив буксировочные концы — плоты продолжали плыть сами по себе, вперёд по течению, туда, где их ждали на берегу и на лодках люди с баграми. Но Гарав не смотрел туда. Придерживая повод Хсана, он свёл его — последним — на берег по колеблющимся сброшенным сходням. Вёл и видел, как пальцы свободной руки Эйнора комкают подол куртки.

После пяти дней на палубе хотелось пробежаться. Просто и тупо пробежаться. В воздухе пахло морем и цветами. Раньше Гарав никогда не был у моря и думал, что все эти рассказы про запах соли и йода, «особый запах» моря — просто романтический бред. А оказывается — правда… Пристань была выложена белыми каменными плитами, и люди вокруг, занятые своими делами, выглядели похожими и непохожими на обитателей Форноста. Нуменорцев Гарав почти не видел — большинство были светловолосые родичи Фередира (и, видимо, самого Гарава, если так можно сказать), много встречалось харадримцев. Одеты люди оказались легче и ярче, чем на севере, но в целом похоже. Кишмя кишели дети, причём выглядели они вполне беспечными и довольными жизнью.

— Дома, — сказал Фередир и так глубоко выдохнул, что, казалось, подул новый ветер. Словно с этим выдохом он сбрасывал с себя какую-то тяжесть. И Гарав понял, что весёлый и бесшабашный Фередир тоже всё это время таскал на плечах груз страха. Может быть, привычный и обыденный, но…

Неудивительно, что в средневековье люди взрослели быстро…

…Гарав вначале думал, что их не встретили и даже немного обиделся — разве их миссия не была важной?! Но буквально при выходе с территории порта (Гарав увидел вывеску таверны с изображением рыбы, с блудливой улыбочкой выглядывающей из кружки с пенящимся пивом, и хотел уже спросить Фередира, не тот ли это «Пьяный тунец», про которого Фередир говорил в селе, где они встретили гномьего разведчика?) их поджидала группа из десятка всадников — под княжеским флагом, в богатой одежде, рядом с которой потёртая поддоспешная кожа путешественников показалась почти что нищенскими обносками. Гарав почувствовал смущение, но тут же отметил, что более их внешний вид никого не задевает и не оскорбляет — напротив, им были откровенно рады.

— Мы ждали, Эйнор сын Иолфа, — сказал, раскрывая объятья, рослый атлет, возглавлявший встречающих. — Мы все ждали, а князь ждёт и сейчас. Поторопимся — весть о том, что ты вернулся, радостна, но увидеть тебя своими глазами будет для него ещё большей радостью!

Садясь в седло, Фередир шепнул Гараву:

— Рауд сын Тира, княжеский майордом[26] нас встретил. Великая честь.

— А почему не сам князь? — спросил Гарав, перехватывая повод.

Фередир сделал огромные глаза и промолчал, даже слегка отъехав от Гарава, как от сумасшедшего…

… — Удачной ли была твоя поездка? — Рауд улыбнулся Эйнору. — Олза извёл отца упрёками в том, что тот не послал его.

— Поездка была разной, — ответил с улыбкой рыцарь. — И, если бы поехал Олза, сейчас мир был бы иным совсем.

— Ты не встречал в тех местах Серого Странника?

— Я встречал многих, — пожал плечами Эйнор. И жалобно покачнулся в седле: — Ох, мудрый майордом… Я сейчас хочу лишь представиться Нараку и убедить себя, что я и правда вернулся.

— Понимаю, — кивнул Рауд. — А кто твой второй оруженосец?

— Йотеод Гарав Ульфойл, он бежал из ангмарского плена. Достойный и храбрый воин.

— Ну, другого рядом с тобой не может и быть, — убеждённо кивнул Рауд…

…Чем выше вела полная солнечным светом и мягким теплом улица, тем шире она становилась и тем богаче были дома по её краям. Фередир кому-то махал, с кем-то здоровался, вертелся в седле и шутил с двумя своими ровесниками из свиты майордома. Гарав не обижался, что дружок про него подзабыл — он ведь вернулся к себе… Да и по сторонам смотреть было интересно. Во многих садах, разбитых вокруг домов, журчали фонтаны — небольшие, не такие, как в Форносте. Конские копыта звонко били камень… и вдруг мостовая ухнула вниз, и стоящие по обе стороны моста, ведущего к крепостным воротам над пропастью, стражи в чёрно-алом спросили:

— Кто идёт?

В ответ Эйнор протрубил в рог и крикнул:

— Рыцарь Кардолана Эйнор сын Иолфа возвращается, исполнив долг, чтобы услышать слова князя!

Гарав обернулся, когда они ехали по мосту — кавалькада майордома поотстала, трое путешественников оказались впереди. И у мальчишки захватило дух — отсюда, с вершины Олло Нэлтиль, мир был громадным и поделённым начетверо: синее небо, зелёное море, алые крыши города и изумрудные луга и рощи вокруг него.

— Господи, — вырвалось у мальчишки. Больше слов не было, и Гарав молчал до того момента, когда в гулком каменном дворе исполненный собственного достоинства мальчишка лет десяти — в чёрно-алом, с кинжалом на золотом поясе — принял поводья Хсана и, преклонив колено, звонко и весело сказал — искренняя радость перебивала церемонность слов:

— Войди в крепость князя, где тебя давно уже ждут, отважный рыцарь Эйнор сын Иолфа!

Эйнор, спешившийся первым, оправил куртку, коротко глянул на оруженосцев. Рыцарь был бледен, а его голос позванивал:

— Идите за мной и молчите. Сейчас решится… — Он не договорил, но Гарава пробрал морозец, да и Фередир притих…

…Коридор — справа глухая чёрная стена, слева арочные окна, в проёмах между которыми застыли металлическими истуканами семифутовые гиганты, гвардия князя, опускавшие мечи за идущими — от плеча и вниз, остриём в каменный пол из алых плиток. Собственные шаги били по ушам. Гарава подташнивало от напряжения…

…Зал. Справа камин. Спереди — трон. По сторонам трона — два гвардейца, у камина — два поднявших головы пса. Всё. Больше никого нет. Ни толпы придворных, ни торжественной музыки.

Только рыжий человек на троне — в ало-чёрной мантии, на рыжих волосах корона — серебряный обруч, восемь пар золотых мечей. Настоящий меч — обнаженный, длинный — поперёк колен. У человека пронзительные недвижные глаза (глаза викинга, подумал Пашка) и густая короткая борода — рыжая с сединой.

Мутит всё сильней.

У Эйнора мёртвое лицо. Губы с синевой. Что он… а, да.

Оруженосцы встали на колено по сторонам от Эйнора, опустившегося первым. Склонили головы. Голос — голос Эйнора:

— Мой князь, я вернулся.

— Я вижу, рыцарь. — Голос сильный, густой, чуть хриплый, голос командира воинов, который в сражении кричит не «вперёд!», а «за мной!» и добавляет ещё пару слов, которые не напишут в красивых летописях. — С чем?

— Со словами, которых ты ждал. И многими другими, которых ты не ждал, но которые отвечают твоим мыслям.

Гарав не может не смотреть — он смотрит, не поднимая головы, исподлобья. Человек откидывается на троне. На лице — радость… и ещё что-то. Кивок.

На лице Эйнора живут глаза — серые, сияющие, полные печали и преданности. «Князь ему был вторым отцом», — вспомнил Гарав. Эйнор смотрит на князя так, словно просит у него прощения. За что? Непонятно… В ушах звенит.

Из-за трона бесшумно выступает рыжий — похожий лицом на князя — мальчишка лет шестнадцати. Серьёзный, строгий (а искоса подмигивает Эйнору), на руках поднос — большой, тяжёлый, нагруженный какими-то мешками… От мешков пахнет хорошо выделанной тонкой кожей (как обострилось обоняние…).

— Ты сделал то, что должно, рыцарь Эйнор сын Иолфа и мой воспитанник. — Князь встал. Эйнор бледнеет ещё больше, хоть это и невозможно. Губы шевелятся… он встаёт в рост. — Теперь и я исполню свой долг — долг воздаяния за храбрость и верность. Фередир сын Фаэла, оруженосец.

— Да, мой господин. — Фередир вскидывает голову.

Нарак берёт с подноса один из мешков. А, нет, это скорей большой кошель…

— Большее дать могут лишь Валары. Мой долг воздаяния тебе, Фередир сын Фаэла, оруженосец.

Фередир принял кошель (да, тяжёлый).

— Благодарю тебя, князь Кардолана и мой господин.

— Встань, оруженосец рыцаря Эйнора.

Нарак перешёл к Гараву, уже не глядя на поднявшегося рядом с Эйнором Фередира.

— Тебя я не видел до этого дня, Гарав Ульфойл, — голос князя. — Но я уже знаю — добрая слава летит впереди воина, — что ты не зря был посвящён в оруженосцы Эйнором… а это немало, ибо и ранее был он одним из достойнейших моих рыцарей — ныне же скоро станет достойнейшим рыцарем возрождённого Арнора!

Эйнор тихо ахает, не выдержав. Но Гарав слышит это краем уха.

— Гарав Ульфойл, оруженосец.

— Да, мой господин. — Собственный голос кажется Гараву звучащим со стороны.

— Большее дать могут лишь Валары. Мой долг воздаяния тебе, Гарав Ульфойл, оруженосец.

Гарав туповато смотрел на княжескую руку с кошелём. Потом поднял глаза. Он чувствовал, что сейчас заорёт в лицо Нараку, куда он должен деть всё это и какое это имеет отношение к тому, что было… что он видел… что, что, чтооооо!!!

Не крикнул. Но не потому, что испугался. Просто он увидел вблизи, что вокруг глаз князя лежит сеточка морщин, а сами глаза — усталые и благодарные. Немолодой уже сильный человек, который держит на своих плечах неподъёмную тяжесть ответственности, просто не знал, чем и как ещё благодарить своих людей. И, кажется, сам понимал, что это немного нелепо: золото (или что там?) — за такое.

Гарав сглотнул и сказал тихо:

— Благодарю тебя, князь Кардолана и мой господин.

— Встань, оруженосец рыцаря Эйнора, — кивнул князь. — А ныне я отпускаю вас, чтобы вы отдохнули после трудов.

И он уходит. Он просто встаёт, кивает и уходит, не оглядываясь, на ходу поправляя пояс…

…В тяжеленным, тонком, но прочном кожаном кошеле Гарава — даже, скорей, всё-таки мешке — с тиснёным кардоланским гербом — Алыми Мечами — оказалось пятьсот кастаров. Новеньких.

Жалованье наёмника за двенадцать лет. С лишком. С хвостиком почти в полгода. Или цена небольшого поместья — не с замком, но с домом, с садом, с пахотной землей и даже кое-каким скотом.

Но это было ещё не всё. Там же лежала длинная массивная цепь: золотые плотные звенья, в двух вставлены крупные рубины, огранённые в виде четырёхконечных звёзд, между ними — крест из четырёх ромбиков-сапфиров. Там же был перстень — серебряный широкий обруч, на нём — серебряная орлиная лапа, сжимающая большой неогранёный изумруд. Там же — два зарукавья для рубахи, тяжёлые, из золота с красивым алым отливом, каждое украшено орнаментом-чеканкой и двумя поясками из мелких, сверкающих ледяными лучиками бриллиантов. Ещё небольшая серебряная серьга: сложное плетение тонкой проволоки, в сердцевине которого холодно лучился неизвестный Гараву призрачно-фиолетовый камень, казалось, постоянно меняющий форму. И свёрнутый пояс из алой кожи с янтарными дисками по всей длине через равные промежутки, подвесами для ножен меча и кинжала и массивной золотой пряжкой в виде двух заходивших друг за друга и скреплявшихся накрест мечей.

Но это было не всё. Там был пергамент. Пергамент с печатью и подписью князя. Вязь эльфийского письма, которое Гарав пока так и не выучил.

Эйнор спокойно-торжественно прочёл — голос для Гарава звучал где-то далеко-далеко, — что двадцать пять акров пахотной земли, дубовая роща мерой в два акра и три акра рыбного пруда в нижнем течении Барандуина (тут же был отлично выполненный и отдельно заверенный чертёж с привязкой к большой карте) отныне являются собственностью… и так далее.

Как-то равнодушно и отстранённо мальчишка понял, что… богат. Реально богат. Вот так вот — бах! — и богат.

А перед этим пониманием во весь рост стояла мысль, что он хочет есть и помыться. И — спать. Спать долго-долго. Без снов. Вообще без снов. Не двигаясь. Спать.

Они стояли в коридоре, смежном с тем, что вёл в тронный зал. Стояли и смотрели на подаренное князем — разложенное на широком подоконнике. И тут Гарава прорвало.

— Неужели всё это… всё, что было… — Гарав не пытался сдерживать рыданий, — всё это измеряется рыбным прудом?! — Он истерично захохотал, захлёбываясь слезами и запрокинув голову — разом вспомнились все ужасы и мучения, пережитые в этом путешествии, все те моменты, когда не оставалось надежды совсем…

Эйнор ударил его ладонью по лицу — крест-на-крест. Дурной, нехороший хохот захлебнулся. Гарав устоял на ногах, поднёс ладони к вспыхнувшим щекам, погладил их. Вытер лицо тыльной стороной правой.

— Спасибо, — поблагодарил он искренне.

— А чего ты хотел? — слегка насмешливо спросил Эйнор. — Чтоб о тебе сложили балладу?

— Хотя бы… — Гарав слабо улыбнулся.

— Так сложи сам, ты ведь умеешь, — серьезно предложил рыцарь.

— Может, и сложу, — пообещал Гарав не менее серьёзно. — А что получил ты, храбрый рыцарь Эйнор, мой господин?

— Неважно, — спокойно ответил Эйнор. — Я получил то, что ожидал и на что не смел надеяться.

И больше ничего не стал объяснять.

— А ты, Фередир? — Гарав посмотрел на молчащего рядом дружка, который всё это время рассматривал пол под своими сапогами. Тот поднял неожиданно усталые и очень взрослые глаза.

— Да то же, что и ты, — он вздохнул. — Только вместо пахоты — выпасы, а вместо рыбного пруда — соляной берег на озере. Я тебе говорил, что у нас кони. Выпасы — это здорово…

Мальчишки долго смотрели друг на друга. И лишь через какое-то время встрепенулись. Сообразили, что они — одни.

Эйнор стоял в десятке шагов, уткнувшись лбом в колонну. Во всей его позе были облегчение и… и какое-то странное бессилие.

— Тяжела судьба Кардолана, — сказал он глухо. — И я её вестник, оруженосцы. Тяжёл и этот груз. Идёмте. — Он оттолкнулся от колонны всем телом, словно она притягивала к себе. — Надо отдохнуть.

Глава 9, в которой Гарав обживается

Комната, которую предоставили Гараву, оказалась одной из смежных с комнатами Эйнора. Гарава, кстати, удивило, что у рыцаря не просто комнаты, а скорей то, что можно назвать «апартаменты». Он-то уже смирился с мыслью, что на ближайшие годы у него будет что-то вроде пусть небольшой, на троих, но казармы. В конце концов Пашка и дома делил комнату с двумя братьями — а тут… Спальня, кабинет-библиотека, ванная комната с горячей водой и смывным туалетом (не только для рыцаря, но и для оруженосцев), оружейная и ещё штуки три вот таких смежных боковых комнат — то ли для гостей, то ли для оруженосцев. Высокие потолки, дверные проёмы арками с венцами в виде раскрытых бутонов цветов — каменная резьба на стенах — поясами на половине высоты. Все помещения просторные, а из-за того, что проёмы были большущие и занавешенные вышитыми полотнищами (Пашке это напомнило родные деревенские дома-пятистенки, как ни странно), казались ещё больше.

Конечно, сама комната мальчишки была небольшой, чуть ли не меньше той, в которой жил Пашка. Однако там-то он именно что делил её с двумя братьями… Низкая кровать — ногами к большому окну без стёкол, но с плотными ставнями — за окном были море и небо, а если подойти ближе — вниз уходили зелёные улицы и красные крыши. Стол, наглухо вделанный в угол комнаты, со стоящей на нём лампой (ещё одна — намного больше, с шестью изогнутыми носиками для фитилей — висела под потолком) и письменным прибором: чернильница, перья, палочки чернил, ножик, ёмкость с песком, листы бумаги — не пергамента… Стул — неудобный, с высокой резной спинкой. Странно знакомая, почти современная вешалка в полстены с крюками и распорками на разных уровнях. В другом углу, сбоку от двери, в овальную раковину бесшумно падала из выгнутого бронзового носика — достаточно выдернуть небольшую деревянную пробку на тонкой цепочке — струйка воды и стекала вниз. С другого бока — небольшой очаг-камин с кованой чугунной решёткой. Рядом с очагом стоял сундук — резное и полированное тёмно-коричневое дерево отливало глубоким алым блеском. Лёгкое тонкое одеяло, голубоватая простыня, небольшая подушка — всё пахло какой-то горькой травой, и от этого запаха — стоило прилечь — сразу тянуло в спокойный сон.

Комната Гараву нравилась. Он сразу решил, что, если уж доведётся тут, видимо, прожить ближайшие годы, то это не так уж плохо. И есть куда поставить книжный шкафчик. В обязательном порядке. Научится же он в конце концов читать и писать по-здешнему. Да и писать на русском ему никто не мешает. Он аккуратно разложил и развесил вещи, оружие и снаряжение. Садрон положил в изголовье кровати — там оказалась выемка, точно под меч. А над столом прикрепил рисунок — подарок эльфёнка из Имладриса. После чего присел на кровать и довольно огляделся. Ну, здравствуй, дом. Будем знакомы, давай дружить. Он так подумал в шутку и удивлённо моргнул: почудилось, что со всех сторон сразу пришёл ответ, добрый и ворчливый…

Внутрь заглянул Эйнор. Рыцарь всё ещё был бледен, но выглядел более или менее ожившим и расчёсывал костяным гребнем мокрые волосы.

— Устроился? Вот и хорошо… — рассеянно сказал он, явно думая о чём-то своём. — Иди мойся и ложись спать.

— Это приказ? — вздохнул Гарав.

Эйнор пожал плечами:

— Ну, можешь лечь спать немытый. Но знаешь, в Трёхбашенной живёт человек восемьсот. И чем меньше стирки прачкам — тем легче у них жизнь…

…Конечно, с эльфийскими бассейнами в Раздоле ванная не имела ничего общего. Просто каменная чаша в полу (не очень удобная, круглая, но большая, по крайней мере если брать рост Гарава, то можно лечь, и вверх наружу не будут торчать пятки), сбоку от которой торчали два железных рожка со всё теми же деревянными затычками на цепочках — ледяной и огненно-горячий. Ещё одна затычка оказалась в дне ванны. (Позже Гарав узнал, что горячую воду нигде специально не грели — в недрах Олло Нэлтиль били фонтаны кипятка, трубы подводились к ним). Но лучшего, в конце концов, не было и у Пашки (баня и туалет во дворе)… Правда, не имелось ничего, даже отдалённо похожего на душ, и голову мыть пришлось, сидя на корточках и черпая воду вокруг, а потом — заново наполнять ванну, мыться уже самому, опять спускать воду и снова споласкиваться. Так что Фередир, успевший уже помыться, громко осведомился, не стёр ли Гарав себя на нет мочалкой и не стёк ли в сливную трубу? Гарав гордо промолчал. А мочалка, кстати, оказалась настоящей губкой-люфой, их тут было несколько, и разноцветных вдобавок.

…Но в общем минут через двадцать Гарав, отчистившийся до скрипа и хруста, уже залезал под одеяло. В окно поддувал ветерок и слышался очень отдалённый шум города. Мальчишка вытянулся на постели, не сдержав глубокого довольного вздоха, и из соседней комнаты засмеялся Эйнор:

— Ну вот, теперь слышу, что доволен!

А ещё подальше сонно откликнулся Фередир:

— Эйнор, ты вечером нас разбуди…

— А что будет вечером? — улыбаясь (почему-то стало очень хорошо и спокойно), окликнул их Гарав.

— Бал, — ответил Эйнор.

Собственно, это было последнее, что слышал оруженосец.

* * *

«Гражданскую одежду» (так подумал про неё сам Гарав) он нашёл на сундуке, когда проснулся. Ошалело сел в постели (за окном смеркалось, в соседних комнатах было тихо, а вот где-то вдали играла музыка), помотал головой, улыбнулся, потянулся и увидел новые вещи.

— Ого! — Мальчишка откинул одеяло. Потянулся снова, подошёл к сундуку, какое-то время рассматривал вещи, потом зевнул, потянулся как следует, чтобы все суставы хрустнули, — и стал приводить себя в надлежащий вид. Подумал: это как же надо было спать, чтобы не услышать, как кто-то входил, клал барахло… В походе-то просыпался от самого тихого звука…

Едва он занялся туалетом, как занавесь откинулась, и внутрь вошёл во весь рот зевающий Фередир. Одной рукой он лохматил волосы, другой подтягивал короткие нижние штаны, надетые довольно криво.

— А Эйнор нас не разбудил, — пожаловался он, — убежал на совет к князю… О, тебе тоже новую принесли?

— Угу, — буркнул Гарав, осматривая себя.

Сказать по чести — он сам себе нравился. Нравилось, что одежда чистая. Кроме того, она была достаточно удобная. И красивая, хотя раньше Гарав никогда не думал о красоте одежды. Одежда — это было всего лишь то, чем прикрывают тело. Но сейчас принесённое пришлось ему по душе. Белая рубаха — с длинным, до колен, подолом, пышными рукавами и широким воротом, верхняя рубаха — короткая чёрная туника с алыми и серебряными мечами и золотой вышивкой по подолу, короткому — чуть ниже плеча — рукаву и квадратному широкому вороту без воротника. Красные узковатые штаны, чёрные сапоги из мягкой тонкой кожи — со шпорами…

Мальчишка напряжённо думал, будет ли удобно нацепить дарёные украшения. Не скажут ли: вот бестолочь неотёсанная, задарил его князь, найдёныша-деревенщину, и он сразу во всё влез, чтобы похвастаться! Но Фередир заверил, что это глупость, помог выпустить рукава рубахи из-под зарукавий и осведомился, не хочет ли Гарав проколоть ухо под серьгу?

— А ты что, носишь? — подозрительно оглядел друга Гарав.

Фередир расхохотался:

— Да нет, конечно! Это нуменорский обычай, почти ушедший. Даже князь не носит, ты же видел — разве что десяток самых твердокаменных стариков, чистокровных. Ты их ещё увидишь, честное слово — не люди, а монументы! — В голосе Фередира скорей было насмешливое уважение, чем просто насмешка. Но дарят серьги часто, тоже в память о старых временах.

Гарав облегчённо вздохнул. Прокалывать уши ему не хотелось — не из-за боли, а просто мужских серёг он не любил никогда, хотя Пашка из истории хорошо знал, что ничего такого в этих серьгах нет — их носили моряки, казаки, дворяне, гусары и ещё много народу, который трудно было заподозрить в немужественном поведении.

Зато ожерелье, перстень, новый пояс (с мечом и кинжалом) нашли своё место сразу. Мальчишка удовлетворённо повертелся перед зеркалом — настоящим стеклянным, очень хорошего литья, в дубовой раме, украшенной причудливыми завитками. Отросшие совсем уж непомерно волосы он недолго думая стянул сзади в хвост и перевязал нашедшейся цветной тесьмой. Тут так не носили, но не запретят же…

— Пойдём? — кивнул он Фередиру и тщательно распушил хвост. Друг махнул рукой:

— Ты из-за музыки, что ли? Погоди, это так пока… Совет наверняка не кончился. Совсем стемнеет — тогда… Пойду, тоже оденусь, как подобает настоящему оруженосцу настоящего рыцаря.

Он вышел. Гарав походил по комнатке, потом, чиркая кресалом, зажёг лампу на столе (свет оказался ровный и довольно сильный), присел и придвинул к себе писчие принадлежности. Ради интереса написал на листке бумаги несколько строк — ни о чём, имена, названия мест. Перо было непривычным, но не так чтобы сильно неудобным, только необходимость часто макать его в чернильницу — красивую, бронзовую, сделанную в виде крепостной башни — напрягала немного. Да и леворукость тут мешала, приходилось держать руку немного навесу, чтобы не смазать написанное. Гарав изобразил логотип группы «Ария», вздохнул. И вдруг, словно на что-то решившись, склонился над листом…

… — Что ты рисуешь? — Тихо подошедший переодетый по-праздничному Фередир по-свойски навалился на спину и плечо Гарава, с интересом заглядывая под его руки.

— Пашкин-Холл… — усмехнулся Гарав. — Так назову свой дом. Во, гляди.

Он отодвинул подальше лист пергамента, на котором — не без клякс, аккуратно, даже, можно сказать, со вкусом припудренных, впрочем, тонким песочком — был старательно выполнен почти готовый чертёж первого этажа и начатый — второго. Тут же были начерканы образцы резьбы — вроде бы смутно знакомые Фередиру… и в то же время — нет. Но красивые.

— Сколько такое может стоить? — поинтересовался Гарав.

Фередир почесал нос:

— Ну-у-у… Если пойдёшь в Гильдию Строителей здесь, в Зимре, — отдашь все четыре сотни кастаров. Если поищешь умельцев на месте — станет вдвое дешевле, а то и втрое. Но зато тут покажешь княжеский пергамент — и тебе за эти четыреста кастаров и лес выдержанный привезут, и резьбу твою сделают, и вообще всё, вплоть до последней дверной скобы. Заходи и живи.

— Ого. — В Гараве проснулся тамбовский мужичок Пашка, скупой и расчётливый. — Неплохо тут у вас шабашники зарабатывают. Четыреста золотых, воину за такое лет восемь нужно пахать!

— Пах… А, понял. А что ты хотел? Вон как размахнулся! Два этажа, и вширь ого… Волчонок, — Фередир зашептал в ухо другу: — А ты что, ты случайно не эльфийку свою украсть задумал сюда? А что, давай! Я с тобой поеду… И ещё ребят можно найти, запросто…

— Нет, не задумал! — Гарав сердито отстранился. — Покажешь потом, где это место — ну, Гильдия. Гулять, так гулять, без денег не останусь. На крайний случай — продам часть земли.

— Ага, продашь, — засмеялся Фередир, садясь рядом и по-прежнему с интересом рассматривая чертёж. — Это тебе не theyd, это Княжий Дар Землёй. Твоей семье, понимаешь? Выслуженный theyd — да, можно продать. А эту землю у тебя ни купить, ни отнять нельзя — и сам ты её подарить или поменять не можешь. И даже князь не может отнять. Даже если ты или кто-то из твоих потомков совершат предательство — прости, не обижайся! — земля всё равно у вашей семьи останется… Да ладно, сотня у тебя ещё есть, не обеднеешь. А Гильдию я тебе как-нибудь покажу… Идём, теперь уже пора идти.

— Идём. — Гарав отодвинул листы и встал…

…Оказалось, правда, что ещё не очень-то и «пора». В большущем высоком зале, где горели — частым поясом выше человеческого роста — множество факелов и было излишне жарко, хотя и собралось не меньше ста человек, но как раз Нарака не было. У дальней стены стояли несколько накрытых столов. Оркестр на возвышении (Гараву вспомнилось «Гнездо кукушки») разыгрывался, а народ разговаривал, разделившись на несколько отчётливых группок. К одной из них — состоявшей из подростков и юношей примерно от тринадцати до двадцати лет — целеустремлённо двинулся Фередир, бесцеремонно выкликая нескольких человек по именам. Судя по тому, как снисходительно на мальчишку смотрели окружающие, такое поведение тут было в порядке вещей (Гарав убедился в этом немедленно — как раз вошедший в зал седой мужик в чёрно-золотом заорал на весь зал: «А, наконец-то я вижу тебя, старый хряк!» — после чего ринулся обниматься с тощим, унылого вида, но тут заулыбавшимся человеком, на хряка совершенно непохожим, женщина рядом с которым мученически возвела очи горе). Впрочем, Гарав отметил это мельком — на него с любопытством уставились полтора десятка пар глаз — это значило, что предстоит самая неприятная для любого мальчишки процедура знакомства в новой компании, которая определит дальнейшее, так сказать, статусное положение.

Правда, всё оказалось довольно просто. Уже позже Гарав понял важную вещь — собравшимся оруженосцам незачем было кого-то из себя строить, а значит — задирать кого-то для самоутверждения. Даже самые младшие из них отлично знали, что такое человеческая кровь и ноющая от верховой езды в доспехах поясница. Поэтому всё в принципе ограничилось пожатиями предплечий и представлением (Гарав запомнил только одного — Карьятту сына Гомбы, да и то потому, что он был харадрим, типичнейший, хотя и одетый по-арнорски). А потом начался бесконечный разговор: оруженосцы спрашивали, Фередир отвечал. Рушились и горели ангмарские крепости; толпы прекрасных дев с плачем бежали за спасителями, умоляя взять у них самое ценное; орды орков забивались в пещеры при виде отважной тройки; Элронд внимательно прислушивался к советам Эйнора (у Фередира не достало наглости выставить советчиком себя), жалкие морэдайн убегали от одного стука копыт, холмовики возвращались под нуменорскую власть целыми кланами, лично Эру оказывал помощь в самых безумных начинаниях — в конце Гарав поверг Ангмара и разрушил Карн Дум почти до основания.

— Выходит, нам теперь и воевать не с кем, — уныло подытожил веснушчатый пацан — на лицо лет двенадцати, не больше. Остальные скорбно закивали, и Гарав понял, что такой трёп тут никто не оспаривает и не принимает всерьёз — слушают с удовольствием и сами, небось, при случае не прочь так же трепаться. И точно: один из оруженосцев тут же начал рассказывать, как они неделю назад вернулись из Харада — а там, братцыыыыыыЫЫЫ!.. Но что там такого — так и осталось неясным, хотя начало вышло многообещающим, потому что вокруг началось волнение, все как-то подобрались и раздались по сторонам, стало тихо, и в зал вошёл Нарак в сопровождении сына, Эйнора и ещё нескольких человек — по виду и рыцарей, и «гражданских». Никакой особой помпы не было — князь взмахнул рукой с улыбкой (кажется, искренней), громко сказал: «Веселитесь!» — и под грянувшую плясовую — какой-то лихой фолк — повёл по расчистившемуся центру зала красивую, хотя уже немолодую женщину, глядевшую на него тоже с искренней улыбкой. «Княгиня Гваэль», — шепнул Фередир, хлопнул Гарава по локтю и унёсся.

— Бабник, — сказал презрительно веснушчатый. Видно было, что он — человек, смотрящий на такое поведение свысока, возможно даже — человек строгих моральных принципов (Пашка оценил, что в иных местах и временах учиться бы ему классе в седьмом максимум). И дружелюбно предложил Гараву:

— Пожуём?

— Ну пошли, — кивнул Гарав.

Собственно, «пожевать» решила едва ли не четверть из присутствующих, да и вообще все чувствовали себя совершенно свободно. На столах оказалось красное и белое вино в больших открытых чашах из серебра — каждая литров на двадцать; горы фруктов и разное печенье. К сожалению, ничего более серьёзного — а Гарав с утра не жрал и сейчас подумал, что и правда неплохо бы ввести тут в обиход бутерброды. Говорить особо ни с кем не хотелось, мальчишка налил в один из стоявших тут же кубков вина, взял пару печенюшек посимпатичней и кисть винограда и стал наблюдать за окружающими. Женщины тут были в длинных платьях — хотя и глухих, от пяток до подбородка, но ясно подчёркивавших талию и грудь, в венцах и ожерельях, сверкающие драгоценностями. Почти все — даже немолодые — очень красивые и вовсе не выглядевшие угнетёнными средневековыми обычаями. Гарав как раз думал об этом, когда одна из дам — в общем-то девчонка одних лет с Гаравом, — подойдя, вполне бесцеремонно поинтересовалась:

— Ты ведь Гарав? Отец был среди встречавших вас утром… Ты полуэльф?

Гарав чуть поклонился. Подоспевшая женщина постарше ответила на поклон:

— Прости Элойду, оруженосец… Она всего во второй раз здесь, а муж рассказывал о вашем возвращении…

Разговор завязался сам собой. Гарав успевал отвечать на реплики и матери, и дочери — похожих друг на друга, красивых, надо сказать. Вопросы в основном касались того, «как там, на севере, вообще?» и «как живут в Форносте женщины?» Гарав быстро понял, что местные женщины, несмотря на свободный и довольный вид, умом не блещут — если только эти две типичные представительницы своего класса, так сказать. Может, и не все такие, но явно большинство. Впрочем, видимо, ума от них и не требовалось — он не без удовольствия поддерживал пустенький разговор, а потом пригласил девчонку на танец — и она, и её мать это вполне одобрили. Танец оказался несложным, что-то вроде английского народного — крутись сам и в свой черед крути партнёршу. Музыка вполне заводная, и Гарав быстро вошёл в ритм. Когда же он «поставил партнёршу на место», ему даже пошумели одобрительно. Это оказалось приятно, и Гарав скрыл довольную — даже САМОдовольную — улыбку за бокалом с вином. «Я тут не сопьюсь?» — подумал он опасливо. Гарав за собой начал замечать, что ему стало нравиться вино, особенно красное. А князь явно поил своих гостей не молодой кислятинкой прямо с пресса.

Осматриваясь, Гарав увидел и обещанные Фередиром «монументы». Несколько высоченных стариков, затянутых в тёмное, стояли неподалёку, ведя тихий разговор и на самом деле неодобрительно посматривая вокруг. Золото на поясах и ожерельях — массивных, старых — у них казалось благородно-тускловатым, длинные мечи — в простых ножнах. Вместе с ними были и несколько таких же величественных… нет, не старух — старых дам, скромно одетых, высоких и гордых. Кстати, имелась там и молодая поросль — мужчины, юноши, пара подростков, как видно, считавших, что деды (а может, и прадеды?) их есть центр мироздания и ось вращения. Или, может, и правда так? Когда один из стариков, почувствовав взгляд, повернулся в сторону оруженосца, Гарав немедленно — раньше, чем что-то подумал или решил сознательно, — склонился в глубоком почтительном от души поклоне. И был вознаграждён суровым наклоном головы.

— Оруженосец! Гарав! — окликнул вдруг мальчишку Нарак. Гарав чуть не уронил бокал, но князь смотрел с улыбкой, и Эйнор, о чём-то говоривший с Олзой, тоже улыбался.

— Мой князь… — Гарав поспешил к нему, про себя отметив, что произносить это — «мой князь» — было как-то приятно. Мельком подумалось, что в этих словах нет никакого самоуничижения, о чём любят разглагольствовать поборники всяких там свобод. Ведь мой князь — это значит не только то, что ты — его слуга. Это в какой-то степени и обратную связь означает… — Чем могу служить?

— Эйнор сказал мне, что ты… гм… — Князь не очень эстетично почесал рыжую бороду. — Что ты неким необычным образом научился петь. Может быть, ты продемонстрируешь нам своё искусство?.. Ториэ! — Поспешно подошёл немолодой просто одетый мужчина с лютней, с достоинством поклонился. — Подыграй юноше.

— С удовольствием, мой князь, — звучно и почтительно ответил тот, беря лютню. — Напой мотив, оруженосец.

Гарав растерялся. Даже испугался, пожалуй. Он беспомощно огляделся и понял, что — ужас! — на них смотрят практически все, да и тихо стало. Ну Мэглор… у-дру-жил.

Однако отступать было некуда. И, как всегда бывало в таких случаях, Гарав немного разозлился. Упрямым жестом вскинул голову…

— Я спою… спою дамам Кардолана — тем, которых я вижу здесь, и всем, кого родила эта земля…

Слушай песню мою,

Дева Первой Весны…

Для тебя я пою

Средь чертогов лесных.

Ты услышь в этой песне

Небес высоту…

Будем вместе мы в мире

Творить красоту.

Для деревьев твоих

Я создам певчих птиц,

А в лесах поселю

Ярко-рыжих лисиц.

Для цветов полевых

Сотворю мотыльков.

И красавцев лесных —

Серебристых волков.

Посмотри — ночь кругом,

В небе звёзды горят…

Лишь деревья твои

Меж собой говорят.

Взявшись за руки, мы,

Словно дети, идём…

Посреди звёзд и тьмы

Мы с тобою вдвоём…

Гарав только теперь понял, что его очень внимательно слушают. И дело не в том, что Ториэ, удивлённо бросивший на Гарава короткий взгляд, подыгрывает очень умело, нет… До этого он просто пел себе и пел… и думал, что поёт для Мэлет, которой так ни разу и не спел. А теперь понял, что слушают его все… Именно его. Не музыку, а песню…

— То, что я сотворил,

Я тебе подарю —

И однажды светил

Мы увидим зарю.

Мы с тобою пройдём

Через тысячу лет.

И мы будем вдвоём —

У любви смерти нет…[27]

В мгновенной тишине улыбающаяся и с блестящими глазами княгиня Гваэль чуть наклонилась к Гараву и поцеловала мальчика между бровей. Гарав вспыхнул, испуганно дёрнулся, проклиная свою дурацкую способность ярко алеть. А ещё поцелуй напомнил маму… и Гарав спрятал глаза:

— Благодарю… — прошептал он, отступая и не поднимая глаз.

— Бедный мальчик… — негромко сказала женщина Нараку, думая, что Гарав уже не слышит. — Не помнить своей семьи… а ведь где-то женщина ждёт, надеется… Если бы наш Олза…

Князь свёл брови:

— Дай вам волю — вы их будете облизывать от колыбели до гроба… Оруженосец, ты куда?! — загремел он, сводя брови, и Гарав застыл на месте и выпрямился. — Женщинам ты спел, а мужчинам?!

… — Вновь сотрясается земля от топота копыт,

И стонет ветер в ковылях, и сталь мечей звенит,

Высокий чистый звук рогов зовет нас за собой;

Бессчетно воинство врагов, и страшен будет бой.

Не подведет меня скакун, и верен мне мой меч,

И будет вязь священных рун в бою меня беречь.

И сердце рвется из груди в такт топота копыт,

И страх остался позади, а конь вперед летит.

Играет солнца на клинке безжалостный огонь;

Пока я жив, и меч в руке, не разожму ладонь.

Ложится под ноги трава, и ветер бьет в лицо.

Не места жалости словам в стальных сердцах бойцов.

И рухнул первый враг у ног: не я — так значит он,

От крови алым стал клинок — таков войны закон.

И снова рубящий удар, и снова звон клинка,

И снова страшный смерти дар несет моя рука.

Пускай в безжалостном бою хранит меня мой бог.

Ласкает меч ладонь мою, зовет к победе рог,

И под копытами земле опять назад лететь.

Награда сильным — побеждать, а побежденным — смерть.[28]

Ох — что тут было!!! Крики загремели отовсюду!

— За алые клинки!

— Дагор, Кардолан!

— Отлично, оруженосец!

— За нового барда!

А Нарак сдёрнул со своего пальца и надвинул на палец Гарава тяжёлый золотой перстень-печатку в виде скалящейся драконьей головы с двумя рубинами — глазами (перстень болтался, туда можно было всунуть второй палец мальчишки):

— За добрую песню об отважных мужах! Хоть пропей — твоё теперь!

От немолчного шума и тут же протянувшихся со всех сторон бокалов Гарав даже ошалел. А вскоре добавил себе обалдения ещё вином (как не выпить хоть по глотку с каждым, кто хочет чокнуться с новым певцом)… и к окончанию бала был в несколько раздрызганном состоянии, хотя и искренне-весёлом. Нет, тут на самом деле было весело! Совсем не так чопорно, как на киношных балах, чего Гарав в душе опасался. В результате до постели Гарав добрался в отличном настроении, хотя и с кружащейся головой, а за окнами уже начинало светать и просыпался город. Эйнор где-то задержался, а Фередир ушёл к себе, мурлыкая на ходу мелодию песни про алые клинки. С особой тщательностью сложив одежду, мальчишка выдохнул и упал на постель.

«Хорошо, мне тут нравится», — подумал он и глухо, приятно выключился.

* * *

Юные обитатели дружинного двора, с которыми Гарав свёл шапочное знакомство на балу, были в основном упрощёнными или усложнёнными вариантами Фередира — драчуны, любители женского пола, пересмешники, мастера попеть и попить. В общем-то, это оказалось совсем неплохо — с ними было легко. А Гарав не был ни самым младшим, ни самым неловким, ни самым тихим — короче, его приняли как своего, почти сразу, после парочки состоявшихся-таки незлых проверок «на вшивость». Если хотелось одиночества — всегда можно было уйти в свою комнату. Можно было купаться в тёплом море — одному или толпой, как настроение. Можно — погулять по городу, даже просто без дела. Или — вот что не надоедало — ездить верхом, если не на охоту, то просто так. Если хотелось чего-нибудь нешумного — были среди оруженосцев и молодых рыцарей и такие, как Хеледир сын Гонда, любитель и, что главное и интересно, настоящий исследователь местных легенд и сказок — или Коль сын Дамбена, с которым можно было говорить о южных землях — о них он знал всё. Большинство людей тут были из северян или йотеод, многие — той же крови, что пригоряне, несколько чистокровных нуменорцев (кстати, один из них был белобрыс и невероятно этим гордился — в чём там дело, Гарав разбираться не стал).[29] А харадрима Карьятту Гарав помнил ещё с бала — весёлый и очень вспыльчивый, но добрый парнишка года на три старше Гарава, он был оруженосцем как раз у Коля, и его семья жила в Зимре уже лет триста или около того.

Обязанности оказались тоже простыми. Ну, не стоит говорить о тренировках с самым разным оружием и без, да ещё в верховой езде (Гарав занимался этим особенно упорно) — кстати, в них никто не обязывал участвовать, но как-то само собой получалось, что даже самые ленивые (а Гарав ленивым не был) уделяли им не меньше шести часов в день. А так — вместе с Эйнором один-два раза в неделю отдежурить полсуток возле князя. И, в сущности, всё. (Нарак, кстати, не на троне оказался простым дядькой — опять-таки вариантом Фередира, только немолодым и значительно поумневшим.) Правда, ещё мальчишку часто приглашали петь — и, если он отказывался, не обижались, но расстраивались… а расстраивать людей Гарав не хотел и отказываться почти перестал. В результате чего перезнакомился со всеми обитателями Трёхбашенной в кратчайшие сроки.

Кормил своих людей князь щедрейшим образом. Вообще-то есть полагалось четыре раза в сутки. Утром — через пару часов после рассвета — был завтрак, в полдень — второй завтрак, ещё часа через три-четыре — обед, и уже вечером, к темноте ближе — ужин. Ну а готовить на кухнях внизу умели отлично, и в огромных количествах подавали по-разному приготовленное мясо, что вызывало у Гарава особенное одобрение. Как-то он, разохотившись, заказал себе, посильно объяснив и даже продемонстрировав, что это такое, пельмени, получил заказанное — и уже на следующий день «эльфийское блюдо» (неясно, кто вообще решил и сказал, что это блюдо эльфийское…) ел весь двор, а Нарак предложил Гараву жалованье повара — в шутку. Шутки шутками, но двое ребят, в очередной раз поевших в городе, давясь от смеха, рассказали, что в одной из таверн начали подавать блюдо под названием «Уши оруженосца», и там нет отбоя от желающих. Гарав пожалел об отсутствии тут лицензионных прав. Пельмени же в Трёхбашенной стали готовить нередко…

Вести с севера приходили странные. Ангмарцы ушли обратно в глубь своей страны, оставив на границах гарнизоны — ну разве что чуть более усиленные, чем обычно. (Гарав вспомнил мощную линию укреплений — достроили её эти гады или нет?) Кроме того, в Рудауре в нескольких местах вспыхнули восстания десятка кланов, таны которых объявили, что подчиняться они не стали бы даже Руэте, не поймай он сдуру стрелу от какого-то пригорянина, а уж с какой стати — северному соседу? В общем, кажется, война откладывалась… А с востока прибыло гондорское посольство, Гарав их видел — высокие мрачные люди, типичные нуменорцы, с гордыми лицами и осанкой приходили к Нараку…

…Уже на второй день Гарав сходил в город — чуть не заблудился, но зато наконец-то купил в обнаруженной книжной лавке (страшно смущаясь) что-то вроде здешнего букваря и стал по вечерам разбираться со сложными завитками алфавита, привлекая на помощь всех, кого мог привлечь. Книги тут, кстати, были вообще дорогие — и свитки, и обычные, на пергаменте и на бумаге — разного качества, формата и оформления…

…Скучал ли Гарав? По дому — почти нет; память о прошлом словно ледком подёрнулась, и он теперь почти всё время думал, что прошлое Пашки и правда выдумка. Да и некогда скучать, когда — каменный двор, насмешливые и подбадривающие крики вокруг, и тренировочный меч кажется настоящим, как в книге Лукьяненко. Или когда вечером сидишь на подоконнике (а высота, и дух захватывает, и страшно, и сладко — и заставляешь себя спустить ногу в пропасть и качать ею) и полупоёшь-полуорёшь что-нибудь «солёненькое» или боевое — а снизу орут, чтобы «ещё!»… Или когда скачешь по холмам, и собаки стелются впереди, лают, и все смеются и перекликаются, а потом выкатывает на небо одурелая, с синевой, лунища — и трава начинает пахнуть сумасшедше, так, что соскакиваешь с седла и катаешься по ней почти против воли, чтобы сбросить с себя какое-то пьяноватое, опасное осатанение…

А вот тоска по Мэлет накатывала временами так жестоко, что мальчишка тихо мычал и садился писать длинные письма — письма, которые никогда не отошлёт, а если бы и отослал — никто в этом мире их не прочтёт. Исписанные на русском листки он складывал в сундук и старался не перечитывать, специально заваливал сверху остальными вещами.

Как сбить эту тоску, Гарав не знал. Он надеялся только на время, которое, говорят, лечит всё… и одновременно почему-то твёрдо знал, что никакое время тут не поможет. Фередир звал его съездить к себе домой, и Гарав решил, что, если ничего не произойдёт важного и если их отпустит Эйнор, то в конце лета и правда можно будет навестить семью друга недалеко от плавней…

За новой переполненной событиями жизнью Гарав подзабыл свои планы насчёт Пашкин-холла и немало удивился, найдя завалившийся за стол листок. Но, сообразив, что это такое — было раннее утро, — предложил Фередиру, который только что проснулся, сходить в обещанную им Гильдию Строителей.

— А, конечно пошли! — обрадовался тот. — Сейчас соберусь и сходим. Деньги бери!

Пока Фередир собирался, Гарав отсчитал на столе четыре сотни кастаров. Остаток ссыпал в обычный кошель, а эти четыре сотни — в прежний мешок, и прицепил его на пояс. Пояс оттянуло вниз. Если честно, Гарав и сам не знал, что он будет делать с домом и зачем он вообще ему нужен. Но о том, что собирался сделать и о предстоящих тратах — громадных, что и говорить — не жалел.

— Эйнор! — окликнул между тем рыцаря Фередир. — Мы с Гаравом сходим вниз, в город, он собирается заказать себе дом!

— Заказать себе что?! — Рыцарь почти мгновенно появился в комнате Гарава, опередив Фередира. Придвинул пергамент, который Гарав ещё не успел свернуть, немного удивлённо его осмотрел. — Ого… Это целое поместье… — Потом перевёл взгляд на оруженосца, который мялся рядом. — Так, значит, ты решил не служить в крепости?

— Я не знаю, — честно признался Гарав. — Если я стану рыцарем — ну… ну я правда не знаю. Это если и случится, то очень нескоро. А я просто хочу поставить вот такой дом. И всё.

По правде сказать, он ожидал, что Эйнор или посмеётся, или начнёт возражать против такой траты. Но рыцарь ещё раз посмотрел чертёж и пожал плечами:

— Что ж… Может быть, когда-нибудь я буду гостить у тебя в этом холле. — После чего просто улыбнулся и вышел, бросив через плечо: — Идите, но возвращайтесь до темноты, нечего колобродить по городу. Особенно тебе, Фередир.

— Опять на меня возводят напраслину, — тихонько и печально сказал Фередир, уже когда они вышли в коридор. Гарав покосился на него:

— Так-таки?

— И ты туда же, — скорбно кивнул Фередир. — Ладно. Пошли.

Мальчишки решили не спешить. Зачем? Был чудесный солнечный день, запахи цветов буквально текли на улицу, по которой они спускались в город — узкую, вымощенную серым и алым камнем — из садиков, и мир был полон спокойствия и радости.

— Зимой тут тоже очень хорошо, — рассказывал Фередир. — Но у нас — у нас лучше. Травы — как море. И настоящее море. На мысу стоит старая башня, эльфийская — ты же любишь эльфов? — Он толкнул друга локтем. — Туда можно слазить, на самый верх, оттуда видно вокруг так, что дух захватывает… Эй, да осторожней же!!!

Это относилось к шустрому мальчишке лет десяти, который стремглав пролетел между оруженосцами. Он явно куда-то торопился по важным и срочным делам, но, услышав окрик, вернулся и, склонив голову, церемонно раскланялся, шаркнув пяткой по камням и изящно отведя руку в сторону и вниз:

— Прошу извинить, — объявил он. — Может быть, оруженосцам хочется посмотреть город? Обратите внимание, — очередной жест обрёл полную завершённость завсегдатая придворных балов, — над пышной зеленью нашей прекрасной Зимры высится Олло Нэлтиль — знаменитая Трёхбашенная…

— Я здешний, — заметил Фередир. Причина такой задержки пацана стала ясна — из какого-то дворика вылетела ватага таких же, только постарше. На бегу они издавали вопли, смысл которых сводился к тому, что некий Райни погибнет страшной смертью прямо здесь и сейчас. Но, увидев собеседников Райни, — а это был, несомненно, он — притормозили и растерянно замерли неподалёку перешёптывающейся, но всё-таки решительной кучкой. — Что спёр?

— Я? — Оскорблённо расширив глаза, мальчишка прижал поцарапанные кулаки к груди в широком распахе потрёпанной рубашки. — Никогда! Как вы могли подумать?!

— Этот скользкий угорь чистит наши краболовки! — крикнул один из преследователей. Остальные загудели и придвинулись ближе. Райни занял место между ухмыляющимся Фередиром и каменносерьёзным Гаравом. — Уже не в первый раз! Да ещё и насмехается! Оставьте его, оруженосцы!

— Мы его оставим, а вы его все вместе отметелите? — уточнил Гарав. На этот раз гул стал откровенно возмущённым, и даже сам Райни посмотрел на Гарава удивлённо.

— Мы не харадримские портовые бродяжки, чтобы бить одного кучей, — с достоинством сказал высокий черноволосый мальчик, на вид — самый старший в компании и единственный, одетый явно в своё, не в перешитое из взрослого — но такой же босой, как и все остальные. — Он сам выберет, с кем будет драться, и всё будет честно.

— Вииии… — печально пискнул неудавшийся экскурсовод, когда его левое ухо оказалось в железных пальцах Фередира. Фередир нажал — писк оборвался, а мальчишка принял классическую позу журавля на болоте — весь вытянулся и поджал левую ногу. Правда, журавли так не выпучивают глаза, даже если подавятся лягушкой.

— Значит, всё-таки спёр, — заключил Фередир, задумчиво разминая и подкручивая ухо (остальные притихли почти сочувственно, кто-то невольно взялся за свои уши…). — В некоторых местах за такие вещи отрубают руку. Как ты на это смотришь?

— У нас… не… Харад… — героически пробурчал в три приёма Райни, смаргивая крупные слёзы — невольные, конечно, попробуй не плакать, если ухо попало в живые клещи.

Фередир чуть ослабил хватку и поинтересовался:

— А что за охота до чужих краболовок?

— Интересно… — выдохнул мальчишка. — Выследить, где стоит, выждать ещё… Они сами бестолочи, поймать меня не могут!

— Ну иди, — Фередир толкнул его в сторону остальных. — За интерес надо платить. Удачи.

Компания, дружно раскланявшись — не хуже Райни, — уволокла обречённо загребающего ногами пленника. Но не успели они скрыться во дворе, как раздался дикий вой десятка глоток. Темой воя было разочарованное и яростное «держиииии!!!».

Гарав обрадованно захохотал. И прочитал, делая нарочито нелепые мелодраматически жесты:

Однажды Винни с Пятачком

Пробрались в огород.

Ну, Пятачок бочком-бочком,

А Винни как попрет!

Пришли туда пьяны немного…

Что делать — дальняя дорога,

Чтоб путь до цели скоротать,

В дороге принялись бухать —

Ну, Винни Пятачку сто грамм,

А остальное выжрал сам.

Цель их была — клубника Крола.

(С нее себе гнал кока-колу,

Но не делился ей ни с кем

И нажил тем себе проблем…)

«Пятак, скорее рви клубнику!

Не в рот себе! В мешок заныкай!

Смотри — большущая какая!

Такой в природе не бывает…»

«Да тихо, Винни! Не ори!

И сам клубнику-то не жри…»

Клубники взявши по мешку

И в пузах спрятавши лишку,

Ушли поддатые ребятки,

На память потоптавши грядки…

«…Не повезло нам что-то, Винни».

«Ты, Пятачок, умен, как Плиний!»

Клубнику спутали с томатом,

Но были в состоянье датом…[30]

Фередир, выслушав всё до конца, покивал и уточнил:

— А что такое томат?

— Большая клубника, — немедленно пояснил Гарав и расхохотался снова…

…Гильдейские здания располагались на улице, носившей загадочное название Семи Ночей. Фередир насчёт этимологии названия не мог сказать ничего, на самой улице тоже не обнаружилось хоть чего-то, отдалённо соответствующего цифре «семь» или понятию «ночь». Это была вполне респектабельная улица, ровненько обсаженная аккуратными кипарисами, выложенная камнем не только по проезжей части, но и по широким тротуарам и украшенная по обе стороны солидными вывесками Гильдий, их гербами и знамёнами. Вообще вид этих зданий наконец-то полностью соответствовал представлениям Пашки о средневековье. Правда, тут царила безукоризннная чистота, за которой активно следили несколько человек с мётлами и здоровенными бляхами служащих Городского Совета на груди. В основном их видимые заботы сводились к уборке конского навоза — до одноразовых упаковок тут ещё не додумались, да и есть на ходу не привыкли.

Нижние этажи каменных зданий были забраны цветными стёклами в свинцовых переплётах. Люди — в основном солидные мужчины в возрасте, в тёмных одеждах и беретах, с короткими мечами или длинными кинжалами на поясах — шли или целеустремлённо-деловито, или, наоборот, неспешно прогуливались, как правило, парами, ведя обстоятельные разговоры, чаще всего на высокие темы. Гарав разозлился — он не мог толком прочесть ни одной вывески и уже несколько раз ловил на себе снисходительные взгляды в момент, когда рассматривал очередную: юный оруженосец не умеет читать, потому что приехал из глуши — да-да, бывает, увы, несовершенен мир… но там же есть картинки как раз для таких! Даже попадавшиеся дети и подростки были одеты строго, обуты и явно занимались чем-то страшно важным.

Фередир поглядывал вокруг не без иронии. Для него, потомственного воина, все эти люди были чем-то вроде обычной обслуги, и их значимый вид и умные непонятные разговоры ничуть оруженосца не задевали.

— Вот она, Гильдия Строителей, — ткнул он наконец в вывеску с изображением каменного замка. Гарав, уже извёдшийся от злости, забарабанил в дверь молотком, висящим тут же на цепочке, держа правую руку на рукояти Садрона. Дверь открылась мгновенно, и молодой крепкий мужик в добротной одежде, с кинжалом и дубинкой на поясе, уточнил вполне вежливо:

— Оруженосцы имеют нужду в услугах почтенной Гильдии Строителей?

— Имеют, — свысока согласился Фередир. — У нас большой заказ на строительство дома.

Почтительность стражника мгновенно переродилась в суховатую деловитость, которая, по правде сказать, понравилась Гараву куда больше.

— Вам на второй этаж к мастеру Кадарбэлю, — сказал он, посторонившись и впуская мальчишек в прохладный полутёмный холл, из которого вправо и влево вели коридоры, а наверх — широкая пологая лестница. Всё было отделано морёным дубом, гладким, без резьбы, полированным до зеркального отражения. Солидная деловитость прямо-таки царила вокруг.

Оказывается, тут вполне додумались до табличек на дверях, потому что, едва они поднялись на второй этаж, как Фередир ткнул в дверь прямо на площадке, между двух верхних коридоров:

— Вот, написано «мастер Кадарбэль». — И постучал.

— Войдите, — спокойно отозвались из-за двери.

Гараву, если честно, сразу за дверью показалось, что он попал в школьный кабинет математики. Инструменты, приборы, листы и свитки, чертежи и модели занимали пол, столы (пять), стены и даже с потолка свисали. Пахло пергаментом, свежим деревом и чернилами. Двое молодых парней что-то писали за столом, за другим мальчишка, прикусив язык, старательно расчерчивал большой лист желтоватой бумаги. Ещё один мальчишка — Гарав невольно поморщился — стоял в углу на коленях и читал, всхлипывая, толстый том в кожаном переплёте. Штаны у мальчишки были спущены, а под коленками рассыпан сухой горох… Нет уж, в сто раз лучше и не так стыдно, если перевязью… При виде мальчишки у Гарава пропало желание вести тут какие-то дела и захотелось сразу уйти, треснув дверью, — пришлось напоминать себе, что тут это просто-напросто обычная мера воспитания, а что больно — так что ж, зато лучше запомнится какая-то ошибка или вина… Но мальчишку всё равно было жалко, и Гарав отвернулся, недоброжелательно уставившись на мастера.

Кадарбэль, кстати, оказался здоровенным мужиком средних лет, с грубоватым лицом, пересечённым шрамом через всю левую щёку. Шрам был от сабли или ятагана. Это — и руки, как у завзятого работяги, в следах старых травм — слегка примирило Гарава с мастером.

— У нас заказ, мастер Кадарбэль, — с ходу взял быка за рога Фередир и подал другу сигнал. Тот выложил вначале карту, потом — свой чертёж. На карту мастер глянул мельком, махнул одному из молодых парней и вполголоса велел ему свериться с «большими картами», а потом снять копию. А вот чертежи разложил на очищенном взмахом руки от всякого разного участке стола, прижал по краям широко расставленными ручищами. Похмыкал, потом спросил, не поднимая взгляда:

— Не будет ли с моей стороны неуважением и излишним любопытством спросить, кто исполнял эти чертежи?

— Я, — Гарав кивнул. — Гарав Ульфойл, оруженосец рыцаря Эйнора.

— Ты? — Кадарбэль посмотрел на мальчишку. — По виду ты из йотеод. Ты что, грамотен?

— Вашего письма я пока не знаю, — ответил Гарав. — Но чертить у нас умеет любой.

— Гм, гм… гм… — Кадарбэль снова опустил глаза. — Интересная резьба, похожа и непохожа на известную мне северную… — Он опять посмотрел на Гарава. — Что ты скажешь, йотеод, если я предложу тебе место своего ученика?

На Гарава посмотрели все — даже стоявший на коленях мальчишка глянул через плечо. Гарав тоже поглядел на него. Наверное, достаточно выразительно, потому что Кадарбэль обыденно спросил — только чуточку усмешки было в голосе:

— Разве твой рыцарь учит тебя только словами и уговорами?

— Нет, — признал Гарав (на спине заныл один из двух оставшихся шрамов). — Но мой путь — вот. — Он чуть вынул из ножен меч и нарочито лязгнул им об оковку устья. — Я благодарен тебе за предложение, мастер, однако давай перейдём к обсуждению условий сделки.

— Гм. — Кадарбэль недовольно сощурил светлые глаза. Пододвинул доску, на которой в узких длинных ячейках лежали цветные бусины. Быстро подвигал их пальцем и сказал: — Это станет тебе в триста восемьдесят два кастара ровно, оруженосец Гарав. От ровного места до конька на крыше со всеми хлопотами и перевозками.

— Тут четыреста кастаров. — Гарав отстегнул мешок и положил его на стол. — Можете пересчитать — монета в монету. Разница в восемнадцать кастаров пусть пойдёт в пользу Гильдии.

Кадарбэль высыпал золото на стол и начал подсчёт, быстро перекидывая монеты сразу шестью пальцами, даже интересно было смотреть. Отсчитав триста восемьдесят два кастара, он пододвинул оставшиеся — ровно восемнадцать — к краю стола:

— Взносы в кассу Гильдии делаются через заведующего кассой, — пояснил он. — Если хотите сделать такой взнос — внизу в правый коридор третья дверь направо. Займёмся оформлением договора?..

…Гарав получил на руки расписку за оплату и пергамент, в котором указывалось, что «не позднее девяноста дней с момента подписания договора в означенном месте будет стоять дом по описанию заказчика, описание рисунками на пяти листах принято и подписано», и «в случае просрочек либо обоснованных жалоб клиента Гильдия платит кастар за каждый день сверх срока либо день устранения недостатков». Именно этот пергамент он и рассматривал сейчас, шагая по улице рядом с не устающим восторгаться Фередиром:

— Как ты сказал! Но мой путь — вот! Отлично! Вот моё слово — отлично сказано!

— Надо было деньги на столе оставить… — Гарав, сворачивая пергамент, опять поморщился, вспомнив мальчишку на коленях. — Пусть бы подав… делали, что хотели.

Фередир, кажется, понял, что к чему:

— Гарав, — осторожно сказал он, — у нас очень редко попадаются негодяи, которые вымещают на слабых свою злобу или неудачи. И уж точно никогда такому не стать мастером Гильдии.

— Мысли мои читаешь, — хмыкнул Гарав. Фередир пожал плечами. — Всё равно жалко. Зачем так… доводить? До слёз? Ему же потом даже вспоминать будет позорно.

— Ну а как иначе учить? — Фередир покачал головой. — Дети, — звучало это в его устах немного смешно, — они ведь сразу забывают любые слова. Могут пообещать всё что угодно, а через час забыть все обещания. А боль — она не забывается. Никто же не учит собаку разговорами и уговорами, она их не понимает. А ребёнок — это тот же щенок. Только ответственности за него больше, а значит и учить его нужно жёстче…

Гарав угрюмо молчал. Фередир говорил всё правильно. Совершенно верно. Но мальчишке-ученику от этого было не менее больно. Гарав даже плечами передёрнул, представив эту боль.

— Я сандалии хочу купить, — вдруг сказал он. В Трёхбашенной, как Гарав успел заметить, в них ходили многие — удобные, только с ремнями возни много. — Можно тут это?

— Да, конечно! — Фередир обрадовался. — И ещё можно выпить вина или сладенького чего-нибудь съесть, раз мы сэкономили…

— Мы сэкономили?! — изумился Гарав.

Фередир не обиделся:

— Да можно и на мои! — Он звякнул кошелём. Триста кастаров Фередир с оказией отослал домой, а остальными вполне щедро пошвыривался.

Но Гарав засмеялся:

— Да ну тебя! Шучу. Я угощаю. Только пошли сначала за сандалиями.

— Да вот лавка. — Фередир круто свернул в проулок. — Хорошая, тут все Гильдии обуваются… Доброго дня, мастер Ратферт! — Он поприветствовал лёгким поклоном седого деда, который торчал в откинутом наружу окне-прилавке, благодушно озирая улицу.

— Доброго дня, оруженосец Фередир, — махнул рукой старик. Как видно, он тоже был из северян. — Что, опять выросла нога или протёрлись до дыр подошвы?

— Последнее время больше стирались подковы моего коня, — ответил Фередир. Гарав рассматривал выложенную на прилавке обувку разных фасонов. — Так что мои сапоги целы и пока что налезают на ногу… Моему другу нужны сандалии. Полегче, для дома.

— А! — старик с интересом посмотрел на Гарава и сказал: — Hela.[31]

— Я не знаю… не помню, вернее, этого языка, мастер Ратферт, — развёл руками Гарав. — Меня зовут Гарав Ульфойл и я, правда, из северян, но вот память обрезало после плена у орков.

— М… — старик свёл брови, покачал головой. — Ясное дело… Ну зайди, посмотрим, что тебе подобрать. Или, может, стачать точно по тебе?

— Я заплачу, лучше точно по мне, — сказал Гарав, входя в открытую мальчишкой — тоже учеником — дверь. Мальчишка с любопытством оглядел Гарава, задержал взгляд на рукояти меча и стремительно просочился в соседнее помещение, в котором Гарав успел заметить ещё нескольких подростков, сидящих на скамейках за каким-то делом. Оттуда остро, густо пахло кожей. — Если я покажу, какие хочу сандалии, ты сможешь сделать?..

…Фередир, всунувшись в окно-прилавок, весело улыбался, глядя, как старый мастер слушает пояснения друга.

— На пряжке, как иной раз шлем делают?

— Ну да. И шнуровка короче. Вот тут… и тут. И всё. Сможешь это сделать, почтенный мастер?

— Смогу… — Ратферт почесал нос очень несерьёзным жестом. — Вот ведь… Послушай, оруженосец, красивая получится вещь… и необычная… и кожи меньше уйдёт… Что ты скажешь, если я заплачу тебе… ну… десять кастаров. Это хорошая цена, Валар свидетели! А ты разрешишь мне делать такие сандалии и для других.

— Это не мой секрет, — улыбнулся Гарав, стаскивая сапог. Седой мастер ему понравился. — А по правде — и не секрет вовсе. Так что пользуйся им без платы.

— Настаивать не буду, — облегчённо сказал Ратферт, доставая кусок кожи и угольную палочку. — Но тебе сандалии стачаю даром. Подарок за подарок… Ставь-ка ногу сюда… Мою мастерскую ты теперь знаешь, ещё не раз прибежишь. — Он обвёл ступню заказчика палочкой. — На вас-то горит всё ясным пламенем, то в рост прёте, как хлебная нива после тёплого дождичка… вооот… Ещё для девчонки своей прибежишь сапожки заказывать, вон как тот, — он кивнул на Фередира, — так и приплясывал под окном, пока…

— Всё? — сухо спросил Гарав. — Спасибо. Когда зайти?..

… — Зря ты про девчонку сказал, мастер Ратферт. — Фередир задержался у прилавка, хотя Гарав уже уходил по улице. — Его «девчонка» — эльфийская принцесса с севера.

— Вот дурень молодоооооой… — протянул старик, роняя руки. И даже выглянул — посмотреть вслед мальчишке. — Ну слово — дурень! Небось, она его приворожила, у эльфов это раз плюнуть, глянут, улыбнутся, пальцами щёлкнут — и готово. Им только дай над людьми побаловаться.

— Не знаю, — вздохнул Фередир. — Может, и приворожила… Ну и дальше тебе доброго дня, а мы пойдём!

Выяснилось, что Гарав в целом в нормальном настроении. Когда Фередир его догнал, тот как ни в чём не бывало предложил:

— Слушай, помнишь, ты говорил про таверну, про «Пьяного тунца»? Ну когда мы ехали через Рудаур? Пошли туда?

— Пошли! — обрадовался Фередир. — Это недалеко.

Они зашагали плечо в плечо и в ногу, держа руки на рукоятях мечей и поглядывая по сторонам. Гараву вдруг стало необычайно хорошо, так хорошо, что захотелось петь, и даже разлука с Мэлет перестала казаться вечной. И хотя это острое чувство быстро отхлынуло, оно всё же оставило хорошее настроение.

Снизу как будто поднимался порт — ошеломляющий лес мачт, шум погрузки и разгрузки, гомон толпы. Навстречу прошли двое харадримцев с дальнего юга — чернокожие, в свободных алых одеждах, затканных золотом, в небольших круглых шапочках, с тяжёлыми серьгами в мочках ушей и широкими длинными ножами на поясах из крупнозернистой кожи. И — как прорвало. Харадримцы других племён — с тонкими смуглыми лицами, в чалмах, в одежде с широкими рукавами и загнутыми носами сапожек; ещё смуглей, плосконосые, в синевато-чёрной татуировке… Вастаки — невысокие, узкоглазые, с косицами на висках, неуверенно ставящие по камню кривоватые короткие ноги… Кхандцы — бронзовокожие, рослые, с окладистыми бородами в мелких кольцах завивки, с большими тёмными глазами… «Настоящие» северяне — рыжие и белокурые, рослые, могучие, кто с бородой, заплетённой в косу, кто — гладко выбритый, но с почти таким, как у Гарава, «конским хвостом», кто просто с распущенными волосами, с длинными мечами на выложенных янтарём и золотом поясах… Гондорцы — высокие, хмурые черноволосые люди в мрачноватой одежде, с жёсткими лицами, на которых серые глаза казались кусочками чуть подсвеченного солнцем льда… Эльфы — золотоволосые синдар из Линдона, серебристо-пепельные лихолесские нандор, весёлые, быстрые… Невысокие темноволосые дунландцы в волчьих куртках, с короткими мечами, висящими в плоских кольцах, с пристальными тяжёлыми взглядами…

У Гарава привычно пошла кругом голова. Порт в Зимре играл одновременно роль рынка. Рыбой торговали прямо с причаливших к каменным стенкам лодок. Чуть дальше продавали коней. Тут — драгоценности, а там — пшеницу прошлого урожая, и рядом — собак, а подальше — горячие блюда с лотков. И ещё, ещё, ещё — разноголосица, разноцветье, запахи, краски…

— А там что? — указал Гарав на невидимые за толпой ряды, которые Фередир стал явно огибать. Раньше он сюда не заглядывал. — Эй, ты что, не слышишь?

— Слышу, — буркнул Фередир. — Там рынок рабов.

— Рынок кого?!

Сказать, что Гарав возмутился, услышав, что в Зимре есть рынок рабов — значит не сказать ничего. Он ужаснулся. И сбил шаг.

— Не может быть, — сказал он неверяще. — Какой рынок рабов?

Эйнор, морщась, ответил:

— Да… торгуют там харадримы и вастаки — своими же. Даже кхандцы туда брезгуют ходить.

— Да как же… — Гарав продолжал оглядываться через плечо. — Как же Нарак это терпит?! Это же…

— Князю видней, — ответил Фередир сумрачно. — А торгаши платят большие налоги на это дело.

— Да всё равно так нельзя! — Гарав ощутил, как по коже бегут мурашки. Спросил хрипло: — А… наши? Ну, в смысле…

— Да ты что?! — возмутился Фередир. Но потом помолчал и вздохнул: — Ну… изредка слухи ходят, что иногда бывает такое. Я когда тут только поселился, оруженосцы постарше пугали — мол, иногда харадримцы крадут детей с белой кожей и продают. Но я специально вокруг рынка тогда шатался, много раз, и внутрь заходил, думал, пусть меня украсть попробуют — ну и ничего. И я не слышал, чтобы кто-то всерьёз говорил, чтобы так было. Нарак не стал бы терпеть даже одного случая, это я тебе верно говорю, Волчонок!!!

Гарав немного успокоился и перестал вывихивать себе шею. Но потом сказал:

— И всё равно. Даже самыми дикими и глупыми нельзя торговать.

— Да я и не спорю, — вздохнул Фередир. — Я и ходить-то туда бросил потому, что смотреть на это тяжело. Там дети бывают, с матерями — а их прямо у них из рук… Всё-таки наши предки молодцы — у них никогда такого не было. А представляешь, я года два назад разговорился с одним харадцем, ну, моих лет тогдашних, посольство приезжало к князю, я даже не запомнил, откуда. Я думал, этот мальчишка — сын посла. Всё время рядом с ним, золота навешано столько, что второй твой дом построить можно, одежда драгоценная, держится важно… Так ты что думаешь, оказалось, мальчишка этот послу — раб! Личный слуга. Мы в море купались, я и увидал ошейник… красивый такой. Как понял, так на месте сел. А потом сразу говорю: мол, давай я тебя спрячу, твои поищут и уедут… А этот дурак испугался, как будто я ему в огонь прыгать предложил! И начал: хозяин очень добрый, хозяин меня любит, у хозяина всего не перечесть, постель мягкая, еда досыта, подарков много, хозяин за него ответ держит, хозяин никогда не бьёт, я за хозяина в пропасть брошусь, не хочу от хозяина никуда! Вот так.

Гарав брезгливо передёрнул плечами. Фередир махнул рукой:

— Я от него как от чумного шарахнулся… По-моему, он так и не понял, из-за чего. А сам он Эйнора, кажется, считал моим хозяином… Я пробовал объяснить, что Эйнор — мой рыцарь, а этот чёрный и этого не понял… Знаешь, я вот думаю, что быть рабом и быть воином одинаково опасно. Но жизнь воина зависит лишь от него самого, а жизнь раба — от прихотей хозяина, — вдруг сделал философский вывод Фередир.

— Федь, — неожиданно задумчиво спросил Гарав, — а ведь если Эйнор тебе прикажет, ты тоже в пропасть бросишься?

— Брошусь, — негромко ответил Фередир. — Если он прикажет — значит, так зачем-то надо… А ты?

Гарав опустил глаза и стиснул зубы, не стал отвечать. Врать он не хотел, а честный ответ… Но Фередир всё понял и пожал другу локоть:

— Понимаешь… я только в одном случае мог бы Эйнора оставить или его приказ не выполнить. Если бы увидел, что он, например… — Фередир глотнул и сделал над собой усилие, — …предал. Вообще стал плохим человеком. Тогда бы я сразу ушёл. Но только затем, чтобы убить себя. Если бы я так обманулся — зачем бы мне было тогда жить дальше?

— Прощайте, мой сеньор… — сказал Гарав. —

Ведь тот, кого я вижу, — НЕ ВЫ.

А если так — мне, в общем, всё равно…

Пусть смерть не есть позор —

Но ею я обижен…

Поверьте, мой сеньор, вы УМЕРЛИ давно!

— Сеньор — это… — Фередир посмотрел вопросительно.

— Рыцарь, — не стал вдаваться в долгие объяснения Гарав. И добавил: — Эйнор не предаст. И знаешь, Федь… — он решился, и слова были искренни, — …я бы тоже исполнил любой его приказ. Может быть, не из-за такой верности, как у тебя. Но из благодарности — точно. Вот в этом наше отличие от твоего харадримца — мы сами выбираем и жизнь, и друзей, и верность, и врагов, и дороги… и смерть, наверное, тоже, пока не знаю. А уж выбрав раз — надо держаться выбранного всегда.

— Жаль, что я не могу говорить так, как ты, — вздохнул Фередир. — Потому что ты прав. Я так чувствую — а вот сказать не мог… Нам сюда, смотри!

Таверна и правда оказалась той самой, мимо которой Гарав проезжал в первый свой день в Зимре. Большой квадратный зал в центре занимал здоровенный бассейн, в котором булькались живые тунцы. Столы располагались вдоль трёх стен, у четвёртой — стойка хозяина, дверь на кухню и непременный оркестр, наигрывавший сейчас что-то протяжное и спокойное. Гарав по пути с интересом озирался (а Фередир целеустремлённо тянул его к свободному месту), потому что стены оказались убраны холстами с изображением тунца и моряков во всех видах — в основном в момент единоборств с экземплярами этой рыбы, по длине не уступавшими рыбачьим лодкам. «Картины из производственной жизни» были написаны очень живо, романтично и со знанием дела.

К новым клиентам тут же подскочил проворный молодой парень, обряженный «под рыбака». Гарав всем своим видом дал понять, что полагается на друга и, пока Фередир делал заказ, продолжал осматриваться. Больше картин его поразила люстра, свисавшая с потолка, — она была сделана, при точном рассмотрении, из коричневого панцыря черепахи… но панцырь был размером с комнату!!! Висело это чудо природы на толстенных стальных цепях с блоками — чтобы поднимать-опускать. Хотя… природы ли?

— Э, — Гарав толкнул локтем Фередира, — эта штука сборная, наверное? Из кусков?

— Тишшш… — Фередир огляделся. — Ты что, сам хочешь стать сборным из кусков?! Тут тебе и меч не поможет, если кто из завсегдатаев услышит, что ты обозвал панцырь фаститокалона[32] «штукой»!

— Так он что, настоящий? — продолжал добиваться Гарав, косясь вверх.

— Совершенно, — подтвердил Фередир. — В южных морях водится такая черепаха — фаститокалон. Этого каким-то чудом прикончил… а может, дохлым нашёл, — Фередир хихикнул, — тот, кто таверну построил больше века назад. Вон он.

Гарав проследил направление пальца друга. На очередной картине геройский моряк с развевающейся бородой и свирепо-вдохновенным лицом с борта утлого судёнышка «мочил» гарпуном огромную, но жалкую и испуганную черепаху.

— Надо было назвать заведение «Фаститокалон», — заявил Гарав.

Фередир вздохнул:

— Ну да. Только это слово половина Юга выговорить не может, а дунландцы вообще считают эльфийским проклятьем. И как в такой таверне… эй-я, несут!

Тот же самый слуга ловко разместил на столе перед друзьями вышитое тонкое полотенце в изогнутой медной подставке; две чаши (посеребрённых, между прочим!); кувшин с вином — уже из чистого серебра; пару двузубых вилок — с костяными резными рукояточками; блюдо с нарезанным белым хлебом — тоже посеребрённое; и — в финале, с явной гордостью — два грубых глиняных сосуда (что-то среднее между «горшком» и «горшочком»), с которых неуловимым жестом снял крышки.

Вверх рванул вкусно пахнущий пар…

…Тунца тут делать умели. Гарав ел его впервые в жизни и решил не признаваться, что это, пожалуй, вкуснее речной рыбы. В винном соусе с зеленью, золотистыми картофельными ломтиками и оливками плотно лежали куски нежнейшей рыбы, вкус которой был восхитителен. Какое-то время мальчишки просто ели, сдержанно посапывая и похлюпывая от удовольствия. Наконец Гарав решил сделать перерыв и, отвалившись от горшка, лениво налил себе розоватого вина и спросил — этот вопрос, кстати, занимал его давно:

— Слушай, Федь… А у вас, видимо, вообще нет бедных людей? Ну таких, чтобы нищенствовали или голодали?

Фередир тоже наполнил свою чашу, пожал плечами:

— Ну как нет… Такого, как в Хараде, где нищие девять из десяти — даже налог на нищих есть, представляешь?! — у нас нет, конечно. В деревнях тоже не голодают, там всегда есть запасы, общие… А вообще бедные есть и у нас. За всеми ведь не уследишь. Городской Совет деньги тратит и на лечение, и на еду, и на жильё — в смысле, тем, кому почему-то не повезло. Но в основном, знаешь, — вдруг сердито сказал Фередир, — те, кто у нас в бедности живёт, они просто или лентяи тёмные, или жулики беспросветные. У нас в соседней деревне был такой. Всё к нам на хутор ходил побираться, рассказывал, что бывший воин… Насобирает по округе всякой всячины, еду продаст, а деньги прогуливает. Отец не верил, когда его об этом предупреждали, говорил, что про такое врать — это вообще вместо совести надо бельмо мёртвое иметь. А потом как-то зашёл в трактир по делу — и видит этого «несчастного», как он доброхотное прогуливает на пиве. Тот аж с лица спал, под стол раком пополз. Отец стол ногой перевернул и говорит: «Был бы ты воин, как говорил, я бы тебя вызвал. А таких, как ты, тараканов, вот так давят!» — и пинками его из трактира… Больше он в наших местах не появлялся вообще… В общем, я так думаю, — подытожил Фередир, — если кто вот так постоянно на бедность жалуется — он или завидует всем, или вовсе чужим карманом прожить хочет. Мужчина работу себе всегда найдёт! Даже безрукий или безногий — найдёт!

— А женщина? — спросил Гарав, следя за оркестром.

Фередир удивился:

— А что женщина? Она при мужчине. Он её защитник и кормилец, она — мать его детей и хозяйка дома. Знаешь, как северяне говорят? «Мужчина не должен спрашивать, как дом поставить, женщина не должна спрашивать, как на стол ставить».

— Просто всё у вас, — пробормотал Гарав, отпивая вина.

Фередир ухмыльнулся:

— У вас иначе?

— Чёрт его знает, — отозвался Гарав по-русски, перекинул ноги через скамью, встал и направился к музыкантам. Через плечо сообщил: — Разобраться бы ещё — где оно, это «у нас»! Ну-ка, дай лютню.

Это он потребовал уже у одного из музыкантов. Тот, неуверенно покосившись на хозяина за стойкой (хозяин наклонил голову), передал инструмент мальчишке. Оруженосец не очень умело пощипал струны, подошёл к краю «сцены» и объявил:

— Всем бардам, менестрелям и просто завсегдатаям этого прекрасного заведения — от оруженосца Гарава. Помидоров я не боюсь, потому что у вас их всё равно нет. — И, ошарашив притихший зал этим странным заявлением, перешёл в песенную атаку:

Выпьем за честь, за свободу, за братство,

Выпьем за то, чтоб добраться домой.

Деньги — вода, а здоровье — богатство,

Вышел из боя — гордись, что живой.

Все, что имеешь, — расходуй на пиво,

Все, что осталось, с утра подсчитай.

Пить с менестрелем, конечно, красиво…

Видишь бутылку — тогда наливай!

Зал уже притопывал и прихлопывал — песня понравилась, голос певца — тоже, а не слишком умелое владение лютней за всем этим не замечалось, слыхали тут и похуже, и ничего, стоит мир…

Это не сказки — проверьте же сами,

Ставьте на стол и еду, и питье.

Ведь менестрель не один, а с друзьями,

Кончится все, он же дальше пойдет.

Но ты не волнуйся — он скоро вернется,

Может, еще принесет что-нибудь.

Если же кто-нибудь сильно напьется,

Лучше его положи отдохнуть.

Но не надейся: когда ты проснешься,

Все, что случилось, расскажут тебе,

Друг-менестрель никогда не напьется

И никого не оставит в беде.

Страшное дело — похмелье, но это

Трудность известная, так что не ной.

Пить с менестрелем — нелегкое дело…

Так что гордись, что остался живой.[33]

Гарав с поклоном передал лютню музыканту и, отвечая на поздравительные реплики то кивком, то взмахом руки, то улыбкой, вернулся на место. Садясь, прошептал Фередиру:

Без понтов, в одно мгновенье,

Аки дуб, что старый гопник

Подпилил бензопилою,

Рухнул ниндзя на суглинок

И глаза закрыл навеки…

— Ты вроде немного выпил, — осторожно заметил тот. Гарав обеими руками придвинул к себе ёмкость с недоеденным тунцом и ухмыльнулся:

— Да вот — захотелось повалять дурака… Как думаешь, мастер уже сделал сандалии?

* * *

— Тише.

— Да он спит уже.

— Всё равно… ой!!!

— Ва… блин!

Со скрещенными на груди руками Эйнор стоял на пороге своего кабинета, откинув занавесь. Видно было, что спать он пока не собирался — на столе лежали свитки и книги.

— Прекрасная ночь, — сдержанно сказал он оруженосцам, которые замерли посреди комнаты. Оба были босиком, сапоги висели через плечо, а у Гарава в правой руке почему-то были ещё и какие-то сандалии. Испуганные и в то же время шаловатые глаза мальчишек вдруг насмешили и как-то растрогали Эйнора, и он переместил руки на бока. От обоих немного пахло вином, сильней — морем, еле заметно — солнцем и тёплым ветром, от Фередира ещё и — немного — розовыми женскими духами.

— Прекрасная, — вякнул он.

Гарав добавил:

— Мы гуляли. — И в некое странное оправдание показал эти самые сандалии.

Эйнор заложил руки за спину, сделал шаг и обошёл вокруг настороженно вертящих головами вслед оруженосцев, как кот вокруг мышки. Потом вдруг выкинул руки вперёд, сгрёб обоих завопивших мальчишек за шеи и повалил на пол, рявкнув:

— Нагулялись?! А?!

Но в его рявканьи были только смех и лёгкая зависть. Поэтому вопль сделался весёлым, и мальчишки насели на рыцаря с боков, как два крупных щенка на полувзрослого сурового пса, решившего наконец-то с ними поиграть…

…В окно поддувало тёплым ветерком. Гарав устроился удобней, раскидав руки и ноги, чтобы подостыть, глядя в окно на огромную яркую луну. Показал ей язык и сказал тихо:

— Не было ничего. Приснился тебе этот Пашка, Гарав.

И, закрыв глаза, в ту же секунду уснул.

Глава 10, в которой Гарав не знает, куда деваться от внимания

Эйнор ускакал куда-то по делам. Фередир отправился с каким-то его поручением за город. Гарав сидел «дома» один и старательно разбирал рунический текст. Руны он уже выучил и теперь усиленно тренировался читать. Тренировке сильно способствовали тарелка с медовым печеньем и кувшин с холодным вишнёвым морсом, добытые на кухне ценой минутной наглой лести и трёх минут пения душещипательной (и дурацкой, если уж признаться честно) баллады про юную кухарку и отважного рыцаря.

Текст потихоньку подчинялся и, кроме того, оказался интересным — перевод рассказа какого-то эльфийского полководца (и барда, кстати) по имени Сарниэ Элент о путешествии по землям давно не существующего Белерианда.[34] Поэтому Гарав спохватился, только когда вошедший и несколько раз окликнувший его мальчишка-паж оказался рядом и протянул руку к его плечу:

— Оруженосец Гарав…

— А? Чего тебе? — Гарав сел лицом к пажу. Тот оказался похож на пятиклашку Серёжку из школы, в которой учился Пашка (ага, ну да, Пашка, конечно… не надоело свои сны овеществлять, глупец?). Раньше Гарав этого мальчишку не видел, кажется. А тот, увидев, что привлёк внимание, приосанился, сделался очень важным и ответственным и объявил, протягивая Гараву небольшой свёрточек из синей с серебром ткани, перетянутый омерзительно-розовой кружавчатой ленточкой-бантиком:

— Если ты оруженосец Гарав, то именно тебе я это должен передать.

— Спасибо… — Гарав потянулся, принял свёрточек и вытянул ногу, преграждая путь вознамерившемуся смыться пажу. — Пст-й. А вдруг тут затаился южнохарадский паук «красноглазка»? Знаешь такого? — Паж кивнул и сам с некоторой опаской покосился на свёрточек. — Вдруг там ждут своего часа ужасные бычьи цепни? Таких знаешь? — продолжал нагнетать Гарав. Паж помотал головой. — Я же должен проверить.

С этими словами он развязал ленточку, развернул (на самом деле осторожно) ткань — и…

Внутри лежал изящной работы тоненький серебряный обруч-трубочка с гравировкой из чернёных листьев и стеблей — незамкнутый, его можно было подогнать под любой размер. А толщина трубочки не оставляла сомнений, для чего эта вещь.

Во всей Олло Нэлтиль один только человек носил волосы стянутыми в «хвост».

— Так, — Гарав переместил — подгрёб ногой — пажа поближе. Тот вяло посопротивлялся, но оруженосцу активно перечить не решился. — И от кого это?

Паж надел лицо готового умереть под пыткой, но не выдать тайн юного героя. Гараву стало смешно, но и любопытство не оставляло, конечно…

— Послушай, но я же должен знать, кто мне дарит подарки, — вкрадчиво сказал он.

Паж вздохнул:

— Мне приказано не говорить этого ни при каких обстоятельствах.

— Тогда я просто узнаю, кому ты служишь, и… — начал Гарав.

Паж дёрнул плечом:

— Князю. И просто выполняю просьбу дамы. Она не моя госпожа.

— Уже лучше, — одобрил Гарав. — Какой?

Паж наглухо замолк, вернув обратно непреклонное лицо. Гарав задумчиво сказал:

— Тогда я буду тебя пытать. Вдруг эта штука заколдована? Что с тобой сделать — поливать кипятком в ванной или подпалить пальцы лампой?..

Хотя в следующие полчаса Гарав и правда чуть ли не пытал пацана, от кого подарок, тот молчал как рыба, только временами тяжело сопел и усиленно тёр сапогом пол. В конце концов Гарав его отпустил, и тот, гордо отказавшись от предложенного зарни, удалился. А Гарав погрузился в раздумья.

А кандидатур в дарительницы было аж три — девицы из окружения княгини. Все — из очень хороших семей, примерно ровесницы оруженосцу. Белокурая, большеглазая, очень нежного вида Фэлинзиль — дочь знатных беженцев из Умбара — была умна, напориста и хищна, как взрослая пантера. Неясно было даже, действительно ли она испытывает к Гараву какие-то чувства или тут что-то очень практичное? Спокойная темноволосая Амаурэя, воспитанница княгини Гваэль, Гарава, похоже, на самом деле любила, кроме того — она была отличной певицей и обожала петь вместе с мальчишкой. Рыжая, вспыльчивая Хэафлэд была самой младшей и романтичной — для неё Гарав «просто юный герой», как из легенд, и любовь её была такой же романтичной: белый конь, высокий замок, её на сильных руках вносят по лестнице… дальше она вряд ли представляла. Или это вообще какая-то новая воздыхательница? Гарав иногда думал, что мог бы при дворе получить неплохую партию. А что? Он уже знаменитый певец. В личном фаворе у князя. Оруженосец одного из лучших рыцарей Кардолана. Не трус. И вообще… Но это были «левые» мысли, насмешка над самим собой, потому что при слове «девушка» умом Гарав видел Мэлет. И только… Временами, конечно, Гараву хотелось женщины — но именно как мужчина хочет женщину, и он, не зная, что тут предпринять, перебивал желание тренировками или ещё чем-нибудь… Брать пример с Фередира ему было как-то неудобно, да и он был почти уверен: ничего не получится…

Чёрт, а может, правда выбрать одну из этих трёх? Гарав задумчиво изобразил на чистом листе женскую фигуру. Не Фэлинзиль, очень уж она напоминает мелкую донью Окану из «Трудно быть богом». Амаурэю или Хэафлэд… Лучше Хэафлэд — она «младшей» крови, не нуменорка, родня, как у Фередира, — средней руки землевладельцы-воины где-то на артедайнской границе… и её можно «вылепить» под себя, потихоньку, без грубости… Можно даже соответствовать образу с конём и замком, делов-то, даже приятно. Ведь жена-то нужна, нужна… Он изобразил знак вопроса, потом — вторую женскую фигурку…

…Эйнор вошёл в комнаты достаточно тихо, наматывая на руку плащ и обливаясь потом — скорей бы в ванну. Заглянул к оруженосцам. Фередир ещё не вернулся, а Гарав сидел за столом, обвив ножки стула ногами, подпёр щёку рукой и что-то то ли писал, то ли рисовал. Бесшумно подойдя, Эйнор увидел на бумаге непонятный значок и много фигурок обнажённых женщин. На краю стола лежала серебряная трубочка, предназначение которой рыцарь понял сразу.

— Извини, — сказал он, усаживаясь боком на стол, — можно я кое-что тебе скажу?

— А? — Гарав поднял грустные глаза. — Ты приехал? Прости, что не встретил… Говори, конечно. Видишь, я тут… — он недоумённо посмотрел на лист и неуверенно закончил, — …книгу читаю.

— Вижу, — без насмешки подтвердил Эйнор. — Волчонок, дурачок мой… ты понимаешь, что Мэлет не будет твоей никогда?

— Не такой я дурачок, — спокойно ответил Гарав, ставя одну ногу на край стула и откидываясь назад. — Не будет. Хотя её ребёнка я заберу, даже если мне придётся осаждать Имладрис.

Эйнор чуть сузил глаза. Помолчал. Гарав не отводил жёсткого, упрямого взгляда.

— Хорошо, — рыцарь кивнул. — Ты не можешь так, как Фередир, да я бы и удивился, если бы ты так мог. Тазар не в счёт, это был твой первый раз, как у многих это бывает.

— Так, — кивнул Гарав.

— Хотя, если хочешь, можешь попробовать. За пределами города или в городе…

— Нет, так я не хочу, — покачал головой Гарав.

— Ну вот… — Эйнор покатал по столу трубочку, Гарав следил за его пальцами. — Фэлинзиль, Амаурэя, Хэафлэд, — сказал Эйнор, ставя трубочку «на попа», и Гарав удивлённо поднял на него глаза. — А ты что думал? — усмехнулся рыцарь. — Со мной говорили… Отец Фэлинзиль умолял не губить… тебя. Его дочка, несмотря на все достоинства отца, — просто б…ь, пусть и целая пока. — Гарав даже рот открыл, так неожиданны были грубые слова рыцаря. — Ты с нею будешь не жить, а мучиться — у тебя слишком чистая душа. Да не красней ты, это правда. Кончится тем, что у вас будут несчастные дети, разрывающиеся между вами, а потом или она тебя отравит какой-нибудь южной гадостью, для которой у нас и названия-то нет, или ты застанешь её с очередным Фередиром — только не таким честным и открытым — и рубанёшь обоих в постели. Запачканные простыни, запачканное имя, княжеский суд… Зачем это тебе?

— Я весь внимание, — совершенно серьёзно сказал Гарав. — А дальше?

— Дальше Амаурэя, — продолжал раскладывать всё по полочкам рыцарь. — О ней со мной говорила княгиня. Она любит Амаурэю, как дочь. И вообще-то против вашего союза ничего не имеет.

— Правда?! — ошалел Гарав.

— А что тебя так удивляет? — хмыкнул Эйнор. — В тебе масса достоинств, Волчонок. Я не удивлюсь — я тебе этого не говорил и больше никогда не повторю, — если через три десятка лет ты станешь сенешалем[35] нового Арнора… — Гарав издал неопределённый звук. — Но тут есть препятствие. Серьёзное. Амаурэя — из дунаданов. Как я. Если бы ты любил её, как она тебя — а она тебя любит, — ваш союз был бы возможен как очень и очень счастливый. Но ты её не любишь. Она быстро поймёт это и зачахнет рядом с тобой, даже если ты будешь стараться не показать своей нелюбви и окружишь её вниманием и заботой. За её безвременную смерть ты начнёшь казнить себя и в один далеко не прекрасный день в пьяном виде случайно упадёшь на меч, чем, конечно, раз и навсегда избавишься от всех проблем.

Гарав покачал головой, с интересом глядя на рыцаря.

— Теперь Хэафлэд, — продолжал тот. — Это был бы идеальный вариант. Вы с нею одной крови. Она будет отличной хозяйкой холла, и она так же романтична, как ты. А ты достаточно опытен и сдержан, чтобы не развеять её романтики и не напугать её в первый раз в постели — это случается нередко, кстати. Опять краснеешь, да что ж такое?!

— Не все же такие непробиваемые, как ты, — проворчал Гарав и сцепил пальцы на колене. — Так, и дальше?

— Дальше тебе стоит подождать, — улыбнулся Эйнор. — Не скажу, что не бывает женатых оруженосцев, но всё-таки подожди. Когда — и если — ты станешь рыцарем — я в том смысле, если доживёшь, а не если сможешь, тут сомнений нет! — то будешь сам выбрать. Учтя мои советы или нет — дело твоё. Хотя — последнее. Хэафлэд, как и многие северяне, опасается эльфов. И едва ли будет рада в своём доме приёмышу-эльфиниту, даже если половина крови в нём — от горячо любимого мужа.

Гарав вскочил и сжал кулаки. Эйнор с интересом склонил голову к плечу. Мальчишка отскочил к постели и вырвал из ножен меч. Когда он — стремительней ветра — повернулся к рыцарю, тот уже стоял на ногах, держа в руке Бар.

— Защищайся, Эйнор! — всего лишь наполовину в шутку крикнул оруженосец.

Последовал молниеносный обмен ударами — оба стояли на месте, только отклонялись корпусом. Потом Садрон вырвался из руки Гарава и упал на постель. Через миг туда же полетел Гарав — рычащий от бессильной злости и очень сложно перепутанный со стулом — руки-ножки-ноги-спинка. Задёргался, не в силах освободиться.

— Какой злой волчонок. — Эйнор насмешливо и обидно шлёпнул оруженосца по лохматой макушке ножнами меча. Гарав даже завыл. — Злой, неуёмный и неумелый… хотя, впрочем, за последнее я готов просить прощенья, ты научился уже ещё кое-чему, второй выпад был очень хорош. Ну ты тут отдыхай, а я пойду мыться с дороги.

Гарав задёргался совсем уж неистово. Эйнор остановился в дверном проёме и предложил:

— Попроси, чтобы я тебя распутал — и всё. «Эйнор, пожалуйста, освободи меня». Ну?

— Лучше так и сдохну, — зло отозвался Гарав.

Эйнор засмеялся и опустил занавесь. Но через миг вернулся — уже с серьёзным лицом — и выдернул стул, как чеку из канатной связки. Гарав сел прямо, потирая левое запястье.

— И очень гордый волчонок, — добавил рыцарь. — Вычисти мою одежду и сложи её на место, оруженосец Гарав Ульфойл. А обруч — носи. Не важно, кто его подарил. Разберёшься потом.

* * *

Наверное, это и правда было не важно. Во всяком случае вещь была красивой и удобной, и первое, что услышал Гарав от первой же встреченной в коридоре девицы, было: «Он ещё больше стал похож на эльфа!» — и вздох.

«Не пошла бы ты мелкой рысью к Ангмару на кухню, блинчики на орочьем жире печь», — мрачно подумал Гарав. И буквально нос к носу столкнулся с Фэлинзиль, спускавшейся сверху по лестнице. Ей оставалась всего пара ступенек, но девица ухитрилась присесть в поклоне и пропеть, пряча глаза:

— Оруженосец храброго Эйнора…

— Я рад тебя видеть, Фэлинзиль, — сказал Гарав, неволей подавая руку даме — помочь ей спуститься с этих клятых двух ступенек. Естественно, что руку его Фэлинзиль не выпустила — зажала, как в пыточных перчатках, положила сверху другую ладонь и как ни в чём не бывало пошла рядом. Сама скромность шествовала возле Гарава, и все это видели, а как же — она идёт, он её под ручку держит. Нет, зажим для волос — не её. Слишком мелко…

— Куда идёт оруженосец?

— На конюшню, — пояснил Гарав, хотя собирался пойти помахать мечом с ребятами на оружейной площадке. Но с таким хвостом сбоку идти туда было смешно.

— Я обожаю коней, — категорично объявила Фэлинзиль. — Кстати, мне тоже нужно проверить, как моя Туилинн. Как ты думаешь, Гарав, если по весне подпустить её к твоему Хсану, получатся хорошие жеребята?

Вообще в этом разговоре не было ничего странного или необычного — о лошадях, собаках и ловчих птицах тут разговаривали со знанием дела и женщины. Но учитывая обстоятельства…

— Не думаю, — отозвался Гарав. — Хсану не очень нравится светлая масть.

Не одна ты можешь играть в слова, детка.

— Ну, мнение жеребца тут не слишком важно, — пожала плечами Фэлинзиль и подняла ресницы с невинных серо-голубых глаз. Вообще она была хороша, конечно. Тонкая нежная кожа с лёгким румянцем, розово-алые губы, почти никакой косметики, золотистые волосы убраны в серебряную сеточку пышным лёгким холмом, платье резко подчёркивает крупную, но не «чересчурошную» грудь… Пахло от Фэлинзиль розами, самый модный запах в Олло Нэлтиль. И ещё чем-то, от чего немного кружилась голова и сводило мышцы, а мысли сбивались в угловатый неудобный комок. За поворотом на лестницу, ведущую к галерее, в свою очередь спускавшейся на конюшенный двор, Гарав дёрнул её за руку, развернул к стене спиной, обнял и крепко поцеловал, потом — ещё и еще, по-настоящему, запуская ставший невероятно чувствительным язык между готовно раскрывшихся губ, с диким злым наслаждением чувствуя, как рвутся какие-то невидимые нити, удерживавшие… что?

Если бы в тот момент Фэлинзиль хотя бы изобразила даже не сопротивление — смущение хотя бы — всё могло бы пойти иначе. Совсем иначе. Но она, левой рукой обхватив мальчишку за шею, правой сильно провела по животу и ниже, задержала ладонь и зашептала:

— Подожди, не здесь… возьмёшь меня на конюшне… найдём там местечко — и…

На конюшне.

Гарав резко отстранился — от запаха, от сделавшихся недоумёнными глаз, от рук, похожих на вражеский захват в бою.

— Я забыл, — сказал он спокойно и похвалил себя за это спокойствие. — Мне назначена встреча на оружейном дворе. Не думаю, что это место для девушки — и позволь проводить тебя в ваши покои.

Глядя в налившиеся недевичьим бешенством глаза Фэлинзиль, он не удивился, если бы сейчас она бросилась в драку или выхватила бы из рукава тонкий кинжал и попыталась его заколоть. Но вместо этого девушка лишь приняла предоженный локоть…

… — Что-то ты нынче совсем никак. — Карьятта разочарованно опустил меч.

Гарав молча отошёл к фонтану, сел, стал умываться. Остальные пары продолжали схватку, двор был полон лязгом стали и выкриками. Харадрим подошёл следом, сел напротив и вдруг принюхался:

— Эй, чем это от тебя так?

— Чем от меня может так после схватки? — сердито буркнул Гарав. — Тем же, чем и от тебя, только от тебя сильней.

Харадрим не обиделся. Оглядевшись — никто не видит? — он неожиданно перехватил рукав верхней туники вытаращившего глаза Гарава и глубоко принюхался.

— Ты что, с башни упал?! — Гарав вырвал рукав. — На мальчишек потянуло?! Так я видел твой чёрный зад знаешь где?!

— Манкоро. — Карьятта не обиделся и тут. — От тебя пахнет манкоро… — Он свёл брови.

Гарав насторожился:

— Чем-чем?

— Манкоро. — Карьятта покачал головой. — На юге, дальше тех мест, откуда переселилась моя семья, растёт на некоторых деревьях в трещинах коры такой цветок. Из него делают масло, масло добавляют в женские притирания. Если женщина хочеть обольстить мужчину, она их использует. Устоять перед запахом трудно, даже если знаешь об этой вещи заранее.

— Б…дь, — процедил Гарав. И сунул голову под струю фонтана так, словно собирался утопиться.

Глава 11, в которой Гарав покупает рабов и откровенничает со шлюхой

Взгляд настиг Гарава, когда он шёл мимо рынка рабов.

Гарав там почти не ходил, хотя короткая дорога к дворцу из порта лежала именно мимо рынка. А сейчас — пошёл. Спеша и не глядя в ту сторону, где шумел торг…

…Вообще он спустился в город, чтобы купить изюму и апельсинов. Хотелось сладкого. В городе несколько лавок вовсю торговали этим добром. Было жарко, ветер не дул, хотя обычно в Зимре было ещё и ветрено. Гарав нацепил тунику на голое тело, а вместо узких штанов натянул просторные, из серого некрашеного льна. Он бы с удовольствием вместо сапог обулся в сандалии, но всё-таки не решился — как-никак, а он оруженосец ближнего княжьего рыцаря. Надо соответствовать…

…Взгляд остановил его — зацепил, как рыболовный крючок. Натянулась леска — отчаянье, мольба…

«Не надо, не оглядывайся», — подумал Гарав. И оглянулся, конечно.

Шагах в десяти от него, не больше, стояли двое мальчишек. Чуть постарше его, в драных и грязных кожаных штанах… поддоспешных. Босые ноги у обоих были разбиты в кровь, раны забила смешанная с этой кровью пыль, на щиколотках и запястьях тяжело висели цепи, кольца которых растёрли тело до кровавых ран. Оба мальчишки были белые, а точнее — пёстрые от синяков и рубцов от плети. Длинные рыжие волосы свалялись и потускнели, губы вспухли и стали чёрными — то ли сами кусали, то ли били их по губам.

Мальчишки глядели себе под ноги и стояли, как изваяния. Гарав даже посмотрел вокруг — кто глядел-то? Но тут тот, который стоял слева, поднял голову — и Гарав встретил именно тот взгляд.

Отчаянье. Мольба. Чёрные губы шевельнулись, и Гарав узнал, угадал слово на талиска: «Tokmitt!»

Купи!

Кругом шумел базар. Тут нет этого слова, но это — базар, пёстрый и вонючий. Ненавистный Гараву своим цветом, запахами, неостановимым бессмысленным движением, похожим на шевеление червей в навозе.

Мальчишки скорей всего были оруженосцами у ангмарцев — может, у старших братьев и отцов, может — у морэдайн… Они родились в лесах на севере… не были ли они в том зале, где Гарав не хотел и не умел жить и слышал песню о Детях Волка? Как они попали сюда из честного плена?

Всё это было уже не важно.

Теперь они стояли посреди этой червячной возни и были её частью.

«Нечестно», — подумал Гарав отчётливо.

Подошедший харадрим полез пальцами в рот тому, который так и не поднял глаз. Рыжий всхлипнул, дёрнулся, но покорно открыл рот и приподнял голову. По его грязным щекам скатывались и падали в пыль и на ноги слезы. Первый потупился. Когда покупатель перешёл к нему, мальчишка вскинулся, сжал зубы… но хозяин щёлкнул плетью — просто по воздуху, упруго и звучно — и мальчишка вздрогнул, переступил на месте, открыл рот. Его сосед продолжал плакать, уронив голову.

«Да, били, пока не выбили, — бессвязно и зло подумал Гарав. — Что ж. Из меня бы тоже, наверное, выбили. Даже ещё быстрей, наверное, эти, как видно, сдались не сразу… Если бить долго, можно выбить гордость, честь, веру почти из любого, чем тут гордиться? Мне повезло. Им — не повезло. Их продадут и увезут на одном из чёрных с красными парусами кораблей на юг. А там постепенно забудутся, погаснут и последние вспышки памяти о каком-то ином прошлом… Может быть, только во сне иногда увидится — как волшебная сказка — густой прохладный лес и высокие деревья, в кронах которых вечно живёт ветер…»

И вот тут Гарав услышал свой голос — как будто кто-то решительно шёл по щебню, прилязгивая мечом в ножнах:

— Эй, вы, ублюдки черномордые! На меня смотреть! За обоих — сколько?..

…Мальчишки ели быстро и жадно, давясь и не глядя на Гарава. Он сидел напротив и ломал печенье с изюмом, кидал кусочки — то в рот, то на стол — пил вино частыми мелкими глотками и был зол. Так зол, что руки тряслись и внутри всё вибрировало.

Да, Гарав был зол. Зол до темноты в глазах. Он надеялся, что мальчишек ему не отдадут — и можно будет зарубить (НА ХЕР, НА ХЕР ЗАРУБИТЬ!!!) парочку увешанных золотом торгашей. Глядя в их бараньи глаза, где в последний миг тупость сменится ужасом. Пластануть от плоской хари до вислой толстой жопы — с треском и брызгами. Испытав наслаждение, после которого и неизбежный княжий гнев не страшен. Он даже уже видел, как отваливается сочным кровавым ломтём половина жирной тушки…

…Не вышло. Конечно не вышло. Покупатель сам собой испарился. Торгаш посерел и стал кланяться, улыбаться и делать скидки.

А пацаны заревели. Заплакали навзрыд, сразу оба, дёргаясь, как от ударов током. И ревели всё время, пока с них снимали цепи. Облегчённо. Гарав оглядывался — не смеётся ли кто. Хрена. Никто не смеялся, никто даже не смотрел в их сторону; вся эта пёстрая вонючая кодла как будто ослепла. Ну понятно… Никому не хочется внезапно раздвоиться.

Садрон просился из ножен и буквально шевелился у бедра, умоляя хозяина (как это там было: «Hyarrrrrrrra… hy-y-yara-a-a…», да?). Но всё, что Гарав смог себе позволить — швырнуть отсчитанные деньги в пыль. Так, чтобы разлетелись пошире, раскатились, попрятались. Торговец вежливо улыбнулся, подобрал расшитый подол, встал на колени и стал их собирать…

…Гарав достал купчую. Мальчишки перестали есть, вздёрнули головы, придвинулись друг к другу на скамье.

Гарав начал рвать её. Тихо и свирепо порыкивая, начал с треском драть на мелкие клочки неподатливый пергамент — прямо перед ошалелыми светлыми глазами, перед двумя парами глаз — в них было непонимание… сначала. А потом…

…Конечно, они были рады, что их купил не один из этих мерзких и жутких чужаков, а свой — ровесник-северянин с бешеными серыми глазами и русым «хвостом» до лопаток. Они были твёрдо уверены, что северянин купил их, чтоб заколоть на могиле друга или родича, напоить ушедшего горячей вражеской кровью напоследок. И это было хорошо, это было просто здорово… Сил сопротивляться после долгой «дрессировки» в бараке — плетью, жаждой и кандалами — у них уже не осталось, а тут хотя бы смерть с честью, почётная и — сразу, от меча, как положено было умирать в том мире, который у них отняли и заставляли забыть со всей жестокостью трусов, получивших власть над храбрыми. Пока их вели по улице вражеского города, они шёпотом уговорились, что тот, кого спаситель поколет первым, подождет друга на Той Стороне. Недолго ведь…

Но северянин накормил их. Разорвал крепкий пергамент. Разбросал, расшвырял с непонятной яростной руганью по столу серебро и медь. Не меньше чем на пять марок серебром расшвырял. И ушёл…

…Мальчишки сидели за столом. И до них медленно доходило, что они свободны.

— Как его хоть звать-то? — прошептал тот, который помладше. — За кого нашим матерям просить Валаров?

— Не знаю, — покачал головой его друг. — Но я другое знаю… когда мы вернёмся — я не пойду больше драться за Ангмар. Я не боюсь. Но я просто не хочу.

* * *

Женщина, которую он нашёл, была красивой, лет на десять постарше. Нашёл около порта, где таких было, оказывается, немало. Гарав, честно сказать, задавался вопросом, зачем она вообще занялась своим ремеслом — ну не было вроде как в Зимре ничего такого, что могло бы толкнуть женщину на это дело. Но задавался только поначалу. Наверное, это вещь вечная, как людской род…

Комната над какой-то корчмой, куда они пришли, была небольшой, но аккуратной, по дороге и в самой корчме никто не удивлялся (Гарав этого ужасно стеснялся) тому, что видел, а женщина оказалась ласковой и необидно деловитой. Это было не как с Тазар — в самый первый раз — и не как с Мэлет — когда Гарав падал в нежный тёплый свет. Но ему сейчас и не хотелось ни любви, ни чего-то романтического — просто было желание испытать чисто физически то, что испытывал тогда. Физически, и всё. Выплеснуть неистраченное желание убивать, злость, ненависть через другой… гм… кран. Желание подступило так, что уже не перебить — и он решился.

Что ж, он не разочаровался. То ли женщина постаралась, то ли злость помогла — он не знал. Гарав просто лежал рядом с женщиной и переводил дух, грудь ходила ходуном, ломило от яростных и хаотичных «отжиманий» мышцы рук… и тут она с еле заметной улыбкой спросила:

— Мне рассказать о том, как ты был неподражаемо хорош?

Мальчишка повернул голову и убрал с лица волосы. Ответил тоже улыбкой — искренней:

— Да нет, не надо.

— Ну, вообще-то ты и правда был неплох, — честно сказала женщина. — Только очень спешишь и ещё мало умеешь. Но это придёт.

— Ты… в общем, ты… — он привстал на локтях. — Ты не это… не получила… да?

Женщина пожала плечами:

— Да что ты, юноша, для меня это просто работа. О таких вещах мы не думаем… по крайней мере не с клиентами. Но приятно, когда клиент… в общем, когда он такой, как ты. Добрый и молодой. А пришёл ты ко мне злой. Из-за убийств?

— Из-за каких? — Гарав снова опустил голову. Подушка пахла чистотой.

— Воины часто так делают. Идут к женщине, чтобы забыть о том, что убивали. Я думаю, убивать ты умеешь уже лучше, чем любить.

— Да, — буркнул Гарав. — Но я не из-за убийств был злой. Так…

— Ну не хочешь — не рассказывай, — согласилась женщина. — Будешь ещё? Ты заплатил за четыре часа, а прошла всего четверть срока. Или мне вернуть деньги за оставшееся время, и ты пойдёшь?

— У тебя нет детей? — Гарав не ответил на её вопросы, лёг на спину, закинул руки за голову.

— Есть дочь, она живёт… — Женщина вздохнула и не сказала — где. — Она не будет заниматься тем, чем я. Её уже учит шить хорошая мастерица, может быть, дочка откроет свою мастерскую… Это от сабли? — Пальцы её коснулись плеча Гарава.

Мальчишка кивнул:

— Откуда ты знаешь?

— Я же говорю — со мной бывает много воинов, я научилась различать. — Женщина не приставала, не пыталась возбудить Гарава — она просто трогала шрам. — Больно было, мальчик? — тихо спросила она.

Гарав поморщился:

— Нет, я не почувствовал… Потом было больно, когда шили… Я хочу ещё… тебя. — Он потянулся ближе, сомкнул — но несильно — пальцы на левой груди женщины. — Можно?

— Ты заплатил, — обыденно и необидно ответила она. — Ты сам или я?

— Я сам. Если хочешь, я постараюсь сделать тебе хорошо. Хочешь?

— Ну попробуй, — улыбнулась она…

…После второго раза Гарав уснул, а когда проснулся — женщина всё ещё была в постели. Она смотрела в потолок и не сразу поняла, что и Гарав на неё смотрит, а когда поняла — неожиданно смутилась. Потянула на себя край покрывала и немного покраснела — может быть, потому, что мальчик очень старался и на самом деле сумел-таки её по-настоящему возбудить, впервые за, пожалуй, много-много месяцев, и она неожиданно начала воспринимать его не только как простого клиента…

— Ты красивая женщина, — сказал Гарав, словно продолжая разговор, законченный только что. — Зачем? — Он не договорил, и так было ясно.

— Так вышло, — отозвалась она, давая понять тоном, что ей неприятен разговор.

— Так вышло… — выдохнул Гарав, снова переворачиваясь на спину. — Да, так вышло… Всё вышло, как вышло… Я пойду. Если там остались какие-то деньги — пусть они будут твои. И ещё… если тебе понадобится какая-то помощь для дочери — найди в Трёхбашенной оруженосца Гарава Ульфойла или его рыцаря Эйнора сына Иолфа. Это будет не за тело. Это просто так вышло.

Глава 12, в которой справедливость вызывает тошноту, а музыка и правда оказывается вечной

— Волчонок, вставай!

С этим криком Эйнор ворвался в комнату Гарава, и тот ошарашено подскочил на постели, уставился на рыцаря.

Было ещё почти совсем темно. Но откуда-то слышались шум, крики, лязг металла. А сам Эйнор был в одних штанах, но с мечом и кинжалом. За его спиной через комнату промчался Фередир, крикнул кому-то: «Бежим!»

— Что? — Гарав тоже вскочил, стал натягивать штаны, схватил меч.

— Скорее! — Эйнор дёрнул его за плечо. — На князя напали!..

…Позже Гарав не мог восстановить всех подробностей той схватки. Дрались в коридорах — то тёмных, то освещённых мечущимся факельным пламенем, и длинные клинки высекали острые веера искр, а сражающиеся то и дело спотыкались о тела, раненых, пороги, мебель… «Как страшно люди бьются с людьми», — почему-то то и дело мелькала в голове фраза из толкиеновской книги — и правда страшно, страшнее любых орков…

…Заговорщиков оказалось неожиданно много — в заговор был вовлечён один из капитанов охраны, дежуривший в ту ночь, он подпоил чем-то сонным смену и впустил из города заранее собравшихся у моста людей. Гарав более или менее стал понимать, что к чему, когда стоял в тронном зале, битком набитом тяжело дышащими людьми — полуголыми, но с оружием — и кто-то бинтовал ему льняной полоской глубокую и длинную рубленую рану на правой руке. Гарав поднял глаза — его бинтовал Олза, сын князя. Поймав взгляд Гарава, Олза подмигнул:

— Спасибо.

— За что? — Гарав покривился — рану пекло и дёргало.

Олза рассмеялся и не стал ничего говорить.

В центре зала стояли на коленях — прижатые несколькими руками каждый — трое мужчин, юноша и двое мальчишек возраста Гарава. Все они были ранены, и не по разу, но смотрели на стоящего возле трона Нарака с лютой, неугасимой злобой и без капли страха. В одном из мужчин Гарав узнал Рауда сына Тира, княжеского майордома! А один из мальчишек был его сын, Лоссен.

Прямо возле трона лежал один из пажей Нарака, мальчик лет десяти-двенадцати, Гарав узнал его сейчас — это был тот, принёсший подарок, а теперь… мальчишка был разрублен надвое, от плеча до бедра. Глаза были изумлённо и без боли распахнуты, светлые волосы затекли кровью и склеились. Нарак поднял голову — до этого он смотрел на убитого пажа — и сразу стало тихо. Бешеным голосом он спросил:

— За что зарубили ребёнка?! За верность?! Отвечайте, скоты!

В толпе прошёл шепоток — многие уже знали, что Нарак и Олза остались живы только потому, что паж, задремавший в зале у камина, среди собак, проснулся от их рычания, увидел входящих людей, успел натравить свору и поднял крик — и был тут же зарублен Раудом.

Сейчас Рауд выкрикнул с такой ненавистью, что от его голоса становилось холодно:

— Ты предатель, Нарак сын шлюхи! Ты продал Кардолан Артедайнскому Выродку и нимри! Будь ты проклят!

Установившаяся было тишина взорвалась, над головами схваченных засверкали мечи, но Нарак вскинул руки:

— Стоять! Стоять… — повторил он и показал рукой на заговорщиков: — Пытать, пока не расскажут всё — кто, зачем, для чего. Сначала этих, — рука князя как бы зачеркнула мальчишек, — на глазах у этих! — Он, словно ударяя копьём, поочерёдно показал на старших. — Убрать и начинать немедленно!

Заговорщиков уволокли. Олза хлопнул Гарава по плечу, подвёл к дверям в коридор и показал мечом на лежащего там светловолосого человека с раскроенными лицом и грудью — он был мёртв и неловко скособочился в луже остывшей крови:

— Вот твой удар. Он меня почти достал — и тут ты…

— Не помню, — сказал Гарав…

…Заговорщиков казнили через два дня, утром. Было солнечно и ветрено; ветер — тёплый, сильный — дул с моря. Гарав стоял в переднем ряду слева от Эйнора и смотрел на обтянутый красным эшафот, где замер один из младших палачей, опираясь на длинный двуручный меч с тупым концом, но до сияния заточенной рубящей кромкой.

Всех шестерых привезли в специальной повозке. Гарав уже знал, что никто из них ничего не сказал — ни когда пытали младших на глазах у старших, ни наоборот. Когда палач применил к Рауду огонь, Лоссен, до этого не издавший ни единого стона — пока мучили его самого, — открыл было рот, но отец сказал ему: «Молчи». И Лоссен молчал, не закрывая глаз.

Шли все шестеро сами — ноги им сохранили и вообще привели в порядок, если так можно выразиться. Но они прошли близко от Гарава, и следы пыток, а главное — неистребимый запах боли — были ему отчётливо видны и ощутимы.

Один за другим — в полной тишине, только упруго хлопали флаги — приговорённые поднялись на помост. Мальчишки помогали идти друг другу, один из мужчин опирался на плечо юноши. Выстроившись в ряд, шестеро слушали приговор, который читали громко, отчётливо.

Гарав обвёл взглядом толпу на площади. На большинстве лиц была открытая ненависть к заговорщикам, на некоторых — обычная человеческая жалость… а на некоторых Гарав видел ясно читаемое сочувствие. На немногих — но видел.

Смотреть на казнь ему не хотелось, тяжело было на это смотреть. Но он смотрел, потому что пажа зарубили. И ещё много народу погибло в ту ночь.

Первым казнили Лоссена. Мальчик сам встал на колени, улыбнулся отцу, аккуратно убрал с шеи и подвязал разбитыми руками волосы и обратился к отцу:

— Отец, прощай, — а потом попросил палача — ясно, громко и вежливо: — Пожалуйста, не запачкай волос.

Палач кивнул и ударил. Голова отскочила сразу, очень легко (толпа выдохнула), и Гарав с отвращением и жалостью увидел, как бьётся тело — раз, другой дёрнулось, — и ощутил запах… Это умирающее тело вытолкнуло наружу содержимое кишечника и мочевого пузыря.

Помощник палача поставил голову на специальное возвышение. Волосы не были запачканы…

Второй мальчишка сам не пошёл — забился, отчаянно замотал головой, и его потащили, кто-то почти сочувственно сказал: «Да не рвись же ты, удар будет неточный, а так всё быстро кончится…» Гарав закрыл глаза. Нет, он не мог на это смотреть. И открыл их, лишь когда казнили Рауда. Этого жалко не было. Что бы он там ни думал и во что бы ни верил — за ним стоял Ангмар, и это он обрёк на гибель всех погибших и казнённых людей. Он.

Впрочем, Рауд вёл себя очень достойно. И попросил только одного — позволить поцеловать голову сына.

Ему разрешили.

Потом случилось то, что должно было случиться.

Отрубленную голову изменника палач поставил рядом с головой сына.

Как рубят головы вовлечённым в заговор женщинам — в том числе жене Рауда, — Гарав смотреть не остался. Что приговор был заменён на пожизненную ссылку, он узнал позже…

…В свою комнату оруженосец вернулся в подавленном настроении. Гарав понимал, что для людей, пошедших с оружием против власти, тут, в этом мире, нет оправдания «ребёнок». Но Пашка, его воспоминания, его воспитание — всё бунтовало против этого. Кроме того, он с ужасом вспоминал то, как казнённые пачкали штаны — это превращало смерть в нечто настолько постыдное, что мальчишку начало мутить, когда он вспомнил о том, как его самого чуть не казнил Эйнор. Зрелище, как он валится вот так же и… в общем…

…в общем, его стошнило в раковину. Плохо обладать развитым воображением. А самое главное — нелепо было спрашивать и спорить о праведности и неправедности суда и казни. По здешним меркам всё было справедливо. И было правым дело Нарака. Что хочешь — то и думай. Как хочешь — так и живи с этим.

«Нет, — подумал вдруг Гарав, умываясь и фыркая. — Не хочу я жить при дворе. Точно не хочу. Ну его к чёртовой матери. Хоть бы война скорей какая или Эйнора куда услали… а выслужу рыцарское звание — сразу уеду».

Он обернулся — как по заказу, вошёл Эйнор. Буркнул:

— Сапоги мои почисть, Фередира я в город отослал.

— Сейчас, — кивнул Гарав. И спросил тоскливо: — Эйнор, нам никуда ехать не надо… в ближайшее время?

— Надо, — ответил рыцарь, не спрашивая, в чём дело и чего это оруженосца так потянуло из Зимры.

— Эйнор! — послышался голос в смежных покоях. — Эйнор, Гарав тут? — И в комнату бесцеремонно ввалился Олза. — А, ты тут! — Он неожиданно смутился. (Гарав удивился.) — В общем-то я пришёл благодарить… я знаю, что за это глупо предлагать деньги, но — что ещё-то? — Он достал кошелёк красной кожи с чёрным тиснением и подбрасывал его в руке. — Вот… ну и ещё — я всё равно твой должник и в любой момент помогу, чем скажешь и чем смогу… — Олза сердито вздёрнул голову: — В общем — бери и не вздумай отказаться, я обижусь!

— Я не откажусь, — засмеялся Гарав и, беря кошелёк, пожал предплечье княжича. Тот ответил таким же пожатием и облегчённо вздохнул:

— Ну вот… Эйнор, ты едешь в город?..

«…Так и не спросил, куда надо, но хорошо, что уезжаем», — подумал Гарав, валяясь на постели и на животе считая монеты. У Олзы — это знало всё княжество — деньги не держались. И сейчас Гарав вовсе не считал, что стоило платить за спасение княжича в бою — разве это не обязанность? А в туго набитом кошельке (кстати, он сам по себе был недешёвый, из тонкой кожи, расшитый золотой нитью и украшенный мелкими жемчужинками) оказалось вперемешку двадцать два кастара и пятьдесят семь зарни. Мда, в давнем разговоре Эйнор был прав. При дворе служить доходно. Но…

— Лютню купить, что ли? И играть как следует научиться? — вслух спросил Гарав. — Куплю.

— Покажу, где можно купить, — собщил Фередир, входя. Лоб оруженосца был разбит, и он на ходу промокал его платком.

Гарав поднял брови:

— М?

— Я не виноват, что некоторые мужь… люди не понимают разницы между дружбой и прелюбодеянием. — Фередир шлёпнулся на кровать и стал стягивать сапоги. — Пришлось прыгать с балкона.

— Прибьют тебя, — лениво сказал Гарав. — И князь скажет, что правильно прибили. Есть же порт. Зачем тебе замужние?

— Я ценитель не шлюх, а женской красоты, а она не терпит собственников. — Фередир покосился на монеты: — Ого.

— Бери, — предложил Гарав широким жестом.

Фередир засмеялся:

— Ну, если правда… Пошли погуляем?

— С такой печатью на лбу только под кроватью прятаться… Кто хоть пострадавший-то?

— Я, — нагло ответил Фередир. — Женщина осталась довольна, а этот старый пень — всего лишь торговец рыбой. Да ещё и дунландец! — Фередир скривился.

— Спекулянт, значит, — по-русски сказал Гарав. — Сейчас ещё подведи под свое кобеляченье политическую платформу.

— А? — не понял Фередир.

— Да так, — пожал плечами Гарав и сел (монеты посыпались на постель и пол, зазвенели), обнял колени. — Вот, послушай…

Он не стал петь — он просто прочитал:

Мне приснилась старая сказка…

Знаю, в жизни так не бывает.

В жизни надо ходить с опаской,

Жизнь оплошностей не прощает!

Лишь во сне улетишь далёко —

До реальности через дрёму…

О себе говорить жестоко,

Только… всё было по-другому.

Моё зрение почему-то

Свет сиянием не калечил…

Нужно было спешить к кому-то?

Тьма не делала трудной встречу.

Знаки доброго приключенья

Возвращение обещали…

Даже рок не имел значенья —

И друзья на подмогу мчались…

Только в жизни-то — всё иначе.

В жизни пламя не греет — губит.

Снег под солнцем весной заплачет —

И тепло так и не полюбит…

Ледяные от снега реки…

Беспощадные ветры буден…

И удача ушла — навеки.

И подмоги не жди — не будет.

Не бывает чудес на свете…

Но так хочется в миг бессилья

На мгновенье поверить в ветер,

Что удачу несёт на крыльях!

В то, что будут пути другие,

В крепость рук и в солёность пота…

В то, что самые дорогие

Вскачь летят из-за поворота…[36]

— Ты что, Волчонок? — тихо спросил Фередир, кладя руку на колено друга. — Ведь это всё неправда, только последний куплет правильный. Разве можно так жить? Это плохие стихи, друг.

— Да? — Гарав посмотрел на Фередира. — Ты счастливый парень… Знаешь, это всё может стать правдой. И эта правда раздавит Трёхбашенную, Федь… Сюда будут водить туристов на экскурсии. Жирных туристов с цифровиками. В тронный зал и в оружейную. Жирных и богатых… а экскурсоводом будет пра-пра-пра… далёкий потомок нашего князя… А орки влезут в сшитые на заказ модные костюмы, сделают дорогие причёски и станут требовать признать себя репрессированным народом и заплатить компенсацию за страдания от рук злодеев людей и эльфов со времён Белерианда…

— Кого, куда? О чём ты, Волчонок? — не понял Фередир и огляделся.

Гарав дотянулся до Садрона и вынул его из ножен.

— Экспонат, — сказал он непонятно, но почему-то Фередиру стало не по себе от этого слова. — Поедем и правда гулять. Только давай не в город. Давай поедем в луга?

— Давай! — обрадовался Фередир, видя, что друг вроде бы закончил говорить нелепости. — Пошли, кони ждут!..

…Они ездили долго — то галопом, то шагом. Потом налетел короткий бурный дождик, вымочил всё вокруг и унёсся на восток, поливать и дальше подножие Мглистых гор. Мальчишки от него не прятались, а наоборот — с воплями долго скакали наперегонки следом и «почти догнали», как гордо сказал Фередир.

— Почти, — согласился Гарав, на ходу гладя и целуя морду Хсана. Они уже спешились и шли по мокрой траве (а, всё равно уже мокрые насквозь) к речушке с пологими песчаными берегами. — Мы же не виноваты, что наши кони не умеют летать, а?

Фередир раскинул руки, выпустив повод. Потом взлетел с лёгким толчком на седло и точно так же выпрямился на нём.

— Я умею, — гордо сказал он. — Смотри, Волчонок, какая радуга впереди!

* * *

На обратном пути Гарав решился. Они вели коней опять в поводу по городской улице, жевали купленный и разломленный пополам огромный пирог с рыбным паштетом, никуда не спешили, и тут взгляд Гарава упал на вывеску лавки (он не без удовольствия понял, что разбирает написанное), где торговали музыкальными инструментами.

— Хочу лютню, — категорично заявил он, в знак того, что отсюда без музыки не уйдёт, перекидывая через коновязь (бывшую тут частью почти всех «торговых центров») узду Хсана.

Фередир смерил оценивающим взглядом заведение и кивнул:

— Пошли, тут хорошие вещи. Ториэ говорил про эту лавку.

Мнение княжеского барда для Гарава значило много. Они уже не раз беседовали, случайно встречаясь в крепости, на темы стихосложения и пения, и Ториэ Гарава тоже весьма высоко ценил, даже звал в ученики «без отрыва от производства». Как раз сейчас Гарав подумал, что, раз уж так, то учиться игре можно как раз у него…

…Что Гараву нравилось в здешней торговле — очень редко встречались люди, которые торговали без души, ради прибыли. С чем это было связано — воздух хороший, или просто большинство торговали тем же, что сами делали, — неизвестно, но только почти в каждой лавке, что в крупной, что в средней, что в мелкой, хозяин был не только «местом, куда складывают деньги», но и большим знатоком своего товара. Нередко даже романтиком его.

Хозяин «Звонких струн» — так называлась лавка, куда вошли оруженосцы, — исключением не являлся. Гарав понял это сразу, как только увидел сидящего на бочке с аккуратно прибитой спинкой — за вполне обычным, правда, столом — немолодого мужчину в коричнево-чёрной одежде. На столе рядом с чернильницей лежал украшенный пером берет, в обрамлении длинных седых волос ярко сияла в свете, падавшем в большое окно, лысина. Ещё у мужчины были клювовидный нос, седая бородка и короткие усики. Тоже седые. Мужчина яростно строчил по бумаге обкусанным пером.

Это было первое, что Гарав увидел. Потом он обратил внимание на увешанные различными инструментами стены, торгующегося у откинутого окна-прилавка с покупателем мальчишку и троих молодых парней, которые под руководством немолодой, но ещё очень красивой женщины за столом у дальней стены занимались изготовлением чего-то музыкального. Гарав смог определить только процесс обрезания натянутой на барабан мокрой кожи.

Лютни на стене тоже висели, кстати.

Несмотря на свою очевидную творческую занятость, хозяин лавки отреагировал на появление покупателей мгновенно и, поднявшись, махнул перед собой беретом. Мальчишки — без украшений, с одними кинжалами на поясах, в простых рубахах навыпуск, полотняных коротких штанах и сандалиях на босу ногу — богатыми покупателями не выглядели, но мастер определил их статус мгновенно:

— Чем могу служить, оруженосцы? — неожиданно весело спросил он высоким голосом, совсем не старческим. — За умеренную плату составляем стихотворные послания девицам, за неумеренную — поём их под указанными окнами, за совсем нескромную — закрываем разевающего рот под наше пение оруженосца от помоев, которыми начинают поливать из этих окон после третьей песни. Мастер Фолоуди к вашим услугам. — И махнул перед собой ловко подхваченным со стола беретом, после чего водрузил его на лысину.

— Я слагаю стихи и пою их сам, мастер Фолоуди, — улыбнулся Гарав и повёл рукой в сторону: — Оруженосец славного рыцаря Эйнора сына Иолфа Гарав Ульфойл — к вашим услугам.

— Оруженосец славного рыцаря Эйнора сына Иолфа Фередир сын Фаэла — к вашим услугам, — повторил Фередир, но Фолоуди всмотрелся в Гарава:

— А! Ульфойл! — Он неожиданно очень мелодично прищёлкнул пальцами. — Старина Ториэ три дня назад говорил о тебе. А ну-ка… — Он сделал вперёд шаг и, взяв Гарава за руку, осмотрел его ладонь.

Гарав улыбнулся, Фередир просто рассмеялся.

— Ничччего такого уж необычного не вижу, кроме того, что ты ни на чём не играешь постоянно, зато усердно губишь руку мечом и копьём, — вынес вердикт Фолоуди, отпуская ладонь Гарава.

«Если он попросит меня спеть — я буду кусаться», — весело подумал тот. Но Фолоуди — кажется, не без сожаления — эту просьбу опустил и продолжал:

— Так значит, тебе, скорей всего, нужен какой-то музыкальный инструмент. И, если я правильно понимаю, это должно быть что-то, не занимающее рот. Заткнутый рот в твоём возрасте равен смертному приговору.

— Очень точно определено, мастер Фолоуди, — кивнул Гарав. И подумал, что сам Фолоуди с закрытым ртом помер бы мгновенно.

А мастер показал на одну из стен:

— Арфы. Цитры. Лютни. Скрипки и цимбалы не предлагаю, если я хоть что-то понимаю в воинах. Большинство берут арфы. И поют отвратительно.

А вот это уже был прямой намёк. «Ладно, — подумал Гарав. — Чёрт с тобой, Золотая Рыбка». Он потупил глазки, сложил за спиной ручки, потёр пол ножкой и максимально нежно пропел:

Облегчился воевода,

Вышел бодро из кустов:

«Хороша, сейчас погода!

Наломать схожу-ка дров».

Взял топор, хлебнул водицы,

Дальше в списке: «Материться».

Проще — это вспомнить мать…

«Эй, славяне, воевать!..»[37]

Хотя и в стихотворном переводе, смысл отрывка остался для Фолоуди, конечно, тёмен. Но смысл его и не интересовал. Подняв седые брови, мастер покачал головой:

— Однако… очень неплохо. Даже очень, очень неплохо. Прошу меня простить за поспешные выводы… и принять один совет. Согласен?

— С удовольствием выслушаю и приму решение, — дипломатично ответил Гарав.

— У тебя ломается голос. Будет хороший мужской тенор. Но пока не напрягай его особо. Иначе надсадишь горло на всю жизнь.

— Хорошо, — уже серьёзно кивнул оруженосец. И указал подбородком на одну из лютней на стене: — Можно посмотреть эту вещь?

Глаза Фолоуди приняли странное выражение. Что интересно — одновременно на Гарава посмотрели все, кто был в мастерской. Когда он пел — не соизволили, так и занимались своими важными делами. А тут…

Мастер между тем молча подошёл к стене и аккуратно, бережно снял лютню. Похожая на грушу в разрезе, не очень большая, с резко выгнутым наверху грифом из металлических пластин, она была сделана из можжевельника, полированного, светло-коричневого — запах его Гарав почуял сразу. Серебряная дека выкована в форме бегущей морской волны, шестнадцать металлических светлых струн, удобные фигурные колки — стальные. Из всех прочих украшений была только серебряная же резная круглая пластинка, прикрывавшая отверстие резонатора. Резьба оказалась тонкой — две змеи сражались за, вроде бы, цветок. Когда мастер подошёл ближе, Гарав различил на ободе корпуса резьбу повторяющихся снова эльфийских рун Тенгвара.

— А-ма-ри-э… — прочёл он по складам. Вскинул глаза на мастера: — Дорого ли стоит эта вещь?

— Это лютня эльфийской работы. — Фолоуди по-прежнему говорил странно и смотрел странно. И что самое интересное — все так и смотрели на Гарава молча. Даже Фередир.

— Она очень дорогая? — продолжал немного сердито допытываться Гарав, уже решивший — упрямо! — купить именно эту вещь во что бы то ни стало. Денег с собой почти не было, но ничего не стоит Фередира оставить тут, а самому доскакать до крепости и обратно — и заплатить какую угодно цену. Ну… почти какую угодно.

Фолоуди странно улыбнулся:

— Очень. Она стоит всех денег, что у тебя есть с собой.

Гарав свёл брови, окинул мастера с ног до головы хмурым и внимательным взглядом. Хмыкнул. И, глядя прямо в глаза Фолоуди, вытащил из кожаной сумочки на поясе рядом с ножом зарни и два фартинга. Подбросил их на ладони.

— Вот.

— Этого достаточно, — совершенно спокойно ответил Фолоуди и аккуратно взял с жёсткой мальчишеской ладони все три монеты. — А хороший чехол для лютни можно заказать напротив и чуть наискось, там видно вывеску «Работы с кожей».

— Мастер Фолоуди, в чём подвох? — прямо спросил Гарав.

Улыбнувшись, Фолоуди молча взмахнул беретом и чуть согнулся в изящном поклоне.

* * *

Первое, что услышал Эйнор, войдя в свои комнаты, было музыкальное, хотя и не в лад, позванивание струн — по слуху рыцарь тут же определил отличную лютню. Улыбаясь, он прислушался. Похоже, Гарав всё-таки купил себе инструмент. Ну и отлично. Когда Волчонок смотрел на казнь, у него временами было такое лицо, как будто рубят голову ему самому. Эйнор слишком хорошо знал, что без жестокости невозможно бороться с жестокостью. Знал и другое — немало молодых и отважных, прямых и очень честных людей не в силах вынести несоответствие мечты о войнах за Правду и Свет — яростных, кровавых, но честных — с реальностью, в которой слугам Тьмы рубили головы, травили ядом и стреляли в спину, в тоске и смятении уходили в поисках Правды — во Тьму. А когда они спохватывались и начинали понимать, в чём истинная суть вечного сражения — было уже поздно… Гараву он такой судьбы не желал ни в коем случае. И был рад музыке… хотя, похоже, это скорей настройка инструмента, и неумелая. А лютня, судя по звуку, дорогущая. Такие стоят не меньше пяти кастаров. Ну Волчонок…

Эйнор вошёл в комнату младшего оруженосца, сделав сердитое лицо.

Гарав со скрещенными ногами сидел на постели в одних коротких штанах, с распущенными волосами и с явным наслаждением щипал так и сяк струны лютни, подстраивая их на слух и привыкая к большому количеству.

— Эйнор, что такое Амариэ? — спросил он между делом, услышав шаги рыцаря. — Намариэ — это я знаю, это «прощай» на квэнья. А Амариэ?

И вскинул глаза, потому что рыцарь присел — даже скорей плюхнулся — рядом и сказал, заворожённо глядя на лютню:

— Нет, этого быть не может.

— Чего быть не может? — удивился Гарав и снова тронул струну. Эйнор мягко забрал у него лютню — словно взял в руки маленького ребёнка, только что не покачал. Кашлянул, тоже потрогал струны. Закрыл глаза и запел, подыгрывая себе — переливчато, как будто волны набегали на берег, догоняя друг друга, — снова и снова:

Нежное имя, звучащее словом прощания,

Я повторяю в далекой, холодной земле,

Пусть для тебя станет только разлукой — изгнание,

Пусть не узнаешь вовек ты о мраке и зле.

Светлая дева, сиянье далекого Амана —

Словно созвездие, ты от меня далека.

Сумрачный берег, туманным окутанный саваном,

Кажется мне все враждебней, как длятся века.

Голос твой, нежный и чистый, как воспоминание,

В призрачных сумерках слышится мне наяву.

Там, в Валимаре, не так тяжело ожидание,

В сумрачном Эндоре, видишь, я жду и зову.

Ты откликаешься мне с лучезарного берега,

Взгляд твой печален, и песни тревожно-грустны.

Пусть между нами — морские просторы не меряны, —

Звезды сияют и мне, и тебе с вышины.

Как объяснить мне, за что я люблю одиночество?

Я улыбаюсь, секрет свой в душе сохраняя:

Путь мой недолог — и мрачное это пророчество

В сумерках мира надеждой звучит для меня.

Как объяснить мне, что я не желаю наследника?

Что унаследовать сыну в пустынной стране?

Гордый мой город — удел властелина последнего,

Память с отчаяньем пусть остаются при мне.

Брату по битвам единожды дав обещание,

Должен уйти я во Тьму, и пути — не прямы.

Только и в клятве мне слышится имя-прощание,

Я возвращусь к тебе, веришь ли, даже из Тьмы.

Гость — и не более — в тленной земле увядания…

Скоро исполнится мне предназначенный срок.

Неувядающих трав и цветов сочетания

Снова вплету для тебя я в весенний венок.

Горечь разлуки берет на себя покидающий —

Там, в Валиноре, почти не бывает разлук.

Слезы — лишь снег, под лучами весенними тающий;

Я возвращусь к тебе, светлый, утраченный друг.

За руки взявшись в серебряном звездном сиянии,

Мы позабудем о прошлом, как горестном сне.

Милое имя 'Амариэ', имя-прощание

Вновь обретенным приветом покажется мне…[38]

— Так это имя? Имя девушки? — спросил Гарав и, погрустнев, вздохнул: — Красивая песня…

— Это имя девушки,[39] — подтвердил Эйнор, бережно возвращая лютню. — А знаешь, ведь тогда, весной, в тумане мы запросто могли бы проехать мимо тебя, Волчонок… Мне и думать об этом страшно.

— Ты о чём? — пожал плечами Гарав и снова щипнул струну.

— Ни о чём. — Эйнор пружинисто встал и с улыбкой потрепал оруженосца по волосам. — Пой и играй. И в мире станет немного больше света.

Глава 13, в которой выясняется вопрос морской болезни, а также ряд сопутствующих ему не менее важных

То, что им предстоит отправляться в Гондор, Эйнор объявил с утра, когда оруженосцы ещё и не выспались толком. Правда, от такой новости Гарав-то сразу проснулся, но Эйнор охладил его восторг, объяснив, что они увидят жару, песок и прочие прелести юга, а вовсе не северный Гондор с его каменными городами-сказками и густыми, но светлыми рощами на речных берегах.

Что задавать вопросы типа «зачем едем?» смешно и небезопасно даже — Гарав понял и без слов. Фередиру вообще было, судя по всему, это не очень-то интересно, по крайней мере восторг он проявил вполне в рамках, буркнув: «Ну и хорошо, а то уже на месте засиделись». После чего Эйнор добавил, что отправятся они — ну, по крайней мере вначале — морем, приказал собрать самое необходимое и исчез.

— А что самое необходимое? — уточнил Гарав. — Золото для подкупа чиновников необходимо?

— Нет, — серьёзно ответил Фередир, — в Гондоре так никого не подкупишь… Раз плывём, то вещей надо брать немного. И продуктов тоже. На месте купим.

— Значит, опять же нужно золото, — решил Гарав. И вдруг опомнился: — А какие у вас тут корабли плавают в Гондор?! Они хоть… э… большие?

* * *

«Аганнало» оказался судном того типа, название которого всплыло в памяти Пашки — люггер. Длиной метров двадцать, не больше, с узким чёрным корпусом, с тремя мачтами (две большие и маленькая на корме) и косым парусом спереди, явно очень быстрым и предназначенным как раз для скоростных разъездов по морям-океанам. На узком чёрном стяге, когда его разворачивал ветер, видно было Белое Древо и Семь Звёзд. Название корабля оказалось выложено с обеих сторон носа ярко начищенными медными буквами в половину человеческого роста.

Экипаж корабля состоял из двух десятков человек, чистокровных гондорцев: шкипер, штурман, боцман, семь матросов, кок, два юнги, полдюжины лучников. Все носили чёрное с серебром и казались преисполненными холодной важности. Их судно было королевским и выполняло исключительно приказы королевского адмирала.

Кардоланцам предоставили каюту рядом с капитанской, на корме. Правда, в этой, с позволения сказать, «каюте» хватало места только для откидной кровати, откидного стола и прибитого к полу стула. Ну и для шкафа на стене. Лошадей, как не без юмора сказал шкипер, тут не поместишь, поэтому придётся им поскучать в трюме. И успокоил пассажиров — лошадей он уже возил, и все остались целы: и лошади, и его корабль. Эйнор ответил, что очень рад это слышать, потому что если что-то случится с лошадьми, то корабль точно не уцелеет — он позаботится об этом. Шкипер заверил, что если корабль не уцелеет, то о лошадях можно будет уже не беспокоиться — акулы и не такое жрут.

Короче, поговорили с полным пониманием…

…Весь первый день после отплытия Гарав напряжённо ожидал, когда появятся признаки так красочно описанной многими морской болезни. Эйнор валялся в каюте с совершенно беспечным видом, задрав ноги на переборку, и читал толстенькую небольшую книжечку с непонятным, начисто стёртым названием. Книжка Эйнора почему-то очень смешила, он то и дело звонко, заливисто хохотал, но смех свой объяснять никому не собирался. Фередир отправился с луком на палубу и принялся спорить с лучниками на медяки, примостив мишень на носу.

Гарав напряжённо ждал морской болезни.

Морская болезнь приходить не желала.

Впрочем, море было спокойным — так, белые гребешки бесконечными рядами, скучное зрелище. Ветер дул хорошо и, насколько мог понять Гарав, куда надо. Морская болезнь не появилась даже когда вечером уселись есть. Лучники за едой выразили желание завтра продолжить развлечение. Фередир отмолчался, из чего было ясней ясного, что он проиграл.

Ночью Гараву не спалось. Но опять-таки не из-за морской болезни (её не было), а просто с непривычки. Каюту валяло вверх-вниз, лёжа это хорошо замечалось. Так и хотелось за что-нибудь схватиться, чтобы не повиснуть в воздухе. Кроме того, Фередир, явно переигрывая во сне обидный проигрыш, что-то бормотал и в тесноте закидывал на друга то руку, то ногу, то весь норовил перевалиться. Гараву надоело его спихивать.

Потом с крючка на стене при особо энергичном рывке каюты на Гарава упала купленная перед самым отплытием эльфийская лютня. Попав точно по башке, она даже в новеньком кожаном чехле издала мелодичный звук тонкостенного барабана. В звуке слышалось что-то вроде ехидства.

— Уйййй… — Гарав сел, и на секунду проснувшийся Фередир имел наглость предъявить претензии:

— Ты чего прыгаешь? — сонно спросил он и опять уснул.

Это переполнило чашу терпения. Обидевшись на весь белый свет, оруженосец поднялся и, прихватив лютню, ушёл из каюты.

Едва высунув голову из двери надстройки, он замер. Подсвеченные начавшей убывать, но всё ещё яркой луной паруса казались сотканными из призрачного света. По морю пробегали редкие волны холодного пламени. Корабль, казалось, движется не по воде, а над водой, и влечёт его какая-то магия.

Нет, это правда было красиво. Гарав даже поморщился, когда сверху, с мостика, спросили:

— Не спится, оруженосец?

— Да вот… — не нашёл для ответа ничего лучшего мальчишка и пошёл на нос, стараясь ступать твёрдо, а не как в танце, и держать курс прямо, а не от борта к борту.

— В воду не свались, — напутствовал его добрый рулевой, — носом нашей малышки тебя разрежет лучше, чем любым мечом.

«Спасибо, дяденька, и вам не хворать». Гарав решил не отвечать и не оборачиваться. За руки не хватают, чтобы не ходил, — и хорошо.

На романтичном «рассекающем пенные гребни» (так, кажется?) носу люггера в специальной загородке располагался камбуз, а рядом с ним — тоже в загородке — сортир. Так что при близком рассмотрении красиво режущий воду нос парусника скрывал два самых неромантичных, совершенно желудочных помещения… Правда, над ними была небольшая смотровая площадка.

Но на ней уже кто-то сидел.

Гарав помедлил — пока сидящий (он свесил ноги вперёд по обе стороны небольшого флагштока, сейчас пустующего) не обернулся. Это оказался один из мальчишек-юнг. Секунду он рассматривал Гарава (а тот — его), потом, словно старому знакомцу, протянул руку:

— На.

Машинально Гарав подставил ладонь, и в неё просыпались несколько долек сушёных яблок. После этого юнга подвинулся, и Гарав — словно по какой-то молчаливой уговорённости — уселся рядом. Теперь оба продели по одной ноге в какие-то верёвочные петли и стали (хотя Гарав об этом не задумывался) похожи на сложное носовое украшение — вещь в этом мире неходовую.

Сидеть так оказалось немного жутковато (высота виделась очень большой, нос взмётывался вверх-вниз, и вместе с ним ухало сердце), но и интересно. Можно было легко представить, что летишь над водой сам по себе. Гарав задумчиво бросил в рот дольку яблока и пожаловался:

— Уснуть не могу.

— Я тоже поначалу плохо спал на корабле. — Как и все гондорцы, мальчишка говорил немного странно, произносил слова не так, как уже привык Гарав, употреблял неясные обороты. — Но тут дело в том, что я про дом думал. Я буквально с колыбели в море рвался, а тут, когда подошёл час уходить, как будто сердце вынимать начали.

— Теперь привык? — спросил Гарав.

Юнга пожал плечами:

— Конечно, я ведь уже три года плаваю. Да и возвращаться мне всё равно некуда. Я родом с Тол Фаласа, и через неделю после моего первого ухода в море пираты с юга сожгли наш посёлок и всех убили… А твои родичи где живут? Ты же ведь северянин?

— Кто знает, где мои родичи… — задумчиво сказал Гарав. — Я был в плену у орков, вот и всё, что помню. Потом бежал, и рыцарь Эйнор подобрал меня. Я и стал его оруженосцем…

— Значит, и у тебя никого. — Гондорец прожевал яблочную дольку. — Но твои-то, может, ещё и найдутся. А я своих вижу только во сне. Иногда.

Мальчишка был, наверное, помладше Гарава, но выше, и вообще казалось немного странным, что паренёк с внешностью княжеского сына — юнга на небольшом судёнышке. Впрочем, у всех до сих пор виденных Гаравом гондорцев были благородные холодноватые лица…

— А ты играть на самом деле умеешь? — Юнга кивнул на лютню, которая висела у Гарава за спиной.

— Пхых, — издал тот презрительный звук и вздохнул: — Ну вообще-то я только начал учиться. Но зато я пою хорошо.

— Может быть, споёшь? — предложил юнга и предупредил: — Только не про море. Про море в море не поют.

— Спят же все, — оглянулся Гарав.

Гондорец засмеялся:

— Да не услышит никто. Разве что Ульмо поднимется послушать. Но ему-то песни нравятся.

Гарав перекинул чехол вперёд, достал лютню. С удовольствием тронул струны, прислушался к их звучанию, подстроил немного. Устроился удобней, перебрал струны ещё раз, кивнул.

— Слушай. Вот…

Он был доблестным рыцарем эпохи своей.

На походы и битвы свой путь поделил.

И на благо отчизны, принцев и королей

Верой-правдой служить был готов — пока жив.

А она — неприметна средь замковых слуг —

Не годилась на роль дамы сердца никак.

На заре, провожая его в новый путь,

Тайно срезанный локон сжимала в кулак…

Он искал своё счастье за тысячи миль,

Но назад возвращался — пусть злой, но живой…

И она вытирала дорожную пыль

С доспехов его своей нежной рукой…

И не мог он понять, отчего так везло?

Отчего так к нему благосклонна судьба?

…Это просто молилась она за него…

…Это просто она его очень ждала…[40]

— Тебя ждёт на суше девушка? — Гондорец слушал внимательно, даже не шевелясь. — Красивая песня.

— Никто меня не ждёт. — Гарав продолжал наигрывать. — Тебя как зовут-то?

— Вилин сын Раумо, — отозвался тот. — А тебя, оруженосец?

— Гарав. Гарав Ульфойл.

— У тебя эльфийская лютня, Гарав. По звуку слышно…

— Случайно купил, — пояснил Гарав. — Искал хороший инструмент, нашёл очень хороший…

Он боком привалился к флагштоку и замолчал, глядя, как, вздымаясь снова и снова, нос корабля рубит волну.

* * *

Плавание на «Аганалло» вообще-то было однообразным, и очень. Достаточно спокойное море, постоянный ровный попутный ветер — наверное, правду говорили те, кто упоминал, что для потомков нуменорцев ветра на море всегда благоприятны. Берегов не было видно уже на второй день — корабль шёл круто на юг, чтобы обогнуть далеко выдающийся полуостров и войти сразу в большой залив Белфалас. От пассажиров никто совершенно ничего не требовал. А вот команда поднималась в пять утра и до одиннадцати вечера (впрочем, с шестью перерывами — по полчаса на четырёхкратную еду, два часа на дневной сон и час отдыха под вечер) просто так сидящим невозможно было увидеть никого, даже шкипера. Всё время кто-то куда-то лез, что-то где-то чистили и мыли, тянули, отрывали, перебивали, крутили… Гарав от этой суеты и от собственного безделья быстро обалдел, уже на вторые сутки, а на третьи Эйнор совершенно невозмутимо сдал обоих оруженосцев в аренду шкиперу Дану. Не за деньги, конечно, а, надо понимать, ради общего развития и обретения навыков. Но поступок рыцаря Гарава возмутил.

Зато Дана очень обрадовал. Он заявил, что ему ужасно не хватает людей для правильного наблюдения за «малышкой». Что он впервые встречает таких понимающих дело кардоланских рыцарей. После чего увёл обоих оруженосцев — посмеивающегося Фередира и вытаращившего глаза Гарава — наверх из каюты. Точнее — утащил, как паук в логово.

Кричать о правах человека и использовании детского труда было некому. Разве что в морские просторы, где нет-нет да и мелькал какой-нибудь парус. Но это вполне могли оказаться ещё более охочие до детского труда южные пираты…

Сперва, если честно, Гараву показалось, что боцман Брагол, которому их сдал на руки моментально утративший к ним наверху интерес шкипер, решил просто поиздеваться. Обоих послали на мачту — чёрт его знает, как правильно называлось это шатающееся (выяснилось наверху) и опутанное верёвками и тряпками бревно посреди корабля — грот там, бом, бим… При этом Брагол, торчавший внизу, комментировал процесс выражениями, смысл которых сводился к добродушному «мышата в обмороке». Гарав видел, как на мачту взлетали оба юнги — его ночной знакомец Вилин и второй, которого звали Арэ. И в душе с боцманом согласился. Когда же они спустились обратно, то выяснилось, что Гараву, который взобрался быстрее (ещё бы, он-то рос в лесистых краях, а не в полустепи Фередира), предстоит лезть обратно и работать вперёдсмотрящим.

Сверху можно было видеть, как Фередир расхаживает по палубе и какой-то тряпкой начищает всё, что, по мнению боцмана, должно блестеть, но не блестит. Или мало блестит. Или блестит не так. Или может перестать блестеть — не дожидаться же такой беды?

Вообще Гарав высоты не боялся, и хотя мачту здорово качало, зато тут был хороший ветерок, уносивший жару, царившую на палубе. «Воронье гнездо» было скорей чем-то вроде бочки — по пояс взрослому человеку, с дырой в полу, которую закрывал люк, в один шаг шириной. Изнутри оказались приделаны четыре кожаных сумки, и в каждой Гарав не без удивления нашёл арбалет. Почти такой же, как у него, с десятком стрел, в основном «срезней», отсекать во время морского боя всякие разные канаты у врага.

— Юн… тьфу, как там тебя?! — заревел с палубы боцман. — Оруженосец! По сторонам смотри, ну?! Это тебе не коням хвосты вертеть!

— Есть! — отозвался мальчишка, выпрямляясь. В том, что Брагол в его-то годы и при сложении матёрого медведя на мачту вспархивает быстрей юнги, Гарав уже убедился. Зачем злить человека, у него и так работа нервная…

А вокруг смотреть было не очень-то и интересно. С точки зрения Гарава — очень однообразное занятие. Хотя Вилин, когда вчера Гарав ему об этом сказал, удивился и стал объяснять, чем какая волна от какой отличается и что значит какой цвет воды, и какие где бывают гребни на волнах… Вообще Гарав почти всё добросовестно запомнил (он уже успел твёрдо усвоить: не бывает лишних практических знаний!), но никакого интереса в этом не нашёл. Если честно, при одной мысли, что и завтра, и послезавтра вокруг будет всё то же — вот такая вот вода, — становилось скучно. В пределах видимости, правда, оказалось два паруса, о чём Гарав проорал вниз в надежде, что это окажутся пираты и начнётся веселье. Но, хотя его снизу и поблагодарили, никто и не ворохнулся. Викингов или кого-то похожего тут не было отродясь, южные пираты в эти края если и заходили, то не затем, чтобы нападать на военный корабль Гондора — и любой попавшийся навстречу корабль был заведомо если не дружеским, то по крайней мере нейтральным.

Оставалось скучать, что ж делать. Гарав поставил ногу на ногу, навалился скрещенными руками на бортик, а грудью — на них, чуть прищурился и застыл, лишь временами осматриваясь.

— Эй, боцман! — крикнул он вниз. — А если я буду свистеть, то что случится?

— Не вздумай! — забеспокоился Брагол. — Ветер и так хороший!

Гарав вздохнул: так, есть тут такая примета…

— А если я петь буду?! — задал он второй вопрос.

— Только не про море и не про корабли вообще! И не про женщин! — предупредили снизу. — А так пой давай!

Уже лучше.

Клятвой сожги уста,

Битву труби в рог.

Жизнь Героев проста,

Кто постигает — бог.

Стяг по ветру правь

И возлюби сталь.

Что нам земная явь —

Только одна печаль.

Знаем: течения лет

Страшен всегда конец.

Вырежет руны побед

Седобородый жрец.

Кровь восстает на мир,

Мира богам не жаль.

Пал золотой кумир,

Бальдр воскресший, heil!

Последнюю строчку Гарав проорал, уже стоя в рост на бортике «вороньего гнезда», наклонившись над пустотой и держась за какую-то верёвку, наверняка имевшую в морском обиходе и более романтичное название. Ветер развевал ему волосы, и вообще сам себе мальчишка в этот момент очень нравился. А морякам, как видно, понравилась песня, хотя они вряд ли знали, кто такой Бальдр,[41] а возглас «heil» им стопроцентно показался словом из родного языка Гарава. С палубы послышались крики одобрения, и Гарав довольно спрыгнул обратно в корзинку.

Нет, на морях ему делать нечего. Люди, конечно, приятные, но — скучно. Может, тут и есть какая романтика, только не для него. Гарав усмехнулся: лучше уж коням хвосты крутить, что такого? Надо будет к Хсану заглянуть, когда сменят, — конь в трюме выглядел недовольным и в ответ на прошёптанные в ухо обещания скорой прогулки только скептически этим ухом дёргал… Мальчишка вздохнул и снова добросовестно огляделся…

…На обед подали овсянку с селёдкой. От этой еды Гараву, если честно, кишки сводило — он не любил овсянку, а селёдку предпочитал или копчёную, или маринованную (кстати, тут делали и такую, и очень вкусную), но уж никак не жареную. Правда, с момента полдника все проголодались, а Фередир так и просто рассеянно скрёб по дну, намекая на добавку.

Но набить желудок так или иначе удалось, и Вилин, пользуясь свободным моментом, утащил Гарава в сторону — поучить метать ножи. Он это обещал ещё вчера. У Вилина его собственные ножи — в обойме, которую можно было пристегнуть благодаря ремню куда угодно, лежали четыре цельнокованых лезвия с тупыми гранями, но тяжёлыми острыми концами — летели шагов на тридцать, через весь корабль от носа и до кормы, и попадали на таком расстоянии в кружок размером с фартинг. Причём Гарав с досадой отмечал, что еле-еле может уследить за движением юнги: вот он стоял, опустив руки — и вот уже нож торчит в мишени и даже не подрагивает, настолько глубоко и резко вошёл. Так не мог бросить нож не то что Фередир, но и Эйнор — он сам молча покачал головой, когда Гарав его спросил, умеет ли он так.

Сам Гарав хотел научиться метать свой кинжал. Вилин осмотрел его и согласился, что это можно, только надо браться по-другому и бросать несколько иначе. Пользуясь временем для отдыха, за тем, как мальчишка учится бросать, наблюдали практически все. Вообще-то Гарава это не беспокоило и не нервировало, но он немного удивился, когда Арэ, второй юнга, вдруг предложил:

— А давай поборемся? Умеешь?

Гарав как раз угодил кинжалом в мишень и повернулся к юнге. Смерил его взглядом. Гондорец был не только выше его — но и, в отличие от Вилина, старше, плечистей и сильней. Тем не менее Гарав усмехнулся и спросил:

— Кто поставит на юнгу, корабельщики?

Как видно, что-то подобное было и раньше, потому что тут же скопилась горка ставок из полдюжины зарни. Эйнор с каменным лицом бросил рядом кастар:

— На моего оруженосца.

И тут же рядом упала ещё одна монета — тоже кастар:

— На Волчонка, — сказал Фередир и подмигнул другу.

Моряки загудели. Два золотых! При виде такой уверенности в победе оруженосца Арэ окинул Гарава, который разминал напротив руки, критическим взглядом. Да нет, ничего особенного, невысокий, крепкий, конечно, как добротный кожаный ремень, но — младше… просто кардоланцам, похоже, некуда деньги девать… Он стал стаскивать лёгкую рубаху, чтобы остаться, как и Гарав, в одних широких полотняных штанах.

— Идём на всё? — спросил Гарав между тем так, как тут было принято.

— Только без убийства и намеренного членовредительства, — сказал шкипер, лично стоявший у штурвала и тоже наблюдавший начинавшуюся забаву.

Арэ кивнул. Гарав пожал плечами:

— Договорились при свидетелях.

Гарав уже успел убедиться, что большинство здешних жителей — любого сословия и вида занятий — так или иначе владеют и борьбой, и кулачным боем. Убедился он и в том, что, несмотря на это, многие известные ему приёмы тут не применяются. Драться за деньги он был не против — тут не Форност, противник — не ненавидящий его холмовик, люди хотят развлечься, и вообще…

Арэ чуть нагнулся, выставил руки — и почти сразу быстро подшагнул к Гараву, целясь захватить его за локти или запястья. Гарав отклонился в сторону и вперёд, присел с упором на правую ногу и правую руку, а левой ногой, как косой, подшиб юнгу. Тот увидел удар, подскочил — и тут же Гарав, сменив ногу и руку броском, пяткой «подфутболил» Арэ в воздухе в солнечное сплетение. Подвела качка палубы — удар вышел смазанным и попал в подставленные локти. Мальчишки опять вскочили друг против друга. Арэ вновь попытался поймать Гарава в захват — тот ушел назад… чтобы тут же броситься вперёд; удар кулаками сверху-вниз-в стороны по протянутым рукам Арэ, захват за шею, падение назад — и бросок через себя с упором ноги в живот! Но вместо того чтобы плюхнуться сверху и начать выламывать руки, Гарав упал на противника коленом, нацелив его в солнечное сплетение. И спросил, чуть задыхаясь:

— По-честному… что… было бы?

— Сдаюсь, — буркнул Арэ, расслабившись и вытягивая руки над головой. — Ты бы меня убил.

Гарав, встав первым, молча подал юнге руку. Потом указал на серебряные монеты:

— Два зарни уж точно мои. — И, задрав голову, окликнул: — Почтенный шкипер Дан! Нельзя ли на это серебро немного вина для всех сразу?!

…Вечером в каютке Эйнор достал из небольшого багажа фляжку из небьющегося стекла. Ни слова не говоря, налил в три тонкостенных серебряных стаканчика, дорожных, вмещавшихся один в один, прозрачной с лёгкой оранжевинкой жидкости.

— Сегодня мы уже пили, — улыбнулся он Гараву (оруженосцы сидели на его кровати). — Но сейчас давайте выпьем за победу Кардолана. Наверное, одну из последних его побед.

Выпили все трое. Вино пахло снегом и ландышами. Эйнор уселся на кровати со скрещенными ногами, оруженосцы улеглись «валетом» — головами в переборки. Вяло попихались ногами и притихли. Эйнор смотрел в стену и чему-то печально улыбался. Качалась лампа в прочном остеклении — от пожаров.

— Ты не хочешь, чтобы исчезал Кардолан, — сказал Гарав. Фередир сердито фыркнул. — Не фыркай, я не с тобой… Ведь не хочешь.

— Не хочу, — вздохнул Эйнор. — Я понимаю, что по-другому никак. Что только здесь путь к большой, главной победе. Но Кардолану уже не один век. Не представляю, какое мужество нужно было иметь Нар… князю, чтобы решить так, как он решил.

— Мы победим Ангмар… — задумчиво начал Гарав. — Мы — в смысле Арнор. Потом можно будет думать и об объединении с Гондором?

— Король Гондора Валакар женат на женщине вашей крови, — тихо пояснил Эйнор. — Очень многие недовольны в Гондоре тем, что трон Валакара займёт полукровка. Поговаривают даже и о восстании. В такой ситуации король Арнора Арвелег легко сможет получить и Гондор тоже. Безо всякого объединения — просто-напросто взять то, что останется без хозяина.

— Только если сына Валакара убьют в распре. Сам он трон не отдаст, — вдруг сказал Фередир. — Его мать Видумави из племени веорд. Северяне поддержат своего родича.

— Какой клубок, — с отвращением сказал Гарав. — Выходит, нам выгодно, чтобы линия королей Гондора пресек… — его подбросило, он сел, глядя на Эйнора испуганными глазами. — Эйнор… — У Гарава даже голос подсел. — Эйнор, скажи честно… мы отправились в Гондор не затем, чтобы убить короля или принца?!

Фередир тоже сел. Приоткрыл рот, а глаза стали большими и неверящими.

Эйнор притянул к себе обоих мальчишек, положив ладони им на виски:

— Родич короля Гондора Кастамир, — послышался шёпот рыцаря, — присылал людей к Рауду. Договориться о том, чтобы после убийства Нарака союз с Артедайном был расторгнут. И ещё новый князь Кардолана должен был помочь Кастамиру, напав на северян, чтобы они не могли никому оказать помощи. А Кардолан получил бы позже помощь против Артедайна… Это узнали от слуг. Они оказались не так крепки на пытку, как их хозяева-предатели. Мы плывём не затем, чтобы убить короля или принца. Мой князь пока ещё Нарак, а он никогда не согласился бы на такое. И Арвелег никогда не отдал бы такого приказа. Как бы ни сложилась судьба Севера и Юга, но друг с другом они не скрестят клинков ни тайно, ни явно. Но… — он выпустил мальчишек, — плывём мы затем, чтобы говорить с… впрочем, вам это не важно.

Оруженосцы перевели дух.

— А я знал, что никогда ты не сделаешь никакой подлости! — гордо сказал Фередир и снова улёгся — с победным видом. И утверждающе пнул Гарава. Тот ответил таким же пинком.

А Эйнор промолчал. Но было видно, что он доволен словами Фередира.

Глава 14, в которой Гондор не похож на Гондор, а тайные дела делаются открыто

В Умбар они прибыли на седьмой день плавания при хорошем попутном ветре. Последние два дня даже он не мог унять зной, проливавшийся на палубу. Но мысль о земле, пусть и жаркой, стала такой соблазнительной, что когда Вилин с мачты радостно заорал «земля!», Гарав чуть не выбросился за борт. И прилип к нему до того момента, пока полоска земли не стала видна и с палубы. Вначале она была просто однотонно-серой, потом над нею показались коричневые вершины холмов, потом стала видна прибрежная зелень, и лишь в самом конце — белая кайма прибоя. Происходило всё это очень-очень медленно, почти издевательски медленно.

Впрочем, ещё до крика Вилина все заметили над горизонтом холодную белую дневную звезду. Но никто не сказал ни слова, а Гарав не спросил, что это, обрадованный близостью твёрдой земли.

А это сиял на высокой беломраморной колонне огромный хрустальный шар, вбиравший свет Солнца, Луны и Звёзд — памятник, поставленный на том месте, где в 3261 году Второй Эпохи великий Король Нуменора Ар-Фаразон Золотой ступил на землю Средиземья, чтобы нанести страшное поражение Саурону… и быть побеждённым своим собственным страхом. У бежавших от гнева обезумевшего Короля Верных Нуменорцев не поднялась рука уничтожить памятник злодею, в своём сумасшествии погубившему Нуменор — потому что никто из них не мог расстаться с памятью о грозном величии своей, пусть и падшей, родины.

Иногда символы и памятники по прошествии времени начинают значить для людей совсем не то, в честь чего они воздвигались.

* * *

К этому времени вокруг корабля уже кишмя кишели рыбачьи лодки, набитые харадримцами-рыбаками. Все предлагали товар — в основном ту же рыбу, только что выловленную. Хватало вокруг и других кораблей — в основном таких же небольших, как и «Аганалло», парусных. Но Гарав увидел несколько чёрных плоских галер, похожих на морских хищников — словно бы наевшись, они лежали на воде, распростёрши вёсла-лапы, с высоко подобранными алыми парусами-фестонами. Это были корабли с юга, из земель, полностью враждебных Гондору. Не на словах, конечно — по сути. На словах и тем более на деле бросить открытый вызов королевству пока что не находилось смельчаков. Стоявшие у банок высокобортные дромоны, со своими увешанными щитами надстройками похожие на плавучие крепости, с метательными машинами и штурмовыми мостиками, зримо и весомо подтверждали морскую мощь Гондора. Примерно так перед расставанием с гордостью сказал своему новому сухопутному другу Вилин. Юнга боготворил Адмирала Кастамира — того самого Кастамира, о котором Эйнор говорил со злостью и презрением. И Гарав в который раз подумал, пожимая на прощанье предплечье юнги, как всё запутано в мире…

…Как понял Гарав, Умбаром Гондорским тут называли только порт, в который они прибыли. Точнее — укреплённый город-порт, расположенный и на материке, и на островах, нескольких мелких и одном крупном, гористом. А уже почти за городской стеной начинались земли сразу нескольких харадских царств, в нескольких из них правили династии Чёрных Нуменорцев. Эти царства — те, что ближе — тоже назывались Умбаром, и вроде бы гондорцы ими одно время владели. Некоторые из них и сейчас платили Гондору дань.

Вообще Гарав не без удивления понял ещё и то, что харадцы — люди разные. Собственно, не было никаких харадцев, и сами себя они так не называли. Среди них можно было встретить людей, похожих на индусов, и негров-неграми, плюс все промежуточные стадии. Очень многие поклонялись Валар — но именно поклонялись как богам, что само по себе было неправильно, по словам Эйнора, — да ещё и изображали их в самых диких обличьях. Впрочем, это как раз Гарава — после изображения Эру, виденного у форохэйл, — уже не удивляло. Удивительней оказалось, что харадримы откровенно побаивались Тьмы и Неназываемого, а кое-кто открыто и брезгливо сторонился исповедовавших его культ.

Эйнор ещё в Зимре, когда зашёл как-то такой разговор, сказал, что в этом ничего удивительного нет. Вастаки — те настолько пропитаны Злом, что для них поклонение Великой Тьме уже органичная часть религии. Но вот кхандские варьяги, к примеру, вовсе не верят в Неназываемого. Их вера — духи предков. Другое дело, добавил Эйнор, кому служат эти духи и чью волю передают потомкам… А у харадцев всё ещё сложнее. Ведь их-то схватки Тьмы и Света затронули только в самом начале Второй Эпохи, а в Первую их предкам удалось ускользнуть на юг от войн Моргота с эльфами и аданами, про них и забыли! Только потом Саурон явился к ним с лживыми и льстивыми речами о страшных белых демонах Запада, которые трясли землю и плескали море, как воду в чашке. А позже нуменорцы — увы — и сами подтвердили многое из сказанного злобным местоблюстителем Неназываемого. Поэтому у харадцев — особенно у тех, кто жил дальше на юг — положение было тяжкое. Им очень нелегко жилось под властью своих царьков или князей-морэдайн, соревновавшихся друг с другом в мерзостях и вытягивании жил простому народу — но и «инканусов»[42] с их непонятным и неосязаемым, но вездесущим Эру они тоже боялись до дрожи в коленках. Ну и понятно — «свой палач лучше чужого».

В Средиземье не было такого понятия, как «религиозная организация». Гарав, потрясенный этой мыслью, тоже ещё в Зимре стал набрасывать — то по-русски, то рунами на адунайке, как приходилось и ложилось на руку в конкретный момент — труд не труд, а так — отдельные заметки, которые назвал довольно-таки претенциозно, как и полагается охваченному какой-то высокой мыслью подростку: «Слово Света». Это было что-то вроде философского трактата в смеси с инструкцией к миссионерству. Обоснование труда было простым: если не противовопоставить Тьме силу слова, силу Музыки Эру, которую понесут в разные народы специально подготовленные люди — то мечи, храбрость и верность защитников Запада неизбежно уступят: волны и волны оглушённых вражескими речами народов будут катиться с Востока, и какая-то неизбежно окажется достаточно большой и опьянённой ложью, чтобы захлестнуть Средиземье до самых Серебристых Гаваней. Так и написал! И вот теперь дал прочесть Эйнору, сам сидел рядом и растолковывал написанное по-русски.

Эйнор читал и слушал очень внимательно. Невероятно внимательно. Ни разу ничего не переспросил и не уточнил, но внимание было даже в его дыхании, даже во взгляде…

— Это понравилось бы Саруману, — сказал он задумчиво, когда Гарав закончил и извинился, что это так — пока наброски, да и то малая часть. — Честное слово, тебе стоит с ним об этом поговорить. Я устрою вам встречу при первой возможности.

— С Саруманом? — Гарав насторожился и притих. В свете его знаний о Сарумане такая похвала казалась скользкой, а перспектива не радовала. Впрочем, сейчас-то Саруман, кажется, всё-таки «нормальный»… — А ты-то сам что скажешь, Эйнор?

Эйнор ответил не сразу, и стало слышно, как песок — поднялся ночной восточный ветер — шуршит и скребётся о полог палатки.

— Помнишь изображение Эру у лоссотов? — вдруг спросил он, и Гарав удивлённо кивнул. — Я боюсь вот чего… Точнее — я не понимаю. Ещё точнее — я не знаю. — В голосе Эйнора неожиданно прорвалась мука, Гарав даже придвинулся ближе, заглянул в лицо. — Если можно докатиться — не худшему из народов людей! — до изображения Единого в виде обмазанного тухлой кровью идола… не станется ли так, что из храмов Тьмы они повыкидывают статуи Неназываемого, чтобы… чтобы поставить туда новые статуи — и тем кончится дело? Гарав, понимаешь, даже Люди Сумерек не слышат Музыки внятно. Что уж говорить о Людях Тьмы! А ведь её все должны были слышать, так было задумано — но — не слышат! Самое страшное… — Он мучительно потёр виски кулаками, даже надавил. — Ох, Волчонок… Мне рассказывал однажды Фередир про вождя по имени Вотэйн, который объявил себя богом, он эту историю любит… Люди не хотят слышать. Им проще, когда бог живёт в соседнем доме, только побольше, и с утра швыряется молниями в тех, кто ночью злодейски обмочил соседский забор… Даже для тех, кто близок к нам по крови. Ты пишешь — придут умные и добрые и научат их… Но тут же ты пишешь, что этих умных и добрых могут поднять на копья, и, чтобы такого не случилось, придут храбрые и сильные, чтобы охранять умных и добрых… Как там у тебя?

— Орден Тулкаса, — немного смущённо сказал Гарав.

Но Эйнор и не думал насмехаться:

— Пусть Орден Тулкаса. Хорошее название. И через какое-то время пойдут разговоры — и у них будут очевидцы, и в целом эти разговоры будут правдой, — что новую благую веру распространяют огнём и мечом. И будут рассказывать о том, какой страшной и геройской смертью гибли те, кто не хотел отказаться от старой веры…

— Ну и пусть! — упрямо крикнул Гарав и вскочил. — Зато потом… Ну я же знаю — как! — он почти проговорился: знаю, как было у нас, знаю, как избежать ошибок!

Но Эйнор только покачал головой:

— А сколько будет крови и трупов на пути к этому великому и доброму «потом»? — Эйнор аккуратно сложил листы. — Слишком много, Волчонок. Бывает цена, которая становится выше самой цели. Самой высокой цели. И ты, победитель, стоишь с мечом в руке посреди кровавого поля — и хохочешь в небо: о Валар, зачем мне всё это теперь?! Читал «Нолдолантэ»?[43] Её сложил твой знакомец Мэглор… Счастье всем, всем, даром, и пусть никто не уйдёт обиженным!.. Нет, ну не всем, конечно, но нолдор — точно… а из нолдор лучше всего счастье для феанорингов… нет, не так — для Феанорингов… во имя Тьмы, Сильмариллы наши… мои!!!

Лицо Эйнора на миг жутко исказилось. Потом он откинулся к пологу палатки, грустно улыбнулся и вздохнул. Гарав поёжился. Уж очень это было зримо… Он хмуро поглядел на свои листки:

— Так что… сжечь их, что ли?

— Ни в коем случае! — Эйнор искренне испугался, стремительно сел прямо. — Пиши! Пиши, слышишь?! Пиши, ошибайся, ругайся, советуйся, болей, понимаешь?! И что-нибудь получится. Вдруг да и получится — именно у тебя — и получится?! Хуже всего, Волчонок, это когда человек всем доволен. Когда ему ни до чего нет дела и ничего не хочется менять. Пусть даже при этом он и твердит: «Как бы хуже не было!» — и называет себя «охранителем порядка». Ведь и мне… — Он сбился.

— Что тебе? — насторожился Гарав.

— Я сказал на корабле правду, мне тоже не хочется менять судьбу Кардолана на Арнор, — признался Эйнор. Усмехнулся: — Нет, на самом деле. Всё понятно и ясно, а если что и рухнет — так не при мне; уж я-то постараюсь, чтобы при мне — не рухнуло, ещё бы — за своё-то! А тут — вдруг новое рухнет у нас в руках? И будут нас потомки поминать всякими недобрыми словами: мол, родное на распыл отдали, чужого не обрели…

Гарав задумался. Получалась загадка. Да нет — какое-то противоречие. Он не мог его разрешить…

…Этот разговор состоялся у них, когда уже был разбит лагерь — а точнее, просто поставлены палатка и коновязь. Почему Эйнор не хочет селиться в самом городе, Гарав так и не понял. На его взгляд, даже с точки секретности такое было нелепо — кардоланский рыцарь, разбивший стоянку на окраине города, в котором минимум двадцать постоялых дворов, скорей скорого привлечёт к себе внимание. Или Эйнору того и надо? Он же вроде бы собирался встречаться с принцем или даже королём?

Фередир в Умбаре уже бывал и руководил постановкой палатки, а место, где поставили коней, окружил волосяным арканом. Гарава он предупредил, что в здешних местах полно змей, ядовитых пауков и прочей мелкой нечисти, так что лучше быть осторожным и внимательным. Кстати, сам он сейчас благополучно спал на одном из трёх установленных лож. Ни малейшего дела до высоких материй ему не было. Как, впрочем, и обычно.

Гарав растянулся на своём ложе и спросил:

— Отпустишь завтра посмотреть город? Или мы нужны будем?

— Отпущу. — Эйнор улёгся, поставил поближе лампу, разложил какие-то свои листы. — Заодно купите кое-что по списку… А потом можете просто погулять. Тут вообще-то интересно, только очень шумно и жарко.

— Это я уже заметил. — Гарав переставил ближе меч.

Действительно, шум и толчея их охватили, едва они свели коней с борта корабля. Первыми набросились слуги с постоялых дворов. Даже когда стало ясно, что северяне не нуждаются в немедленном устройстве на ночлег, их всё равно продолжали одолевать торговцы всякой всячиной и нищие. В Зимре такими и не пахло, а тут их оказалось полно, и выглядели они намного круче нищих в мире Пашки. Именно поэтому Гарав заподозрил, что в нерабочее время они особо не нищенствуют. Кстати, северян среди нищих не было, хотя вообще их на улицах хватало, и не все выглядели такими уж богатыми.

— Эйнор, — подал голос мальчишка, удобней устраиваясь на своём месте.

Эйнор издал короткое вопросительное мычание. Гарав хихикнул.

— Ну чего тебе? — недовольно спросил рыцарь. — Спи!

— Ага, я сейчас… Только я спрошу.

— Ох. Спрашивай.

— Почему мы тут остановились? Весь город теперь знает, что прибыл рыцарь из Кардолана. И что?

— И отлично, — сверху на Гарава упал сапог. — Теперь поставь мою обувь на место, ложись снова и умолкни, хорошо?

* * *

Началось всё прямо за завтраком. Завтракали, раскинув на стороны оба полога палатки — чтобы поддувало ветром и можно было наблюдать за окрестностями. Фередир, обгрызавший рыбий хребет, проглотил то, что было во рту, и этим самым хребтом указал на дорогу, ведущую к городу:

— Эйнор, это к нам скачут.

Сомнений не было, впрочем, никаких — от общего потока людей, всадников и повозок, медленно катившегося туда-сюда по главной дороге, отделилась и рысью шла в сторону маленького лагеря группа всадников. Эйнор неспешно кивнул и налил себе вина, а потом вытянул ноги под стол и широко зевнул, прикрыв рот узкой ладонью. Взгляд его стал сонным и ленивым. Оруженосцы бросили есть и во все глаза смотрели на приближающуюся кавалькаду — сверкающую разноцветными тканями и начищенным металлом.

— Вы уже не голодны? — уточнил Эйнор. — Тогда уберите со стола. И встретим первых гостей как полагается.

Всадники остановились шагов за сто — пышные, яркие, нетерпеливые. Один из них — вроде бы мальчишка — спешился, поправил одежду и неспешно, с достоинством двинулся в сторону ожидающих за столом кардоланцев (Фередир и Гарав, быстро унеся всё лишнее в шатёр, уселись на складные табуреты по бокам и сзади).

Подошедший — точно подросток-варьяг, бронзовокожий, черноволосый, с тонким лицом и пристальными, недобрыми карими глазами, — держа руку на длинном прямом мече с кольцом-навершием, поклонился кардоланцам и, выпрямившись, повёл рукой в сторону группы харадримцев под флагом, на котором в красном круге черная змея обвивалась вокруг меча, сказал на хорошем адунайке:

— Я — Хартай-ан-Тараг-ур-Калиб из рода Чёрных Кобр из Кханда, щитоносец так кстати почтившего Умбар своим светосияющим посещением отважного нгхаурэ[44] Кхатты, лучшего воина Нгхаур-та-хана,[45] чей флаг вы видите перед собой. Скажи мне, а я передам твои слова могучему Кхатте, нгхаурэ тауран-хаттар,[46] — не согласишься ли ты преломить с ним копья и скрестить мечи в поединке, чтобы через его неизбежную победу ярче воссияла звезда могучего Юга? Я жду твоего ответа, храбрый воин.

— Он вызывает тебя на поединок, Эйнор. — Фередир поднялся.

Гарав тоже встал на ноги и вдруг ощутил, что не властен над собой — некие могучие стальные тросы, крутившиеся на барабане по имени Честь, вели его, как марионетку. Эти тросы заставили его поднять голову и положить руку на рукоять меча, копируя позу Фередира.

Эйнор поднялся последним.

— Я Эйнор сын Иолфа, рыцарь Кардолана, — сказал он, скрестив руки на груди. — И ты можешь сказать нгхаурэ Кхатте, щитоносец Хартай ур-Калиб, что я принимаю его вызов — здесь и сейчас. Ради воинской доброй потехи прибыл я сюда — и рад, что, вижу, не пришлось мне долго ждать первого вызова.

Карие глаза юного кхандца сверкнули злым янтарным огнём. Он улыбнулся:

— Я немедленно передам твой достойный ответ отважному нгхаурэ Кхатте.

— Постой, Хартай ур-Калиб ничей сын из отродий Кханда, — вдруг сказал Фередир, и на него посмотрели все сразу, причём недоумённо. А Фередир плюнул под ноги кхандцу и процедил: — А вот тебе мой вызов на бой до смерти, гадюка — Фередира сына Фаэла, кардоланского оруженосца, чьи предки не раз вытирали свои мечи от вашей нечистой крови о задранные подолы ваших воющих баб!

Кхандец шевельнул углом губ, растёр плевок низким, расшитым цветной нитью сапогом и, ещё раз поклонившись, отправился к своим. Но, отойдя на несколько шагов, обернулся и сказал:

— Я сперва отрублю тебе руку, бледномордая тварь. А уж потом добью. Неспеша. Ты вызвал меня — поединок будет пешим. Я сказал.

— Не сердись на меня, Эйнор. — Фередир опередил рыцаря, который уже собирался что-то высказать — и что-то явно сердитое. — Разреши этот бой. Одним варьягом на свете меньше — светит солнышко ярче, так говорят у моих родичей за Мглистыми, ты ведь знаешь… А гадючонка надо давить, пока не вырос в гадюку.

Эйнор, покачав головой, кивнул:

— Хорошо.

— А я?! — завопил Гарав. — Эй! Там больше никого не найдётся?!

— Нет, — отрезал Эйнор. — Не тот случай, Гарав. Я не рассчитывал, что этот павлин, — он посмотрел в сторону кавалькады гостей, — поспеет первым, но раз уж поспел… Если нам не повезёт… — Он положил руку на плечо младшему оруженосцу. — Если нам не повезёт — ты знаешь, что делать и с кем встретиться, чтобы наша поездка не оказалась бессмысленной. Дождёшься тут принца Эльдакара. Он скоро приедет. А пока — помоги нам снарядиться.

Гарав опустил голову…

…Нгхаурэ Кхатта выехал на большом чёрном коне, защищённом сияющими бронзовыми латами — налобником и кольчужным нагрудником, на боках переходившим в крылья летучей мыши, закрывавшие ноги седока. Со сбруи, украшенной золотом, свисали пышные алые кисти. Широкополый шлем с плоскими угловатыми рогами дополняли выпуклая маска с узкой прорезью и кольчужный назатыльник. Панцирь — из ловко подобранных и подогнанных пластин и кольчужной сетки — закрывал харадца полностью, от шеи до кончиков пальцев рук и ног. Багряный плащ падал с левого плеча. На левой руке — ромбический щит, на левом бедре — изогнутый меч, в правой руке — копьё с волнистым наконечником и ярко-алым волосяным хвостом.

Хартай ур-Калиб шёл у его стремени. Он был одет так, как одеваются кхандские тяжёлые всадники — в чешуйчатом длиннополом и длиннорукавном панцире, в остроконечном шлеме со страшной маской и кольчужным шарфом, падавшим на плечи — только без ножных лат, в прочных кожаных сапогах. На левой руке кхандца — круглый щит, в правой руке — боевая палица, металлический шипастый диск на прочной рукояти, меч — на поясе.

Гарав прочно вонзил штандарт Кардолана в песок и встал рядом. То же сделал харадец неподалёку. Подошёл Фередир — ещё без шлема.

— Вы их завалите, — сказал Гарав.

Фередир не ответил. Его лицо было спокойным и внимательным. Казалось, что Фередир… летит. Да, летит, так почему-то подумал Гарав.

Кхатта поднял коня на дыбы — и стал огромным. Его конь затанцевал навстречу Эйнору, рухнул на все четыре копыта (показалось — дрогнула земля) и метнулся вперёд. Харадрим словно бы скрылся за выросшим щитом, и копьё вытянулось вперёд, как рука смерти.

— Дагор, Кардолан! — крикнул Гарав. И опять удивился и смутился — его друзья молчали. Лишь Эйнор тронул коня шпорами…

…а потом…

…а потом…

Потом…

Гарав не заметил бы того, что произошло, ещё полгода назад. А так — он разглядел всё. И то, как перед самым копейным жалом Эйнор, даже не опустивший для боя своего копья, вдруг нелепо накренился в седле и… и ударом локтя направил копьё харадрима в песок. И то, как Кхатта с диким воплем вылетел из седла, описал дугу в воздухе и грохнулся наземь плашмя. И то, как Фион, налетев грудью на чёрного демона, роняющего с вывернутых губ жёлтую пену ярости, сшиб его и с хрустом проскакал по нему, гневно храпя — под ставшее жалобным и молящим ржание-стон.

Потом Эйнор вернулся — шагом — и ударом пики сверху вниз прибил к песку край алого плаща неподвижно лежащего ничком Кхатты. Тот зашевелился и хотел сесть. Но плащ не пускал его. А плащ не пускала пика.

А вырвать пику харадрим не мог. Не хватало сил.

И только когда он перестал дёргаться и затих, униженно возясь, как жук на булавке, Эйнор наклонился и, выдернув пику, поехал к оруженосцам.

— А теперь и я, — сказал Фередир.

Онемевший от увиденного Гарав даже его не расслышал. И ухватил повод Фиона. И, если бы Эйнор пожелал сойти наземь полегче, Гарав подставил бы свою спину не задумываясь. Как ступеньку. Но Эйнор, конечно, соскочил сам и, когда Гарав помог снять шлем, улыбнулся младшему оруженосцу. Положил руку ему на плечо и кивнул:

— Смотри.

Фередир и Хартай ур-Калиб сходились медленно, и было видно, что они сходятся не для поединка. Мальчишки собирались убивать. Не в запале, не случайно — они шли убить врага. «И глядят в глаза друг ДРУГУ — зверю зверь и враг — врагу…» — всплыли в памяти Гарава неизвестно откуда ёмкие строки…

— Иииии-йййаххх!!!

Фередир нырнул под круговой удар палицы, кромкой щита подсёк ноги варьяга, одновременно сделал выпад — Хартай ур-Калиб отскочил назад и тут же попытался ударить Фередира по руке с мечом. Тот крутнулся на пятке. Грохнули, сталкиваясь, щиты. Фередир после неудачной подсечки ногой упал на колено, щитом отбил палицу, вскочил, снова заставил варьяга отступить рубящим ударом. Опять гулко столкнулись щиты, мальчишки отпрянули, не нанеся ударов. Щит Фередира остановил палицу, меч ударил кхандца по шлему — и соскользнул с острого верха. Опять отскок. Хартай ур-Калиб потряс головой. И вдруг, отскочив дальше, метнул палицу в противника, а сам выхватил свой прямой меч с плоским, без выборок, клинком.

Чиркнув по щиту оруженосца, палица ударила его в плечо. Фередир уронил руку с мечом — и швырнул щит в метнувшегося навстречу варьяга. Тот отбил брошенный щит своим, но самого Фередира, бросившегося следом за щитом, пропустил. Сцепившись, мальчишки грохнулись на песок и с лязгом покатились по нему. Гарав стиснул кулаки и протянул:

— Нннннннннн…

Эйнор прижал его к себе, не сводя глаз с поединка…

Хартай ур-Калиб упал на живот и не успел избавиться от своего щита. Сейчас Фередир навалился на него коленом, превратив в капкан для левой руки врага. Правой варьяг бешено размахивал, пытаясь ударить противника мечом за спиной, но либо промахивался, либо попадал по доспехам, а удары получались слабыми. Фередир вцепился в налобник вражеского шлема и под подбородок маски — и с рычанием медленно сворачивал Хартай ур-Калибу шею.

Тот заколотил ногами, взмётывая песок. Выпустил меч, попытался зацепить Фередира растопыренными пальцами и стащить со спины. Потом начал бить свободной рукой по земле.

А потом завыл — громко, безнадёжно, жалобно, в ужасе, уже не пытаясь освободиться, а просто бессильно и нелепо извиваясь под северянином. Как недодавленная гадюка под каблуком безжалостного сапога.

Фередир упоённо утробно рычал и гнул, гнул, гнул… пока не раздался отчётливый треск, а ноги и рука кхандца не дёрнулись в последний раз — все вместе, — выбили короткую дробь и замерли навсегда.

Около стяга со змеем дружно упали на колени. Фередир встал, придерживая правую руку левой. Гарав уже бежал к нему, помог снять шлем (Фередир дышал открытым ртом), поднёс к губам фляжку, повёл, поя на ходу, к стягу, который как раз расправил ветер…

…Плечо у Фередира оказалось разбито до кровавого синяка и вдобавок сломано. Как он пользовался правой рукой, когда приканчивал Хартай ур-Калиба, Гараву лично было совершенно неясно. Но Фередир был зол и весел.

— Ненавижу этот сброд с востока, — признался он Гараву, пока Эйнор сам обрабатывал его плечо. — Как только увидел варьяга — обрадовался! Ненавижу их обычаи, они сами в них, как конь в путах, да ещё имеют наглость клеймить раскалённым железом свободных чужеземцев, которые перепутают два слова в их титулованиях и прочих бараньих обращениях. Мои предки жили рядом с ними аж во Вторую Эпоху — радости хватало. Вастаки хотя бы не так замысловаты, а харадцы — не столь высокомерны… А эти одним словом на простой вопрос ответить не могут… — Фередир засмеялся. — Отец мне рассказывал историю про своего пра-пра-прадеда Годвильда. Тогда наши жили на берегах Руна. И вот занесла нелёгкая Годвильда в Кханд. Ехал он в какой-то их загаженный «великий город» по какому-то делу, точно сейчас не скажу. И заплутал. Встретил местного торговца и спрашивает его на их же языке: «Скажи, почтенный, я правильно еду?» — ну и называет, куда. Торговец ему и говорит: «Зачем тебе в место, расположения которого ты точно не знаешь?» Предок мой даже растерялся. Спросил дорогу ещё раз, а ему в ответ: «И что за срочное дело заставляет тебя так торопиться?» Годвильд в третий раз дорогу спрашивает и в ответ слышит: «О торопливый, все дороги ведут нас к смерти». Годвильд достал меч и снёс этому пустозвону башку. И сказал: «Длинный язык и пустая голова приводят к ней быстрее любой дороги». А потом вынужден был бежать от местных, они б не разобрались…

Гарав засмеялся. Отошёл, поднял свою лютню. Тряхнул волосами и звонко объявил:

— Доблестным воинам Кардолана, ныне поддержавшим его честь! — Ударил по струнам и запел:

Тем, кто, отбросив щит, клинок остановит рукой,

Тем, кто не спрячет лица в кровавом бою,

Тем, кто знает о том, что уже не вернётся домой, —

Всем, идущим на смерть, эту песню пою…

— Эй, а к нам снова гости! — Он резко отставил инструмент и посмотрел на Эйнора: — Это те… это те, кого мы ждём?

Скачущих тем же путём, что и отряд надменного дурака Кхатты, всадников было около десятка. В гондорских рыцарских доспехах, немного напоминавших эльфийские, они, тем не менее, почти все носили другие шлемы — с полумасками и кольчужной бармицей, украшенные белыми конскими хвостами, выстланными по ветру, — и на их щитах, не треугольных, как у рыцарей Гондора, а круглых, ярких, зелёных и алых, золотом горели зубчатые острые кресты и катились огненные колёса. Скакавший первым ловко, ещё до остановки коня, прыгнул наземь, побежал рядом с ним, останавливая, бросил шлем подоспевшему оруженосцу. Светловолосый, широкоротый, с пристальными, мечтательными и жестокими синими глазами, он тоже не был похож на гондорца. На вид ему было не более двадцати лет, может — меньше.

— Rett tak viykkla, Vinyatarya,[47] — сказал ему оруженосец, и остальные тоже начали спешиваться — с шумом и разговорами, то и дело затевая полушуточные ссоры о чём-то своём. Широкоротый весело огрызнулся на том же языке и, размахивая, словно бы для забавы, полой плаща, двинулся к кардоланцам. Левую руку — в коричневой боевой краге — он держал на рукояти длинного меча в богато украшенных бирюзой, серебром и жемчугом ножнах.

— Отличный был бой, рыцарь Эйнор сын Иолфа, — сказал он, подходя и останавливаясь. — Отличный был бой, Фередир сын Фаэла. А тебе, незнакомый мне оруженосец, я просто скажу, что я Эльдакар сын Валакара, принц Гондора.

— Ваше высочество… — Гарав склонился и, выпрямляясь, добавил искренне: — Сожалею, что я был лишён возможности показать своё воинское умение перед глазами наследника трона Гондора.

— Именно о наследниках тронов мы и собираемся поговорить, разве не так? — Эльдакар-Винитариа перевёл взгляд своих жёстких глаз на Эйнора. — И о тронах вообще, и об их будущем… Веди, нуменорец. Я готов к разговору.

— Прошу тебя в мой шатёр, принц. — Эйнор показал рукой. — А мои оруженосцы как раз собирались посмотреть город. Не так ли? — Он взглянул на мальчишек.

Что им оставалось делать и отвечать?..

… — Я видел, как ты свалил эту гору чёрного мяса. — Эльдакар сам налил себе вина, пошире расставил ноги, удобней усаживаясь. — Он отирается тут уже пятый день и всем надоел рассказами о том, какой он бесподобный воин.

— Он в самом деле неплох, — сдержанно ответил Эйнор.

Эльдакар дёрнул углом рта:

— Как сказала про него моя матушка: «Да ничего особенного». А она в таких делах знает, что говорит, знает получше твоего и моего.

— Её величество тоже здесь? — быстро спросил Эйнор.

— Вся наша семья здесь. Но приехал я, и более никого не будет. Ты говоришь со мной и как с наследником, и как с будущим королём Гондора. А я говорю с…

— А ты говоришь с рыцарем Кардолана… и будущим рыцарем короля Арнора, видимо.

Юноши уставились друг на друга через столик. Эльдакар провёл пальцем по краю бокала.

— Значит, это решённое дело? — полуутвердительно сказал он.

Эйнор кивнул:

— Нарак, мой князь, сложит свою корону следующим летом.

— Мой двоюродный дядюшка Кастамир очень популярен в этих местах — и на флоте, и в гарнизонах, и среди горожан… — Эльдакар поставил бокал. — А меня называют полукровкой. И ещё — выб…ком. И ещё…

— И ещё много как, что не меняет сути — ты наследник трона Гондора, — прервал его Эйнор. — И как только ты его займёшь…

— И как только я его займу — начнётся война, — проворчал Эльдакар. — А если права на трон Гондора предъявит прямой потомок Элендила, хранитель Сломанного Меча, Палантира, Кольца Барахира, Скипетра Аннуминаса, Звезды Элендила и ещё огромной кучи блестящих родовых вещиц, да ещё и властелин настоящего королевства, а не его огрызка — тут и Кастамир задумается, стоит ли спорить.

— Мне слышится в твоих словах что-то недоброе, принц, — осторожно заметил Эйнор.

Эльдакар улыбнулся:

— Нет тут ничего недоброго. Я просто немного зол, и зол уже давно… С тех пор, как первый раз услышал за спиной, кто я такой. А было это лет десять назад, когда меня привезли с севера, и я хлопал наивными глазёнками: ух, Гондор! О Гондор! И верил, что все люди тут добры, как Благие Валар… Ты думаешь, дунадан, мне так хочется быть королём? Brand'er ista spellkras kumm winbartta![48] Я просто думаю — не было бы хуже… но, наверное, не будет. Дядюшка последнее время якшается с морэдайн, шушукается и вовсе с какими-то странными гостями невесть откуда — из тех, что нипочём, как мне кажется, не подойдут к рябине и посторонятся ворот с подковой над ними…[49] Что драка между родичами, что такой король — Гондору всяко не переварить, как стрелу в кишках…

Он встал, сложил руки на груди. С лёгкой насмешкой и в то же время искренне-облегчённо сказал:

— Ну что ж, больше нет принца Эльдакара, а есть лишь Винитариа. Только отцу я ничего не буду говорить. Пусть он спокойно уйдёт на Запад. Как король и отец короля. Когда же это случится… я отошлю Шлем Исилдура[50] на Север, а сам отправлюсь к народу матушки и деда Видугавии. Веорд будут рады возвращению своего вождя.[51]

Эйнор тоже поднялся и поклонился Эльдакару. Потом, в каком-то порыве взяв его за запястья, сказал горячо:

— Не жалей! Власть — игрушка для дураков, пища для негодяев, для истинно Человека она — оружие. Сейчас ты нанёс такой удар Тьме, от которого она, даст Судьба, не оправится уже никогда!

Эльдакар сам неожиданно смутился, глядя на взволнованного нуменорского рыцаря. Освободив руки мягко, почти нежно, он кашлянул, пожал плечами, разлил по бокалам вино и, подняв один из них, сказал негромко, но ясно, с заблестевшими глазами:

— За Соединённое Королевство Запада и его будущего Короля — на вечные времена! — И, выпив, предложил: — А теперь пойдём да и треснемся копьями как следует! Ты разогнал своих оруженосцев, но я тебе одолжу кого-нибудь. Надо же всем рассказывать, чего ради я прискакал в твой лагерь! И кстати — жди ещё гостей и готовься получать синяки. Турнир так турнир!

Глава 15, в которой рассказывается о полезности традиционных взглядов на религию и секс в плане политики и личной безопасности

С огромным удовольствием Гарав обулся бы в сандалии. Сапоги, хоть и тонкие, мучили ногу в здешней жаре, как настоящее орудие пытки. Хорошо ещё, что Эйнор счёл вполне допустимым ограничиться верхней туникой на голое тело.

На шумном, кипящем народом базаре они с Фередиром закупили всё «по списку» и свалили это на одного из вертевшихся рядом юрких темнокожих мальчишек, готовых за фартинг утащить на спине хоть быка. Фередир сам вызвался проводить носильщика в лагерь, тем более что у него разболелся свежий перелом, а Гарав сказал, что побродит по городу и посмотрит — пусть не беспокоятся сильно, ничего с ним не случится. Вот и бродил уже много часов, удивляясь разнообразию стилей, временами охлаждая голову и руки в фонтанах (благо, они тут попадались часто) и прицениваясь к разной ерунде, даром ему не нужной. Хотя некоторые вещицы было соблазнительно купить — как правило, разные изящные мелочёвки-безделушки или книги. Одну Гарав не удержался — купил, это был «Бестиарий Белерианда», считай фантастика. Белерианда-то уже давно нет… Миниатюры изображали разных чудищ и страшилищ, к каждой было сделано подробное пояснение, а сама книга хорошо вмещалась в поясную сумку. Владелец книжной лавки немедленно попытался навязать оруженосцу ещё несколько томов по животному миру, в том числе «О выращивании, выкармливании и дрессировке боевых мумаков», судя по картинкам больше напоминавшей роман-хоррор. Кто и зачем переводил этот труд на адунайк — было неясно, но от покупки Гарав отказался, а потом ещё и обнаружил, что, кажется, заблудился.

Он прошёл рядами огромного базара — слишком шумного, слишком бурного. Задирая голову, посмотрел на проплывавшего мимо слона. Слон Гараву не понравился — слишком много морщинистой кожи, слишком тупой взгляд, вообще всё «слишком», хотя восседавший наверху в роскошно убранной башенке тип, несомненно, считал себя Вершиной Мира и Потрясателем Чего-Нибудь-Там-Громадного. В толпе тут и там попадались стражники, легко одетые, в цветах Крепости, всегда тройками: два чернокожих с солидными палками, белый с коротким мечом.

Ничего страшного в том, что он заблудился, в целом, не было. Потерялся — найдусь, решил оруженосец спокойно. Тем более что за базаром впереди — только пересечь узкое кольцо площади — оказался какой-то интересный храм. Кстати, вообще первый виденный тут Гаравом «культовый центр».

На выходе на площадь Гарав буквально столкнулся с тремя морэдайн. Молодой мужчина, старик с гривой иссиня-белых волос и вислыми усами и мальчишка — однолеток Гарава, все трое — в ярких одеждах с множеством украшений, при оружии — остановились, меряя взглядами Гарава, герб на его одежде. Потом расступились, лишь мальчишка надменно выставил меч, чтобы Гарав вынужденно шагнул в сторону, и сказал на адунайке:

— Выбирай дорогу, ана.[52] Подальше от наших путей.

Гарав остановился и жёстко перекрестил ножны Садрона с ножнами меча мальчишки-морэдайн. Нажал, заставив его покачнуться. Сказал с издёвкой:

— Длинный меч в ногах путается, длинный язык в речах заплетается. Я не ана, а йотеод.

Мужчина-морэдайн положил руку на плечо мальчика. Тот сверкнул синими глазами, отвернулся от Гарава. Гарав уступил дорогу старику, чуть поклонился.

— Ты знаешь вежливость, — скрипуче сказал тот. — Благодарю.

И пошёл с площади, рукой указав младшим: за мной. Те ушли не оглядываясь — мальчишка, впрочем, явно хотел, но отец (или старший брат?) плотно держал руку у него на затылке. Гарав не позволил себе усмехнуться вслед — это было бы некрасиво — и пошёл вперёд, к храму. Кстати, кажется, морэдайн шли оттуда.

Храм был из чёрного камня — округлый купол с широким выступающим ребром по ободу поддерживали толстые колонны, стоявшие так густо, что казались волнистой стеной. На самом деле между ними оставались проходы — в каждый вполне мог войти человек. На самом верху, на куполе, наверное, была площадка — по крайней мере оттуда поднимался тонкой струйкой чёрный дым. Храм стоял на постаменте из кольцевых ступеней — широких и невысоких.

— Странно… — пробормотал Гарав, рассматривая мощную архитектуру, напоминающую диковатый военный шлем.

— А что кажется тебе странным, мальчик?

Он обернулся. Рядом с ним стоял рыжеволосый молодой мужчина. В просторной одежде, в сандалиях, но с мечом на поясе. Загорелый, однако белый, с внимательными светло-карими глазами. Он смотрел на оруженосца с интересом, и Гарав кивнул наверх:

— В храме нет ни одной двери, но в то же время в него можно войти откуда угодно.

— В этом и замысел, — улыбнулся мужчина. — Дверь можно открыть, а можно и закрыть. Нет дверей — нечего открывать… но и закрывать нечего, а каждый ищущий найдёт свой путь, с какой бы стороны он ни пришёл, — поднимайся по ступеням и входи тем путём, который лёг тебе под ноги; все они открыты и все они одинаково ведут в Храм, хотя на первый взгляд люди их часто не видят. — И он указал на здание красивым плавным жестом.

— Вы служитель Храма? — уточнил Гарав. Рыжий кивнул. — А кому он посвящён?

— Он тебе нравится? — Рыжий скрестил руки на груди и чуть склонил голову к плечу.

— Ну… он интересный, — согласился Гарав. — Я бы не остановился посмотреть, если бы он не понравился.

— Ты из Кардолана? — продолжал спрашивать рыжий. На этот раз кивком ограничился Гарав. — Храм посвящён тому, кто учил свободе и был за это проклят. Неназываемому.

Гарав отшагнул. Рыжий остался неподвижен, только усмехнулся:

— А мне-то показалось, что ты смел, кардоланец.

— Тот, кто прыгает с берега в щупальца спрута, чтобы доказать всему свету свою смелость, не смельчак, а дурак, — негромко ответил Гарав.

«Во! Как же так?! Открыто стоит храм Морготу!!! И это — здесь, а что ж дальше делается?!»

— Я же не тащу тебя в эти щупальца… Хотя знаешь — неужели тебе не любопытно?

— Любопытно, — согласился Гарав. — Например, что там такое наверху дымит?

Рыжий засмеялся. Понизил голос:

— Жжём заживо детей нуменорской крови… И юных девственниц.

— С вас станется, — отрезал Гарав.

Рыжий поклонился:

— Лехтэ. А ты?

— Гм, — оскалился Гарав.

— Ясно. — Лехтэ опять засмеялся, смех у него был красивый и хороший. — Ну а просто поговорить? В какой-нибудь таверне? Ну вот ради интереса? Вдруг ты немного поменяешь свои взгляды?

— Да я не сомневаюсь, что поменяю, — согласился Гарав. — Ты взрослый и умный. У тебя наверняка найдется три воза и тележка слов, чтобы мне доказать, что ваше дело правое. Поэтому я с вами буду разговаривать мечом.

— Такой разговор мы понимаем тоже. — Лехтэ чуть сощурился. — И всё-таки — почему ты боишься быть переспоренным?

— Вон солнце, — показал Гарав. — Вот земля, — он топнул ногой. — Вот мой меч, и за мной моя клятва. А самое главное, жрец Лехтэ, знаешь, что? Я знаю, что сторона, на которой я стою, — права. Понимаешь, это не доказывают. Это знают. И всё тут. Как ты знаешь, что вот — в чаше прокисло вино, а в этой — хорошее. Хотя, конечно, можно с подвешенным языком доказать, что вино не прокисло, а перешло в некое новое, даже более полезное качество, разве уксус не полезен? И так далее. Но уксус — это не вино. Не о чем говорить.

Жрец слушал. В его глазах, только что насмешливо-снисходительных, появилась золотыми искорками злость. Гарав видел её. И мысленно насмехался. Ну что, софистик (пришло откуда-то слово)? Тебя наверняка научили логично доказывать, что чёрное — это белое, а кушать навоз — способствует долголетию, и ты в этом можешь убедить кого угодно. А вот что ты станешь делать с тем, кто не собирается спорить с тобой, а просто стоит и смеется над тобой, держа руку на мече?

Эх, блин! Здорово-то как! Гарав от наслаждения даже пальцы в сапогах поджал. Вот такая она — настоящая жизнь! Не нужно доказывать своих дурацких юридических и моральных прав на свою родину, историю, веру — просто стой крепко и держись смело. И жди — не наряда ОМОНа, вызванного оппонентом (Пашка, да кыш же!!!), а — чего стоит он сам?

Лехтэ чуть поклонился. И, повернувшись, пошёл в храм — как ни в чём не бывало. Гарав улыбался ему в спину — открыто, широко. Потом крикнул:

— Передай привет Неназываемому, жрец! Где он там сейчас обретается?! Хххаа! — И, тоже развернувшись, пошёл по улице, громко и дерзко насвистывая Марш Золотой Гвардии. Шёл так, чтобы побольше задевать всех — локтями, мечом, — и идущие навстречу поспешно раздавались к стенам. А и пёс с ними! Если они терпят у себя храм Морготу — посторонятся, не убудет!

Он чувствовал себя так, будто выиграл тяжёлый бой. И воинственно вздёрнул голову, когда ему явственно преградили путь и раздался голос:

— О! Какая нежданная и приятная встреча! Приветствую тебя, оруженосец храброго, словно лев, и величественного, как скалы на краю пустыни, рыцаря Эйнора!

Гарав слегка недоумённо посмотрел на раскинувшего руки увешанного золотом толстячка в свободных ало-чёрно-золотых одеждах и круглой шапочке. Даже сандалии толстячка были украшены золотом и драгоценностями, а щекастая смуглая физиономия излучала самое искреннее расположение. Двое фиолетовокожих амбалов с палками слева и справа от него были совершенно равнодушны, тощий мужик с опахалом позади — уныл. Но нежданный знакомец показался на самом деле знакомым и самому Гараву… и, напрягши память, он тоже улыбнулся в ответ — невольно:

— Прости, почтенный купец, я не знаю твоего имени, но и правда помню тебя по Форност Эрайну. — Гарав чуть поклонился, на самом деле вспомнив, что с этим харадримцем разговаривал Эйнор — в тот день, когда ему, Гараву, покупали доспехи и коня.

— К чему храбрым воинам помнить имена купцов? — махнул сверкнувшей золотом и бриллиантами рукой харадримец. — Но всё-таки меня зовут Аганна. Всего лишь купец Аганна — недостаточно богатый, чтобы быть счастливым, и недостаточно счастливый, чтобы обойтись без богатства… Как благополучие славного Эйнора? Как живёт и здравствует юный Фередир, которому я когда-то подарил пони?

Купец показался Гараву забавным и вполне безобидным.

— И мой рыцарь, и мой друг Фередир здоровы, а вот насчёт пони не знаю, — улыбнулся мальчишка, но не стал распространяться о том, что они здесь. В конце концов, об этом будет скоро знать весь город, но… но лучше не от Гарава. Он лучше помолчит… — Послушай, купец Аганна, я, если честно, заблудился в вашем муравейнике. И хотя тут довольно интересно, но мне всё-таки хотелось бы выбраться на набережную…

— О, это далеко… — Аганна причмокнул губами и покачал головой. — Быстро носят тебя молодые ноги… Но в такую жару, да ещё с непокрытой головой, не стоит разгуливать по нашим улицам — даже если ты рождён в стране пекла, а не туманов и дождей… Солнце беспощадно к неосторожным. О! Может быть, ты, оруженосец, чьего имени я пока не знаю, согласишься воспользоваться моим гостеприимством — до вечера, пока не снизойдёт на эту грешную землю благословенная прохлада? А вечером мои слуги проводят тебя на набережную. Если хочешь, я даже предоставлю в твоё распоряжение свой паланкин, которым — велика моя глупость! — не воспользовался сейчас, из-за чего и напоминаю кита, выброшенного бурей на жаркие берега… Мой жалкий домишко не слишком далеко. А там нас ждут прохлада — насколько возможно в этом пекле, — холодное вино и приятная беседа…

— Меня зовут Гарав, — коротко представился оруженосец. Вообще-то он — а точнее, Пашка — хорошо знал, что нельзя садиться в машину к незнакомцам и принимать предложения посмотреть котят в подвале или взять вкусную конфетку. Но это и относилось к Пашке. Не к Гараву, у которого на поясе висели меч и кинжал. И не для красоты. Кроме того, этот Аганна на самом деле был знакомым Эйнора. — И я с благодарностью принимаю твоё предложение об отдыхе у тебя дома, почтенный купец, — заключил он.

Аганна просиял. И склонился перед оруженосцем:

— Следуй рядом со мной — тут недалеко, и вскоре прохлада обнимет нас… Ох, только не спеши — мне такое не под силу!..

…«Жалкий домишко», конечно, оказался здоровенной двухэтажной громадой — с широкой верандой, окружённой садом, в котором два фонтана, больше похожих на бассейны, связывала искусственная речушка. Гарав отметил, что Аганна сильно преувеличил масштабы своей бедности — дом занимал полквартала, причём в богатом районе. Глухую глинобитную стену усаживали вмурованные стальные пики. На какой-то миг Гарав ощутил беспокойство — что-то было гадкое во всём окружающем… но… Да ну, нет, успокоил он себя. Глупости. Просто от жары устал на самом деле.

— Если хочешь — можешь смыть пыль в бассейне, в любом, — радушно предложил Аганна, величавым жестом отсылая слуг. — Я же пойду распоряжусь, чтобы приготовили всё для беседы.

И удалился, широко взмахивая рукавами своего одеяния и призывно похлопывая в ладоши.

Вообще-то мысль влезть в бассейн в такую жару и пыль казалась привлекательной донельзя. Но Гарав вдруг застеснялся. Он ограничился тем, что как можно шире расшнуровал ворот рубашки, снял пояс с оружием и, облегчённо стащив сапоги, походил туда-сюда по речушке. Сапоги он повесил через одно плечо, пояс — через другое и понял, что выглядит нелепо. Но тут уж ничего не поделаешь…

…Следивший из-за занавеси за двором Аганна разочарованно вздохнул: раздеваться мальчик не стал. Ну да ничего. Может, это и к лучшему — после долгого ожидания любое лакомство кажется вкусней вдвойне. Аганна мечтательно закатил глаза, потом кашлянул и, радушно распахнув руки, вышел наружу:

— Прошу, прошу в моё жалкое жилище!..

…Внутри жилище тоже не было «жалким». В большущей комнате, похожей на… на пирожное, в которое переложили крема, стояли два ложа под мерно шевелящимися опахалами (Аганна похвалился мимоходом, что движет эти густопёрые веера сила воды, а не мускулы рабов — от рабства в наш просвещённый век пора решительно отказываться!), столик, заваленный фруктами — на нём же в большой чаше, полной медленно тающего снега, стоял кувшин с вином. Купец, не слушая возражений Гарава и ссылаясь на долг хозяина, сам налил вино в цилиндрические хрустальные кубки и подал один гостю. Гарав огляделся — стульев в комнате не наблюдалось — и неловко присел на край свободного ложа. На второе завалился Аганна. Завалился привычно, а вот для оруженосца в лежании было что-то интимное, и уж точно он не мог лежать и одновременно пить и говорить с практически незнакомым собеседником. Поэтому он и остался сидеть, с интересом осматриваясь. Сапоги Гарав задвинул ногой под ложе, меч и кинжал положил за спину. Ещё раз с интересом огляделся. Комната была густо уставлена разными безделушками — драгоценными, конечно, это было ясно даже не знатоку. Внимание мальчишки привлекла небольшая статуэтка, занимавшая место рядом с изголовьем его ложа и вырезанная из розоватого камня — мрамора, что ли, тут Гарав не разбирался. Статуэтка была самой обычной — мальчишка лет десяти, сидя на скале, удил рыбу и, прищурясь (наверное, на солнце), улыбался. Ветер откидывал с его лица волосы.

Статуэтка была из другого мира. Так осознал это Гарав, сам не успев понять, почему именно так подумалось. Из мира, где у людей было достаточно времени, чтобы потратить его не на хлеб насущный, не на защиту от врага, не на спешное увековеченье какого-то события (в предчувствии скорых ещё более важных или просто ужасных), а на то, чтобы просто сделать такую вот вещь. Мальчик. Удочка. Ветер с моря. Улыбка.

— Статуэтка сделана в Нуменоре, — чуть понизил голос Аганна, проследив взгляд Гарава. — Я временами боюсь держать дома вещь, сделанную в стране дем… кхххха, кха… Но мальчик прекрасен, согласись?

— М? — Гарав немного удивился, потом, чтобы не обижать хозяина, кивнул. Он думал совершенно не о красоте неведомого натурщика; обычный мальчишка… а о стиле. Гарав про себя вдруг удивился: стиль был близок к советским статуэткам фантастического мира Пашки. «Жанровая сценка». Беззаботная и утверждающая — пожалуй, Аганна прав — человеческую красоту. Странно.

Аганна продолжал говорить:

— Я бы дорого дал, чтобы он ожил… Знаешь, юный Гарав, море иногда выбрасывает на наши берега неожиданные вещи. Мне, как купцу и ценителю прекрасного одновременно, тяжко думать о том, какие богатства оказались скрыты под морскими волнами, когда погибла та проклятая страна. Когда я был значительно моложе и не так толст, как ныне, — купец засмеялся, — то с несколькими такими же нетерпеливыми искателями нового мы наняли десять кораблей и больше ста лучших ныряльщиков. И почти два года бороздили моря на Западе, надеясь найти вершину горы Менельтарма, которая, говорят, осталась над волнами. Мы искали не только обогащения, мой гость, о нет, не думай! — В голосе Аганны прозвучало искреннее увлечение. — Вот я расскажу тебе…

…Вино оказалось ледяным и сладковатым — он не заметил, как опустошил первый кубок и с извиняющейся улыбкой налил себе ещё. Аганна начал повествовать о своих разъездах по миру — толстяк рассказывал интересно и смешно, хотя и перегружал речь цветистыми эпитетами и извилистыми переходами. Гарав поймал себя на том, что улыбается, а временами искренне смеётся — и не из-за вина, просто на самом деле ему понравились рассказы.

И вино…

…Что мальчишке нравится вино — Аганна заметил сразу. И с трудом скрыл довольную улыбку. Очень многие северяне наливались омерзительным горьким пивом, а от вина воротили нос… Но зато если уж пили — то напивались быстро и мёртво. Нуменорцы пиво пили очень редко, вином тоже не злоупотребляли, Аганна не помнил, чтобы среди них встречались те, кто позволял себе больше пары кубков, да и то за едой. А вот северяне, как правило, начав, оторваться не могли. За кубком, в очередной раз поднесённым к губам, Аганна спрятал уже открытую улыбку: оруженосец сильно раскраснелся, глаза блестели и стали слегка отсутствующими, а движения потеряли пугающую (да, Аганну это пугало) чёткость. Он смеялся всё громче, а, наливая себе пятый кубок, пролил часть вина в почти растаявший снег и едва не сел мимо ложа.

Мальчик потом, скорей всего, и не вспомнит, что с ним было… И тут Аганне пришла в голову соблазнительная мысль о глубоких подвалах под своим домом. Но в первый миг он решительно запретил себе даже думать об этом. Страшно подумать, что случится, если мальчишка освободится из плена. А хотя… хотя… хотя, если ему подмешивать в пищу — а лучше в воду — понемногу макового порошка, то он будет постоянно «потерянным». Правда, скоро без порошка он не сможет жить, потом перестанет есть, а потом просто умрёт… но разве оно того не стоит?

… — Кажжжжеса мне пра. — Гарав посмотрел за окно, затянутое тонкими пластинами стекла, и чуть не упал от поворота собственной головы. — Уже почти темно… пчтеный Аганнннннннн… на, я бы и впрямь не прочь… — он помотал головой. — Ты гворил пр па-лан-кин?

— Неужели ты так торопишься? — с трудом поднявшись с ложа (обычно это помогал ему проделывать слуга, но сейчас — к чему свидетели в таком деле?), Аганна подошёл к Гараву и присел рядом. — Возможно, ты захочешь заночевать у меня? У нас ещё найдётся много тем для беседы, да и не только для беседы… — Он коснулся кончиками пальцев волос мальчишки, положил руку ему на колено, погладил. — Я бы хотел поближе познакомиться с тобой, мальчик. Если ты…

Гарав глубокомысленно посмотрел на тёмные пальцы на своей штанине и тихо сказал:

— Так вот как ты привечаешь гостей, почтенный Аганна?

И поднял на харадримца совершенно трезвые глаза.

В эту единственную долю секунды Аганна понял, что ошибся. Ошибся страшно, непоправимо, жутко. Ошибся насмерть. Он шумно засопел от страха и начал сползать с ложа, чтобы упасть на колени и взвыть о пощаде. Успей он это сделать — и он бы жил. Гарав ни за что не тронул бы трясущуюся кучу навоза.

Но Аганна был толст. Он не успел спасти себя воплями и падением на колени.

Светловолосый мальчишка, только что не могший связать двух слов, оказался на ногах. Небрежно, словно бы играючи, ударил харадримца пяткой в грудь, и Аганна, разучившись дышать, упал обратно на мягкие ткани ложа, громко позорно пукнув.

Последнее, что он увидел, было лезвие длинного кинжала и полные серой злобы, обрекающие глаза.

Последнее, что ощутил — жгучую боль в горле, оборвавшуюся мучительным иканием…

…Тушка купца, заливая кровью драгоценные шелка и парчу, несколько раз выгнулась, первая струя оплеснула полог ложа. Потом Аганна успокоился, хотя кровь продолжала литься. Гарав, морщась, вытер кинжал о штаны убитого, перетерпел приступ тошноты. Он впервые вот так зарезал человека, пусть и такую тварь — и это оказалось отвратно. Оруженосец почти пожалел о том, что сделал, — злость, отвращение, окорблённая гордость толкнули его на это, и ни один из ещё сохранившихся на краю сознания сдерживающих центров мира Пашки не успел среагировать.

Он попил воды из кувшина на столе, сплюнул, покрутил шеей, опять сплюнул, успокаиваясь. Голова кружилась, он не помнил, как опьянел, и не мог понять, куда ушло это опьянение? Этот гад вдруг оказался сидящим рядом, да ещё и лапающим его за коленку и волосы. А до этого — вполне милый и приятный разговор. Потом — провал… ничего не понимаю. Гарав бездумно помочился в углу, стал обуваться, сглатывая вкус вина, принялся затягивать пояс и перевязи. Хотел было уйти, но потом вернулся к столику в углу, перевернул его ногой. Посыпались исписанные бумаги, пергаменты, ящички… Гарав покачался с пятки на носок и присел перед кучей барахла, не глядя взял с большого стола кремень и кресало…

Гарав не умел читать Песчаные Знаки — тайнопись южан. А если бы и умел — он не знал харадского. Да и знай он его — не понял бы, о чём речь…

Не знал он и того, что было всего лишь позавчера.

Незадолго до прибытия кардоланцев Аганна получил огромный — непредставимо огромный, дух перехватило даже у него — «занос» от белокурого, одетого в коричневую кожу воина, тайно прибывшего с севера. Аганна не знал ни имени воина, ни того, что конкретно должен делать. Просто, ошалело возясь в большом прочном кошеле, набитом сотнями полновесных золотых монет (и не видя презрительной усмешки на губах стоящего над ним светловолосого морэдайн, одного из офицеров таинственного и страшного Дол Гулдора — места, о котором ничего толком не знали даже Мудрые), он про себя поклялся истовыми клятвами, что отныне его преданность не будет рассыпаться бусинами по гладкому полу, а вся — вся без остатка, вечная и прочная, как гранитный желвак! — отдаётся этому человеку. Кого бы он ни представлял.

Пожалуй, понимай Аганна, кто на самом деле стоит перед ним, он бы зарёкся от своих слов. Мерзкое развратное существо всё-таки не было ни некромантом, ни закоренелым прислужником Тьмы. Но Аганна не видел ничего, кроме золота. И когда он поднял глаза на голос человека, то в них была только слепая преданность…

— Нам известно, что ты тайно служишь многим господам, купец Аганна, — сказал морэдайн. — Это хорошо. Ревностно служи им и дальше… на словах и в мелких делах. Но главную свою верность ты будешь хранить мне и моему Господину.

— Да, да, да, великий, великолепный, почтеннейший… — закивал Аганна.

Морэдайн повёл рукой в воздухе:

— Молчи. Слушай. Я приеду через пять дней. К этому времени ты напишешь всё, что знаешь о делах… м… — он улыбнулся, — …о делах моих братьев. Нуменорцев-дунэдайн и нуменорцев-гондорцев. Всё, очень подробно, на своём языке — и Песчаными Знаками. Я умею их разбирать. Это золото — оно твоё в любом случае. Но если то, что ты напишешь, заинтересует Господина — ты получишь ещё столько же. И ещё кое-что получишь. Вернее — кое-кого, — морэдайн снова усмехнулся — откровенно-брезгливо. — Троих мальчишек с севера. Разного возраста. И очень послушных. Не таких, как твой прошлый дурной опыт.

Восторженно замычав, Аганна повалился к сапогам белокурого и стал осыпать их поцелуями. Он даже не стал задумываться, откуда знает о его пристрастиях и обидной неудаче этот человек.

— Я всё напишу! — поднял он лицо. — Могу ли я… я хотел бы… один мальчик пусть будет совсем маленький. Совсем, не больше трёх лет. Другой…

— Потом ты расскажешь, какие игрушки тебе нужны, — спокойно сказал морэдайн. — Когда мой Господин увидит твоё старание и ценность твоих сведений. Встань. И принимайся за работу прямо сейчас, пока не отстыл твой… ха, пыл, почтенный купец…

…Ничего этого не знал Гарав Ульфойл, кардоланский оруженосец. Ни о договоре, ни о золоте, ни о смысле бумаг. Он просто свалил их в кучу и поджёг — поджёг, как поджигают гнездо пауков, не раздумывая о том, сколько их там и какой они породы…

Сгорело всё. Всё, записанное Аганной. Всё, что он продал и что могло бы погубить десятки честных и мужественных людей по всему Средиземью — и десятилетия кропотливого труда тех, кто истово и холодно ненавидел Зло и сражался с ним, как мог и как умел…

А сам Аганна валялся в окровавленном ворохе тканей комнаты мёртвый, выпучив глаза и открыв рот, в обделанных штанах из роскошной цветной парчи, с высящимся горой толстым смуглым пузом — и уже ничего не мог восстановить, никого не мог предать, ничего не мог сказать.

Потому что в мире всё-таки была справедливость. Потому что «зло не правит миром безраздельно».

Впрочем, слуги, сбежавшиеся наконец тушить пожар, даже не поняли, что их господин был убит. Все решили, что в разгар веселья с приведённым светловолосым пареньком опрокинулась лампа — и пьяные сгорели. Жаль. Господин был щедр и добр… А как Гарав уходил — не видел даже спавший сторож. Клявшийся потом, естественно, что глаз не сомкнул.

И всё это — хотя оруженосец не знал и этого тоже! — спасло жизнь Гараву.

И скорее всего — не только ему…

…На набережную он выбрался лишь под утро. Она была пустынна, вдали покачивались корабли и лодки, не утихала жизнь порта — но эта часть, слишком высоко поднятая над водой, проходившая по скале и ограниченная парапетом, заполнялась людьми лишь с восходом солнца.

Постояв немного, глядя на море, Гарав скривился и решительно сунул в рот чуть ли не всю ладонь — как можно глубже…

…Избавившись от содержимого желудка, он, постанывая от омерзения и слабости, умылся и прополоскал рот у фонтана, кстати обнаружившегося чуть подальше. Потом снова вернулся к перилам, брезгливо обходя лужу на камне (была бы возможность сделать это быстро и надёжно — смыл бы за собой) и взял с перил статуэтку. Повернул её на Запад. Представил себе комнату — конфетную коробку, где воздух пах сладко и густо, где не было ветра и где взгляд (а может, и не только взгляд) этой толстой гадины снова и снова скользил по розоватому камню, который когда-то обрёл жизнь под резцом весёлого и талантливого человека (именно так Гарав почему-то представлял себе скульптора), чтобы воспеть красоту и счастье детства в свободной и гордой стране.

— Иди домой, пацан, — сказал он по-русски.

И, размахнувшись, швырнул статуэтку как можно дальше в море — навстречу поднимавшемуся утреннему ветру с Запада.

Честное слово — ему показалось, что статуэтка не упала вниз. Яркой белой вспышкой обернулась она над морем и…

Да нет. Показалось, конечно.

* * *

Эйнор не спал. Фередира не было вообще, а рыцарь сидел у стола и писал. Но Гарав ещё издалека — полог был откинут, лампа давала хороший свет, да и уже почти рассвело — понял, что его ждут.

И точно. Едва он, кивнув невесть откуда взявшимся стражникам (утром их не было и в помине), вошёл в палатку, как Эйнор отложил перо и холодно посмотрел на оруженосца. На скуле у Эйнора был совершенно мальчишеский синяк, на лбу — длинная глубокая ссадина. Следы турнирных поединков, которые шли весь день.

— Фередир сбежал заявлять о твоей пропаже коменданту крепости, — сказал рыцарь. — Клянёт себя, что оставил тебя одного. Хотя я был уверен, что ты просто загулял и, судя по всему, не ошибся… Эй! — повысил он голос. — Кто там; сообщите коменданту, что мой второй оруженосец нашёлся и верните, наконец, первого! Иначе он подпалит город!

— Исполним, — отозвался снаружи спокойный голос, послышались лязг металла, удаляющиеся шаги.

— Эйнор, — Гарав вздохнул, распуская перевязи. — Ты меня потом накажешь, ладно? Я очень есть хочу. Очень. Можно? И спать хочу. Потом, ага?

На скулах Эйнора на миг вспухли желваки, глаза стали недоумённо-гневными. Но потом он нахмурился, глядя, как Гарав, присев на своё ложе, с какой-то болезненной натугой тащит с ног сапоги. И спросил тихо:

— Что случилось, Волчонок?

Гарав — он стащил сапоги, поставил их рядом друг с другом, но так и не выпрямился — поднял блестящие глаза. Как будто и правда глянул из глубины норы одинокий волчонок… И опять опустил их.

— Ничего, — с усилием ответил он. — Просто обидно. Всё обидно. И бессмысленно… Можно я лягу? Я не буду есть, потом поем. Ну можно?

— Раздевайся и ложись. — Эйнор встал, отошёл к опорному столбу палатки и внимательно смотрел, как Гарав укладывается.

— Когда мы уедем? — спросил тот уже из-под тонкого покрывала.

— Завтра утром, — ответил Эйнор. Помолчал и сказал: — Я не буду тебя наказывать. По-моему, ты себя уже наказал. Отдыхай.

— Эйнор, — Гарав повозился на ложе. — Расскажи мне про Нуменор. Пожалуйста.

Эйнор помедил секунду, потом подошёл и уселся на пол рядом с ложем оруженосца.

— Ну слушай, — сказал он.

Дом родной — подарок моря,

Ты прекрасней всех земель.

Ротинзиль в ночи сияет,

Эаранна — Эарэль.

Белых скал знакомый очерк,

Чаек шумная метель.

Там прибой как гром грохочет,

Эаранна — Эарэль.

Гарав спал. Спал, уткнув нос в сгиб закинутой на лоб руки, спал, ровно и спокойно дыша. Эйнор улыбнулся и продолжал петь:

Там река течет, сверкая

И сияя средь полей,

К солнцу травы прорастают,

Эаранна — Эарэль.

А в долине плодородной —

Древний город королей.

Черным стягом ветр играет,

Эаранна — Эарэль.

Мореходов смелых гавань,

Многокрылых кораблей —

Бороздят они полмира,

Эаранна — Эарэль.

Он продолжал петь, и голос его был весёлым, хотя на ресницах рыцаря дрожали слёзы.

Я вернусь к тебе, мой Остров,

Моря дар, звезда морей,

Океана жемчуг ясный,

Эаранна — Эарэль.[53]

…Когда Фередир вошёл в палатку — усталый, раздражённый и злой, — то на пороге остановился и махнул здоровой рукой.

Гарав спал на своём ложе. А рядом, растянувшись на полу и устроив щёку на локте неловко вывернутой руки, явственно сопел носом кардоланский рыцарь Эйнор сын Иолфа.

Судя по лицам, обоим снилось что-то очень хорошее.

Глава 16, в которой Гарав осознаёт, что война — очень сложное занятие

Артедайнцы приехали к Нараку ночью, когда Гарав маялся за партией в «башни»[54] с Фередиром — до конца дежурства оставалось полчаса, не больше. Играть с Фередиром было невозможно, потому что он играть толком не умел и не хотел учиться — но считал себя великим мастером. Эйнор, который, собственно, и научил Гарава этой интереснейшей игре, на предложение сыграть партию сказал несколько достаточно грубых слов и уткнулся в какие-то списки, разложенные на столе. Другой рыцарь и оба его оруженосца просто дремали на лавках (а Гарав уже по себе знал, что в таких случаях людей будить чревато).

Нарак вышел из покоев сам, нетерпеливо дёрнул рукой — «сидите!» — и остался стоять посреди караулки, неотрывно глядя на дверь. С ним были — вышли из кабинета, хотя Гарав мог поклясться, что туда они не входили! — новый майордом, двое из трёх сенешалей и — Гэндальф, который нагло не узнал заулыбавшихся мальчишек. А буквально через минуту в смежных комнатах зазвучали шаги, негромкие голоса; Нарак снова жестом остановил повскакавших было дежурных — и в караулку следом за третьим сенешалем вошли несколько человек, среди которых выделялся один… Никогда раньше Гарав не видел Арвелега, но понял, что это — князь. Вместе с людьми были трое эльфов-нолдоров — двое очень похожих на Элронда, но неуловимо моложе, третий — незакомый, на одежде которого был вышит лист. Вся компания, так и не проронив ни единого слова, вернулась в княжеский кабинет — будто в какой-то странной игре. Гарав уже хотел назадавать целую кучу вопросов, но Эйнор превентивно поднял глаза и с полминуты смотрел на оруженосца, пока тот, вздохнув, не вернулся к игре, так ничего и не сказав.

Когда вернулись в комнаты, предварительно перекусив, стоя на ногах, элем и печеньями, то оба оруженосца завалились спать, а Эйнор, притащивший с собой кучу бумаг, продолжал разбираться с ними, завалив весь стол. Он вообще не расставался с ворохами записей с самого момента возвращения из Умбара…

…Гараву снилась Мэлет.

— Ты не забыл обо мне, я знаю, — шептала и улыбалась эльфийка. — Мой волчонок, мой человек, мой рыцарь… Я буду тебе щитом, но ты — ты живи сам, не хорони себя в печали, слишком глубокой для людской жизни… — Голос эльфийки надломился.

— Мэлет, — сказал Гарав. — Я не могу без тебя. Мне плохо без тебя, Мэлет.

— Я есть… — прошептала она и растаяла в серебряном вихре…

…Гарав проснулся с мокрыми щеками. Хмуро оглядел комнату, вытер лицо обеими руками, посопел, потом громко вздохнул и перевернулся на живот, уставившись на рукоять меча. Выпростал из-под одеяла руку, погладил рукоять и вздохнул опять. «Вот когда начну с мечом разговаривать, — подумал мальчишка, — тут и капец. Пора сдаваться на Советскую[55]».

Ему неожиданно вспомнилось: «Подобен катане нефритовый стержень в руках самурая…» — и русский перевод: «В умелых руках и хрен — балалайка». Гарав не выдержал и рассмеялся, потом пнул ногой одеяло и вскочил, выдёргивая Садрон из ножен. Полюбовался им, пару раз провёл по воздуху — медленно и плавно, словно девушку ласкал — и вдруг раскрутил молниеносные, незаметно переходящие одна в другую дуги и петли ударов. Вошедший на шум Фередир — в одних нижних штанах — спокойно замер, когда клинок в руке улыбающегося дружка застыл буквально в сантиметре от шеи.

— Хорошее настроение, что ли? — уточнил он, плавно отводя оружие ладонью. Гарав мотнул головой и сморщил нос. — Тогда одевайся, в город пойдём.

— На кой? — Гарав опять полюбовался алыми узорами по клинку, крутнул его слева-направо, справа-налево, быстро вскинул на плечо.

— По мелочи кое-что надо купить, а потом всё проверять — оружие, коней, вещи, — объяснил Фередир. — А, ты ж спал… Эйнор так и не ложился, пришёл второй сенешаль — в общем, завтра утром в Форност выступает большой отряд. Мы тоже едем. Куда дальше — я хотел подслушать, а меня выгнали. — Видно было, что он от души оскорблён такой несправедливостью.

— Уезжаем? — Гарав опустил меч к ноге и огляделся. Ещё вчера он мечтал опять поскорей покинуть Зимру, а сейчас вдруг стало не по себе возвращаться к походной жизни в те края… Это не поездка в Умбар, что бы там ни было с нею связано. Это — поход на войну. — А надолго?

— На полгода, я так понял, может, побольше. — Фередир попил «из-под крана», вытер рот ладонью. — К следующей весне вернёмся. Война вроде бы отложилась, так мы сами её начнём… Чего ждать-то? Пока к нам в ворота постучатся?

«Ну оно и к лучшему», — вдруг облегчённо подумал Гарав и совсем успокоился.

— Ага, сейчас оденусь — и пойдём, — кивнул он…

…Оказалось, что по-настоящему готовиться в дальний сухопутный поход на войну — дело нудное и долгое. Фередир — вот чего за ним не замечалось! — выглядел в этой подготовке настоящим тираном и мелочным придирой. Мальчишки проверяли и перепроверяли каждую ерундовину до самого вечера, даже на еду не отвлекались (впрочем, как заметил Гарав по суете в коридорах крепости, точно так же действовали остальные оруженосцы). Когда Фередир заставил Гарава аккуратно распороть, подрезать и перешить заново «не показавшийся» ему стежок на подпруге Хсана, Гарав было взбунтовался… но Фередир наставительно прочёл — неожиданно!

Не было гвоздя — подкова пропала.

Не было подковы — лошадь захромала.

Лошадь захромала — командир убит,

Конница разбита — армия бежит.

Враг вступает в город, пленных не щадя,

ПОТОМУ ЧТО В КУЗНИЦЕ НЕ БЫЛО ГВОЗДЯ! —

и отправился в кузню за подковными гвоздями, а Гарав остался в двойном обалдении: откуда тут английский стишок — и как же он был туп, ведь Фередир прав… Не в философском там каком-нибудь занюханном смысле, а в самом прямом…

…Эйнор явился в сумерках и тут же нашёл два десятка неполадок, перекосов и нехваток, приказал их устранить, после чего ушёл снова, бросив, что они идут не в тяжёлой коннице, а ему дали командовать отрядом тяжёлой пехоты. Лицо Фередира вытянулось, он сказал уныло:

— Всё. Будем тащиться в хвосте и нюхать конские задницы. За что ж нас так? — И пнул сумку с овсом.

— А Эйнор раньше командовал чем-нибудь? — поднял Гарав голову от поножей рыцаря, которые начищал и смазывал. Фередир помотал головой. — Ну и ты дурак. Это значит, он, так сказать, ногу на командную лесенку поставил. Для проверки — пехота, через пару лет — конница, а там, глядишь, станет сенешалем. А то и майордомом. И уже не здесь, а в едином Арноре!

— У?.. — Фередир вытаращил глаза и признался: — Не подумал.

— Для тебя это вообще не характерно — думать, — подколол Гарав, и они немного подрались — так, чтобы размяться после таскания, шитья, чистки и сидения на месте. Победил Фередир, но с большим трудом.

— Не знаю я насчёт Арнора, — признался он, усаживаясь и перепроверяя обмотку своей пики. — Непривычно… а отец вообще взбесится, он же всю жизнь отдал Кардолану… Я… — Фередир осмотрелся, взял Гарава за плечи и прошептал: — Волочоноооок… а я ведь, когда казнили Рауда, я… я… подумал, что…

— Не надо, — ответил Гарав мягко. — Понял я. Но ты же сам был в Ангмаре. Ты видел, что они нам готовят. И поодиночке мы не отобъёмся…

— Я только этим такие мысли и отогнал, — признался Фередир и вздохнул. — Ну ладно. Если уж короли и князья ради этого единства отказываются от наследных корон, то нам грех жаловаться… Давай-ка ещё раз всё проверим, поедим — и спать.

— Да сколько можно проверять?! — возмутился Гарав, но потом махнул рукой. — Читай по списку, я пока ещё только буквы кое-как выучил, — нагло соврал он…

…В дружинной ели стоя, тех, кто ещё не спал, хватало. Переговаривались негромко. Второй сенешаль Готорн сын Каутона утром уводил на север сотню тяжёлой и три средней конницы, пять сотен тяжёлой пехоты и триста лучников, это уже знали все; недалеко от Зимры к ним должны были присоединиться двести гондорских тяжёлых конников и три сотни средних, набранных из йотеод. По здешним меркам всё это будет целая армия… но никто не знал, что ей предстот делать. Большинство считали, что эта армия соединится с все ещё находящейся у границ Рудаура армией артедайнского княжича. Некоторые возражали, что скорей уж их двинут на Северное нагорье, непосредственно к границе Ангмара. Кое-кто помалкивал — и не поймёшь, то ли ничего не знают, то ли наоборот — знают слишком много.

— Пойдём спать. — Фередир дожевал мясо, запил последним залповым глотком вина.

Гарав кивнул. Как-то странно было думать, что утром он уедет отсюда на полгода… А каким он станет через эти полгода? За пять неполных месяцев он сильно изменился… Вернётся ли вообще?..

…В комнатах было пусто и уже как-то не пожилому. Гарав проверил сложенные вещи и доспехи, увязанные в чехлы. Просто так, Фередир за день задолбал.

— Не лёг? — послышалось от дверей.

Гарав пробурчал:

— Вспомни оно — и вот оно… Не лёг пока. Снаряжение, согласно твоим заветам, проверяю.

— Я тоже нервничаю, — согласился Фередир. — Да это всегда так. Сколько помню перед походами… — Он потянулся, поклацал челюстями. — Кажется, что всё вокруг как-то… почужело, что ли. И всегда думаешь, что не вернёшься.

Гарав удивлённо смотрел на него. Фередир временами его удивлял странными глубокими суждениями. Он подвинулся на кровати, и Фередир сел. Посмотрел искоса. Гарав спросил:

— Ты веришь, что после смерти что-то бывает?

— Не знаю, — вздохнул Фередир. — Там, откуда мои предки… в общем, помнишь, как у фородвэйт представляют себе Эру? Я посмеялся над ними, а ведь у нас там многие тоже думают, что он какой-то… в общем, кто как представит. Лет двести назад в одном роду, у озера Рун, могущественный и храбрый конунг объявил себя богом. Воплощением Единого. Правда! Его звали Вотэйн. Глупо, но там и сейчас кое-кто в него верит… А я — я просто не знаю. Я бы хотел верить, как Эйнор. Он глянет на Запад — и лицо светлеет. А я… — повторил Фередир и грустно улыбнулся. — Мне отец как говорил? Рубись, сынок, греби баб, пока не женился, будь верным слову и князю, поменьше думай про «потом». Это я с Эйнором побыл и задумываться стал, а те, у кого рыцари из местных, такими же остались, как я был…

«Много ты задумывался, когда жену у торговца огулял?» — хотел было спросить Гарав… но внезапно понял, что это было бы гадостью. У Фередира было грустное лицо. И Гарав промолчал.

— Зимовать придётся в поле, наверное… — сказал Фередир неожиданно. — Поганое дело, особенно на севере. Один раз зимовали. Позапрошлой зимой, в Эрегионе, в предгорьях… Коней половина пала, траву добыть не могли… у нас болеть люди начали.

— Почему в поле? — удивился Гарав. — Уйдём в Форност…

— Если бы… — Фередир оперся затылком на стену. — Это куда загонят… Тогда я всю зиму не раздевался. Холод, холод, холод… Спишь — холодно во сне, просыпаешься — холодно… Я мальчишка был совсем. Плакал. Хворост собирали вокруг лагеря, всё дальше уходили, дрались из-за него, а рядом волки, прямо доплюнуть можно. Ты ревёшь, хворост тащишь, а они за полы хватают, серьёзно. Один отстал у нас, мы не сразу заметили, обратно бегом, а ему уже живот выели, он ползает, плачет, бормочет что-то, а волки его рвут потихоньку, морды ощеренные, красные… Сапоги разлезлись, и первые, и запасные, пальцы торчат, подошва посеклась вся о камни — кусками от плаща ноги обматывал… Пехотинцы коня у рыцаря убили, съели. Он пошёл, двоих зарубил, а остальные его закололи. Троих пехотинцев повесили, рядом со мной люди стоят и говорят: «Повезло, не мучаются»… А в тот день сухари раздавали, оруженосцы успели на рыцаря получить, я потом видел — в шатре сидят и лопают, торопятся… крошки с подстилки подбирают — и в рот…

Гарав передёрнулся. Фередир вздохнул:

— Война — она такая. Это не втроём по Ангмару ездить.

— Кто вас туда загнал-то? — хмуро спросил Гарав.

Фередир хмыкнул:

— Да никто. Пока мы там стояли — орки с гор не совались. Вот и всё.

— Много из лагеря разбежалось?

— Разбежалось? — Фередир непонимающе посмотрел на друга. — Да кто же побежит? Позади же всё-таки свои… деревни, дети, женщины… — Он опять вздохнул: — Куда тут побежишь… Ты бы спел, что ли? Да и спать пойдём, а то Эйнор придёт — врежет…

— Ага, — охотно согласился Гарав, откидываясь на подушку. — Вот, слушай…

Где сражались с тобою плечом мы к плечу?

Ты не помнишь? И я позабыл.

Помню я, ты ударил клинком по мечу,

Что нацелен мне в голову был.

Да, осталась зарубка тогда на клинке;

Помню, битва была горяча,

И закат отражался в широкой реке,

Алым блеском играл на мечах.

Помню, не было вражьему войску числа,

Плыл над полем клубящийся дым;

Помню я, когда в щит твой вонзилась стрела,

Ты сказал: «Ничего, устоим!»

Длился бой, и закатный тускнеющий свет

Утонул в наступившей ночи.

Мы погибли в той битве? А может быть, нет?

Нет ответа, и память молчит.

Как же звали тогда и тебя, и меня,

Кем мы были в те давние дни?

В старых песнях, в легендах звучат имена —

Может, нашими были они?

Что за битва была? — Битва Света и Тьмы.

А когда это было? — Давно.

Вспомнить все не сумеем, наверное, мы,

Но и все нам забыть не дано.

Снова память о прошлом всплывает из снов;

Век иной, но я верить хочу:

Если грянет сражение грозное вновь,

Будем биться плечом мы к плечу.[56]

— Спать, — устало сказал Эйнор. Он уже с минуту стоял в дверях и слушал. — Спать, оруженосцы. До рассвета не так уж далеко…

…Гараву снились слова. Стихи. Песня. Голос Мэлет — без её лица.

Да хранит тебя то, что в дороге хранить тебя может,

Будет путь, словно скатерть, стелиться по бренной земле,

Пусть сопутствует честность тебе, чёрная дума не гложет,

И удача за руку ведет по капризной судьбе.

Ветер пусть помогает идти, солнце делится силой,

Дождь поит своей влагой, земля не кидает камней,

А дорога одарит тебя златоносною жилой,

И не будет защиты в пути тебе слова верней.[57]

* * *

Выходившее из Зимры войско провожали ликованием. Народу на улицах, которые вели из города, было полным-полно, несмотря на раннее утро. На ворота — на высоту двадцати метров, — непонятно как, взобралась целая компания пацанов, они там только что не танцевали, и кто-то из них вдруг аж завизжал пронзительно, перекрыв сверлящм воплем начисто весь шум и толпы и воинов: «Пааааааа!!!», а тяжёлый пехотинец — он мерно шагал в строю недалеко от Гарава — сбился с ноги и погрозил кулаком.

Гарав засмеялся. Пехотинец поднял голову и сказал сердито:

— Мой средний, паршивец. Я думал, не поднимется так рано — как на дело, его ремнём не вытащишь из постели-то. А тут вон — влез! — И в голосе воина прозвучала явная гордость смелостью сына.

— Будет воином? — весело спросил Гарав, чуть наклоняясь с седла.

— А то как же? — удивился воин и поправил ремень, удерживавший на спине большой миндалевидный щит. — Старший вот, — он мотнул головой, и шагавший рядом молодой — лет шестнадцати-семнадцати — парень поднял голову и чуть поклонился оруженосцу. — А двое младших пока что с мамкиной сиськой воюют… А скажи, оруженосец, — он добавил это, помедлив, — мы про Эйнора сына Иолфа много хорошего слышали. Только он ведь пехотой никогда не командовал, а это дело такое…

— Он справится, — ответил Гарав коротко.

— Нуменорец — да не справится, — фыркнул с другого боку Гарава ещё один пехотинец. — Вечно ты, Айгон, хочешь командирами командовать.

Вокруг рассмеялись, сам Айгон тоже посмеялся. А Гарав нагнал Эйнора (Фередир мотался где-то в голове строя, усланный с поручением к сенешалю). Войско как раз выбралось на левый берег Барандуина и сбавило шаг — перешло с парадного чёткого марша на походный, тяжёлый и неспешный. Справа впереди показался между зелёными горбами холмов большой конный отряд, шедший на рысях — и даже отсюда было видно узкие чёрные стяги с Белым Древом и семью звёздами над ним.

— Гондорцы, — сказал кто-то в строю, и это слово полетело сразу во все стороны, перерастая постепенно в «Гондор, Гондор, Гондор и Кардолан!».

— Гондор, Гондор! — послышались крики со стороны приближающегося отряда. Вперёд вырвалась лента всадников в сверкающих кольчугах, с белыми султанами на шлемах — над ними вилось зелёное знамя со знаком, в котором Гарав с изумлением узнал одну из разновидностей свастики.[58] Звонкие голоса пяти или шести рогов, перебивая друг друга, летели впереди этих весёлых воинов, не похожих на мрачные суровые колонны гондорских или даже кардоланских панцирников.

— Йотеод, — сказал Эйнор и толкнул Гарава локтем. — Смотри. Вдруг кого вспомнишь… — И крикнул: — Yothejd, hela! Noy oyssa sveyni? Im'sta yothejd![59]

Несколько всадников — светловолосые, быстрые в движениях — остановили конский бег, загарцевали рядом. Один — с могучими усищами, падавшими на грудь, в чеканной кирасе поверх кольчуги — спросил на адунайке:

— Из плена бежал, так?

— Да, я не помню ничего. — Гарав уставился на усача с настоящей надеждой. — Даже как звали, не помню.

Йотеод вглядывались в лицо мальчишки. Кто-то сказал тихо и непонятно Гараву:

— Im manna grett kum Ulvenalle…[60]

Но другой ответил тоже на адунайке:

— Да нет, ты похож на семью Ульфнота… — И что-то заорал на своём языке, повернувшись в седле, потом пояснил Гараву: — Год назад у Ульфнотов пропал мальчишка. Видно, орки украли. Ульфноты ходили на орков, тьму порубили, но ничего не нашли, и никого. Может, ты их и есть.

Гарав с искренней надеждой воззрился на подскакавшего молодого парня, в лице которого тоже было что-то неуловимо эльфийское. Вдруг?! Ну вдруг?! Но тот после короткого обмена репликами покачал головой и отъехал. Подозвавший его огорчённо сказал Гараву:

— У его троюродного брата были зелёные глаза…

— Ладно, спасибо… — пробормотал Гарав.

Йотеод добавил:

— Но мы ещё спросим. А ты, коли хочешь, приходи к нашим кострам, раз свой.

И они понеслись дальше.

— Вечером отпустишь? — взмолился Гарав.

Эйнор кивнул, следя, как приближается Фередир.

— Сенешаль сказал, что будем меряться по пехоте, — доложил он, осаживая коня. — Пятнадцать лиг в день, и чтоб своих не гнал. Им тяжелей всего.

Эйнор еле заметно поморщился, повернулся к Гараву:

— Скачи вперёд. Лиг через десять отыщи место, где смогут встать полтысячи человек. Ознаменуй. И обратно. Давай.

— Понял. — Гарав отсалютовал и пустил Хсана галопом…

…Вечером войско располагалось на стоянку вдоль речного берега, длинной полосой. Костры загорались десятками, и в прибрежном лесу тут и там слышались голоса и стук топоров.

Гарав за день от сделанных концов здорово устал, но был горд собой — найденное им место для тяжёлой пехоты похвалил не только Гарав, но и командующий, второй сенешаль Готорн сын Каутона — он объезжал лагерь и одобрительно хмыкнул. У Гарава затеплели уши, когда Эйнор сказал как ни в чём не бывало:

— Это место нашёл мой оруженосец.

А сам вечер выдался холодным, и Гарав вспомнил, что на дворе август… уримэ. Причём уже вторая половина. Чего доброго, и правда придётся зимовать в поле.

Пока Эйнор обходил лагерь, Гарав ставил палатку, а Фередир кашеварил. Когда рыцарь вернулся, всё уже было готово, и Гарав напрямую спросил:

— Слушай, а зачем мы тащим такой обоз на своей земле?

— А как же иначе? — удивился Эйнор. — Без обоза не может воевать ни одно войско.

— Святослав воевал, — возразил Гарав.

Эйнор удивлённо посмотрел на мальчишку:

— Кто?

— Ну, князь наш, — ответил Гарав. — Воевал.

— Расскажи, — предложил Эйнор…

… — Ну, это грабёж, — разочарованно подытожил рыцарь возбуждённый рассказ Гарава. — Мы так не можем, да ещё и на своих землях. Это так вон — как раз йотеод на чужих землях воюют, им расскажи, им понравится. Налетели, утащили, что нельзя утащить — подожгли.

— Да и расскажу, — оскорбился Гарав, вставая. — Ты меня всё равно к ним отпустил.

— И кашу мою есть не будешь?! — возмутился Фередир.

Гарав сказал, куда ему нужно вылить эту кашу, и под одобрительный гогот расположившихся рядом панцирников гордо удалился во тьму…

…Встану на яру,

Все ветра на сход соберу…

Обниму восход,

Встречу

Вольный мой народ.

Наш род Вечен!

Вечен Наш род!

Помню, батька сажал на коня,

Мне тогда минуло пять вёсен,

Помню плеск убегающих вёсел,

На воде треск чужого огня,

Помню дедов булатный меч,

Как он пел под моею рукой!

Как весною терял покой,

Чуя звон силой налитых плеч…

Слышу свист острых вражьих стрел,

Звонкий хохот воловьих жил…

Где я первую кровь пролил,

Где я землю свою узрел…

Как по весне вышел в поле с вечерними зорями,

Раззадоренный,

Звал её…

Как осушал одним махом чару ведёрную,

Небом полную

До краёв…

Как на пирах упивался речами высокими,

Как ручьём текло Небо по усам…

Как разгонял облака рукавами широкими,

Приникал к земле,

Слушал голоса…

Приникал к земле,

Слушал голоса…

Тихо, чуть дыша, опустив глаза,

Опустив глаза, бредёт девица.

Против солнышка не видать лица,

Только что-то сердце колотится…

Бредёт босая, да по седой траве,

Прорастая песней в родных сердцах,

Каплют на стерню слёзы горькие…

Притомилася слава на щитах,

Солнце катится — славой на щитах!!!

От Земли мы род свой вели,

Было честью нам искони,

Лечь во славу родной земли!

А враги-то — да вон они!..

Нынче воронам граять по нам,

Опочившим средь вольных трав,

Так что верно конунг сказал:

«Сраму мёртвыми не имам!»

— Небо тихо, по-бабьи плакало,

Не жалело горючих слёз…

Боли выпало всем одинаково,

Всех нас ветер снегом занёс…

Как с росой степной путались волосы,

Отражались в глазах облака,

И кричал ветер сорванным голосом,

Через века…

— Встану на яру,

Все ветра на сход соберу…

Обниму восход,

Встречу

Вольный мой народ.

Наш род Вечен!

Вечен Наш род![61]

…И — вопль, рухнувший сразу со всех сторон! Грохот — вскочившие йотеод били в щиты мечами с остервенелыми лицами. И кто-то кричал:

— На наш язык! На наш язык сложу! Все будут петь! Все!!!

Переводя дух, Гарав счастливо улыбался — и только брыкнулся ошалело, когда его подняли на руках и поставили на вскинутый щит. Но тут же засмеялся и раскинул руки — над кострами и над миром. А со всех сторон уже тянулись к нему рога с пивом…

…В свой лагерь мальчишка возвращался со слегка — приятно! — перекошенным сознанием. Пиво у йотеод оказалось хорошим, что говорить. Шёл и мурлыкал.

Возле лагеря его окликнули часовые и, как показалось Гараву, посмотрели с завистью. В голову закралась опасливая мысль: а что если в походе оруженосцам выпивать нельзя?! Но настроение было слишком хорошим, чтобы об этом думать.

Родственников ему не нашли, но зато было заявлено, что — и не надо, потому что все семьи теперь — его родственники, и на этом точка. «А если кто и что, — несколько косноязычно, с акцентом, но убедительно внушал мальчишке один из воинов, — то мы и запалить можем! За своего запросто запалим любого! Свистни — и враз!» Кругом одобрительно шумели, Гарав кивал и обещал, что отныне при дворе князя он лучший друг йотеод — все вместе, каждого в отдельности и их коней — тоже. Уходить не очень хотелось, но пришлось, потому что Гарав всё-таки понимал: завтра (сегодня уже) вставать и ехать весь день. А жаль — начиналось самое интересное, кто-то уже призывал прямиком к походу на Карн Дум (чего размениваться на мелочи?!)…

…Укладываясь, Гарав немилосердно потеснил Фередира, пустив в ход пинки и локти, но тот только сонно проворчал что-то и подвинулся. Мальчишка вытянулся под плащом, секунду смотрел в просвеченный луной потолок небольшой — только лечь втроём — палатки, а потом глаза захлопнулись сами собой, и даже шнырявшие под пологом шустрые полевые мыши, одна из которых долго исследовала сопящий нос оруженосца, не могли его разбудить.

Глава 17 — довольно грустная, потому что речь идёт о том, что можно искать жену без любви

Войско подошло к Форносту после двух недель пути — пути навстречу еле заметному, но неоспоримому похолоданию. Всё чаще по утрам небо сыпало дождиком — пока что игрушечным, летним. Всё чаще к вечеру собирались плотные низкие тучи. И всё чаще днём понимался холодненький ветер, который разгонял тучи, но даже солнечный день делал каким-то неуютным и срывал с ветвей золотящуюся то тут, то там листву…

Армия двигалась то лесом, то через поля мимо деревень, из которых высыпали люди — пожелать воинам доброго пути, а то и подкормить на ходу. Командиры то и дело выуживали из рядов воинов мальчишек (и нескольких девчонок — было тоже), твёрдо вознамерившихся внести свою лепту в общее дело борьбы с Ангмаром — «патриотов», здорово выпоротых и нередко зарёванных, но всяко оскорблённых в лучших чувствах, выдворяли по домам. Гараву запомнилось, как один из таких — оставшийся несломленным — в праведном гневе вопил, тыча в него, Гарава, ногой (за руки мальчишку тащили двое посмеивающихся воинов): «Ему можно?! Ему можно?!»

Недалеко от Пригорья к кардоланцам и гондорцам присоединились три сотни пеших лучников-эльфов из Линдона. Потом — тяжёлая сотня артедайнской кавалерии и три — тяжёлой артедайнской пехоты; это — уже рядом с Форностом. Армия второго сенешаля Кардолана Готорна сын Каутона теперь насчитывала 2300 бойцов:

— три сотни тяжёлой конницы;

— шесть сотен средней конницы;

— восемь сотен тяжёлой пехоты;

— шесть сотен пеших лучников –

из них:

Кардоланцы — 1200 человек:

— сотня тяжёлой конницы;

— три сотни средней конницы;

— пять сотен тяжёлой пехоты;

— три сотни пеших лучников;

Гондорцы — 400 человек:

— сотня тяжёлой конницы;

— три сотни средней конницы (йотеод);

Артедайнцы — 400 человек:

— сотня тяжёлой конницы;

— три сотни тяжёлой пехоты;

Линдонцы — 300 эльфов:

— три сотни пеших лучников.

Но по-прежнему оставалось неясным, куда же их двигают «сильные мира сего»…

…Именно в ночь после общего соединения Гараву приснился тяжёлый сон.

На поле в кровавой грязи лежали сотни воинов. Вороны каркали и дрались над трупами под холодным дождём. Он, Гарав, лежал тоже — придавленный мёртвым Хсаном. И смотрел в небо, с которого в глаза лился холод. А рядом лежал затоптанный в жижу штандарт Кардолана с перерубленным древком. И возле него — повернув к оруженосцу белое мёртвое лицо, наполовину погрузнув в липкой кровавой каше, — замер Эйнор.

Потом к нему подошёл и склонился над ним Ангмар. На лице Короля была усмешка, а глаза смотрели жёстко и внимательно. Они не завораживали и не пытались заворожить… и Гарав в ужасе понял, что нужен Чёрному Королю в полном сознании. Чтобы полнее ощущать то, что для него приготовлено…

И тогда Гарав сказал:

— Я не боюсь тебя, тварь. Понял? Ты исчезнешь из этого мира, когда придёт твой срок. Так — будет. Что бы ты ни сделал со мной…

…И его подхватил серебряный вихрь, в свисте которого слышался грустный голос Мэлет — и во сне Гарав понимал слова древнего языка…

— Atan… tye nai cuinuva manen atan… er rene, melmelva… er rene…[62]

…Он проснулся. И долго лежал — до подъёма, — мучительно думая.

* * *

К Форносту на этот раз они подъезжали с другой стороны. Гарав нагнал медленно едущего сбоку от своего отряда Эйнора, отсалютовал:

— Позволь съездить в город.

— Зачем? — Эйнор покосился на оруженосца.

Гарав упрямо свёл брови:

— Мне очень нужно туда поехать, Эйнор. Это личное дело. И очень важное.

— Час, не больше, — отрезал Эйнор.

Гарав уже развёл в стороны ноги, чтобы как следует пришпорить Хсана… но задержался:

— Эйнор.

— Час уже идёт, — напомнил тот флегматично, привстав в стременах и оглядывая головы идущих воинов (шлемы на походе, конечно, несли на вещмешках).

— Эйнор, я еду свататься к той девушке, Тазар.

Эйнор обернулся к оруженосцу. Видно было, что ему нечего сказать. Потом вздохнул:

— Значит, дамы в Олло Нэлтиль тебе пришлись не по вкусу. А там была и неплохая партия. Я ведь говорил серьёзно.

— Не в этом дело, Эйнор, — спокойно ответил Гарав. — Совсем не в этом. Не в дамах, не в партиях, не в Олло Нэлтиль и даже не в этой девушке, к которой я еду. Я просто тебя предупредил, куда я. Через час я вернусь; думаю, даже раньше. — И пришпорил коня, помчался вниз к дороге, припав на первом же прыжке к конской гриве.

— Хорошо скачет, — пробормотал Эйнор. — Не засёкся бы…

…Когда Гарав подъезжал к «Гнезду кукушки», небо хмурилось. Напротив двое мужиков ставили в доме новую дверь с резьбой в виде сплетающихся лоз винограда; спрятав руки под передник, за ними наблюдала сурово-деловитая хозяйка.

Гарава — а точнее, Пашку — поражало, сколько умеют люди вокруг. В сравнении с ними люди — и взрослые, и подростки — мира Пашки были полной тупой безручью; они, гордившиеся своими «знаниями»! Пашка-то ещё был довольно рукастым пацаном — он умел очень много из того, о чём и представления не имеют городские ребята. Мог ухаживать за скотиной, чинить мебель, готовить еду и вообще… А здесь сопливый пацан брал нож (и никто вокруг не кудахтал, что он отрежет себе пальцы и не звал истеричным голосом психолога!) и вырезал себе или младшим игрушку, причём вполне «товарного вида». Четверо мужиков за неделю ставили одними топорами хороший дом — и кто-нибудь из них потом между делом тем же самым топором украшал дом резьбой, которая в мире Пашки стоила бы пару сотен тысяч. А другой вполне мог всю эту неделю готовить из своего топора сытную четырёхразовую кормёжку. Рыцарь сам, вооружившись шилом и дратвой, спокойно шил сбрую коню из лично загнанной, содранной и выдубленной кожи. Получивший землю крестьянин без агрономов и землемеров соображал, где, когда и что посеять и на какие доли «ловчей» поделить эту землю, чтобы быть с урожаем и в «сухой» год, и в «мокреть». Тот же крестьянин держал дома топор и лук не только для хозяйства. Солдат умел убрать урожай, охотиться и наловить рыбы. Удивляло и то, как чистоплотны «грязные средневековые дикари». Да, от них могло разить потом (своим и конским), железом и кровью, но при первой же возможности они не лосьонами и одеколонами поливались, а лезли в воду (даже холодную) — мыться. Тут не придумали зубных паст, но девять человек из десяти таскали в вещах ольховую кору и жевали её после каждой еды — вполне здоровыми зубами, ничуть не гнилыми… разве что у кого-то какой-то зуб был выбит, что, в общем-то, встречалось нередко.

И вообще люди — и большие, и маленькие — ежедневно что-то решали, за что-то отвечали, что-то делали руками, о чём-то думали на завтра, на послезавтра, на год вперёд, что-то соображали, куда-то шли… Мир Пашки начинал казаться большущим благополучным болотом, и от этого становился ещё более фантастичным и невероятным в своей смехотворности. И, признаться, оруженосец Гарав, по вечерам укладываясь головой на седло, всё чаще вспоминал тот мир с иронией — разве что его история заставляла мириться с существованием этого убожества хотя бы в фантазии: прочитанное о времени, когда и там было похоже на здесь. А настоящее того мира к Гараву — Гараву, который умел подковать коня, поддерживать на костре нужную температуру подогреваемой еды, спать на земле, рубиться на мечах, соорудить надёжный шалаш одним ножом, убить без особых рефлексий человека и любить женщину, — имело всё меньше и меньше отношения…

Но сейчас это были посторонние мысли. Решительно оставив Хсана у коновязи в пустом на этот раз дворе, Гарав пошёл к дому. Ему надо было спешить — Эйнор дал всего час на личные дела, а войско в город и не входило, лишь задержалось пополнить запасы, оставить заболевших или покалечившихся (были и такие, аж несколько десятков) — да сенешаль уехал во дворец к князю.

…Первый, кого Гарав увидел, войдя в «Гнездо кукушки», был сам Уризан.

Ещё не так давно Гарав начал бы мяться перед человеком втрое старше себя, уверенным и хозяйственным. Но от того Пашки почти ничего не осталось. И сам Уризан в мыслях не держал ничего такого — он без спешки и подобострастия, но уважительно поклонился вошедшему кардоланскому оруженосцу. Указал на столы — в ранний час было ещё пусто в заведении.

— Завтракать будешь или только пиво с мелочью на закуску?

— Здравствуй, почтенный Уризан, — сказал Гарав, движением руки отклоняя предложение сесть. — Ты, конечно, не помнишь меня… А разговор у нас будет такой, что либо сразу тебе меня гнать, и отсюда, да и вовсе со двора — либо сидеть нам не здесь.

Уризан ещё раз осмотрел мальчишку и пригласил тем же жестом к лестнице, уводившей не вверх, а вниз — очевидно, в жилые помещения…

…Небольшую комнатку за мощной дверью правильней всего было бы назвать кабинетом. Тут были счёты (Гарав вспомнил, что видел такие у гильдейских мастеров в Зимре.), чернильница, бумаги… Уризан вежливо пододвинул гостю тяжёлый стул.

— Для разговора как — вина или пива, оруженосец? — спросил он.

Гарав, садясь, перекинул между колен меч привычным движением, покачал головой и выложил на стол кошелёк.

— Тут сотня кастаров, — сказал он. Уризан посмотрел на кошелёк недоумённо. — У меня есть дом. Большой участок земли. Лес. Пруд с рыбой. И служба, которая приносит доход и славу, смотря что ты ставишь во главу угла… — Гарав перевёл это на адунайк дословно, но Уризан понял. — Если я погибну, всё это должно пойти моей родне, но у меня тут никого нет. Правда, всё это — в Кардолане на юге. Но, думаю, это не имеет особого значения… Так вот… — Гарав собрался с мыслями. — У тебя есть красивая дочь. Она постарше меня, но ненамного. А воину нужна хозяйка в дом. Я не люблю её, но она мне по душе, и я клянусь своим мечом, что не обижу её ни словом, ни делом, ни изменой. Мне не нужны придворные дамы, потому что и сам я человек не придворный, убедился уже. Если скажешь «да» ты — это хорошо. Если скажет «да» она — вот золото. Дар жениха родителям невесты. Я знаю, почтенный Уризан, что, скорей всего, нарушил все ваши обычаи сватовства. Но мне они и неизвестны толком, а обычаев моей родины я не помню. Мою память украл плен у орков.

— Подожди, оруженосец. — Уризан выставил перед собой ладони. — Постой, ты много сказал, и я… — Он потряс головой без наигрыша. — Ты хочешь взять мою дочь в жёны?!

— Да, почтенный Уризан, — склонил голову Гарав. — Я хочу взять в жёны твою дочь Тазар и увезти её на свою землю в Кардолан. И жду твоего решения и слова твоей дочери. Если эти слова будут «да» — на обратном пути я заберу её. Конечно — ещё раз «если» — буду жив.

Уризан покачал головой. Посмотрел в стол. Снова покачал — даже скорей потряс — ею. Вздохнул. И сказал:

— Не любишь её?

— Не люблю, — признался Гарав. — Та, которую я люблю, недостижима.

— Уж не княжна ли? — без насмешки спросил Уризан.

— Эльфийка, — не стал скрывать Гарав, и глаза Уризана сделались почти испуганными.

— Воооон что… Знаешь, как у нас говорят? С эльфом худому человеку встретиться — смерть, а и доброму — радости мало…

— Может, и так, — не стал спорить Гарав. — Мы говорили о твоей дочери.

Уризан помолчал. Гарав видел, что сейчас он считает — и не обижался, и не презирал хозяина «Гнеада кукушки» за это. Ясно было, что мысль о дочери — жене будущего рыцаря и хозяйке своего собственного холла — Уризану нравилась. Гарав почти точно знал ответ… но даже как-то обрадовался, когда услышал:

— Не обессудь, оруженосец… если она сама «нет» скажет — ни с чем уйдёшь. Детьми я торговать не буду, не принято это у нас, и от соседей будет позор, если скажут, что поменял дочку на кастары… Звать?

— Зови, — сказал Гарав и встал в рост, одёргивая одежду и перевязи с поясом…

…Тазар вспыхнула, как только вошла. И на Гарава после первого быстрого взгляда больше не смотрела. Глядела в пол, и лишь когда отец сказал про «стать женой» — на миг вскинула глаза. Перед нею стоял вовсе не тот недавний весёлый мальчишка, ради неумелых жарких ласк, сбивчивых слов и горячих сухих губ которого она растратила свою девственность — легко, как разбросала под ноги яблоневый цвет. Этот был вроде как выше — даже просто ростом, а уж чем-то ещё — точно. Кожаный поддоспешник сидел как влитой. Отвердело гладкое мальчишеское лицо, покрылось нездешним южным загаром. Еле-еле, но всё-таки различимо поблёскивали в длинных, аккуратно, но неумело, явно рукой мальчишки, расчёсанных светлых волосах седые ниточки. Жёстко и упорно смотрели серые с вкраплённым золотистым янтарём глаза. Крепкие небольшие руки (на одной на пальце — дорогой мужской перстень, небрежно поджатый под размер — чей-то дар, а такое мужчины дарят мужчинам только за мужские заслуги) держались за широкий воинский ремень, локти — в стороны, как бы расширяли собственное пространство вокруг оруженосца.

Воин. Хозяин. Рядом с таким, за таким — не страшно. И такого любить — мечта, честь, награда…

И Тазар слабо шепнула:

— Да… согласна…

«Ну вот и всё», — почти с ликованием подумал Гарав. С таким ликованием встречает землю человек, падающий с вершины скалы — вот, конец, больше не будет ужаса падения, только вытерпеть удар. И деловито сказал:

— Тогда я оставляю деньги.

— Деньги пойдут вам, — усмехнулся Уризан. — У нас не платят семье невесты, у нас наоборот — семья даёт приданое… Ты, видно, и впрямь йотеод — это их обычай платить за невесту muns.

— Почтенный Уризан… — неуверенно продолжил Гарав. — Я бы хотел скорее закончить формальности и отправить Тазар… мою невесту… если это, конечно, не противоречит вашим обычаям, на юг…

— А вот это нельзя, — серьёзно сказал Уризан. — Ты вернёшься, и мы не спеша всё сделаем, позовём всех соседей и исполним все обряды. Да и жена моя в отъезде. А её присутствие — дело святое.

— Тогда пусть деньги всё равно будут у вас, — решительно подытожил Гарав. — И если я не вернусь — пусть хоть они останутся вам.

— Хорошо. — Уризан убрал кошель. — Но я от души надеюсь вернуть их тебе, оруженосец, — вместе с рукой моей дочери…

…Тазар поймала его у выхода из «Гнезда». Прижалась, уткнулась лицом в кованое жёсткое плечо. И зашептала, глотая слёзы:

— Я знаю… ты не любишь… ты другую… эльфийскую принцессу… но я не в обиде… я только о тебе и думала… я буду тебе самой лучшей женой… ты не люби… ты только будь… даже не рядом… вообще — будь… всё для тебя сделаю… буду не женой… служанкой буду… рабыней, как южанки…

Гарав мягко отстранил её:

— Ты будешь моей женой, а не рабыней, Тазар дочь Уризана, — тихо сказал он и тронул губами висок девчонки, где билась жилка. — И матерью моих детей, и хозяйкой моего дома… и наследницей всего, что я получу в жизни. Если я вернусь — так оно и будет. Если не вернусь — вспоминай меня добром… А пока мне пора идти. Прости. Прости…

…На улице всё-таки пошёл дождь. Время ещё было, и Гарав зашёл в первую попавшуюся лавку — купить белой краски.

Он решил заказать нарисовать на своём щите волчонка. Так захотелось, а запрета тут не было.

Одинокого. Воющего на опрокинутый серп луны.

* * *

Гонец прискакал в лагерь вечером, когда второй сенешаль собрал совет.

Известия, привезённые им, были недобрыми. Орки, перевалив большим числом холмы Северного Нагорья, вторглись из Рудаура и разорили две деревни. Услышав об этом, находившиеся в шатре командиры начали переговариваться — никто не понимал, как это расценивать; орки могли быть просто бандой… и пришли не из Ангмара… Но Готорн не раздумывал долго.

— Отлично, вот и повод, — с жестоким хладнокровием сказал он. На лице сенешаля не отражалось никаких эмоций. — Выступаем немедленно. Будем идти всю ночь…

…Они на самом деле шли всю ночь — по мокрым раскисшим дорогам, без огней, но довольно быстро. Дул холодный ветер, Гарав кутался в плащ. Они с Фередиром то и дело скакали вдоль пеших колонн — следить, чтобы никто не отстал и не сбился с темпа. «Шагать, шагать!» — покрикивал Фередир. Гарав ничего не говорил и не кричал, он просто проезжал, глядя на воинов, и они подтягивались.

Первую разорённую деревню Гарав не очень запомнил. Так — запах мокрого горелого дерева, какие-то перкошенные брёвна, заунывный вой собаки на огородах… А во вторую они вошли уже на рассвете — и он видел сожжённые дома, побитую — совершенно без смысла, только из тупой жестокости — скотину, раскромсанные трупы людей и ряд детских голов на кольях плетня на окраине — голов с вырванными, как видно, ещё при жизни глазами, с содранными скальпами… Голов было сорок три. Совсем маленьких. Побольше. Они шли мимо этого плетня, и Гарав считал, благодаря небо, что нет глаз.

С глазами было бы страшнее.

Тела нашли подальше, возле большого кострища — изувеченные, с вырезанными кусками мяса. В деревне валялось полно забитого скота, но эти звери предпочитали человечину, ещё живую. Во всей деревне уцелели три или четыре почти потерявших человеческий облик женщины, и Готорн приказал кому-то (Гарав не видел в толчее — кому):

— Этих добить. Чтобы не было ублюдков, храни нас Валары… А трупы — захоронить, когда пройдёт вся армия. Вся, понял? Не раньше.

Армия продолжала двигаться, хотя и медленней. А вернушиеся к полудню разведчики-эльфы доложили, что за нагорьем, уже на земле Рудаура, стоит другая армия.

Не меньше восьми тысяч бойцов.

Глава 18, в которой Гарав видит настоящую войну… и она ему НРАВИТСЯ

Их было не восемь, а одиннадцать тысяч.

Эльфы не ошиблись, как не ошибались никогда. Просто к тому моменту, когда они закончили подсчёт и вернулись к армии, подошли ещё отряды.

Впереди стояли вастаки — конные лучники, тысячи полторы, изменчивый, покачивающийся, шевелящийся, ползущий и тут же вбирающий отростки обратно строй-овал. За ними — плотный прямоугольник холмовиков с большими щитами, тысячи две. А по флангам кишели две толпы орков, и пеших, и волчьих всадников, примерно поровну.

А в тылу армии — где виднелись десятка два тяжёлых коников — вилось на мокром ветру над их головами знамя.

Чёрное знамя с белым мечом, похожим на язык пламени. Появление этого знамени на земле Рудаура значило, что Ангмар уже просто не собирается маскироваться.

При виде мокрого поля, словно пришедшего из того сна, Гарава на миг охватил страх. Но — только на миг. Не больше…

…Они пока не строились — предстоял манёвр, который позже в умных книгах назовут «дебуширование». Орками явно командовал не их вожак и даже не какой-нибудь тан холмовиков. Ангмарцы заперли южанам выход из проходов между холмами на равнину. А их собственный тыл и фланги прикрывал лес. Трём сотням тяжёлой и шести сотням средней конницы Готорна попросту было негде развернуться для атаки или охвата врага. Войско в любом случае должно было понести большие потери от стрел ещё при выходе и развёртывании…

— Засыплют стрелами, а потом вперёд бросят волчью кавалерию — и вся наша средняя конница останется без коней, — пробормотал кто-то из офицеров Готорна. — Вон, смотрите…

Всадник — из йотеод — выскочил на равнину. Он проделывал с конём умопомрачительные трюки, крутил, высоко бросал и ловил пику — и не переставал выкликать на поединок любого желающего. Несколько минут казалось, что вызов останется без ответа — даже вастаки не стреляли. Но потом в строю врагов произошло длинное слитное шевеление — и появился морэдайн на сером коне. Он вскинул копьё и молча поскакал навстречу йотеод. Воцарилась полная тишина… всадники сшиблись с размаху — и йотеод полетел наземь, а морэдайн под восторженный вой ангмарцев пришпилил его копьём к земле, даже не дав встать. После этого он опять вскинул копьё, словно пронзая холмы, и рысью вернулся к своим.

Под усилившимся дождём осталось лежать тело убитого. Его конь бродил рядом, встряхивая головой, касался ею мёртвого хозяина.

— Плохое начало, — сказал ещё кто-то.

Готорн зачем-то поймал на кольчужную ладонь несколько капель и повернулся к офицерам:

— Эсгар.

Подошёл командир эльфийских лучников — высокий синдар без шлема, с волосами, украшенными перьями и заплетенными в уложенные венцом косы.

— Я слушаю тебя, сенешаль.

— Поднимитесь на холмы. — Голос сенешаля был резким. — И бейте вастачьё… — Он оглядел офицеров и усмехнулся жёсткой улыбкой: — Дождь. Сейчас мы посмотрим, как плоскомордые будут стрелять… Панцирники — на фланги, волчатников смять и гнать на остальных орков, а всех вместе — в лес. Кардоланские лучники — в резерве. Средняя конница — за тяжёлой, обойти и взять в кольцо холмовиков. Тяжёлую пехоту в строй, холмовиков раздавить. Наш день! Сигнал!..

…То, что произошло, Гарав понял позже. А в тот момент он, спешившись, стоял в строю одной из сотен, на фланге — и ждал. Он не понимал, что можно сделать в такой ситуации — а вот то, что выходить и разворачиваться для боя под ливнем стрел вастаков и под угрозой атаки орков было самоубийством, это он понимал. А вот Эйнор понимал ещё что-то… во всяком случае он поглядывал на небо. Какое у него там было лицо под шлемом — не понять. Фередир был рядом с ним — это выглядело обидно, но Гарав сознавал, что пока из него конный воин всё ещё плохой, а Фередир справится и один.

Щит у Гарава был за спиной, а копьё он держал обеими руками, его прикрывали воины. Первая настоящая битва приближалась, а он не понимал, что происходит. Люди вокруг молчали… не все, кто-то переговаривался, кто-то даже напевал.

И вдруг взвыли рога. Несколько. Взвыли угрюмо и мощно. А дальше…

…Да, он понял позже. А тогда стало не до мыслей.

Эльфийские лучники и в обычной ситуации стреляли дальше, чем вастаки. И точнее. А теперь… дождь был не страшен их лукам, в отличие от луков вастаков, тетивы которых намокли уже давно. И тогда сверху — эльфы метали стрелы навесом, не целясь, только как можно быстрее — на легко защищённых вастаков рухнул иной — страшный — дождь.

Гарав сперва не сообразил, что это такое. Он просто закрутил головой, слушая тихий, неясный, но в то же время заполнивший всё вокруг шелестящий звук, перешедший в волну нараставшего свиста. А потом — потом вастаки стали падать. И они сами. И их кони. И все вместе.

Каждый эльф выпускал двадцать стрел в минуту…

…Наклонившиеся стяги подали сигнал. Мимо разошедшейся пехоты пролетали всадники — тяжело скакали панцирники, сразу на равнине выстраиваясь в два клина, следом, тоже делясь на два потока, но не столь чётких, мчались средние — кардоланцы и гондорские йотеод.

— Выходить, строиться! — заорал Эйнор, и за его спиной стяг наклонился, указывая направление.

Тяжёлая пехота поползла на равнину, смыкая щиты в тангайл — аналог древней славянской «стены». Гарав резко выдохнул и зашагал тоже, держа ногу с остальными…

…Впереди была каша. Полная. Она даже бурлила — шевелились те, кто был жив. Вастаки, не выдержав обстрела, вдруг поняли, что они фактически безоружны, а их сабли и короткие копья не смогут ничего сделать ни с тяжёлой конницей, ни даже с идущей и безнаказанно строящейся на ходу пехотой.

«Вперёд, вперёд!» — завывали рога.

Вастаки поняли и то, что стоящие позади них холмовики — они смыкались крепче — их не пропустят, чтобы сохранить свой строй. И тогда весь вал уцелевшей конницы растёкся и рухнул на фланги своей собственной армии.

На фланги — сталкиваясь с волчьими всадниками.

И на эту мешанину — на плечах вастаков — обрушились тяжёлые конники. Шедшие галопом в плотном строю, со склонёнными трёхярдовыми пиками…

…Там, где только что стояла армия, вчетверо превосходившая численностью армию Готорна, остались две тысячи холмовиков, кучка морэдайн с оруженосцами (они так и стояли на холме, словно тут ничего и не происходило), да несколько сотен пеших орков, которые сумели понять, что рядом с людьми у них есть шанс, а в бегстве, даже в бегстве в лес — нет. Даже сейчас их было втрое больше, чем наступающих тяжёлых пехотинцев. Но ни холмовики, ни тем более орки не умели держать настоящий строй.

На приближающихся мордах орков Гарав видел страх. На лицах холмовиков — отчаянье.

Он засмеялся. Громко, смех перешёл в вой независимо от его желания. А потом лопнул криком — истошным и вибрирующим, первым боевым кличем в этой атаке:

— Дагор, Кардолан!

Крики «Дагор!» и «Загарадун!» смешались в рёв. Тяжёлая пехота перешла на тренированный бег — щит к щиту, линия копий словно бы летела впереди.

Гарав крепче перехватил копьё — обеими руками. Пошевелил плечами — щит плотно висел за спиной. Толчок страха — резкий, от которого вспотело всё тело и оборвалось сердце, — был последним, дальше бояться уже некуда; вот они!

Он выскочил из-за стены щитов навстречу врагу.

Удар в щит тупьём, переворот — укол в горло — фонтан крови; древко под ятаган, толчок — укол в горло — снова кровь… Удар тупьём в колено, рубящий — сбоку по шее… Гарав работал копьём, как триста лет работали штыком его предки, наводя ужас на орды и тьмы, батальоны и полки, на дикарей и цивилизованных врагов. Это была та самая русская штыковая, которой никто не мог выдержать — и никто не сможет выдержать никогда. Гарав демонстрировал неожиданную скупую и страшную эффективность движений — соединив то, что умел Пашка, с Пашкиной же наследственной памятью — и с тем, чему его научили уже здесь. Такого боя копьём тут ещё не видели.

Большинство орков не успевали даже защититься — падали с перерезанным горлом или с пропоротым животом либо пахом. Они стали раздаваться в стороны, и резко порыкивающий мальчишка в осатанении наверняка попал бы в окружение… но следом за ним двигалась, отжимая и кроша, а то и просто затаптывая сбитых с ног щитами орков, вся сотня…

… — Мне что, всё делать самому?! — Рыжий холмовик, командовавший орочьим отрядом, на который выскочил Гарав, соскочил с коня, бросив поводья младшему брату-оруженосцу. Ударил себя в грудь, потом — в щит и, раскручивая в правой руке древний каменный молот, побежал вперёд, расталкивая и разбрасывая орков: — Расступись, грязь! Мне, мне, мне-ЕЕЕЕ!!! — Его голос перешёл в вой…

…Когда орки раздались и Гарав увидел перед собой заносящего молот холмовика — из-под шлема выбились рыжие волосы, щит прикрывает тело, — страх не коснулся мальчишки даже краем. Он торжествующе тонко завыл — вот! Настоящий противник!

Молот с гудением прошёл над его головой. Гарав рубанул холмовика по ногам, но тот подставил щит и обратным движением чиркнул молотом по кожаному колету — это лёгкое, казалось бы, касание отбросило Гарава на несколько шагов, он еле удержался на ногах.

— Мой! — выкрикнул он, мгновенно восстанавливая равновесие — чтобы никто не влез в начавшийся поединок. Холмовик раскручивал молот, из-под шлема на рыжую бороду поползла пена.

— У-аааххХХХХ!!!

Гарав уклонился — удар должен был размозжить ему голову и шлем — и уколол копьём в бок, так, чтобы пробить кольчугу. Холмовик крутнулся, отбивая копьё локтем — и Гарав еле уберёг грудь от выпада молотом, который вмял бы грудину в позвоночник.

— РрррыхххХХХХ!

Гарав зарычал в ответ и нанёс три быстрых укола в лицо, перехватывая копьё. Холмовик умело откинул голову, молот в его руке описал стремительную дугу, на миг став невидимым — он собирался переломить оружие противника.

— У-бей! У-бей! Убей, убей, убей, убей убей убей-убейубейубей!!! — скандировали вокруг. Все. На нескольких языках. Каждый своему.

— ХрРРРР-аАА!!!

Быстрым движением Гарав оказался сбоку от холмовика. Копьё в его правой руке — тупьём — ткнулось в локоть руки с молотом, и холмовик с рёвом уронил парализованную руку. Всего на миг. Но этого мига Гараву хватило, чтобы левой рукой, сделав стремительный шаг, вонзить молниеносно выхваченный кинжал в горло холмовика, в разрез кольчуги. Сверху вниз — и по самую рукоять.

Холмовик взревел, но тут же забулькал, выплёвывая струю крови, щедро залившую шлем, лицо и плечи противника. Шагнул, поднимая молот… и повалился к ногам Гарава.

— Беееееей!!! — провыл мальчишка, взмахивая копьём…

…Плохо помнилось, что было дальше. Он почему-то оказался рядом с конным Эйнором, который держал в руке вражеский штандарт, склонённый в грязь. Никого из врагов кругом не было. Живых не было. Мёртвые лежали валами, и скрюченные руки в судороге грозили небу.

Гарав, упоённо рыча, вцепился, с треском содрал штандарт с мечом с древка и, яростно оскалившись, вскинул скомканный в стиснутом с ненавистью и восторгом кулаке мокрый шёлк к дождливому небу — на север:

— Вот тебе! — крикнул он хрипло и ликующе. — Эйнор, победа!!! — Он встал на колено и подал трофей обратно рыцарю.

— Победа! — отозвался Эйнор почти так же яростно. — Победа, Волчонок!

Это слово перекатывалось над полем снова и снова.

С начала битвы прошло не более получаса…

…От поля разило дерьмом, кровью и мокрой землёй. Гарав ехал неспешно, Хсан, в бою не участвовавший и не утомившийся, всхрапывая, обходил или переступал трупы. Его, в отличие от давно принюхавшегося хозяина, запах не мог не тревожить.

Пошёл дождь. Неспешный, холодный, осенний. Впрочем, тут, говорят, и зимой больше дожди, не снег. Гарав поёжился — скоро плащ начнёт промокать. Доехать бы поскорей до деревеньки и лечь спать.

В сторону от конского трупа порскнули два орка, только что грызшиеся то ли из-за лошадиного мяса, то ли из-за добычи… точно из-за добычи, над трупом торчала нога с золотой шпорой, а когда Гарав его объехал, то увидел, что это морэдайн в хороших доспехах. Конь, падая (в боку торчал обломок копья, прошедший, наверное, к сердцу), придавил своего хозяина — тоже, должно быть, убитого или смертельно раненного.

Гарав уже отводил взгляд, когда локоть морэдайн пошевелился, и всадник с тихим стоном сделал попытку вытащить ногу.

— Ты жив? — спросил из седла мальчишка.

— Добей, — глухо попросил морэдайн из-под шлема, украшенного крыльями чайки. — Грязные твари… бросили…

Дождь с шипением стучал по его прочной кирасе, украшенной мифрильной чеканкой кораблей и птиц.

Гарав соскочил наземь. Меч морэдайн — длинный клинок — валялся шагах в пяти. Но получить кинжалом в бедро или пах тоже не хотелось, и мальчишка наступил на правую руку морэдайн. Встал на колено и снял с него шлем.

— Тарик?!

— Гарав?!

Несколько секунд мальчишка и молодой мужчина смотрели друг на друга не отрываясь. Потом Тарик дёрнулся… и понял, как он слаб сейчас. На губах морэдайн появилась презрительная улыбка.

— Ну что ж, тебе снова повезло, мой недолгий оруженосец… — сказал он. — Я убил за свою жизнь двоих нимри, двоих проклятых «верных» и пятьдесят шесть ваших, младших прихвостней. Так что мне не стыдно будет уйти…

— А я не считал убитых мной людей, — сказал Гарав тихо. — Их намного меньше, чем у тебя, но мне стыдно за всех них. Даже за холмовиков… Неужели не было у тебя в жизни другой отрады, Тарик сын Нарду, чем считать чужие смерти?

Он отстегнул с пояса фляжку и молча напоил морэдайн, который глотал чистую воду жадно, неверяще глядя на Гарава. Потом, окуная край своего плаща в лужу, собравшуюся в каком-то валявшемся рядом щите, вытер лицо воина от засохшей пены и крови. Закончив это, Гарав встал и резко, повелительно крикнул:

— Эй, вы, твари, двое! А ну ко мне, если хотите спасти свои вшивые шкуры!

Орки — безоружные и бездоспешные, чтобы легче было драпать — несмело поднялись из-за бугорка неподалёку. Они ждали, когда человек уедет… но теперь не осмеливались ослушаться или бежать.

— Мы не хотели есть человека! — замахал лапами один из них, приседая от невыносимого ужаса, но бежать был не в силах. — Это наш командир, Тарик сын Нарду! Возьми его, таркан! Возьми, он дорогой пленный! А нас не трогай, мы хотели есть коня! Коня, не его! Нам его не нужно, тьфу, тьфу! — Орк стал плеваться, второй гримасничал — то ли от страха, то ли подтверждая, как не любит Тарика. — Морэдайн — сдохните, Ангмар, сдохни, сдохни, Ангмар! Человек, брат, брат…

— Заткнитесь, — сказал Гарав, и орки умолкли.

— Твари… — процедил морэдайн. — Я говорил, что они просто стадо… — Он снова попытался рывком дотянуться до меча — и длинно застонал от боли в придавленной ноге.

— Ко мне, — лязгнул Гарав, и орки подошли — на деревянных ногах. — Отвалите коня, живо, нечисть.

Сопя и опасливо оглядываясь и ёжась, орки стали возиться с тяжёлой тушей. Наконец Гарав смог помочь Тарику вытащить помятую ногу на свободу и жестом указал оркам — прочь. Те пригнулись и порскнули в дождь, явно не веря своему спасению.

Тарик сел. Кривясь, отстегнул помятую кирасу — она ловко развалилась надвое, упала рядом. И сказал:

— Моя семья не заплатит выкуп тем, кто лижет зад нимри. Даже если вы отошлёте меня домой по кускам.

— Ты хотел мне помочь там, в Карн Думе, — сказал Гарав. Дождь пошёл сильнее. — Я ведь видел, рыцарь Тарик. Ты правда меня жалел. Я даже несколько раз думал потом — чтоб Ангмар тебя не казнил.

— У него слишком мало нас, нуменорцев, — тихо ответил Тарик. — Он умеет ценить верность. И твою верность он бы тоже оценил.

— У меня лишь одна верность, Тарик, — покачал головой Гарав. — И я дорого заплатил за свою слабость и свой страх. Дороже любого выкупа, что мог бы дать ты… Кто ждёт тебя дома?

— Мать, — ответил рыцарь. — Больше нет никого. Я не видел её шесть лет.

Эти слова у него явно просто вырвались, потому что в следующий миг его лицо окаменело высокомерной и жёсткой маской.

Гарав усмехнулся в лицо морэдайн, ставшее растерянным. Отдал салют. И, взяв Хсана за повод, пошёл прочь.

* * *

Деревня холмовиков в полулиге от поля была брошена. Эйнор с оруженосцами — а точнее, подсуетившийся раньше всех Фередир — оккупировали один из домов, где ещё горел очаг. Эйнор — с совета у сенешаля — и задержавшийся на поле Гарав добрались туда как раз, когда Фередир вешал над входом свой щит и гавкал на двух других оруженосцев, которые убрались, увидев рыцаря. Он успел натаскать воды в какую-то лохань и даже согреть её на костре, разведённом прямо на земляном полу. Вошедший внутрь Эйнор тут же сел на какую-то лавку, расставил ноги и длинно выдохнул. Закрыл глаза, коротко сказал:

— Фередир, помоги раздеться. Правую ногу поножами защемило, сначала её… Гарав, займись конями.

Снаружи было опять-таки мерзко. Проехала телега, на ней лежали пятеро раненых, один громко, нудно стонал, другой, сидя на краю, смотрел куда-то вниз и бережно придерживал на коленях левой отсеченную под локоть правую руку. Обрубок был стянут чёрной верёвкой и обляпан смолой. Вслед за телегой быстро прошёл эльф, не по-эльфийски брызгая по грязи высокими сапогами. Гарав начал с Фиона — совершая уже абсолютно привычные движения и не позволяя себе раскисать, чего очень хотелось. Главное — всё делать методично и ни о чём не думать, тогда получается само собой…

От рук пахло кровью, он специально как следует огладил ими конские бока — пусть пахнут потом.

Но кровью пахло всё равно. А поодаль кружились вороны — много, десятки, они кружились и опускались с карканьем и шумом, как уродливые огромные хлопья пепла после пожара…

…Когда оруженосцы, сделав все нужные дела, наконец помогли друг другу стащить доспехи и разделись по-настоящему — Гарав горько захихикал.

Да, доспехи защищают. Конечно. От многого. Но если тебя бьют по щиту — на руке будет синяк. Будет, даже если ты Илья Муромец. А если тебя тридцать минут лупили острыми железками и тяжёлыми палками по всему телу, стараясь при этом не очки заработать, а незамысловато убить…

В общем-то, Гарав знал это уже давно. Но сейчас всё выглядело особенно роскошно.

После короткого спора мальчишки решили, что шедевр красоты — на спине у Фередира, где отчётливо и очень красиво отпечатался рисунок кольчуги — после удара чем-то, чем — он не помнил. У Гарава самым серьёзным повреждением было явно сломанное слева ребро; кто и когда его этим наградил — тоже не помнилось. «Желающих было много», — как философски заметил пострадавший, вызвав одобрительные кивки Фередира.

Ну и конечно, теперь всё это начало болеть. Тянуще и надоедливо. Мальчишки вымылись подостывшей водой, то и дело скрипя зубами и даже постанывая, уселись на лавку друг против друга — обработать повреждения. И после обработки мазью заболело ещё сильней… Они забрались под плащи на лавку — голова к голове — и долго возились, ойкая и устраиваясь удобнее, пока Эйнор со своего места не заметил, что если они сейчас же не умолкнут, то он преодолеет муку, проснётся по-настоящему и встанет, после чего они оба о своих болячках надолго забудут и все их мысли сосредоточатся на горящих задницах.

Гарав закрыл глаза, и битва вновь рухнула на него — громом, криками, запахом крови, пота и дерьма. Но он слишком устал, чтобы это могло помешать уснуть.

* * *

Наутро Гарав проснулся позже всех. Его не будили. Эйнор ускакал на совет, Фередир готовил, сидя у костра на корточках, кашу — гороховую, с копчёным салом и сухим луком. Её запах Гарава и поднял.

— Чего не разбудили? — хмуро сказал он, неловко сползая на холодный, склизкий пол. Болело и мозжило всё тело.

Фередир с трудом оглянулся через плечо:

— Эйнор не велел. Сказал, что тебе за вчерашний поединок лишний сон не помешает. А я не видел.

— А я не помню толком, — признался Гарав, вытирая ноги о какую-то мешковину и начиная одеваться. — Помню, что было очень здорово… Отолью пойду.

— Там дождь, — напутствовал его Фередир.

Эйнор вернулся, когда каша была уже готова, а оруженосцы как следует оделись. Гараву еда не лезла в глотку. Но он давно уже научился заставлять себя есть — если надо. Ел и слушал новости с совета.

Тяжёлой пехоте был поставлен приказ взять деревню холмовиков, куда, по данным, полученным от пленных, ещё до сражения свезли воинскую казну разбитой армии. Лучники — и люди, и эльфы — уходили в лес с каким-то ещё заданием, Гарав не вникал — с каким, но подозревал, что на помощь танам, поднявшим восстание против Ангмара. А вся конница — массой — шла вдоль укреплений, чтобы сбить гарнизоны налётом с тыла и поджечь всё, что может гореть.

После этого предполагалось резко уйти на юг, к Заверти — оторвавшись от новой ангмарской армии, которая наверняка бросится в погоню — наказать пришельцев за наглый рейд.

— В общем, — Эйнор скрёб ложкой по дну миски, — в ближайшее время нам понадобятся все наши силы.

— Этого ты мог бы и не говорить, — заметил Фередир. — Хочешь ещё каши?

Глава 19, в которой Гарав сводит старые счёты

Смешно.

Деревня холмовиков, где находилась войсковая казна, была та. Та самая, через которую весной гнали рабский караван. Гарав понял это не сразу, а когда понял — ему и правда стало смешно…

…Подойти скрытно не удалось — да, как видно, Эйнор и не слишком на это рассчитывал. Но, так или иначе, когда дозорные высунулись на опушку росчисти, в них полетели со стен несколько дротиков и топоров, послышались крики и улюлюканье — ворота деревни были заперты, над частоколом едва ли не чаще брёвен торчали шлемы и просто рыжие головы и поднимались дымки. В ответ на предложение открыть ворота с обещанием не тронуть ничего, кроме складов, над частоколом появились сразу несколько голых задниц и послышался громогласный дружный хохот.

— Почему все люди считают это оскорбительным? — удивлённо спросил Гарава стоявший рядом эльфийский лучник.

Гарав смутился и пожал плечами молча.

Если честно, он почему-то думал: начнётся что-то типа осады. Только потом сообразил, что на такие вещи просто нет времени. И вместо этого Эйнор буквально с ходу расставил на опушке эльфов, приказав им стрелять в любое шевеление на частоколе. Одну сотню вместе с Фередиром отправил готовить лестницы и таран, одну оставил в лесу поглубже, а ещё трём приказал готовиться к атаке — на ворота и по частоколу с двух сторон.

— Передайте людям — не жечь ничего, кроме складов, — жёстко говорил Эйнор. — За поджоги — повешу. Не убивать тех, кто не сопротивляется, не добивать раненых. Кто поднимет на них руку — повешу. Казну вывезти. Кто запустит руку в казну — отрублю руку и брошу в лесу. Ценности в домах и женщины — ваши. Но скот не бить, увижу — выпорю. Если кто возьмёт вещей больше, чем можно унести в походном мешке без ущерба для скорости похода, — отниму, выкину и выпорю. Всё. Готовиться к атаке.

Сотники получали распоряжения молча и тут же уходили к своим; металлические струйки потекли через лес вроде и неспешно, но неостановимо.

— Пойдёшь с сотней Хенгиста, — сказал Эйнор Гараву как бы между делом. Оруженосец кивнул и стал привязывать Хсана к ближайшему дереву…

…Когда закрытые со всех сторон щитами коробки десятков стали выползать из леса тут и там, а к воротам бросился длинный плотный строй, прячущий в глубине таран, защитники деревни поняли, наверное, что им конец. Атакующих было, должно быть, больше, чем вообще людей в селении. Но, как всегда бывает, если речь идёт о родных домах, холмовики принялись защищаться с мужеством отчаянья. Эльфы били с опушки без пощады и почти без промаха. И тем не менее то тут то там над частоколом поднимались люди, чтобы с воплями метнуть в наступающих дротик или топор. Когда же южане подошли ближе — в дело пошли копья, камни, брёвна и кипяток…

…До частокола Гарав добрался в сердцевине десятка, со всех сторон закрытый большими щитами — он даже ничего не видел, только слышал сопение людей вокруг, гулкие удары, да ещё думал, как бы не споткнуться и не упасть — затопчут и не заметят. Но потом внезапно словно дверь открылась — и прямо перед ним оказалась первая ступенька грубой лестницы; выше уже взбирались двое латников, и кто-то подтолкнул Гарава в спину, хрипя испуганно и азартно:

— Давай, вперёд, оруженосец!!!

Справа лестница подломилась и рухнула, латники с руганью катились под мокрый откос вала, одного пришпилил к земле метко брошенный дротик. Справа кто-то лишился руки — отрубленной, когда он схватился за частокол; наверху мелькнули два женских лица, перекошенных, как у фурий, и на воинов обрушился кипяток из чана — потом полетел и сам чан, одной из женщин стрела угодила в горло, а вторая не удержала тяжёлую посудину.

— Деррррржиии!!! — зарычали-завыли внизу, и Гарав понял, что лестницу стараются оттолкнуть какой-то рогатиной. Он навалился всем телом, прижался к дрожащим жердям.

— Лезь, лезь! Держим!

Лезший первым уже был на самом верху и с рыком отмахивался мечом от тычущихся в броню копий. Второй вдруг зашатался и повалился вниз, едва не смяв Гарава — в голову ему угодил угловатый кусок гранита. Стиснув зубы и почти ничего не соображая от страха и возбуждения, мальчишка пролез выше, закрываясь щитом. В щит грохнуло, Гарав в голос выматерился — и с лестницы, мгновенно примерившись, прыгнул вкось через частокол, едва не надевшись на верхушки кольев. Щитом изо всех сил толкнул в спину одного из нападавших на латника — и тот попал на меч — рубанул второго холмовика поперёк спины, не глядя… Латник перелез через частокол, они с Гаравом встали слева и справа, на настил уже лезли новые и новые воины.

— Ворота выбили!!! — раздался чей-то вопль.

Гарав увидел, как внизу и справа в деревню врываются, прыгая и спотыкаясь на трупах и обломках, разбегаются веером воины. Всё это было как-то суетливо и по-игрушечному. От леса спешила резервная сотня. Холмовики тут и там начали прыгать вниз — храбрые, но недисциплинированные, они бежали к своим домам, чтобы защищаться там порознь — не понимая, что это уже конец для всех. Мальчишка столкнул щитом в спину повернувшегося к нему задом холмовика и махнул вниз.

Он удержался на ногах. В ворота как раз вбегал во главе десятка латников Фередир, крикнул:

— Живой?! Мы к хранилищу!

— Ага! — ошалело тявкнул Гарав. Но сам рванул не к хранилищу — а просто в никуда, следом за группой латников.

Воины врывались в один дом за другим, вышибая двери. Почти каждый раз вслед за этим слышался более или менее продолжительный лязг стали и свирепые крики, сменявшиеся жалобными воплями. Схватки шли и в проулках, и даже кое-где на крышах: один на один, трое на двое, один на троих, группа на группу… Но всё было предрешено — латников было больше, они были лучше вооружены и обучены, а защитники оказались разделены на множество мелких группок.

Гарав пробежал мимо дома, возле которого корчился приколотый копьём к плетню мужчина с топором в руке. Рядом лежал зарубленный латник и пытался встать мальчишка лет десяти — у него была почти отрублена правая нога под коленом и распорот живот. Левой рукой мальчишка запихивал в себя внутренности, смешанные с землёй, а правой сжимал охотничье копьё, упрямо стиснув синие губы. Из дома двое воинов за руки выволакивали истошно кричащую раздетую женщину, следом ещё один волок, пятясь задом, сундук — мальчишка метнул копьё, попал воину в спину, и тот опрокинулся, но тут же вскочил и стал с руганью рубить мальчишку — как попало, брызгая кровью, никак не приловчась прикончить. Истекающий кровью, в чёрных ранах, тот вцепился в воина руками и зубами закусил его бедро под кольчугой… Гарав вильнул, оббегая их — в сторону шарахнулась ещё одна женщина, прижимавшая к себе ребёнка (второй, постарше, молча цеплялся за её подол). Полные ненависти и ужаса глаза — всё, что жило на её лице.

— Бегите, убегайте! — крикнул им Гарав, забыв, что они могут и не понимать адунайка.

Почти сразу на него кинулся здоровенный мужик с копьём наперевес; в долю секунды Гарав узнал человека, который весной хотел выкупить его на дороге недалеко отсюда. Сейчас он собирался Гарава убить. Оруженосец ловко, заученно уже подставил и повернул щит, выбросил вперёд и вверх Садрон — холмовик всей массой наделся на клинок и рухнул к ногам парня; Гарав наступил на тело и выдернул оружие. Холмовик умер сразу, меч прорубил сердце… Женщину схватил за волосы какой-то воин, она выпустила младшего ребёнка, старший с плачем бил кардоланца по щиту за спиной кулаками; Гарав ногой отбросил латника от женщины, и та, подхватив детей, канула в дым между домами. Латник вскочил, они с Гаравом дважды скрестили мечи, и их разделили метнувшиеся откуда-то сбоку истошно блеющие овцы…

…Одна из последних схваток шла у жилища тана — того самого, который ругался той же весной с конвоирами. Даааа… Недёшево дался княжеским воинам седой богатырь-тан. В хорошем доспехе, с длинным мечом в одной руке и небольшим топором в другой, долго бушевал он, как ураган или горный медведь — и, когда лёг наконец у входа в родной дом, не выпустив оружия из раскинутых рук, то вокруг лежали мёртвыми пять воинов. Один из них был рассечён вместе с доспехом наискось — от плеча до бедра. А ещё двое лишились рук; раненых же было больше полудюжины.

Тяжело дыша, кардоланцы стояли над телом поверженного гиганта. И, по чести сказать, никто из них не ощущал радости победы, а было как-то горько и тяжко, не оставляло чувство свершившейся неправильности.

Потом — один за другим — они начали входить в дом. Гарав подбежал именно в этот миг — увидел Эйнора, который и зарубил тана…

…В углу женщины — высокая старуха, ещё одна, довольно молодая, и девчонка лет тринадцати-четырнадцати — обнимали, прижав к себе, младших детей. Трёх мальчиков и двух девочек от трёх до семи лет. А между ними и входом стоял, выставив щит и опустив меч, ещё один воин. Видно, что он тут не прятался — доспех носил следы боя, а юное лицо выглядело усталым в обрамлении нащёчников шлема. Усталым и безнадёжным, но полным решимости и вдохновения.

Гарав узнал парня.

Воины остановились около входа, вдоль стен. Они не спешили нападать.

— Брось оружие, — сказал кто-то.

Парень хмыкнул и ударил мечом по овальному щиту, покрытому свежими зарубками.

— Нет правоты в твоём деле, — сказал Эйнор негромко на талиска. — Ты идёшь сражаться за недоброе, и сам это знаешь.

— Я не иду сражаться, — негромко, но ясно ответил парень. — Это вы пришли в нашу деревню и убили моего отца и старших братьев. И мне нет дела до добра и зла и до ваших разговоров. За моей спиной — мои ближние, и вам придётся меня убить, чтобы до них добраться.

— Воины Кардолана не убивают женщин и детей, — сказал Эйнор.

Мальчишка засмеялся, презрительно шевельнул крепким широким плечом под простым круглым оплечьем. Потом сказал:

— Если ты и вправду так высоко ценишь свою честь — дай мне право поединка. И если я одолею, то поклянись, что не тронешь тех, кто не может себя защитить. А если одолеешь ты… — парень помедлил. — Я, по крайней мере, не увижу того, что будет потом.

Гарав увидел, что в рукавах у женщин и девчонки поблёскивают кинжалы. Старшая, поглаживая голову прильнувшей к ней маленькой девочки, отводила с детской шейки волосы. Чтобы не мешали удару.

— Дай честь поединка мне. Фередир своё получил в Гондоре, так позволь и мне поединок, — сказал Гарав Эйнору. — Пусть не говорят потом эти рыжие, что ты горазд убивать волчат, потому что боишься волков.

Оскорблённый этими словами, рыжий мальчишка зарычал от гнева. Гарав сказал ему спокойно, как хорошему знакомцу:

— Не злись. Меня тоже зовут Волчонком, и я не в обиде.

— Иди, — коротко ответил Эйнор. И бросил закрывающему женщин и детей парню: — Эй. Мой оруженосец будет биться с тобой. Если одолеешь его — мы вас отпустим. Если нет — он и решит, как с вами быть.

— Хорошо, — кивнул мальчишка. — Все слышали… Не ревите, — обратился он через плечо к своим. — Сейчас я свалю этого белоголового, и мы пойдём в лес. А там поквитаемся.

— Убей его! — сверкая глазами, крикнул из-под женского локтя упорно вырывавшийся от старухи мальчишка лет пяти-шести, ничуть не выглядевший испуганным. — Разруби ему башку до зубов, Тейнак!

— И ниже разрублю, — ответил рыжий. — Так, что он сможет жратву прямо в брюхо себе складывать.

Доспех его был если и хуже, чем у Гарава, то ненамного. Мальчишки сделали несколько шагов навстречу друг другу — и Гарав отцепил наносье. С шорохом кольчуга упала с подбородка, открыв лицо оруженосца.

— Прежде чем станем рубить друг друга, — спокойно сказал он, — погляди, не узнаёшь ли меня?

Лицо рыжего стало искренне удивлённым. Он покачал головой:

— Нет…

— Кабан, что ты добыл весной, был хорош, — как бы невзначай сказал Гарав, возвращая наносье на место.

— А! — Тейнак усмехнулся. — Вспомнил. Ты был в той колонне рабов, что гнали через наши места… Так ты сбежал, выходит? — Гарав кивнул. — Доброе дело. Я рад за тебя. Скверное это занятие — держать людей в рабстве.

— Твои старшие дают воинов тому, кто держит людей в рабстве, — напомнил Гарав.

Лицо Тейнака стало злым.

— Не наши дела! — сказал он. — Тарканы отняли у нас землю, которой мы владели — вылезли из западной воды, как жабы, раздулись от своего величия и топтали наши леса и поля веками! Они получили то, что заслужили!

— Так и ты не обижайся на то, что заслужил, — процедил Гарав, привычно скрываясь за щитом. — Твой дом здесь и меч твой подлинней — бей первым, рыжий!

Рыжий ударил. Сразу мечом и щитом — чтобы сбить Гарава с ног и подсечь ему колено. Гарав подпрыгнул, одной ногой встретил удар щитом, а мечом попытался достать лицо над верхним краем. Тейнак вынужден был остановить щит и приподнять его верх — а Гарав, приземляясь, чуть не сломал ему запястье вооружённой руки. Тейнак отскочил.

— Ухххх! — выдохнули воины за спиной Гарава. Но он этого не слышал, как — был уверен — не слышит и Тейнак подбадривающих воплей своего отчаянного братишки.

Меч Тейнака был и правда подлинней, но — и Гарав в этом был уверен — сделан из худшей стали, чем аронорский клинок. И большой щит рыжего, позволявший ему закрываться почти целиком, тоже был тяжелей щита Гарава как бы не вдвое. И не так удобен. А ведь меч отбивают именно щитом. Когда в кино (Пашка видел это сто раз) снова и снова упрямо рубятся меч в меч — это глупость режиссёра…

БА-БАМММММ!!! Мальчишки хрястнулись щит в щит. Гарав охнул мысленно — здоровый кабанёнок! — и подсёк ногой коленку рыжего. Тейнак поднял, убрал ногу, оттолкнул Гарава и ударил сверху по краю щита. Гарав повернул руку — дёрнуло сильно, но суставы остались целы (а рыжий гад явно собирался выбить руку из плеча и запястья сразу!), меч Тейнака с визгом проскрежетал по щиту, и Гарав достал противника — в голову. Правда, Тейнак в последний миг дёрнул ею — и удар пришёлся вскользь по шлему. Следующий Тейнак отбил щитом и отскочил.

— Когда я тебя убью, — Гарав усмехнулся под наносьем, — я возьму твою старшую сестричку себе в постель. Не бойся, я не буду обижать её. Мой рыцарь прав, мы не трогаем женщин и детей. Но природа есть природа. Я её поимею и отпущу, когда надоест. Может, она принесёт в подоле парочку белобрысых, а?

— Она зарежет тебя в первую же ночь, ублюдок, — спокойно ответил Тейнак, переступая влево-вправо, как будто пробуя тонкий лёд. — Или кастрирует, как борова, ведь ты тоже годишься только на мясо!

Бросок был стремительным, удар — двойным; первый выпад Гарав отразил левой кромкой щита, второй прорвал защиту и с шипением прошёлся по кольчуге… но Гарав тут же ударил головой — шлемом — в оказавшееся близко открытое лицо.

— Вставай, — сказал он, переводя дух и прислушиваясь к себе: не задет? Нет… Тейнак вскочил. Нос и щека у него были рассечены. — Тебе с деревьями воевать, а не с кардоланским оруженосцем; те хоть на месте стоят.

Глаза Тейнака стали белеть. Он что-то прошептал помертвелыми губами и бросился снова. Удар, удар, удар — в щит — удар — в колено — Гарав опустил щит — удар — кромкой тяжёлого щита поверх щита Гарава — в грудь. Гарава снесло под ноги остальным.

— Вставай, — прохрипел Тейнак. — Вставай, постой на ногах напоследок, в следующий раз ты упадёшь навсегда.

Гарав поднялся. Ещё бы чуть выше — и кольчуга не спасла бы, лежать ему с перебитой гортанью, а то и сломанным позвоночником.

— Когда будет этот следующий раз, рыжий? — усмехнулся он, кладя меч на плечо.

В глазах Тейнака на миг возникла растерянность — что за фокусы? Но тут же он, видимо, решив, что у противника устала рука, воспользовался этим.

Думал, что воспользовался.

В Германии такое называли «удар дурака». Тут — «приглашение Мандоса». Эйнор, помнится, удивился, когда увидел, что Гарав знает этот удар.

Смысл один…

…Молниеносно опустив щит под удар, который должен был разрубить кольчугу и бедро, Гарав обрушил меч — прямо с плеча — на голову Тейнака. Тот просто не успел защититься — рухнул к ногам Гарава ничком, как забитый бычок. Кровь хлынула из-под разбитого шлема к сапогам победителя.

— Дагооооор! — грянуло вокруг торжествующе. — Дагор, Кардолан!

Но крик десятка мужских глоток перекрыл горестный вопль пожилой женщины. Уронив нож, она метнулась вперёд и, словно птица над искалеченным птенцом, распласталась поверх неподвижного тела Тейнака:

— Пощады! Пощады сыну, храбрый йотеод! — кричала она, закрывая мальчишку распростёртыми руками. — Я вижу по твоему лицу, по твоим волосам — ты не из этих тарканов с каменными сердцами, холодными, как их проклятое море! Ты наш, ты с севера, ты ведь йотеод?! Пощады моему мальчику, не добивай его! Возьми мою дочь, его сестру, как хотел, но пощади сына! Гвэна! — Она выкрикнула это повелительно, и девчонка, тоже уронив нож, подошла и встала рядом с телом брата и матерью на колени. — Она твоя! Мы все твои, но не убивай сына!

Гарав с интересом смотрел на бледное лицо красивой девчонки, на закушенную губу, в ненавидящие глаза… А что? Почему нет? Что он сделал не так? Нет, он, конечно, не станет бесчестить эту гордую девчонку, но… но ведь можно отправить их с обозом на юг и поселить на своей земле — когда он вернётся туда, то на земле уже будут люди, для которых он — хозяин. Вроде бы в законах нет ничего против этого…

— Они твои, — сказал Эйнор.

— Помоги снять шлем, — попросил Гарав, перекидывая на спину щит и вкладывая (сначала он провёл рукой по клинку — проверил, не зазубрился ли?) меч в ножны.

Как всегда без шлема воздух после схватки показался страшно холодным. Мальчишка несколько раз глубоко вдохнул его и встал на одно колено напротив женщины. Взял осторожно её сухие морщинистые руки в свои боевые перчатки.

— Твой сын от души посочувствовал мне, когда по приказу вашего короля, будь он проклят навечно, меня гнали в рабство, почтенная мать, — тихо сказал он, глядя в полные горя и слёз глаза. — Я жалею, что мы вынуждены были разорить вашу деревню. Если твой сын умрёт — мне тоже будет жаль. Если же он выживет… вы ничего не должны мне. Я не беру женщин силой и не отнимаю чужую свободу, мать.

Он встал. Забрал у Эйнора шлем, поклонился:

— Благодарю, мой рыцарь… Благодарю.

Глава 20, в которой празднуют победу и исследуются вопросы похмелья у Воинов Добра и Зла

Соскочив с коня, Гарав хлопнул его по шее и поморщился — под сапогами противно чавкнула густая ледяная грязь. Лес вокруг шевелился, тихо лязгал, хлюпал и гудел — большинство воинов уже устроились на ночлег, но кое-кто ещё подходил, шарахался среди кустов, искал место, где приткнуться на ночь в относительном спокойствии и удобстве.

До Восточного тракта и моста через Сероструй оставалось около двух дней пути. Уходящую пехоту преследовали дождь и зарево пожаров — конники Готорна жгли склады и укрепления на ангмарской линии обороны. Но торопиться всё равно следовало — никому не верилось, что Ангмар оставит безнаказанным налёт, а пехоту сковывали раненые, которых везли на волокушах. Раненых, искалеченных и тяжело больных было около полусотни; в предыдущих боях погибло вдвое больше, и их похоронили в лесах. Без следа, только память осталась за людьми, которые клялись друг другу не забыть, где лежит тот или иной боевой товарищ. На волокушах везли и отбитое золото и серебро — несколько солидных сундуков из тяжёлого дуба, окованных стальными скрепами.

Конец сентября-йаванниэ оказался мокрым и холодным. Гарав давно забыл, как это — согреться. И уже несколько раз обнаруживал, просыпаясь по утрам, что идёт не дождь, а мокрый снег; просыпался от того, что умывался во сне холодной водой — это снег налипал на лицо.

Палатку — единственную на весь отряд, которую забрали из обоза, — они ещё в самом начале пути отдали под раненых, и в этот вечер опять были буквально по уши в грязи. Эйнор оставался на ногах — обходил часовых. Оруженосцы худо-бедно приготовили ужин, который Гарав в сердцах обозвал «тошниловкой» (но свою порцию съел). Фередир, ругаясь по поводу сапог, с которыми ему не везёт, сидел босиком, поставив ноги на щит, и чинил подошву. Гараву сапоги снимать было страшно — у него имелось стойкое ощущение, что они и держатся только потому, что по кускам пристали к ногам. Грела мысль о запасной паре в седельном мешке — её мальчишка берёг, как ожидание праздника.

— Эйнор тут? — спрашивал кто-то в сгустившейся темноте, переступая через спящих и ужинающих. — Эйнор где? Где Эйнор?

— Сюда! — позвал Фередир.

Подошли двое лучников-эльфов. Не менее замотанные, чем люди, они ухитрялись сохранять и живость, и веселье, и даже более или менее приличный внешний вид.

— В пещере недалеко орки, — сказал один из эльфов. — Мы внутрь не полезли. Двое наших там, а мы ищем Эйнора, пусть даст латников проверить.

— Нету Эйнора, посты проверяет, — Гарав поднялся. — Пойду гляну.

— Я пойду, — поднял голову Фередир.

Гарав пихнул его в затылок:

— Сапог чини… Талие!

— Ау, — отозвался из мокрой полутьмы один из сотников.

— Дай человек десять, кто там поближе.

Гарав принялся затягивать ремни. Сотник с руганью поднимал людей, они в ответ ругались тоже, но вставали быстро. Эльфы ждали, глядя куда-то в темноту и тихо переговариваясь.

— Не буду я тебя больше гонять сегодня, не буду, — шурша металлом, Гарав пошёл к лошадям, обнял Хсана за шею и расцеловал. Тот всхрапнул благодарно и положил голову на плечо хозяина. — Устал, хороший мой, быстрый мой, радость моя… Сейчас вернусь и расседлаю тебя, красавец мой…

— Куда идём-то? — спросил, подходя, старый знакомец, Айгон. Его сын Тэхзар тоже был тут — оба остались живы и не покалечены.

— За мной, — буркнул Гарав, цепляя шлем на щит за спиной. — Мимо не пройдём, — и добавил по-русски: — Слухайте мене — и беда вас не мине…

Он сделал несколько шагов и с тоской и злостью ощутил, как в левый сапог начала сочиться вода…

…Около пещеры эльфы развели большой костёр. Сами держались в тени деревьев, но, увидев приближающихся людей, вышли к огню. Из пещеры слышался шум, жалкий, тихий, неумолкающий, как плач осеннего дождя в лесу, когда некуда укрыться и можно только пережидать.

— Их женщины и дети там, — сказал один из стороживших эльфов. — Мы бросили пару факелов и рассмотрели. Воинов нет. Наверное, из обоза разбитой армии, прячутся ото всех. Мы не стали стрелять.

Плач и скулёж в пещере сделались громче. Люди, пришедшие с Гаравом, запереглядывались.

— Женщины и дети? — Гарав вбросил в ножны Садрон, вытащил топор из петли, повертел его в руке, перекидывая остриём то к себе, то от себя. Усмехнулся недобро, сказал: — Ну откуда у орков женщины и дети, меткий эльда? Проснись от своего волшебного сна.

И шагнул внутрь.

Факелы у порога ещё горели, подальше — горел и костёр, который как раз в первую очередь выдал орков эльфам. Гарав чуть пригнулся, всматриваясь. Пошевелил ноздрями — да нет, скорей по запаху нашли…

Между стеной и костром, как бы прячась за него, сидели скулящие орки. Какая-то куча — лохмотья, волосы, руки-ноги… вроде бы штук десять. Скулёж стал громче и исполнился ужаса — Гарав представлялся им рыже-металлическим неумолимым чудищем, отгородившим дорогу к жизни.

На секунду мальчик прикрыл глаза. Всего на секунду.

Головы без глаз смотрели с кольев. Что кричали, умирая в муках, человеческие дети? Что кричали их ещё живые матери, видя, как…

Открыв глаза, которые заполняло до краёв алое зыбкое пламя, сочившееся, как кровь, Гарав шагнул вперёд — прямо сквозь костёр. Взвихрились искры…

…Когда через минуту внутри затих последний истошный взвизг и мальчишка вышел наружу, аккуратно вытирая полотно топора какой-то грязной тряпкой, то эльфы от него подались в стороны. Гарав был иссиня-бледен и часто сглатывал, но посмотрел вокруг с вызовом, и кто-то из воинов-людей проворчал одобрительно:

— Ну и правильно. Что, у наших баб и детей вода вместо крови, а у них — чистое золото, нашу им лить можно, а нам ихнюю нельзя?

Эльф — из тех, что ходили за помощью — покачал головой:

— Ты жесток, человек.

— На моих глазах их хозяин, — Гарав кивнул за плечо в пещеру, — сжёг заживо женщину и малыша из твоего народа. Говорят, эльфы ничего не забывают, а? И, похоже, ничему не учатся. — И кривовато улыбнулся.

Эльф снова покачал головой, но теперь ничего не сказал.

— Назад и отдыхать, — скомандовал Гарав. И не глядя поймал рукоятью топора петлю на поясе.

* * *

Деревня пригорян была большой, населённой, широко разлёгшейся по холмам и долинам между ними — и отряд Эйнора встретили в ней со всем радушием. После марша по рудаурским землям, то пустым, то враждебным, такое было праздником. Настоящим. Трактирщик — владелец солидного двухэтажного здания — радушно распахнул двери своего заведения (пусть тратят деньги!). До моста через Сероструй было рукой подать, за ним — артедайнская армия, сзади подходила своя конница, и вообще марш, кажется, закончился. Эльфы, правда, с людьми уже не шли — свернули в леса, подтверждая мысль Гарава о том, что холмовики воюют между собой, и лучники уходят им на помощь.

Эйнор уехал, разрешив отдых. Оруженосцев с собой он не взял и ничего не объяснил, кроме того, что вернётся утром — а вместо себя оставил одного из сотников, Хенгиста…

…Люди собрались в нижнем зале трактира, практически до отказа его забив. Раненых и больных разместили-разобрали по домам, а остальные явно собирались отдыхать «по полной». Оруженосцы устроились за столом — честно говоря, не веря, что это правда: комната и огонь в очаге плюс горячая еда. А вокруг требовали вина, пива, мяса — и трактирщик явно подсчитывал барыши загодя.

— Расторгуется за весь год — и с семьёй вместе на побережье в Гондор, — сказал Гарав задумчиво, чувствуя, что никак не может расслабиться — в теле словно были натянуты болезненные подрагивающие струны. — Может, мне не селекцией заняться, а курорт открыть?

(Мысль о селекции из области однажды брошенной шутки, кстати, перешла у него в стойкое желание. Он решил выводить новые породы кур и кроликов. А что? Тазар, конечно, будет только «за».)

— Думаешь, ты первый? — Фередир частично понял сказанное. — Там полно постоялых дворов… Эх, съездим мы с тобой к нам — увидишь! Это тебе не умбарская печка! И не здешняя мокреть, у нас…

— Теперь уж будущей весной. — Гарав поморщился. — Заодно и свой домик посмотрю… А зимовать-то куда загонят, неужели, правда, в поле?.. Знаешь, Федь, я никак… ну… в общем, тяжело как-то, как будто хочу уснуть и просыпаюсь…

— Давай тоже погуляем как следует, — предложил Фередир. — Я понял, о чем ты. У меня сейчас так же.

— Погуляем — напьёмся, в смысле, что ли? — немного смущённо хмыкнул Гарав, вспомнив летнюю историю с Аганной, будь он неладен.

— Ну да.

— А ты раньше напивался? Чтобы совсем… в ноль, как у нас говорят? — шёпотом спросил Гарав.

Фередир пожал плечами:

— Пару раз.

— А я никогда, — соврал Гарав.

— Да ничего страшного, если не пить так каждый день, то три-четыре раза в год это даже полезно, — совершенно серьёзно объяснил Фередир. — Иначе у воина может лопнуть сердце. Конечно, лучше пить в большие праздники. Но, в конце концов, ты тут столько пережил, — в голосе Фередира прозвучала искренняя и тёплая приязнь, — что не грех и просто так. Да и повод всё-таки есть. Ну, будешь?

— Буду, — решительно кивнул Гарав. — А ты со мной напьёшься?

— А как же?! — усмехнулся Фередир. — Сегодня вина всем хватит, только плати. Эй! — окликнул он кухонного мальчишку. — Две полных кружки — и не местную кислятину, а южного, с моей родины — ну?!

— Погоди-ка… Эй! — окликнул хозяина Гарав и, поднявшись, метко бросил на стойку тяжело брякнувший кошель. — Наливай отсюда всем кардоланцам… и всем вообще, пока не покажется дно, ну?!

— Дагооооор!!! — восхищённо взревела вся компания. Клич катился к стенам зала по мере того, как воины передавали друг другу слова оруженосца.

Две первые кружки мальчишка принёс Гараву и Фередиру. Гарав взялся за грубую ручку и, глядя в глаза друга, ткнул глиняный бок своей кружки — в глиняный бок его:

— За моё несбывшееся счастье! И пусть всё горит огнём!

— Пусть всё горит огнём, — кивнул Фередир.

Оруженосцы сцепились локтями — «брудершафт» — и опустошили кружки, не отрываясь…

…Через полчаса Гарав был здорово пьян. По-настоящему. Но язык и ноги у него пока не заплетались, поэтому, когда раздались вопли, тоже не вполне трезвые:

— Гарав, спой!

— Волчонок, песню!

— Песню!

— Спой, Гарав!

— Га-ра, Га-рав! — Он махнул рукой, жалея, что оставил лютню в столице, влез на стол, метко пнул какое-то мешавшее блюдо, заложил руки за голову, пошире расставил ноги и почти проговорил:

Делили светлое надвое…

Делились смертью, не думая…

А жизнь казалась отравленной,

Как тонкой сталью разрубленной…

А потом почти взвизгнул:

Предскажи!

Предскажи им смерть!

Прочитай!

Разгадай эти мысли!

Подними — и разбей их о твердь!

Убивай!

Режь на части их жизни!

Этот взгляд

Бьёт по нервам, словно ток!

Этот мир

Мы поставим на колени!

Он живой?

Но нам дать так и не смог Он тепла,

Понимания, забвенья!

Видно, здесь

Так от века повелось —

Убивай,

Если хочешь просто выжить!

Ну а мы

Пустим небо под откос!

Он нам дал

Повод только ненавидеть!

Предскажи!

Предскажи им смерть!

Прочитай!

Разгадай эти мысли!

Подними — и разбей их о твердь!

Убивай!

Режь на части их жизни!

Не спасут

Вас ни когти, ни клыки!

Да и сталь Помогает ненадолго!

Мы идём —

Словно волны у реки!

И для нас

УБИВАТЬ — нет выше долга!

Кто сказал,

Что убийца — не святой?!

Ваша кровь

Очищает ваши души!

Бог ваш дом?!

Так идите же ДОМОЙ!

Просто мы —

Ваша транспортная служба!

Предскажи!

Предскажи им смерть!

Прочитай!

Разгадай эти мысли!

Подними — и разбей их о твердь!

Убивай!

Режь на части их жизни!

Просто мир

Рассыпается в песок…

Боль от слёз

Помогает лучше видеть!

Уходить —

От пустых и глупых слов,

Зная то,

Что вам просто не увидеть!

В темноте

Напряженье чьих-то рук,

Поворот —

И защитная отмашка!

Позабыть,

Что такое враг и друг,

Просто — быть!

Остальное здесь не важно!

Предскажи!

Предскажи им смерть!

Прочитай!

Разгадай эти мысли!

Подними — и разбей их о твердь!

Убивай!

Режь на части их жизни!

Эта жизнь

Наших мыслей грязный бред,

Этот мир —

Как жестокая насмешка.

Будет так:

Станет заревом рассвет!

Ляжет мир,

Как поверженная пешка!

Просто так —

Наше сердце жжёт огнём!

Мы скользим —

Незаметные, как тени…

Нас не ждут?

И мечтают о своём?!

Но лишь мы

Мир поставим на колени!

Предскажи!

Предскажи им смерть!

Прочитай!

Разгадай эти мысли!

Подними — и разбей их о твердь!

Убивай![63]

Напоследок он вскинул руку, и вокруг загремел дикий полупьяный рёв, неистовый и страшный, распиравший стены:

— Убивай!. Убивай!

— УБИВАЙ!!!

— Гарав, ещё!

— Оруженосец, пой!!!

Мальчишка выпил половину из поданной кружки, прополоскал рот вином, сглотнул и бросил кружку Фередиру, который её ловко поймал и допил оставшееся.

— У кого там лютня есть?! Подыграйте… вот так…

Не спи, королевна, не спи — мой конь под седлом,

И я отпускаю чёрную птицу с плеча!

В глазах отражаются звёзды крошащимся льдом,

И пальцы смыкаются на рукояти меча

Под пологом ночи, под солнцем, в кромешном аду

Пусть ляжет мой путь, ведь ещё не проигран мой бой!

Судьбу не обманешь, и я тебя всё же найду!

Запомни — однажды я снова приду за тобой! —

словно конь по горной тропе, поскакал мотив…

Не спи, королевна, не спи — подковы звенят,

Холодные искры меча отмечают мой путь,

Вскипела река, и твой город пожаром объят,

Надежда разбита о камни — её не вернуть.

Ты зря тратишь время на поиски зла и добра,

Хмельное вино обернётся безвкусной водой…

Ты видишь — беда отражается в пляске костра?

Осталось немного — я скоро приду за тобой!

Не спи, королевна, не спи — мятеж во дворце!

Предательства крепкие цепи сомкнулись вокруг!

Я вижу, как страх возникает на бледном лице —

И зова не слышит надежный и преданный друг!

Ожившим кошмаром твоим я у цели стою —

Я меч, занесённый над миром самою судьбой!

Не смей шевельнуться, не смей — ты стоишь на краю!

Я спас тебе жизнь, но сегодня пришёл за тобой…[64]

— Налейте, блин, ну?! — он крикнул это по-русски, но его поняли.

Гарав соскочил со стола, движением рук расчистил себе место, подхватил вторую — пустую — кружку и, выбив ими гулкую дробь, подмигнул тем, кто ближе:

Ну-ка — мечи стаканы на стол!

Ну-ка — мечи стаканы на стол!

Ну-ка — мечи стаканы на стол —

И прочую посуду!

Все говорят, что пить нельзя,

Все говорят, что пить нельзя,

Все говорят, что пить нельзя,

А я говорю — что буду!

И все вокруг подхватили развесёлое вслед за прихлопывающим в ладоши мальчишкой — обнявшись и раскачиваясь, орали с явным удовольствием:

Ну-ка — мечи стаканы на стол!

Ну-ка — мечи стаканы на стол!

Ну-ка — мечи стаканы на стол —

И прочую посуду!

Все говорят, что пить нельзя,

Все говорят, что пить нельзя,

Все говорят, что пить нельзя,

А я говорю — что буду![65]

Под общий хохот кружки пустели и наполнялись. Могло показаться, что про Гарава забыли, но вскоре кто-то крикнул: «Ещё песню!» — и его крик дружно подхватили.

— Мужики, я совсем пьяный! — засмеялся мальчишка, пытаясь встать из-за стола. Кашлянул. — Ладно, я сидя, угу?

Но голос оруженосцу пока не изменил и легко перекрыл шум (не все слышали, что продолжается концерт), придавив его.

Налейте на прощанье чашу мне!

Я не оставлю ни глотка на дне!

В далекую дорогу, по которой нет возврата,

Я отправляюсь на лихом коне!

Пусть черный волк у стремени бежит,

Пусть черный ворон за плечом летит,

Серебряной подковой в небесах веселый месяц

Удачу обещает мне в пути!

Мой меч не заржавеет на стене!

Судьба еще подарит битвы мне!

Гарав выхватил Садрон и ловко перекинул его из руки в руку под общий одобрительный смех.

Как знамя, разметал по небесам полночный ветер

Закат в кроваво-яростном огне!

Примчится смерть на черном скакуне —

И, как сестра, протянет руку мне!

Холодный лунный луч дорогой упадет под ноги —

И в небеса мы повернем коней!

Налейте на прощанье чашу мне!

Я не оставлю ни глотка на дне!

В далекую дорогу, по которой нет возврата,

Я отправляюсь на лихом коне![66]

Это и было последнее, что он помнил связно…

* * *

…Сказать, что утром Гараву было плохо, — значило не сказать ничего.

В конце концов, это нечестно, мрачно размышлял он, склонившись над бочкой, покачиваясь и кривясь от мерзкого вкуса во рту и боли, катающейся в голове на незнакомой здесь, но от этого не менее шумной тройке с бубенцами. Нигде не сказано, что воин добра и защитник правого дела может так мучиться с похмелья. Нигде не упоминается, что поборник справедливости может столько выжрать винища и заблевать весь двор (он мучительно рыгнул при одном только смутном воспоминании о том, как это было). Эти страдания по опредению — удел слуг зла, и поделом им. Ему-то за что?!

Ох, как же плохо-то.

Ва-аб-ще-е-е…

Ваще. Ульп.

— Уууууу… — печально сказал мальчишка и отвесно сунул голову в бочку. Стало полегче, холод как бы обволок боль коконом. Непрочным, двинешься — и порвётся, поэтому Гарав испытал сильнейшее желание утопиться, чтобы не мучиться снова.

Нет. Он решительно выдернул голову на волю и, приглаживая волосы обеими руками, качаясь и временами длинно вздрагивая всем телом, отправился искать Фередира. Далеко не ушёл — уткнулся лбом в стену через пару шагов, раскорячился, кое-как расшнуровался и стал сливать под стену вчерашнее вино, резко запросившееся наружу — хорошо ещё, там, где положено природой на этот раз. Только потом смог по-настоящему переключиться на поиски. Чёртово средневековье, не всё про него неправда… Ох, Джон Роналд Руэл Толкиен, неужели у хоббитов никогда не было похмелья, а кони роханцев не ср… твою ж мать так! НУ ТВОЮ Ж!!!

Он с отвращением вытер конское дерьмо, в которое смачно влез сапогом, о жухлую серую траву. Хотел на кого-нибудь наорать по этому поводу, но кругом никого не нашлось, и Гарав пошлёпал дальше.

Утро было мерзейшее, и не только от похмелья. Стоял туманище, было сыро и промозгло. Пили, видимо, вчера все или почти все — Гарав пару раз перешагнул через в дупель пьяных соратников, спавших прямо под заборами. Сунулся в корчму — там было то же самое, только трое или четверо ещё сидели за столом и орали похабную песню про сложные и весёлые взаимоотношения орка и волколака.

— Фередир где? — сипло спросил Гарав, но ответа не дождался — его просто не услышали за собственным рёвом.

Снаружи он сорвался с крыльца, поскользнувшись на ступеньках — удержался на ногах только потому, что вцепился в перила. Пробегавший мимо вчерашний кухонный мальчишка хихикнул и ускорил бег. Гарав хотел догнать его и дать пинчища, чтобы уважал феодальный строй, как положено, но передумал и полез на сеновал над конюшней — как по наитию.

Ну конечно. Фередир был там. Лежал в сене голый в обнимку с девчонкой своих лет и взрослой женщиной, «одетыми» примерно так же. И в ус не дул, потому что спал.

— Вставай, алкашня. — Гарав дёрнул его за ногу и, морщась, спустился с лестницы.

Фередир слез с чердака не сразу — сумрачный, растрёпанный, волосы набиты соломой. Наступил в грязь, выругался и спросил, шнуруя куртку:

— Что за жизнь такая!!! Сапоги мои где?

— У шлюх своих спрашивай, — буркнул Гарав, с трудом умащиваясь на нижней перекладине заплота вокруг конюшни. — Бррррр…

— Это не шлюхи, а вполне почтенные селянки… — Фередир поглядел наверх. — Только я не помню, откуда они взялись.

Сверху упали сапоги и послышалось хихиканье. Фередир сел на край яслей и стал обтирать ноги соломой.

Гарав скривился:

— Да помой же, вон бочка.

— Нннне, — Фередир зябко дёрнул плечами и спиной. — Не могу. Хы-хы-хылодно. Пива бы. А? — И с надеждой посмотрел на друга.

Гарав кивнул согласно, но и не подумал двигаться с места. Ему тоже казалось, что кожа обрела какую-то особую — неприятную и болезненную — чувствительность. Кроме того, взгляды коней — они высунули головы наружу — были полны укоризны.

Но, если честно… Гараву стало легче.

* * *

Эйнор прорысил по улице, брезгливо оглядываясь. Нет, он не собирался ругаться или кого-то укорять. В любом случае. А особенно сейчас.

Сейчас, когда он видел двухтысячный отряд холмовиков, перекрывший путь к мосту, — и ещё не меньше тысячи, занявших предмостные броды. Его отряд обошли. Обошли просто потому, что они — пешие — лучше знали свои места. А его людей сковывали раненые и груз. Будь оно всё проклято… И если не освободить хотя бы брод, застрять тут — то не исключено, что и его пехота, и подошедшая конница Готорна окажутся зажаты на бродах между холмовиками — ведь наверняка подойдут ещё! — и ангмарской армией, которая движется с севера. И дожидаться помощи Арафора было опасно — княжич мог и не знать ничего о происходящем. А мог узнать слишком поздно.

Да уж. Он бы и сам не прочь был напиться. Но сейчас требовалось не пить, а поднять своих.

И придумать, как быть.

Глава 21, в которой исполняется нечаянное злое предсказание нуменорца

К полудню ударил мороз. Резкий, сковавший воду у заберегов. Вышло солнце, и уцелевшая зелень на деревьях и кустах по берегам висела жухлыми фунтиками.

Эйнор смотрел на тела на отмелях и берегу. У холмовиков были необычные для них лучники, и попытка переправы обошлась в полотора десятка убитых. Сейчас Эйнор отдал бы всё — всё!!! — за десяток эльфийских лучников… и время. Время. Он почти физически ощущал, как с тыла идёт на его отряд от моста другой отряд врага. Часа два — и они тут.

Берег, занятый холмовиками, был высоким. Но они не хотели ждать; бой шёл уже на этом берегу, и Эйнор увидел, как упало кардоланское знамя — пытавшийся по его приказу атаковать отряд отступал от воды. Он оглянулся. Две сотни резерва, не брошенные в бой… лица Фередира и Гарава — они, пешие, стояли у своих коней.

— Попались, — процедил Эйнор. — Крепко…

Атаковать. Любой ценой сбить холмовиков. Но их больше. Намного. Втрое. Они в случае чего просто уйдут на свой берег и опять осыплют атакующих стрелами, а там… Он оглянулся — не видно ли с тыла врагов? Пока нет… но это вопрос времени. Времени, времени… Мандос, времени!!!

Что это?!.

…Построиться было просто невозможно — мешало дно, мешали валуны на берегу. Холмовики лезли на копья и мечи, орали крепкозубые рты в рыжих бородищах или безбородые, одинаково ненавидящие, опасные, злые… Гарав топтал врагов конём, ругался, бил и бил мечом — влево, вправо, как палкой, вкладывая в удары не умение, чёрт с ним, с умением, просто всю силу — и холмовики падали в воду. Хсан шёл по ним вперёд и тут же пятился — на смену напирали новые и новые… Потом Хсан взвился, захрипел, упал на согнутые передние ноги… Гарав ловко соскочил, так ударил ранившего коня копьём холмовика щитом, что тот упал сразу, молча, обливаясь кровью. Крикнул, поднимая коня, кому-то из латников:

— Уведи в тыл! — Швырнул повод…

…И снова ощеренные рожи. От тоски и злости хотелось выть, и он выл, падал, поскальзываясь, на колено, его прикрывали щитами латники, сами падали, и он прикрывал их, и на речном берегу хрипела, стонала и рявкала чудовищная куча бойни, частью которой он стал — он, Гарав Ульфойл, кардоланский оруженосец. И спасения из этой кучи не было, да и не хотелось спасения, а хотелось лишь дотянуться сталью до очередной ощеренной пасти, до белого от ненависти глаза… Изнутри кольчужный шарф покрылся густыми липкими комьями отхаркнутой слюны со слизью, рот горел, как будто в него вставили факел, глаза жгло потом, тёкшим с бровей — но надо было защищаться, защищать упавших и, уловив момент, бить и снова бить, вгоняя меч то в плоть, то в кожу, то в сталь… Конца не было, да мальчишка и не ждал конца, потому что никакой иной жизни не существовало и не могло существовать, не было никогда.

— Суки, знамя! — крикнул он, изворачиваясь под ударом молодого холмовика, едва не снёсшим ему плечо. — Знамя держите! — Он распорол холмовику живот, оттолкнул щитом. — А! А!!!

Знамя упало, и над ним сомкнулись остервенело режущие и давящие друг друга люди. Гарав швырнул щит в лицо первого попавшегося холмовика и, рубя мечом с обеих рук, вломился в эту, ещё более жуткую схватку…

… — Дагор! Дагор, Кардолан!

На какой-то миг замерли все — и холмовики вокруг, и защитники переправы. Чёрное узкое знамя с двумя серебряными и алыми мечами снова поднялось у воды.

— Дагор, Кардолан! — отчаянно кричал одинокий мальчишеский голос.

— Гарав! — ахнул Фередир. — Эйнор, там Гарав!

— Проклятый мальчишка, — с восхищением прошептал рыцарь и, оглянувшись, поднял меч: — Дагор, Кардолан!..

…Удерживая знамя правой, Гарав другой рукой — меч он уронил, меч стал не так важен, как знамя — досадливо-резким движением сбросил шлем — кольчужный шарф потянулся с сухим звоном, шлем тяжело упал в воду, и горячую кожу обожгло почти морозным холодом. Мальчишка замотал головой, откидывая со лба мокрые волосы. На какой-то миг ему показалось, что происходит чудо — холмовики не двигались, стояли в дюжине шагов, и вода Сероструя бурлила у их меховых обмоток. Но потом слитный глухой топот за спиной заставил мальчишку обернуться — и счастливая улыбка поползла по его горящему, мокрому от пота лицу.

Воины Кардолана бежали сверху к воде — молча, тяжело, неостановимо. Впереди мчался черноволосый витязь без шлема, и не осталось сейчас в лице Эйнора больше ничего мальчишеского — оно было страшным и вдохновенным.

Победа, понял Гарав.

— Дагор! — он поднял знамя выше. — Даг… уххх!

Всё, что он ощутил, — сильный удар в спину, в правую лопатку. Настолько сильный, что с трудом удержался на ногах и подумал, что в него запустили камнем. Но уже через секунду пришла боль. Боль была огненная и острая, она стремительной молнией ударила куда-то в грудь, и дыхание оборвалось. Гарав пытался вздохнуть, пережить эту боль и понять, что с ним произошло.

Стрела из двухъярдового можжевелового лука, пущенная с десятка шагов, оснащённая наконечником, похожим на гранёный гвоздь — в пол-ладони длиной и почти в унцию весом, — была специально предназначена для того, чтобы бить арнорских латников. Она прошила кожаный вест, густое плетение кольчуги, прочную лосиную кожу поддоспешной рубашки, пробила лопатку и ушла в лёгкое.

Заведя руку за спину, Гарав коснулся древка, и в его глазах потемнело от нового приступа боли. Зато он смог вздохнуть и, когда пелена с глаз спала, увидел, что изо рта на нагрудник быстрыми толчками выплёскивается яркая кровь.

— Блин, больно, — сказал он по-русски. — От стрелы, пущенной без чести…

Вторая стрела ударила в живот. Мальчишка молча вздрогнул всем телом, не выпуская знамени. Третья — скользнула по нагруднику в сторону; лучник не успел натянуть тетиву как следует, потому что как раз в этот момент добежавший до него Эйнор сделал из одного холмовика двоих и зарубил ещё троих раньше, чем в окровавленную воду рухнуло то, что осталось от неудачливого лучника.

И тогда грозные Дети Волка… побежали.

Они бежали и не могли остановиться перед тем ужасом, который гнал их. Ещё метался стяг, ещё что-то кричал тан — пока бегущие не затоптали и стяг, и его самого в стремлении скорей добраться до берега — подальше от алых сверкающих мечей…

…Кардоланцы сбили смешавшегося врага в сторону от брода — на глубину. Вопли тонущих и уносимых Сероструем смешались с мольбами о пощаде тех, кто бросал оружие и пытался спастись, падая на колени на мелководье. Кардоланцы молча рубили всех — и сдающихся, и пытающихся тщетно сопротивляться; из кардоланцев больше никто не кричал.

Они рубили.

Рубили.

Рубили.

Рубили молча, и багровые клинки с треском и свистом разбрызгивали вокруг красивое алое кружево…

…Гарав навалился всем телом на знамя, глубже всаживая древко в речной песок, чтобы оно стояло, когда он сам упадёт. Боль оказалась милосердной — недолгой, и теперь она отступила, оставив только лёгкое онемение и быстро распространяющийся по телу холод. Не жгучий, не зимний, а спокойный, плотный…

Фередир успел подхватить падающего друга. Он отстал от воинов, не боясь, что не успеет в битву, что его назовут трусом — это всё было неважно. Важным оставалось только то, чтобы Гарав не упал в воду и не захлебнулся; Фередир успел. Он бросил меч, бросил щит и теперь волок тяжёлое тело на сухое место, вспенивая воду ногами и что-то бормоча, что-то не совсем понятное самому…

Гарав продолжал дышать кровью, теперь она текла из носа и из улыбающегося рта. Фередир сморгнул — нет, не привиделось, Гарав улыбался.

Глядел на знамя над берегом — и улыбался.

* * *

— Он не умрёт! — заорал Фередир.

Лицо артедайнского лекаря было почти равнодушным; вытирая руки поданным учеником чистым куском полотна, он совершенно спокойно отозвался:

— Не кричи, оруженосец. Тут много раненых, и им нужен покой.

— Вылечи его, старик. — Голос Фередира стал угрожающим.

Седые брови лекаря чуть дёрнулись, он повернулся и пошёл в шатёр.

— А… ты… — задохнулся Фередир и рванулся следом, хватаясь за кинжал. Но железные пальцы Эйнора замкнули запястье в стальной неразрушимый обруч. — Пусти! — прорычал Фередир и — впервые в жизни — замахнулся на своего рыцаря левой рукой — кулаком.

Эйнор не стал уклоняться, не стал защищаться — и рука Фередира упала. Оруженосец заморгал, уткнулся в грудь рыцарю и заплакал — тихо и безутешно. Проходившие мимо люди смотрели мельком и безучастно — не один мужчина сегодня плачет. Эйнор прижал оруженосца к себе — молча и крепко.

— Почему?! — простонал Фередир. — Я хотел, чтобы мы вместе съездили ко мне домой… ты бы ведь отпустил?.. Чтобы искупались в море… я бы показал ему коней из нашего табуна… и поля вокруг хутора… и познакомил бы с матерью… и… и… — Голос Фередира опять оборвался рыданием. — Почему?! За что?! Несправедливо! — Фередир захлебнулся.

Эйнор не знал, что сказать, что ответить. Как утешить, если на твоих глазах умирает друг — и ничего нельзя сделать?!

— Я пойду к нему, — хмуро сказал Фередир, оттолкнувшись. — Может быть… ему будет легче умирать.

— Я тоже пойду, — кивнул Эйнор…

…Гарав лежал на животе в углу шатра, рядом с другими умирающими. На животе, голый до пояса. Стрелу, попавшую в спину (ранение в живот оказалось поверхностным, стрела только пробила мышцы, не пройдя внутрь) срезали и вытащили, сине-чёрная рана не кровоточила, лишь вспухла тугим твёрдым валиком. Эйнор понял, что кровь уходит внутрь, в этом всё дело.

Фередир встал на колени слева от друга и взял в свои ладони вялую руку — цвета мрамора. Испуганно посмотрел на Эйнора, шевельнул губами, ссутулился. Плечи опять затряслись. Эйнор сел с другой стороны. Прислушался и ничего не услышал — лишь заметил после внимательного осмотра, как еле-еле шевелятся у носа Гарава ворсинки на покрывале. Редко-редко. Оруженосец едва дышал. И каждый вдох мог стать последним. В любой миг.

— Сколько он проживёт, лекарь? — спросил Эйнор негромко у проходившего мимо старика.

Тот приостановился, посмотрел на всех троих, помедлил. Сказал негромко:

— Ещё несколько часов. Не волнуйся, рыцарь, он не мучается. Он уже далеко.

И прошёл дальше.

«Не мучается, — подумал Эйнор, глядя в затылок Гараву. — И что, это всё?»

Он много сотен или даже тысяч раз видел, как умирают люди. Разного возраста. Разных народов. Были среди тех, кто умер, и его друзья. Но сейчас — как-то особенно больно. Словно стрела засела под сердцем и нельзя вздохнуть. Странный он был, Гарав. Весёлый и грустный. Смелый… а сколько раз он трусил… чтобы тут же преодолеть свой страх. Вспомнились чертежи дома, постройкой которого так увлёкся Гарав, то, как он, сидя на кровати со скрещенными ногами, опробует лютню — чисто, наивно, даже не подозревая, что держит в руках…

«Он ни с какого не с востока, — отчётливо понял Эйнор. — А откуда — уже не спросишь теперь… О Эру… никогда ты не слышал от меня ни слова просьбы. Теперь слушай — я буду просить тебя, Вечный. Попроси своего верного и непреклонного Намо, чтобы он отпустил Гарава на его родину, где он прожил так мало. Я знаю, нам, людям, не дано такого, и наш дар — уход из мира навечно… но пусть будет так хотя бы раз».

Фередир перестал плакать. Он сидел по другую сторону Гарава и не выпускал его руку.

Словно резким порывом тёплого ветра отбросило в сторону полог у входа. Обернулись все, кто был в шатре — даже раненые, что были в сознании, приподнялись или повернулись в ту сторону.

Вошедшие — двое — были эльфы. Переливчатые плащи украшали гербы Раздола, снизу их оттопыривали длинные мечи, мерцали длинные лёгкие кольчуги. Волосы — тёмные у одного, золотистые у другого — стягивали тонкие серебряные обручи. Высокие сапоги покрывала грязь.

Эйнор встал. Фередир поднял на эльфов глаза и закусил губу.

— Приветствую тебя, Глорфиндэйл из Дома Элронда… — тихо сказал Эйнор, склоняя голову.

— Приветствую тебя, Эйнор сын Иолфа. — Пальцы эльфа сжали локти рыцаря. — Мы ищем твоего оруженосца.

— Ме… ня? — Фередир привстал.

— Нет, — покачал головой эльфийский полководец. И наклонился над Гаравом. — Его.

— Он умирает, — хрипло сказал Фередир, следя за движениями эльфа с недоверием и опаской. — Его уже не спасти.

— Попытаться никогда не поздно. — Глорфиндэйл выпрямился. Посмотрел на Фередира, который всё это время стоял неподвижно, с каменным лицом. — Maquetnë anarinya, iellnya Melet…[67] — еле слышно и странно прозвучали слова древнего квэнья.

— Tancave…[68] — выдохнул Эйнор, отступая и снова склоняя голову.

— Чего он хочет? — Фередир сглотнул.

Эйнор не ответил — только остановил повелительным жестом подошедшего лекаря. Глорфиндэйл между тем нагнулся и легко — быстро, но осторожно — поднял не издавшего ни звука мальчика на руки, бережно уложил удобнее, чтобы не мотались руки и голова. Фередир дёрнулся… даже тихо зарычал горлом… но пальцы Эйнора сжали его плечо.

Глорфиндэйл вышел. Его темноволосый спутник, так и не произнёсший ни слова, — за ним следом.

Фередир взялся обеими руками за плечо Эйнора и со всхлипом уткнулся в них щекой.

Глава 22, в которой Гарав узнаёт точно, что тоннель из света — выдумка, зато свету есть место даже в осеннем мире

Там не было ничего.

На ада, ни рая. Ни туннеля из света. Ни моста Бифрост. Ни боли, ни света. Ни тьмы, ни страха, ни ожидания нового воплощения — ни-че-го.

Только бескрайняя и безликая бездна, в которой неслась постепенно гаснущая искорка Пашкиного сознания. Впрочем, и это не было страшно или больно — уже хорошо.

Может быть, Ангмар не лгал тогда, и посмертие людей — просто-напросто слияние с Эру? И сейчас сознание погаснет совсем и… что? Будет ли какое-то потом?

Но и любопытства не было. Не было любопытства у него — сотканного из любопытства, неспособного от него отрешиться даже перед лицом гибели, как уже было не раз доказано. И это, пожалуй, напугало бы Пашку…

…но и страха не было.

И, когда он совсем уже готов был кануть в окружающую бездну, из ниоткуда — и отовсюду — зазвучал девичий голос…

Усни,

Там,

Далеко над нами,

Буки

Сплели узор из веток светлых,

Как мы сплетаем наши руки.

И соловьев влюбленных трели

Свивает песня менестреля

С дрожащим голосом свирели.

Усни,

Мой плащ тебя согреет.

Чисты хранящих сон твой лица,

И в звездном свете серебрится

Пыль кружевная водопадов,

Цветы осыпают пыльцу

На чуть золотые косы.

Я звезды тебе принесу

В предутренних чистых росах.

О

Мэлет! —

Смеется ручей,

Весна пролетит —

Не догонишь.

Я песню сыграю тебе,

Ты в танце венок уронишь.[69]

…Гарав открыл глаза.

Было утро.

В высокое окно с двойным стрельчатым разрезом, разделённое тонкой колонной в виде раскинувшего ветви дерева, лилось солнце, залетал тёплый ветерок и заглядывала зелёная листва. Совсем не осенняя.

Пела какая-то птица — чисто, звонко и монотонно.

Белый — даже, казалось, светящийся — навес над широкой постелью, в которой лежал под тонким покрывалом Гарав, поддерживали тоже сделанные в виде древесных стволов, только деревянных, балясины.

На краю кровати сидела и трогала струну маленькой арфы — снова и снова — Мэлет. И золотые локоны полускрывали её лицо, падая на гриф.

Это была не птица — звучала струна её арфы.

— Мэлет? — Гарав привстал на локтях.

Эльфийка подняла глаза.

— Мэлет, — повторил мальчишка.

— Ты жив. — Губы Мэлет тронула улыбка.

— Я умирал? — удивился Гарав. И вспомнил сразу всё. Откинулся на постель и закрыл локтем глаза. Потом осторожно подсунул свободную руку под себя. Пальцы нащупали не шрам — участок нежной молодой кожи. Но сомнений не оставалось — именно сюда вошла стрела. Вспомнилась боль, и Гарав сжался на секунду.

— Ты почти умер. — Мэлет поставила арфу на пол и положила руки на плечи человеческого мальчика.

Гарав напрягся, дёрнулся даже… но потом расслабился. Фиалковые глаза были совсем близко, и в них хотелось смотреть и смотреть, не отрываясь.

— Где я? — одними губами спросил он.

Мэлет улыбнулась, и Гарав ощутил её чистое, тёплое дыхание:

— Карнингул. Имладрис. Раздол. Называй как хочешь — это мой дом и дом моего отца.

— Глорфиндэйл вылечил меня? — напряжённо спросил Гарав и чуть повернул голову, пытаясь увидеть всю остальную комнату. Он хорошо помнил ставшие бешеными глаза могучего эльфа и свой страх — уффф… Нет, никого не было больше в округлой маленькой зале. Только из-за дверного проёма — ничем не прикрытого — слышалась отдалённая музыка. — Я… слышал твой голос. Там… Я давно здесь?

— Уже две недели. — Эльфийка тронула волосы Гарава. — Скоро начнёт облетать и наша листва.

Он нахмурился:

— Кто победил на бродах?

— Мы, — улыбнулась Мэлет. — Войско вернулось с победой. Укрепления ангмарцев в Рудауре разрушены, и твой рыцарь просил передать, что тебя ждёт награда, едва он вернётся. Они устраиваются лагерем в Пригорье и будут ждать тебя там.

— В Пригорье — это хорошо, — Гарав вспомнил Ганнель… и Тазар. — Мэлет, я…

— Я всё знаю, я видела твой путь в эти месяцы, — ласково сказала эльфийка. — Ты глупый, человек… — Она неожиданно лукаво улыбнулась и тронула кончик носа мальчика. — В Умбаре мне даже пришлось вмешаться, хотя, сказать по правде, наблюдать было не только противно, но смешно и любопытно.

Гарав покраснел, неловко усмехнулся, потом поднял руки и обнял Мэлет, но она утекла из его объятий, как лёгкий летний ветерок, оставив своё тепло на коже…

— Закрой глаза и поспи ещё. А потом тебе можно будет вставать. Закрывай глаза. Закрывай…

И Гарав закрыл глаза…

…Никому не рассказывала Мэлет о том, что видела она и что пережила, когда отец привёз Гарава. И сказал, бережно, но равнодушно кладя его на ложе: «Я выполнил твою просьбу, дочь. Но он ушёл уже далеко. Не гонись за ним. Его путь — путь человека. Тебе он не по силам».

И ушёл. И все ушли, вышли бесшумной и молчаливой чередой — на миг Мэлет почудилось, что это уплыли тени Мандоса, что у её родичей и друзей уже нет хроа. А рука Гарава, сжатая в кулак, упала с ложа и ударилась об пол. Со стуком. Как камень.

И тогда и она упала рядом — молча, как подбитая птица. Всех сил хватило — в каких-то бешено красивых и бездушно-огненных круговоротах, появившихся сразу со всех сторон, — схватить эту руку, разжать стиснутые гневом, мукой и торжеством пальцы человека, слиться с ними, с ним и — отпустить фэа. Не зная, вернётся ли. И зная: если без него — то незачем…

…В пустынных залах у Края мира дремлют души погибших. Не только прославленных героев, но и павших в первом бою мальчишек. И совсем детей, убитых и растерзанных орками. Там, говорят, стоит великая тишина, не мешающая Безмолвной речи. И можно присесть у ног славных и мудрых и спросить, почему так горька судьба каждого из эльдар. Но сам Намо не ответит, потому что и ему неведом короткий ответ… А может, грянут у моря трубы, заплещет на ветру звездное знамя, встанут непобедимые дружины. «Вы, доблестно сражавшиеся и не отступившие, павшие с честью, но не сдавшиеся — помогите!..» Чистый звук дальних труб, словно взмах светлого меча, прорезал клубящийся мрак, сверкнуло серебряное на синем, золотое на огненно-алом, ветры вздыбили белопенные валы…[70]

И в безмолвии, в таинственной и жуткой тьме-огненности, холоде-полёте голос, в котором не было слов, крик эльфийской девочки, исполненный любви и беспомощности, отваги и ужаса — нашёл отзыв…

Она не знала, не поняла, что это было и откуда пришло. Слишком мал был её разум, чтобы осознать произошедшее в привычных зримых образах. Она лишь могла, всхлипывая от счастья, идти в окружении каких-то белых и золотых бликов. А впереди плыл Гарав. Не улетал уже в странную манящую бездну своего неведомого посмертного будущего, её грозившую просто растворить без остатка — плыл. Гремел страшный и величественный хорал звонких юных голосов, и временами казалось, что не свет вокруг — а буйство плащей, знамён и волос, не лучи — а ограждающие путь длинные светлые клинки, и не в воздухе плывёт лежащий мальчик, а — на щите, который несут четыре ясноглазых великана…

Было ли это? Не было?

Она не знала…

…Она знала, что пришла в себя на полу в окружении растерянных и испуганных женщин. Был тут и отец. И даже Элронд. Но она на них всех даже не посмотрела — она метнулась к ложу.

А Гарав просто спал. Ровно и тихо дыша. И тогда она села рядом и стала ждать, когда же он проснётся. И даже не заметила, как вновь все ушли — так же беззвучно, как и раньше…

…Когда Гарав проснулся вновь, Мэлет по-прежнему сидела рядом. Улыбнувшись мальчику, она весело сказала:

— А сейчас я будут тебя кормить, приготовься.

— Мэлет. — Гарав осторожно сел удобней. — Мэлет, ты, может быть, не поняла. Я ведь…

— Я всё поняла. — Эльфийка ловко всунула в рот мальчишке ложку, в которой оказался бульон с хрустящим греночком. Гарав, сердито вытаращив глаза, начал жевать, а Мэлет переставила с пола себе на колени серебряную чашу. — Я уже ношу твоего ребёнка, Гарав. И это будет сын.

Новая ложка бульона прервала вторую попытку начать говорить.

— Думаю, что он унаследует больше эльфийского, чем человеческого, — продолжала Мэлет совершенно спокойно. — Наша кровь сильней. Он будет медленней расти, но когда ему исполнится лет десять-двенадцать по вашему счёту, я отошлю его к тебе. Если ты будешь жив. Рожать же я уеду в Лихолесье, к дальней родне. Мальчик будет расти там, и до двенадцати лет я ничего не стану ему рассказывать об отце. До двенадцати лет — это страшно мало по счёту эльфа, но всё-таки больше, чем ничего, — он будет только мой. Потом — твой.

— Мэлет. — Гарав зажмурился от стыда и ужаса. Покорно проглотил ещё ложку бульона. — Мэл… Мэлет… Я…

— Ничего не надо, — спокойно откликнулась эльфийка. — Если ты будешь жив — ты воспитаешь из него воина, как положено у людей. Если же нет… тогда я сама решу, кто воспитает из него мстителя за тебя и за нашу любовь.

— А твой отец? — Гарав открыл глаза.

Мэлет улыбнулась:

— Поздно что-то менять. Ты согласен с тем, что я сказала?

— Да, — вздохнул Гарав и поерошил волосы. — Да, да, да… К тому времени у меня, скорей всего, будут ещё дети… Но я всегда буду помнить и всем дам знать, что он — мой первенец.

«Что я говорю, — ужаснулся Пашка, — мне четырнадцать лет!» Гарав холодно усмехнулся в ответ на этот писк.

— Но меня ты больше не увидишь, когда покинешь Раздол в этот раз, — сказала Мэлет. Гарав стиснул в кулаках покрывало. — Так надо. И эта рана зарубцуется, и эта рана станет напоминать о себе лишь в перемену погоды. — Девушка улыбнулась. — Люди не умеют жить живой памятью — это их счастье… А видеть меня — это снова и снова вонзать нож в подживающую рану. Ты сам умрёшь от боли, но раньше сведёшь в могилу ту, которая станет твоей женой. И которая любит тебя. Я знаю.

В этот момент Гарав понял, что он ненавидит Тазар — ненависть нахлынула… и ушла, оставив понимание: Мэлет права.

Он сел прямей. Глянул в мерцающие глаза эльфийки. И ясно, твёрдо сказав:

— Но все дни, которые у нас ещё есть, — мои. — Запечатал её губы сухим, жёстким, почти яростным поцелуем.

Глава 23 — короткая, потому что в ней есть только Гарав, Мэлет — и…

Туман пришёл вечером, когда они сидели в беседке и смотрели на золотую листву. Казалось, Раздол опустел — Гарав давно не видел ни одного эльфа, только временами слышал голоса и музыку. А завтра ему предстояло отправляться в Пригорье, и этот вечер в беседке был последним их вечером с Мэлет.

Последним в жизни. Осознать это было трудно, поэтому Гарав даже не очень беспокоился.

Они только что вернулись с конной прогулки, отвели коней на конюшню, оставили тёплые плащи. Гарав думал, как там его Хсан, скоро ли он оправился от раны, скучает ли по хозяину? За пределами Раздола уже белел на склонах холмов первый снег, и деревья стояли чёрные, сонные, мокрые… Сюда же зима приходила лишь только туманами. Можно было снять тёплый плащ и думать, что это всё ещё ранняя осень. Но завтра станет ясно, что реальность мира — зима и Великий Западный Тракт, в конце которого военный лагерь. Что ж. Там Фередир. Эйнор. Награда за героизм на бродах — наверное, опять золото, украшения. Всё правильно, конечно. Правда, Гарав не помнил героизма и почти не помнил самой схватки — только пьяную ярость, рыжие бороды, а потом — боль и восторг… Герой. Со стороны, наверное, виднее…

Он возьмёт месяц отпуска, обвенчается с Тазар и отвезёт её на юг. Дом, конечно, уже готов…

— Туман, — сказала Мэлет, вставая. — Я принесу лёгкие плащи и вина… — Она пошла к выходу из беседки и, оглянувшись, прежде чем ступить на укутанную туманом дорожку, улыбнулась Гараву.

И ушла.

Гарав негромко рассмеялся, раскинул руки по перилам, помотал головой. Пробормотал:

— Когда иссякают запасы вина, мешают забыться цена и вина, становится в тягость любая война… и все идет на… — А потом стал напевать вспомнившееся и переведённое ещё в Зимре:

Не грусти, безумный полководец,

Мы проиграем эту войну,

Уцелеет только мальчик-знаменосец,

Чтобы Бог простил ему одному

Нашу общую вину.

И будет нам счастье и чаша покоя,

Рассветные бденья над вечной рекою,

Целительный сон, и надежные стены,

И мир неизменный.

Не трудись, не порти новой карты

Планами беспочвенных побед,

Растеряв всех нас в боевом азарте,

Ты идешь упрямо на тот свет,

Невзирая на запрет.

Идущий за призраком вечной надежды

Взыскует служение в белых одеждах,

Открытие врат потайными ключами,

Предел без печали.

Мы сдадимся ангелам без боя:

Лучше в небо, чем такая жизнь,

Знаменосца не возьмем с собою,

Ибо жизнью он не дорожит —

Знаменосец должен жить.

Уходим бесшумно под пологом ночи,

Мальчишка проснется и смерти захочет,

Оставшись один, разуверится в Боге

В начале дороги…[71]

Туман заполнил беседку. Гарав вздохнул. Да, всё началось с тумана… или приснилось, что началось с тумана? Он тогда написал руну — «Райдо»… вот такую…

Гарав вычертил её в тумане и улыбнулся.

Руна исчезла не сразу.

Глава 24, в которой Пашка выздоравливает, понимает и вспоминает

Пашка долго болел. До середины лета.

Димка — «тот из младших, который старше» — нашёл Пашку вечером, когда дома забеспокоились. Хотя и не сильно, но уже. Но Димка знал, где у чокнутого старшего братца «нычка».

Там он и оказался.

Пашка полулежал около коряги, на которой обычно гордо восседал, созерцая окрестности. Полулежал, выпрямив по коряге руку и положив щёку на плечо. Сперва Димка думал, что старший брат спит. Когда же не смог его разбудить и обнаружил, что лоб у Пашки похож на раскалённую печку, поднял шум…

У старшего была температура почти сорок один градус.

После этого Пашка и проболел почти месяц. Сперва дома, потом — в больнице (недолго, там сказали, что «ничего серьёзного» — просто потому, что не могли понять, что же происходит с мальчишкой, который то вроде бы приходил в себя, но начинал нести какую-то чушь, даже на иностранных языках, то глухо вырубался и зверски температурил), и снова дома… Лекарствами его немедленно рвало, и родители были в ужасе, ожидая, что мальчишка просто умрёт… пока в один прекрасный день не обнаружили его спозаранку сидящим на крыльце и хмуро слушающим плеер.

Что с ним было в этот месяц, Пашка не помнил совершенно, что случилось в тот день, когда ушёл из дома, не помнил тоже. В обоих случаях он не врал, и весь дом облегчённо вздохнул, да и позабыл эту историю. Выздоровел мальчишка — и отлично, что ещё надо?!

Правда, через два дня после того, как Пашка вернулся к нормальной жизни, Димка застал его за очень странным занятием. Голый по пояс, Пашка вертелся перед зеркалом, вделанным в дверцу шкафа. При этом бормотал: «Здесь… и тут… и тут тоже должно быть…» Когда Димка поинтересовался не без ехидства, что брат делает, то огрёб с размаху по шее — так сильно и точно, что у него резко перехватило дыхание. Димка завалился на диван и от дальнейших вопросов решил воздержаться.

Но этим странности в общем-то исчерпывались.

* * *

Августовский день был тихий и жаркий.

Пашка шагал по тамбовской улице, щурился на солнце и раздумывал о мороженом. Когда выбор слишком большой, то он становится сложным до офигения. У человека глаза всегда больше желудка.

Чтобы избавиться от жары и подумать спокойно, мальчишка наугад свернул (Тамбов он знал так себе) в какую-то арку. И буквально вписался в троих парней, которые там курили.

— Э, ты чего?!

— Ну, куда прёшь?!

Акцент и внешний вид лучше всякого паспорта сообщали любому, что тут расслабляются моршанским табачком трое молодых представителей «угнетённой турками курдской диаспоры», процветающей на Тамбовщине уже много лет. В самом деле, не бороться же с турками на родине, там и убить могут…

— Извините, — сказал Пашка, стараясь их обойти.

Не тут-то было. Оскорблённая гордая кровь вскипела в жилах, и нахального (и одинокого, что немаловажно) русского мальчишку придержали за плечо.

— Э, стой, куда пошёл?

— Я извинился, — тихо сказал Пашка. — Что ещё?

И повернулся к державшему его…

…Секунды курду хватило, чтобы понять: сейчас он будет убит. Сначала он, потом — его приятели. Не избиты, нет — убиты. Все трое. Через миг — он, через другой — двое других. Даже если они успеют побежать — это ничего не изменит.

— Нет, ничего… — поспешно сказал он, отпуская джинсу. — Это я так. Иди, брат, конечно.

— Как ты меня назвал, скот? — тихо спросил Пашка.

Все трое попятились. Повернулись. Побежали из-под арки…

…Дворик вывел на центральный рынок. Пашка долго шарахался среди лотков — злой и недовольный тем, что не состоялась драка. Мороженого уже не хотелось. Для успокоения он плотно домотался до торговца-азербайджанца, требуя у него указать, где выращены дыни — в Умбаре или в Гондоре? Азербайджанец долго терпел, потом сказал: «В Мордорэ, э?!» — и Пашка засмеялся, поднял руки в шутливом жесте сдачи. Азербайджанец засмеялся тоже и добавил: «Эслы дини нужыны — пакупай, да, а кыныжкы нужны — туда иди, да?!» — и махнул рукой.

Вообще-то Пашка не собирался покупать никакие книги. Но эта мысль его неожиданно увлекла — он двинулся в указанном направлении.

Времена, когда в Тамбове массово торговали книгами с улицы, давно прошли. Сначала торговцев вытеснили с центральной площади на рынок, а там — в дальний угол. А потом и вовсе они отступили под натиском многочисленных супербукмаркетов, в которых Пашка почти никогда ничего не покупал — слишком большой выбор, слишком много мусора. Но кое-кто ещё торговал — так, потому, что не мог бросить этого занятия.

Пашка всё-таки купил мороженого, шёл вдоль рядов, лизал верхушку рожка и…

— Сколько стоит эта?

Седой длинноволосый старик-полубомж в потёртой серой куртке — бесформенной и мятой — с длинной клочковатой бородой, поднял на подростка с мороженым глаза в красных прожилках. Отставил ополовиненную бутылку пива.

— Полтинник, — сказал он хрипло.

— Покупаю. — Гарав отложил потёртую книгу с надписью «Мир Толкиена. Энциклопедия» на когда-то глянцевой обложке и полез в сумку на бедре.

* * *

…Она началась, когда Пашка устроился с ногами на диване и хотел приступить к изучению книги — а телевизором пощёлкал так, для проформы…

…Это была обычная, в общем-то, передача по каналу «Культура». Про какие-то древности, фальсификации, клады, находки… Вообще-то Пашка любил смотреть такие, потому и включил. Но сейчас — просто таращился в экран, не в силах заставить себя следить за действием.

— …временами подделки просто поражают своей детской наивностью, — говорил тем временем почтенный учёный муж, с иронией поглядывая на ведущего. — Это связано ещё и с доступностью информации широкой публике — каждый, нахватавшийся определённых — не знаний, нет! — сведений, считает, что может — в благих целях, разумеется — в той или иной степени фальсифицировать историю. Вот, например, — он вынул из папки перед собой металлическую пластину, — эта гравюра якобы найдена археологами-энтузиастами на Гебридских островах чуть ли не в слоях, соответствующих ста тысячам лет до нашей эры! — Учёный позволил себе снисходительно посмеяться.

— А что тут не так? — радостно-тупо уточнил ведущий.

Учёный вздохнул:

— Ну хотя бы просто то, что в те времена не умели обрабатывать металлы. Гравюра на золоте. Это первое. Второе — стиль изображения; такого мастерства человечество достигло веку к шестнадцатому, никак не ранее. А самое главное — в те времена современного человека не существовало как вида. Ну нелепость, откровенная нелепость, мало того, что наивно сделанная, ещё и наивно поданная…

— А что там изображено, — снова оживился ведущий, — думаю, нашим зрителям было бы всё-таки интересно, так сказать, познакомиться…

— Да ничего особенного, жанровая сценка, — учёный повернул пластину, — юноша и девушка у очага. Ещё одна нелепость, незнание истории костюма — тут смесь костюмов нескольких эпох и народов…

Пашка встал.

Камера дала «наезд».

И во весь экран мальчишка увидел вычеканенные на золоте линии. Сначала — просто линии. Но потом голова перестала кружиться — и штрихи сложились в картину.

Очаг. Огонь. Жарящаяся тушка какого-то животного.

Смеющаяся девушка — руки под передником.

Смеющийся парнишка с мечом на поясе и поднятой рукой — опирается на стену.

Парнишка с мастерски-чётко нарисованным лицом оруженосца Гарава.

Не сводя глаз с экрана, Пашка схватил книгу, лежавшую на столе, — он так и не открыл её с момента, когда вернулся домой.

За окнами резко стемнело, порыв ветра согнул деревья — и хлынул дождь…

… — Под натиском Ангмара… — читал Пашка, — …пали два из трёх дунаданских владений: Рудаур… — Пашка сглотнул, — …около 1400 года Третьей эпохи, а Кардолан — в 1409 году. — Он отложил книгу и повторил: — В 1409 году. Они все погибли?!

Он уронил книгу на пол, отбросил ногой, как опасного живого зверя — с ненавистью, почти смешной для стороннего наблюдателя.

Зачем ОН так написал?!

Или… не написал — всего лишь записал?

Был этот мир или нет?! Может быть, это всего лишь сон — сон туманного и тихого летнего утра?! Или болезненный бред?! Да, можно сказать себе так и убедить себя в этом… но как же быть с памятью?

Мальчишка отчаянно стиснул кулаками виски.

Тонкое лицо Эйнора — чёрные волосы, грустная улыбка, жест, которым он берётся за рукоять Бара. Глаза, в которых печаль, гордость и знание.

Фередир — его громкий смех, беспечные жесты, порывистая обидчивость и безоглядная отвага.

Их нет?!

Или… их не было?! Но он же помнит их, они были — и значит, их… нет?! Он ушёл сюда, а они — они погибли в последних сражениях, погибли, уже, наверное, понимая: крушение всего, во что они верили — неизбежно…

МЭЛЕТ.

Пашка вспомнил её.

Ясно. Отчётливо. Мучительно.

И поднялся на ноги. Пошатнулся. Добрёл до двери. Ударился в неё плечом, тяжело застонал, скребнул крашеное дерево пальцами, жалея, что у него не когти…

…Белой крепости стены окрасились черным —

Это копоть пожаров взметнулась до неба.

Белой крепости стены окрасились черным —

Это траур для вдов и знамена для гнева.

Алым цветом и цветом багряным по камню

Кровь невинную с кровью виновной мешали

Тьма и свет.

Побежденных не будет сегодня,

Звездный след

Так похож на солёные слёзы,

Что мужи, словно дети,

Сегодня теряли,

Уставая считать раз за разом потери.

Без надежды сражаясь,

С надеждой смыкали

Веки

Воины света.

Небо рыдало,

Не в силах вспомнить

Цвет одежд своих,

Лунного света.

Только пламя тешилось вволю,

Накормив серым пеплом ветер,

Да земля все ждала рассвета…[72]

Рывком распахнув дверь, Пашка широко открытым ртом глотнул ветер.

Резкий порыв растрепал ему волосы и заставил прикрыть глаза.

И понёсся дальше, сорвав с шевельнувшихся губ мальчишки:

— Мэлет, прощай…

Эпилог

Матерью моей была Мэлет, дочь Глорфиндэйла из Дома Элронда. Отца же я не знал, и, думаю, тому была причина. Иначе как объяснить, что мать родила меня, ещё не достигнув не то что обычного для брака возраста, но даже и совершеннолетия — и то, что рожать меня она перебралась в Лихолесье, да так там и осталась? Да и дед мой Глорфиндэйл, сколько помню себя, никогда не радовался встречам со мной и не искал их. Я не спрашивал у матери о своей второй половине крови, чтобы не огорчать её, она сама никогда об этом не говорила первой — но трудно жить бастардом, и я ещё совсем ребёнком ловил каждый слух и даже сплетню о своём рождении. Ничего точно я узнать не смог, но создалось у меня впечатление, что отцом моим, как это ни невероятно, был воин-человек, и человек даже не из Аданов. Внешне это, впрочем, никак не проявлялось, и взрослел я ничуть не быстрее остальных эльфов. Позже мне это стало даже льстить, и я воображал историю вроде истории Берена и Лютиэн, полную красоты, подвигов и печали. Но так или иначе — ничего я не мог сказать точно.

Косвенное подтверждение своим мыслям и чужим сплетням я получил совершенно неожиданно в те дни, когда король людей Гондора Виниарион Хиармендакил Второй сражался с харадримцами. До моего совершеннолетия еще оставалось немало времени (может, и это было признаком моей человеческой крови — я тогда нередко думал о времени…), но я бежал из дома матери в Лихолесье и с одним луком и кинжалом пробрался в Гондор. Скажу по чести, сперва было немало смеху этому делу. Но прогнать меня не прогнали, и в те дни я был ранен и взял немало людских жизней, став воином раньше, чем стал взрослым… Скоро смех был оставлен, и после битвы в долине Гираина, где я, спасая одного из королевских полководцев, убил точно пущенной стрелой харадского мумака, меня отличил сам Хиармендакил Второй…

…С тех пор я был участником всех битв с Врагом — вплоть до самых последних, когда отряды Келеборна и Трандуила взяли Дул-Гулдор. В ней я командовал лучниками Трандуила. Было это давно. А ныне уже много лет, как ушли за Море моя мать Мэлет и мой дед Глорфиндэйл, пусты Имладрис и Лориэн, да и в Лихолесье уже мало осталось эльфов — и те все нандор.

Вскоре после Войны Кольца случилось ещё одно событие, одновременно немало прояснившее и ещё больше запутавшее в истории моего отца. Меня призвал к себе Глорфиндэйл и передал древний (по человеческим меркам) пергамент, на котором была начертана дарственная последнего из князей Кардолана некоему Гараву Ульфойлу, — и сообщил, что Государь Элессар подтвердил моё право владения. Более Глорфиндэйл ничего не стал мне объяснять и не пожелал со мной говорить. Я же, отправившись туда, где была дарована моему тёзке земля, обнаружил там старинный, но содержащийся в полном порядке обширный дом, называвшийся Пашкин-холл, а вокруг — неплохое небедное поместье. Его смотритель, живущий там с семьёй, смог рассказать мне лишь, что его род почти две тысячи лет исполняет эту обязанность — с тех пор, как строитель холла одолел в поединке какого-то соперника, и тот в благодарность за дарованную жизнь взял на себя роль смотрителя, переселившись с севера. Более этот человек ничего не знал; тем не менее его потомки — короток век людей — и по сю пору живут в холле, где я пишу эти строки, и исполняют свою старую клятву честно и верно…

…Кем бы ни был мой отец и какой бы ни была его судьба в этом мире — он, конечно, давно мёртв. У меня не было и нет ни жены, ни детей, да и смешно было бы думать, что человек возродится в эльфе. Я гляжу в зеркала и вижу своё лицо — почти такое же, какое видел всегда. Время не властно надо мной и над моей эльфийской кровью. Оно течёт стороной — то медленно, то быстро, бурля и успокаиваясь, прямо и ветвясь. Мне нет до него нынче дела. Зло повержено если не навечно, то надолго, и ветви за окном гнутся до земли от золотистых медовых яблок. В вечерних сумерках я вижу и слышу, как играют и смеются человеческие дети, не знающие, что такое свист несущей смерть стрелы, видящие в ноже лишь то, чем можно вырезать из коры кораблик…

Но почему же мне так грустно? И почему я не стремлюсь туда, где Вечный Свет излечивает все раны и всю боль нашего мира?

Жаль, что я не знал тебя, отец.

Гарав Горн Перелдар, полководец Трандуила.

211 год Четвёртой Эпохи.

Эриадор.

Пашкин-холл.

Дом Гарава Горна в нижнем течении Барандуина

Андрей Земсков

Посвящение толкиену

Солнце касается крыш.

В небе драконом кружит ожидающий кондор.

Будь осторожен, малыш!

Чёрные всадники ночью покинули Мордор!

Мир изменился в лице!

Видишь — как пятна на солнце, как соль на бумаге,

На Всемогущем Кольце

Вспыхнули огненной вязью эльфийские знаки!..

…Стоп. Вы заигрались, профессор…

В чернильнице пусто.

Рвётся бумага, перо на неверном пути…

Пони рассвета пока, как скакун, необуздан…

Кто-то стучится?

Ну что ж — молви «друг!» —

И войди!..

…Может быть, это игра?

Только недаром клинок спрятал в складках плаща ты!

Ждёт Роковая Гора!

Там, за рекой Андуином, не будет пощады!

Войско стоит у ворот,

Третья Эпоха застыла у Ородруина!

Шаг до обрыва — и вот

Рушатся чёрные скалы — и трон Властелина!..

…Стоп. В вашем камине, профессор,

Не пламя Удуна…

Слабый огонь очага озаряет лицо.

Время пером проколоть,

Переплавить руду нам

В новый металл,

Чтобы снова сомкнулось Кольцо!

Примечания

1

Стихи Анариэль Ровен.

2

В мыслях Пашки звучат отрывки из песен группы «Джэм».

3

Стихи Дж. Р. Киплинга.

4

Песенный текст группы «Тамлин».

5

Я вижу! (синдар.).

6

Строки на самом деле из одного из стихотворений П. Зубкова.

7

Не стремись в полете к дальним берегам.

Не мечтай о высоком Таникветиле:

В своих чертогах валие Вайрэ

Уже соткала твою черную судьбу.

В паутине, в искусных гирляндах,

Как в книге, записаны приговоры:

Кто умрет от воды, кто — от огня,

Кто упадет на острый наконечник копья.

Но конец — всегда конец:

Тебя найдет неслышимый зов,

Изо рта вырвется слово

«Сейчас умираю…» — и погаснет свет…

В Мандосе оживет призрак,

Что записала валие Вайрэ

На великих стенах своих чертогов.

А тело возвратится в землю,

Как из земли поднялось в начале,

И через долгие века, бездыханное,

Оно будет лежать в темноте, отдыхая.

Но — вот! По этой земле, по прошествии времени,

Ребенок из Людей будет бегать,

И резвые ступни раздавят Цветы на могиле эльфа.

(Vinyar Tengwar, № 26, ноябрь 1992.)

8

Стихи Алькор.

9

Посмеялся Эли Бар-Яхалом.

10

Стихи Аннахэль Гваэт.

11

См. роман О. Верещагина «Земля теней».

12

Как ни странно, но это — перевод РЕАЛЬНОГО ассирийского заклинания против злых духов (ассирийцы — типичные «Люди Тьмы», понятно, что для них эльфы — злые духи… Отсюда же и «не мужчины, не жёны» — с точки зрения ассирийца утончённая красота эльфа отвратительна и неестественна). «Вот и думай, встречая такие исторические материалы», — писал Профессор фэнтези. Или только записывал реальную историю?..

13

Режь… (квэнья).

14

Несчастный (квэнья).

15

Судьба (квэнья).

16

Песенный текст группы «Тамлин».

17

Милый мой (квэнья).

18

Любимый мой, солнечный мой воин… юный мой бог… (квзнья).

19

Стихи Павла Зубкова.

20

Хроника деяний эльдар и атани.

21

Гарав прав. Знаменитая «дамасская сталь», привезённая на север (Русь, Скандинавия, Германия) при сильных морозах разлеталась, как стекло. После неудачных опытов с такой сталью европейские мастера стали делать не боящийся морозов «сварочный» булат, а восточные клинки перестали даже просто завозить (не найдено ни одного). Лучшие мечи в Европе делались, видимо, франкскими мастерами. Кстати, скверное качество «великолепных восточных клинков» нашло подтверждение в войнах между англичанами и индусами конца XVIII — начала XIX века. Было зафиксировано множество случаев, когда клинки индийских кавалеристов — маратхов и раджпутов — разлетались на куски при столкновении с шеффилдскими клинками английских драгун. Ну, собственно, весь «загадочный Восток» — от Турции до Японии — и состоит из вот таких «загадок»: смеси претенциозного гонора и напущенного вокруг довольно убогих «достижений» тумана.

22

Стихи Элхэ Ниэннах. Не нужно удивляться такой снисходительности Верных к памяти о нуменорском прошлом. Желающих разобраться в вопросе отсылаю к интересной статье Азрафель (Ольги Белоконь) «О верности Верных (или почему царь все-таки настоящий)». И вообще — подумайте сами; в СССР было много нелепого и глупого. Но сейчас даже среди молодых людей, не видевших его в глаза, значительная часть отчаянно ностальгирует по Красной империи. Не думаю, что у нуменорцев было иначе.

23

Дословно — маленькие гончие псы (квэнья).

24

Курганы могильников насыпали предки аданов перед тем, как перейти Белые Горы и прийти в Белерианд. Именно вокруг могильников долго время держались последние защитники Кардолана, отступившие в леса в 1409 году Третьей Эпохи; там же они хоронили своих павших в последних битвах. И лишь через двести лет после гибели последнего защитника могильников туда смогла пробраться ангмарская нечисть, благодаря которой мы и знаем могильники теми, какими они описаны в первой части знаменитой трилогии.

25

«Та, которая её на плече носила — ярче дня была лицом и светлей сапфира…» (Дж. Р. Р. Толкиен). Видимо, Том Бомбадил имел плотные дела с князьями Кардолана. И, видимо, Ганнель, дочь Гарвастура, была похоронена в одном из курганов Вековечного Леса…

26

Майордом — высшее должностное лицо в княжестве, «премьер-министр».

27

Стихи барда Тэм Гринхилл.

28

Стихи барда Тэм Гринхилл.

29

Изначально Нуменор заселяли представители трёх людских племён — беоринги, халадины и хадоринги. Большинство населения составляли «арийского типа» хадоринги — мощные голубоглазые блондины. Немногочисленные халадины вскоре растворились среди двух других племён. А вот подавляющее большинство Верных в знаменитом конфликте составили как раз беоринги — рослые, темноволосые и сероглазые. Таким образом, практически все хадоринги — «Люди Короля» — погибли в катаклизме, уничтожившем остров Нуменор, либо в самоубийственном походе, затеянном Ар-Фаразоном против Валар.

30

Стихи П. Зубкова.

31

Здравствуй (талиска).

32

Фаститокалон взят из одного стихотворения Дж. Р. Р. Толкиена.

33

Песня группы «Джэм».

34

См. роман О. Верещагина «Земля теней».

35

Сенешаль — чиновник князя, глава одного из трёх административных округов Кардолана.

36

Песня Эрени Корали.

37

Стихи П. Зубкова.

38

Стихи Ольги Ступиной.

39

Амариэ — так звали ваниарскую девушку, возлюбленную самого мужественного и доброго из всех нолдорских князей, Финрода Фелагунда. Она отказалась последовать за Финродом в Средиземье, но на протяжении нескольких веков Финрод верно любил оставленную в Амане Амариэ. Говорят, после его трагической гибели в подземельях Тол-ин-Гаурхота и возвращения в Аман Финрод и Амариэ всё-таки соединились в любви… Лютня, скорей всего, вышла из рук самого Финрода и долгими путями через несколько Эпох попала в Зимру.

40

Стихи Н. Путиной.

41

Бальдр — в скандинавской мифологии один из богов-асов, юный и прекрасный бог весны, трагически погибший от коварства бога Локи. С грядущим возрождением Бальдра после битвы Рагнарёк связывается полное обновление всего мира.

42

«Приползший с Запада» (харад.).

43

«Плач о падении нолдор».

44

«Рыцарь», профессиональный воин из благородного рода.

45

Одно из харадских государств.

46

Нуменорский воин (харадримск.).

47

Поскорей возвращайся, Винитариа (талиска). Винитариа — так звали на языке его матери принца Эльдакара, будущего короля Гондора, чьё правление будет омрачено гражданской войной («Распря Родичей»).

48

Гори оно ковылём в ветреную сушь! (талиска).

49

И нуменорцы, и их потомки в Средиземье не были суеверны. Но среди прочих народов бытовало немало примет. Такие озвучивает полуйотеод Эльдакар — рябины и подков (особенно ношеных) боятся злые духи.

50

Корона Гондора.

51

Винитариа не сдержит своего слова по независящим от него причинам. Сначала в 1409 году падёт Кардолан и будет катастрофически ослаблен Артедайн. Так рухнет мечта о восстановлении Арнора. Затем и на Гондор обрушится беда в виде длительной гражданской войны, по окончании которой планы объединения обоих владений будут почти забыты на две тысячи лет. Правда, к племени своей матери он всё-таки вернётся — собирать войско для борьбы с узурпатором Кастамиром.

52

«Младший». Так морэдайн называли всех ненуменорцев, и это в целом безобидное слово в их устах отчётливо звучало как оскорбление.

53

Стихи Анариэль Ровен.

54

Игра в «башни» описана О. Брилёвой.

55

В районном центре Пашки — Кирсанове — на Советской улице расположен, грубо говоря, дурдом.

56

Стихи Эйлиан.

57

Стихи Е. Власовой.

58

Толкиен пишет, что до трагического случая с отцом Эорла Юного Лейодой (да и позже нередко) эмблемой йотеод был не белый конь, а «золотое солнце на зелёном поле». Создатели голливудской киноэпопеи, недолго думая, нарисовали бедным эорлингам на щитах детское солнышко, только что без улыбки и глазок с носиком… На деле нет сомнений, что «золотое солнце», конечно же, одна из разновидностей его стилизованного изображения — свастики.

59

Привет, йотеод! Знаете этого мальчишку? Он йотеод! (талиска).

60

Он больше похож на эльфа… (талиска).

61

Стихи А. Красавина.

62

Человек… ты должен жить как человек… только память, любовь моя… только память… (квэнья).

63

Песенный текст группы «Джэм».

64

Стихи барда Тэм Гринхилл.

65

Стихи Б. Гребенщикова.

66

Стихи Тэм Гринхилл.

67

Просила моё солнце, моя дочь Мэлет… (квэнья).

68

Да… (квэнья).

69

Песенный текст группы «Тамлин».

70

Эстелин. «Оруженосец».

71

Стихи Тэм Гринхилл.

72

Песенный текст группы «Тамлин».

Content

Олег Верещагин
ПОСЛЕДНИЙ ВОИН

Я от всей души благодарю

Глава 1, в которой выясняется, что все пути ведут в Раздол, а Гарав становится просто убийцей

Глава 2, в которой оживает одна детская сказка

Глава 3, в которой кругом одни эльфы!!!

Глава 4, в которой Гарав счастлив. А потом его допрашивают, но он всё равно счастлив

Глава 5 — в общем-то ни о чём. Но зато в ней упоминается великий герой русского народа Тарзан

Глава 6, в которой… а, что там. Плохо всё. Даже в конце

Глава 7 — большая, в которой друзья покидают Раздол, а позже выясняется, что у всех есть свои слабости

Глава 8, в которой Зимра встречает друзей, а княжеская благодарность не знает границ

Глава 9, в которой Гарав обживается

Глава 10, в которой Гарав не знает, куда деваться от внимания

Глава 11, в которой Гарав покупает рабов и откровенничает со шлюхой

Глава 12, в которой справедливость вызывает тошноту, а музыка и правда оказывается вечной

Глава 13, в которой выясняется вопрос морской болезни, а также ряд сопутствующих ему не менее важных

Глава 14, в которой Гондор не похож на Гондор, а тайные дела делаются открыто

Глава 15, в которой рассказывается о полезности традиционных взглядов на религию и секс в плане политики и личной безопасности

Глава 16, в которой Гарав осознаёт, что война — очень сложное занятие

Глава 17 — довольно грустная, потому что речь идёт о том, что можно искать жену без любви

Глава 18, в которой Гарав видит настоящую войну… и она ему НРАВИТСЯ

Глава 19, в которой Гарав сводит старые счёты

Глава 20, в которой празднуют победу и исследуются вопросы похмелья у Воинов Добра и Зла

Глава 21, в которой исполняется нечаянное злое предсказание нуменорца

Глава 22, в которой Гарав узнаёт точно, что тоннель из света — выдумка, зато свету есть место даже в осеннем мире

Глава 23 — короткая, потому что в ней есть только Гарав, Мэлет — и…

Глава 24, в которой Пашка выздоравливает, понимает и вспоминает

Эпилог

Андрей Земсков Посвящение толкиену

Примечания