Мария Романова

Подростки бессмертны

(Отличники тоже плачут)

1

Слезы застилают глаза — от них прописные буквы плывут. Ничего не разобрать.

— Мам, ну пожалуйста… Ну я ненадолго, на часик! Ну отпусти… Там весь класс будет!

Весь третий «Д» уже празднует Светкин день рождения. Будет поход в зоопарк, аттракционы, всякие веселые игры и конкурсы (Светкины родители всегда делают ей самые лучшие праздники. Не то, что мне… Поэтому она — самая популярная девочка в классе.)

— Нет, я сказала! Вот пусть весь класс потом дворниками и работает. А тебе четверку по географии надо исправлять! Еще историю подтянуть — завтра контрольная, ты не забыла?!

За ту четверку мне уже всыпали… Теперь вообще никуда не отпустят.

Я всегда ненавидела географию. Ну откуда взялись эти нелепые границы на карте? Кто их нарисовал? И зачем они нужны? Их же нет в природе, они выдуманы! Почему я теперь должна это все зазубривать? Но еще хуже история… В ней я вообще никакой логики не видела… Одна толпа из нарисованной страны пошла убивать другую толпу из такой же нарисованной страны… Кто все эти правители? Почему они не сделают так, чтобы всем было хорошо? Зачем они мучают людей? Одни вопросы, ответов нет… Но вызубрить я обязана все их глупые поступки.

— Ну мамочка, миленькая, ну пожалуйста…

— Ты не поняла?! Щас ремня получишь!

Инстинктивно я зажмурилась и втянула голову в плечи. На этот раз был просто подзатыльник — немного соплей вперемешку со слезами вылетело на тетрадку. Хорошо, что не ремнем…

Ремня я боялась больше всего. Да и не ремень это был вовсе — шнур от магнитофона. Хлесткие удары оставляли жгучие полосы на руках, ногах, спине… Один раз даже по лицу попало. Вот и теперь она — моя мучительница — не выпускала из рук свое орудие пыток.

Вообще-то, родители у меня хорошие. Не пьют, не курят, не прелюбодействуют вроде… Папа — работяга. Мама швеей была, но теперь возится со мной и больным братиком. Ему тоже достается. Из-за тяжелой астмы и многочисленных препаратов он поздно начал говорить, с учебой — вообще никак. Мама неустанно стоит над нами, пока мы делаем уроки. На крики и подзатыльники не скупится — видимо, так учебный процесс лучше пойдет. Бедный братик! Он вообще не понимает, что от него хотят. Я-то всегда была сообразительна, и учеба давалась легко… А он — ну просто физически не может! У него заторможенное развитие. Но родителям во что бы то ни стало надо вывести нас «в люди». Чтобы мы жили лучше них.

— Тебя че на днюхе вчера не было? На конкурсах у всех подарки были. Мне вот лазер достался, — мой сосед по парте гордо показал лазерную указку.

— Да родаки не отпустили, — с сожалением отвечаю я… Какая клевая указка… Мне б такую…

— Так, дети, сегодня контрольная, — историчка раздает листочки. — Записали свой вариант. Головами не вертим, учебники с парт убрали.

Благодаря настойчивости мамы, материал у меня «от зубов отскакивает». Недаром до часу ночи она меня проверяла, пока я не начала рассказывать все главы наизусть. Цена моим знаниям — опухшие глаза и несколько полосок на теле от магнитофонного шнура.

Обычное дело: быстро написав свой вариант, стала помогать одноклассникам. Мои записочки по всему классу расходятся, как горячие пирожки. Отношения с ними у меня хорошие. Хотя все равно я как-то обособлена: учителя непрестанно хвалят, родители гордятся на собраниях. Но никто не назвал бы меня задавалой или ботаником. Было несколько ботаничек, эдакие тихони — их всегда чморили. Меня же здравая доля распиздяйства делает «своим парнем». Пару раз пришлось подраться с мальчишками. Благо, в этом возрасте девочки крупнее — победы давались легко.

Так и шли мои школьные годы. Как хотелось модно одеваться — на китайском базаре — а не носить сшитое мамой. Такие вещи, чтоб еще брат мог донашивать. А эти вязаные тетей Наташей свитеры? Я их ненавидела. Как девочка — я вообще ноль. Все уже целовались, а меня даже на школьных дискотеках никто не приглашал. Хотя влюблялась я довольно часто, и как страдала! Ведь на меня даже никто не смотрел. Хотелось гулять с ровесниками. Родители боялись этого, как огня. Новости в лихие девяностые пестрили криминальными сводками. После союза для всех это было шоком.

Иногда удавалось с мальчишками со двора улизнуть на гаражи или крышу — бегали от сторожей, лазили по стройкам. Но это редкость. Вырваться мне не давали… Вместо этого мой день был плотно расписан: танцевальный (в котором, кстати, успехи мои были равны нулю, за что я тоже часто получала «ремнем»), художественная школа, тхэквондо, шахматы, учеба, олимпиады всякие. Вечером я просто падала. А тем временем я взрослела…

Все началось с двоюродного брата. Он, в отличие от меня, рос фривольно. Пьющие родители за ним не особо присматривали, семейное общежитие, друзья хулиганы. Иногда он гостил и у нас. Тогда мы могли покататься на велосипедах. До сада, например. И вот в одну из таких поездок я выкурила первую сигарету — было мне лет двенадцать…

2

— Гош, а ты что, куришь что ли? — я с недоверием покосилась на двоюродного братца, доставшего пачку красного ЛМ, стоило нам едва отъехать от дома на велосипедах.

— Так полгода уже, — братец гордо подкурил и начал небрежно пускать «драконов» — т. е. дым через нос, — на, тоже попробуй.

Он протянул мне свою тлеющую сигаретку.

Сейчас, анализируя прошлое, пришла к выводу: это был первый шаг по наклонной. Нет, не брат стал тому виной. Он в дальнейшем никак не влиял на мою судьбу. Мне самой страстно хотелось перестать быть хорошей девочкой и гордостью родителей. Ведь никто кроме меня не знал, чего стоит быть этой «гордостью». Никто не видел моих слез и жгучих полосок, оставленных магнитофонным шнуром на коже. А та сигарета была моим первым неблаговидным поступком.

— Да не, Гош, я че-то не хочу.

— Да просто попробуй, — настаивал он. Брат всегда умел уговорить меня на что угодно. Помню, когда мне было лет пять, он украл у деда сто рублей и подбил меня убежать из дома. Тогда для меня и речи быть не могло (да и вплоть до шестого класса), чтоб передвигаться по городу без взрослых. Но брат знал ко мне подход. Мы весь день катались на аттракционах, а родня сходила с ума, ища нас с милицией. Ну и влетело нам тогда! Но побег из дома — не самое страшное. Несколько раз он разводил меня показать ему свою письку… Стремно вспоминать, конечно, я была маленькая и мало что понимала, а он постарше… Никто об этом никогда не узнает (кроме вас, почтенный читатель. Но молю никому не говорить).

В красках расписав все прелести курения, братец все-таки всучил мне сигарету.

Я комично закашлялась, он посмеялся.

— Ты вот как попробуй, — учил он — дым в рот набери, потом резко так скажи «Ааах (якобы вдох испуга) — мама запалила (на выдохе)».

Старый проверенный способ. Многие так учились курить.

— Ты когда куришь, сразу отношение к тебе другое, — напутствовал он, — там можно и в курилку пойти, потусоваться со старшаками. Не курят только лохи.

То, что не курят только лохи — я давно подозревала. А мой братец, будучи непреклонным авторитетом для меня, это лишь еще раз подтвердил. И это был ключ к новой жизни. Я начала активно обучаться искусству курения.

Как было противно сначала! А ведь еще недавно я старалась выбивать сигареты из рук деда, чтоб он не травил себя. Но теперь мне нужно было побороть свои глупые инстинкты и кашель, чтобы не быть лохушкой.

Не спалиться перед предками помогали нехитрые приемы: держать сигарету палочками, чтобы руки не провоняли, зажевать «Turbo» или листья клена, если жевы нет.

— Ты че, курить начала? — удивилась старшеклассница, увидев меня в задымленном школьном туалете. А знала меня вся школа, т. к. успела засветиться на всяких олимпиадах и капустниках — была там ведущей.

— Да, курю, — гордо ответила я, стараясь побороть головокружение и кашель.

— Ну молорик, а я думала — ты ботан, — усмехнулась та.

Сигареты обычно покупались поштучно. Я верила, что на них невозможно подсесть — настолько они противные. Дома курить не хотелось. Но какое было счастье просто находиться рядом со старшеклассниками на переменах! Слушать их взрослые разговоры, даже иногда участвовать. Быть в курсе школьных дел: кто с кем да как. Ради этого можно было и потерпеть неприятные ощущения в легких. А как было трогательно, что ли, по-братски курить сигарету на нескольких человек!

— Ты мне оставишь?

— За мной куришь, я заняла уже, оставлю.

Сама не заметила, как перестала кашлять при курении. Как уже по-настоящему хотелось курить. Покупать или стрелять сиги стало необходимостью.

А летом мы поехали с секцией тхэквондо в спортивный лагерь. Девочки там не курили, грешили этим только несколько парней. Вот с ними я и бегала на перекуры. Ну так сложилось, что общалась, в основном, с пацанами. Ну не то, что само сложилось. Просто баб я всегда недолюбливала за подлость, с парнями как-то проще. А к парням меня ой как тянуло! Гормоны играли, тело формировалось… В то время, как все уже целовались, а некоторые даже успели вкусить и кое-что посерьезнее, у меня совершенно не было опыта «половых отношений».

Девки заприметили мою тягу к парням… Слишком уж много времени я с ними проводила! (но, поверьте, ничего «такого» не было, мы просто общались, плавали на лодке, лазили по местным горам). И вот в один прекрасный день прекрасная половина нашей секции предложила мне прогуляться… Я и понять не успела, как мы оказались в заброшенном сарае, где меня поставили в круг… По довольным и плотоядным ухмылкам я поняла, что ничего хорошего меня не ждет… И тут неожиданный удар выбил звездочки из моих глаз.

3

— Девочки, вы чего?! Ну не надо, пожалуйста! — принялась уговаривать я, получая все новые удары. Ужасно боюсь физического насилия. Это стало настоящей фобией, с которой мне позже приходилось постоянно бороться в жестоком подростковом мире. Видимо, магнитофонный шнур — тот веский аргумент мамы в любом споре — оставил следы не только на теле…

Разумеется, уговоры не подействовали. Еще несколько ударов в голову (а лицо они не трогали) заставили упасть. Потом в ход пошли натренированные ноги… Конечно, следов на лице быть не должно. Иначе тренер (по-нашему, по-тхэквондистскому — сабумним) спалит. Тогда неприятностей им не избежать. Кстати, зачинщица расправы надо мной — любимая дочурка тренера. Младшенькая. Он в ней души не чаял. Нельзя же ей разочаровать папочку.

Насладившись моей беспомощностью и вдоволь попинав скорчившееся на полу сарая тельце (а девочкой я всегда была хрупкой, полтора метра росту), они начали воспитательную беседу.

— Ты че, сучка, о себе возомнила? — при этих словах «любимая дочурка», Катя ее звали (почему звали… позже она умерла от диабета), смачно харкнула на меня.

— Да че я вам сделала-то?! — сквозь сопли промычала я. И правда, я недоумевала, за что меня так.

— Ах ты не знаешь, тварь, — съязвила Катя. Она была непререкаемым авторитетом в этой своре, — а кто с нашими пацанами вечно ходит, шлюха ебаная! — при этом она придавила мою голову ногой, не давая подняться.

Объяснять, что я никакая не шлюха, тем более не ебаная (я даже не целовалась еще ни с кем, в отличие от остальных), не было возможности из-за грязного кроссовка на моем лице.

— Значит так, сучка, — продолжила свои наставления Катя, — чтоб близко к ним больше не подходила. Поняла, мразь?

Я только и смогла промычать «угу».

Девочки, довольные актом правосудия, как ни в чем не бывало направились обратно в лагерь, весело обсуждая при этом мое избиение, смакуя подробности и посмеиваясь. Мне приказали полежать в сарае еще полчаса и привести себя в порядок.

Я ощупала больнючие шишки на голове, отряхнула как могла одежду. Тело ныло, хромая, я побрела к озеру, чтобы умыться. Сигареты переломались от ударов. Подлечив одну дрожащими руками, глубоко затянулась и наконец-то заплакала. Зря говорят, что слезы — лишь вода, и горю ими не поможешь. Еще как поможешь! Это не вода, это — лекарство. Они приносят облегчение.

С тренером, Иванов Витальевичем, отношения у нас были доверительные. Он отличный мужик, всегда был готов выслушать, помочь, посоветовать. И ведь мудрый до чего наставник, неравнодушный. Он увлекался восточной философией и охотно делился своими знаниями с нами, детишками. Никого не осуждал. Даже узнав, что я покуриваю, не стал ругаться. Рассказал, конечно, о всех «прелестях» и последствиях этого пристрастия, но выбор оставил за мной. С ним мы как-то сроднились даже — мне всегда было проще общаться со взрослыми (не со всеми, конечно), с ними интереснее. Они умнее. У них можно было учиться жизни.

Разумеется, стучать я не собиралась. Это было табу. Хуже любого бесчестия. Поэтому, когда он заподозрил неладное, увидев мою неровную походку и печальные глаза, я отмазалась якобы плохим самочувствием. Мол приболела, тошнит меня. Наверное, съела что-то. Он освободил меня на несколько дней от тренировок, напоил активированным углем.

Девки довольно на меня поглядывали, при Иване Витальевиче делали вид, что хорошо ко мне относятся, разговаривают. А так… То плечом старались задеть, то подколоть, то чашку с едой опрокинуть. Это была травля. Странно, но пацаны тоже как-то резко от меня отстранились. Видимо, сучки успели им что-то наплести. А может, просто из солидарности, из стадного чувства, так сказать.

Положение мое было безвыходно. Общаться не с кем, кроме тренера. Я так мечтала поехать в этот лагерь, долго уговаривала родителей, чтоб отпустили. Как я была счастлива, когда они согласились! А теперь хотелось одного — поскорее домой и все забыть.

Мое отшельничество и сыграло ключевую роль в дальнейшей судьбе. Общаться было не с кем, поэтому покурить я бегала одна. И вот в один из таких перекуров ко мне подошла компания из четырех ребят и одной девочки.

— Че одна стоишь? — спросила Лена. Так ее звали. Ну типичная «пацанка»: короткая стрижка, спортивный костюм, нагловатая улыбка.

Я немного напряглась. Мало ли что им нужно? Лена тем временем смачно плюнула сквозь щель в зубах.

— Да не с кем курить, — небрежно бросила я, — у нас же все паиньки.

Эти ребята были нашими соседями по лагерю — из другой секции. Только в отличии от нас, они — настоящее стихийное бедствие. Никакие руководители с ними не справлялись. Бухали втихаря, сбегали из лагеря, даже успели подраться с деревенскими, пока искали, где бы раздобыть самогона.

Ну и как-то мы разговорились. Про тренировки, про школу, кто где живет и учится… Они все жили в моем городе, только в другом районе. Уж не знаю, почему меня приняли, как свою. Может, сигареты действительно стали эдаким волшебным ключиком в их компанию?

Оставшиеся дни в лагере стали для меня настоящим праздником духа. Я ликовала! Еще бы — попасть в крутую компанию, бухать с ними, бегать на озеро по ночам и жечь костры… Ну чего еще нужно подростковой душе? Они хоть и были распиздяями, но без той гнили, что жила в сердцах моих бывших «друзей по цеху».

— Давай-давай, до дна! — подбадривала меня Лена, пока я, морщась, опрокидывала в себя кружку самогона.

— Молорик, давай-давай! — ребята посмеивались над моими рвотными позывами, но не обидно. Задыхаясь, я лихорадочно тянулась к полторашке с газировкой.

— Вот молодец, пей давай, — мне помогли придерживать поторашку с запивоном.

Парни любили лапать девчонок в темноте. Пару раз и меня потискали… В таких случаях полагалось делать вид, что ты против этого и всячески возмущаться, или даже дать затрещину наглецу. Но втайне-то все девчонки лишь об этом и мечтали.

«Свои» наконец-то оставили меня в покое. Видимо, опасаясь моих новых друзей. Хотя им ничего я так и не рассказала.

Но самое веселье началось по приезду в город. Из секции я, разумеется ушла — ну не было сил смотреть на все эти рожи. Тренеру соврала, что это временно. Будто учебу надо подтянуть.

А вот покидать столь многообещающую компанию, где мне светит столько открытий и приключений (особенно любовного плана), я не собиралась… Был один парень на примете — Паша. Погоняло Слон. Многие по нему сохли. Я еще не понимала тогда в лагере, почему он без пары. А слишком уж открыто наводить справки о нем, выдавая тем самым свою заинтересованность, мне не хотелось. Это в городе я уже узнала причину…

4

Это было началом «гоповского» периода моей бурной юности. Как выяснилось позже — самого спокойного и приличного по сравнению с последующими.

Мне оставалось придумать, как отпрашиваться у родителей на прогулки со своими новыми друзьями.

Они зависали во дворах спального района. Благо, то место было не так далеко от моей художественной школы.

Надо сказать, что коллектив художки был самым лучшим за всю мою биографию. Спасибо учительнице, Тамаре Львовне. Ее главная заслуга — она минимально вмешивалась в учебный процесс, позволяя нам развиваться самим, помогая друг другу. Объяснив тему и усадив нас за мольберты перед натюрмортом, она спокойно продолжала заниматься своими делами. Конечно, подсказывала, когда нужно. И только при необходимости, все по делу. Без надобности не лезла. Она чаще говорила с нами на житейские или философские темы, чем вмешивалась в работу. А так мы сами разбирали свои ошибки, советовались между собой, спорили о контрастах и нюансах, критиковали друг друга. Иногда даже до драк доходило! Так ревностно мы относились к искусству. Тамара Львовна никогда не требовала идеальной тишины и неподвижного сидения за мольбертом. Параллельно с рисованием мы успевали резвиться, бегать по коридорам, строить штабы под лестницей, фехтовать швабрами, донимать вахтершу. Но совместных гулянок у нас почему-то особо не было. Все детки были очень занятые.

Интересное наблюдение: методика преподавания Тамары Львовны приносила наибольшие плоды по сравнению с другими классами художки. У остальных все было стандартно: строгость, тишина и порядок. Бедные дети часами сидели за мольбертами почти неподвижно (впрочем, как в обычной школе). Несмотря на наше разгильдяйство, по уровню работ мы явно лидировали. Без ложной скромности сообщу: я входила в двойку самых перспективных учеников. Второй тоже был из нашего класса. С ним-то мы и были главными зачинщиками всех беспорядков.

Димка — личность колоритная. Рос с матерью, в художку добирался аж из другого города. Он все время ходил в одном и том же свитере, за что над ним иногда посмеивались. Но не зло. Ему было плевать на общественное мнение, он мог городить полную чушь и говорить сам с собой. Своеобразные шутки иногда выводили из себя самых спокойных детей.

Да, морально он был явно сильнее меня. Знал свои цели и спокойно двигался к ним. Сейчас он — летчик-истребитель. Он всегда грезил авиацией, все самолеты рисовал.

Словом, в художке можно было отдохнуть от родителей, от школы и особенно от танцевального. Хореографический коллектив был полной противоположностью. Армейские порядки, педагоги, не скупящиеся на подзатыльники, звучные шлепки и щипки (не говоря уж о постоянном крике и обзывательствах в наш адрес. Чаще всего нас любили называть баранами). Мне особенно доставалось: я не обладала чувством ритма, да и коленки мои торчали нелепыми остриями. Всегда стояла на задних рядах второго состава.

Детки здесь были совсем другие. Многие страдали звездной болезнью. Немудрено: коллектив часто гастролировал по разным странам, был гордостью города. Как полагается, коллектив кишел интригами. Но как они шикарно танцевали! Вдохновенно, мастерски, движения отточены жесткой муштрой. Простые смертные физически неспособны так парить! За это им можно было простить что угодно.

Танцевальному я до сих пор благодарна за отличную фигуру и гордую осанку. С моим маленьким ростом — без осанки никак.

Так вот. В художке я отдыхала. Но мне было мало этого. Внутри давно зрела необъяснимая тяга к «плохим ребятам». Ужасно влекло на дно, хотелось чего-то нехорошего. К тому же откусить малюсенький кусочек запретных плодов уже довелось в лагере. Назад дороги не было. А еще я грезила Пашей «Слоном».

По счастливому стечению обстоятельств, моя подружка Марина из художки жила недалеко от вожделенного двора. И, как выяснилось, компанию ту знала.

Марина была самой настоящей, классической девочкой: немного врушкой, немного кокеткой. Симпатичная и улыбчивая.

Теперь, после ухода из секции, свободного времени у меня прибавилось.

— Мам, можно после художки к Марине в гости пойду? — канючила я. Марина была хорошей девочкой из хорошей семьи. Против нее мама ничего не имела.

— А ты уроки сделала? — начала кочевряжиться мама.

— Да, мам, все сделала.

— Ну ладно, зайдешь. Только ненадолго. Чтоб к восьми дома была.

Так мы с Мариной и стали посещать «благородные собрания» во дворе.

К сожалению, со Слоном мне ничего не светило. По иронии судьбы, он был влюблен в эту Марину (я ее втайне ненавидела и завидовала).

Слон — парень видный. Высокий, красивый, чувственный нос, печальные карие глаза, лихие кучеряшки. Да и хороший вроде человек. Но в характере своего объекта обожания я как-то слабо разбиралась — больше предавалась мечтаниям и грезила наяву.

Марина же была к бедному Слонику равнодушна. Ей нравился сосед-мажор… Как же его звали? Вадик, кажись. Точно Вадик.

Он был продвинутый, насколько можно. Смотрел МТV (тогда он только появился и не у всех ловил, быть телезрителем канала считалось очень круто). Носил широкие штаны с объемными карманами и спущенными лямками, большие кроссовки и кепку задом наперед. Разговаривал манерно, с каким-то московским акцентом. По-моему, говном был порядочным, если честно. Марину он жестко динамил и особого интереса к бедняжке не проявлял.

Я старалась отпрашиваться «к Марине» в любое свободное время. И летела на крыльях гормонов к тем дворам. Я всегда знала, где их найти. Либо беседка в садике, либо трубы теплотрассы рядом с речкой.

В тусовке были и просто спортсмены-раздолбаи, и хулиганы, и щипачи. Благо, наркоманов и нюхачей не было. Хотя позже некоторые ими стали…

Наши посиделки проходили незатейливо: парни лапали девчонок, те понарошку отмахивались. Изредка бывало пиво. Столь дорогой напиток мы нечасто могли себе позволить. Много курили, дурачились, что-то обсуждали. Наверняка пустяки какие-нибудь. Но тогда это казалось самым важным, даже священным.

— Олег, руки убрал! — с небольшой задержкой возмущенно вскрикиваю я, щелкая по беспардонным рукам, лапающим мою грудь. А сама мечтаю, чтобы это приятное ощущение длилось подольше. «Бабочки в животе» — как сказали бы сейчас — приятно порхали, будоража мое воображение, приправленное буйными гормонами.

— Да ладно тебе, жалко что ли, убудет у тебя? — обижается наглец, неохотно убирая руки.

Однажды ко мне подошла Лена.

— Ты это (она немного замялась), будешь с МалЫм гонять? Ты ему понравилась, — она хитро глянула на меня, наглые глаза заискрились.

5

Найти парней мы с Маринкой пытались неоднократно. Замутить с кем-нибудь считалось очень круто, являлось признаком взрослости. Было, например, такое развлечение: набирали наугад номер с городского телефона. Иногда нам везло: в трубке слышался подростковый голос. Тогда завязывался непринужденный разговор, мы подробно описывали себя (особенно парней интересовали параметры фигуры, и мы честно измеряли свои несозревшие прелести швейной рулеткой). Затем назначали встречи. К сожалению, к своим телефонным друзьям мы ни разу не подошли, лишь оценивали издали и убегали: так нам никто и не приглянулся.

Перспектива замутить с МалЫм меня не особо грела. Я вообще его не воспринимала, как парня. Хотя определенным авторитетом он пользовался и за себя постоять мог, молодой человек был совершенно не в моем вкусе: невысокий, бритоголовый и какой-то вечно чумазый. Не то, чтобы он был грязным — просто впечатление такое складывалось.

Но с другой стороны — парень-то нужен. У всех авторитетных девчонок уже были, а я все одна, бесхозная. Нехорошо как-то.

Надо сказать, в той компании мне так и не удалось стать до конца своей — часто тушевалась, робела, глупо улыбалась. Только с Маринкой и могла непринужденно общаться, с ней у нас было много общего: художественная школа, к тому же мы обе страстно фанатели по Сейлор Мун. Этот мультсериал был чем-то доселе невиданным: непривычная анимация, яркие персонажи, скрытая эротичность с первой серии завоевали наши сердца. На мультик наткнулась случайно, перелистывая каналы (их было семь) на нашем стареньком «Горизонте», который показывал все в синем цвете. С первых кадров невозможно было оторваться. Я ждала каждую серию, как манну небесную, записывала вступительную песню на чешский магнитофон «Грюндик», а потом долго расшифровывала японский текст, бережно внося его в специальную тетрадку русскими буквами, затем слова заучивались наизусть. Не дай Бог, родители смотрели что-то другое в девять вечера и не давали переключить на заветную Луну в матроске! Я могла прорыдать полночи.

В отличие от Марины, с остальными было непросто: я сильно старалась всем понравиться, перенимала их манеру речи, вникала во все эти «важные» темы, хихикала над пошлостями. Быть собой и просто расслабиться (как в художке, например) никак не получалось. Расчет был прост: наличие парня поднимет мой престиж.

Как «мутить» с парнем, и что это вообще подразумевает, какой набор действий обязателен при таких отношениях — я слабо представляла. Но решила все же попробовать себя в роли подружки.

«Ну разве так можно?» — спросите вы, — «зачем сближаться с человеком, который тебе не нравится?»

Но что объяснять девочке с неустоявшейся психикой? Тогда мы все сходили с ума. Потеряли ориентиры. Исчезли грани добра и зла, порядочности. Всякие мистеры Кредо заманчиво пели о прелестях наркоманской жизни, Нирвана и Продиджи ворвались в наши неокрепшие умы ядерными ракетами. Да и все общество было растеряно. Еще совсем недавно (но по меркам подростка, конечно, в другой жизни, целых семь лет назад!) я даже не сомневалась, что стану пионером. Я верила, что наша страна — самая лучшая и счастливая, и ничего плохого здесь с человеком произойти вообще не может.

Прекрасно помню тот день, когда объявили дефолт. Тогда двоюродный братец гостил у нас, денек выдался жаркий и мы отправились на велопрогулку. Первым делом, как всегда, полетели на остановку — купить сигарет поштучно, стоили они копеек пятьдесят. Каково же было наше удивление, когда на ценнике (а ценники на поштучную продажу заботливая продавщица тоже выставила) красовалась надпись «300 рублей»! Разумеется, мы решили, это ошибка. Но нет. В магазинах творилось неладное, они что, сговорились все? Я помню растерянные глаза родителей. Растерянность охватила всех, непонимание. У взрослых помешательство случилось — что уж говорить о подростках.

Мы сидели на трубах теплотрассы в зарослях камыша, недалеко от речки. Укромное место вдали от посторонних глаз как нельзя лучше подходило для нашей компании.

— Ну так че насчет МалОго? — повторила Лена.

— С МалЫм? Ну это, типа ладно, — промямлила я.

Ленка довольно ухмыльнулась. Через полчаса объявился и мой новоиспеченный парень.

— Здорово, пацаны, — первым делом Малой протянул руку своим друзьям. — Привет, — смущенно заулыбался он, глядя на меня.

Наши дворовые сваты, видимо, уже сообщили о моем согласии. Все в компании заговорщически переглянулись. Несомненно, решение свести нас принималось сообща. Создавать пары вообще было излюбленным развлечением, наряду с разборками и «разводом лохов на бабки» (когда домашних деток путем угроз или даже избиений заставляли отдавать свои карманные деньги).

— Ну так целуйтесь, че стоите-то, — возмутилась Ленка, с нетерпением ждавшая плодов своих усилий.

Малой отвел меня в подъезд. Ленка и еще одна девочка увязались за нами — видимо, свидетели при таком деле были необходимы.

Я сильно нервничала, боясь выдать свою неопытность. Как целоваться, я вообще не знала даже в теории! Хотя попытки обучиться этому искусству мы с Маринкой предпринимали: кто-то подсказал, что можно потренироваться на своей руке, соорудив подобие губ большим и указательным пальцами.

Первый поцелуй стал самым омерзительным переживанием в моей жизни. Словно в рот засунули склизкую жабу! Лицо Малого вблизи казалось уродливым, губы его были обветрены и неприятно царапали своими шероховатостями.

— Ты глаза-то закрой! Кто ж так целуется-то?! — напутствовали девчонки, довольно хихикая.

С закрытыми глазами было немного получше: не было видно этого искаженного лица.

«Сколько еще нужно целоваться? Долго еще терпеть?» — думала я в момент нашей «близости». Тут девочки принялись считать, как на свадьбе: «раз, два, три, четыре…» На пятнадцати Малой наконец-то оторвался от меня.

Так мы и «мутили». Я терпела мерзкие поцелуи, в компании мы сидели в обнимку (но, надо отдать МалОму должное, он даже не пытался меня лапать. Видимо, сам стеснялся). Поговорить с ним нам было абсолютно не о чем. Не то, что с моими одноклассниками или собратами-художниками! С ними мы могли часами размышлять о жизни.

Вскоре я решила, что эти «отношения» больше нет возможности терпеть. Но как сказать об этом? Уже несколько дней мой «возлюбленный» не появлялся. Видимо, приболел. А надо сказать, что мы даже адресов и телефонов друг друга не знали — настолько были «близки».

И вот как-то раз сидим мы с двоюродным братцем на остановке — ждем трамвай, возвращаясь от бабушки. И тут я вижу МалОго на другой стороне! Я как раз рассказывала о нем Гоше.

— Это че, твой парень? — усмехнулся брат.

Щеки мои зарделись от смущения, Малой выглядел не очень представительно. Я его немного стеснялась, впрочем, как и себя. «Момент настал», — подумала я и направилась к своему «избраннику».

— Это, Малой, я типа с тобой больше не хочу мутить, — сказать свою речь уверенно и без запинок не получилось.

— А че? — удивился он скорее моему неожиданному появлению, чем сказанному. Смысл слов до него, похоже, не сразу дошел. Потом, заметив моего брата, он понимающе и одновременно гневно глянул на меня. Видимо, решил, что у меня есть другой.

К счастью, скандала не возникло: брат мой выглядел отъявленным хулиганом, и мало кто с ним хотел связываться. Да и в кикбоксинге Гоша давно поднаторел, поэтому впечатление не было обманчивым.

— Ну ладно тогда, че. Пока, — бросил Малой бесцветным голосом.

Я не стала пускаться в объяснения и оправдываться — он бы все равно ничего не понял. Просто спокойно пошла к брату. Камень неприятных и ненужных отношений слетел с души.

Но как теперь будут ко мне относиться остальные? Вопрос мучил меня еще несколько дней, пока я опять не пришла на наше «благородное собрание».

6

Тем временем на носу был новый учебный год — девятый класс. Он стал особо значимым в моей судьбе, полным резких поворотов и принес безоговорочную капитуляцию родителей.

Первая четверть ознаменовалась «стрелой» между хоккеистами и танцорами (профильные классы нашей школы). В жестокой схватке танцоры одержали чистую победу — изнурительные ежедневные занятия под аккомпанемент нетрезвого гармониста или полноватой пианистки не прошли даром. Мальчишки долго потом хвастались боевыми ранениями и смаковали подробности стычки. Честно говоря, гордость взяла за своих.

О жесткости танцевального я уже упоминала вкратце, пришло время рассказать немного подробнее.

Когда я только пришла туда — в третьем классе — меня, конечно, не спешили принимать в распростертые объятья. Еще бы! Коллектив уже был сформирован чуть ли не с пеленок. Все мамаши давно сроднились, вертясь в родительском комитете, плечом к плечу сражаясь за благополучие кружка и разъезжая с детьми по гастролям. Звездные детишки (а они уже привыкли к своей «особенности», часто гастролируя по городам и странам, побеждая на всевозможных конкурсах и срывая бурные овации на фестивалях) не воспринимали меня всерьез — девочку-корявочку с нелепо торчащими коленками и абсолютно без чувства ритма. Я стояла на низшей ступени иерархической лестницы. Девчонки любили посмеяться надо мной, парни просто не замечали. Заниматься там меня заставила мама (в отличие от всяких изостудий, танцевальный был для меня настоящей каторгой) — иначе не было возможности попасть в хорошую школу. Как удалось запихнуть меня, без особых задатков, в столь звездный хореографический коллектив? Просто мама иногда шила им умопомрачительные, великолепные костюмы на заказ. Вот меня и взяли, по знакомству.

Да, были унижения. Но в классе быдло не водилось — все же занятия танцами развивали и дух. Поэтому совсем уж плохо не было. Небольшие ссоры, сплетни за спиной, насмешки, пару раз объявляли бойкот. Стандартная процедура для новичков. Но со временем ребята начали относиться хорошо, появилось несколько подружек, в основном, благодаря проживанию по соседству. Меня уважительно называли «художницей». Любили, чтобы я им что-нибудь рисовала. В более старшем возрасте все мальчишки вечно бегали разрисованные муравьями из Продиджей, эмблемой группы «Onyx» и прочей крутизной моего производства. С годами отношения сложились теплые, но здесь мне тоже не удалось до конца стать своей. Гордость школы и одновременно наихудшая танцорша не может стоять в одном ряду со всеми — а лишь об этом я всегда и мечтала.

Настоящие неприятности начались, когда появились первые признаки назревающей груди. Вообще, месячные и грудь пришли ко мне раньше всех в классе — из-за чего я сильно комплексовала и ненавидела свое тело. Теперь оно становилось еще более нелепым, по моим тогдашним представлениям.

— Эта дура мне все платье своими сиськами растянула! Вот же офигела! — случайно услышала я не предназначенную для моих ушей фразу. Тогда мне пришлось заменить одну девочку в танце «полонез», и мне досталось ее концертное платье.

От услышанного я переживала, наверное, целый месяц.

Как водится у девчонок, в туалет мы бегали парами. Однажды, заперевшись в кабинке, одноклассница уговаривала меня показать ей «титечки».

— Ну покажи! Тебе что, жалко? — обижалась она.

— Да нет у меня никаких титечек, они ж только набухают еще, — умоляюще оправдывалась я, словно это было серьезным преступлением.

Потом я слышала, как она умным тоном объясняла пацанам, что титечек у меня нет, они только набухают. Я сгорала от стыда.

Но самое стремное было на занятиях: там мы надевали эластичные купальники, и все эти «прелести» предательски торчали. Еще нам не давали отгулов даже во время месячных, приходилось маскировать эти ужасные толстенные прокладки. А под купальником-то их не особо скроешь…

Иногда пацаны врывались к нам в раздевалку, громко гогоча при этом. Это в детстве мы переодевались прям в коридоре (ну просто рай для педофилов!) Теперь же предательское нелепое тело нужно было прятать — переодеваясь, я отворачивалась даже от девочек, настолько мне было стыдно.

Большинство из них относилось с сочувствием. Да просто человеческие у нас были отношения!

Помню, как я рыдала в раздевалке, а они меня утешали.

— Что случилось, ну не плачь! — Женя (одна из моих подружек, ужасная сплетница, но не злая) похлопала меня по спине. Вскоре образовался небольшой кружок, пытающийся утешить.

— Да мой брат… Он совсем уже, а я ничего поделать не могу, — всхлипывала я. Те слезы лились по двоюродному братцу Гоше (а он был мне ближе родного). Он с друзьями ограбил ларек по пьяни, ожидался суд. К счастью, тогда ему дали только условку.

Ох, как я ненавидела танцевальный (не детей, а само пребывание на занятиях, где педагоги вечно унижали нас, не гнушаясь рукоприкладством. Мы их боялись, наверное, как раньше боялись Сталина). А еще больше я ненавидела свой высокий лоб. За нашими прическами строго следили: волосы должны быть забраны в тугой пучок на самой макушке. Никаких челок. От этой ужасной прически вечно болела голова, а лоб казался еще выше, что не прибавляло мне любви к своему телу.

И вот, в начале девятого класса, я решилась на неслыханную дерзость. Будучи дома одна, взяла мамины портняжные ножницы и лихо стриганула прядь волос. Это была самая настоящая челка! Я долго любовалась корявыми плодами своего творчества и была счастлива. Челка красиво прикрывала ненавистный лоб, теперь зеркало перестало быть моим злейшим врагом. Странно, но мама особо не ругалась — удивилась только. Вообще, кроме пятерок и ей от меня ничего нужно не было: даже посуду за собой я могла мыть через раз. Ну и неохотно отпускала гулять, долго расспрашивая куда я и с кем. Расплата ждала меня на следующий день.

Глаза Ольги Ивановны (руководительницы коллектива), едва она меня завидела, налились кровью.

— Ты че наделала, совсем обалдела что ли? — прокуренным жестким голосом (а педагоги все курили, работа у них нервная) закричала она. При этом моя давняя мучительница схватила меня за загривок и принялась звонко стучать костяшками пальцев по ненавистному лбу. — Быстро все зализала! И чтоб я тебя с челкой больше не видела, поняла?!

Она ожидала покорного молчаливого согласия, полного раскаяния. Но в тот момент что-то, давно зреющее, взорвалось во мне. Еще ободряли взгляды одноклассников, притихших, с любопытством и ожиданием глядящих на меня. До этого момента никто за всю историю ни разу не решился перечить педагогам, тем более руководительнице. Да и у меня происходящее не укладывалось в голове. Действовать нужно было быстро и решительно. На кону была моя судьба и достоинство.

Вместо ожидаемой покорности Ольга Ивановна получила дерзкий взгляд.

— Знаете что, Ольга Ивановна. Идите вы все. И челку свою сами зализывайте. Я ухожу. Прощайте. — Я старалась, чтобы голос мой не дрожал.

Челюсти у всех поотвисали. В зловещей тишине я гордо двинулась к выходу, стараясь не оглядываться, ожидая затрещины при этом. Голова кружилась: не то от страха, не то от эйфории. Леща мне так и не влепили, видимо, растерявшись от неожиданной дерзости.

Чтобы хоть немножко отсрочить неизбежный акт правосудия, я решила не идти домой сразу. Сначала отправилась в заветный гоповской двор, куда меня всегда тянуло. Но там меня ждали очередные неприятности из-за недавнего разговора с МалЫм…

7

Найти своих товарищей было легко. Они, как всегда, сидели на веранде детского садика. МалОго среди них не было.

— О, какие люди! — радушно приветствовала меня Лена. Но в голосе ее мне послышались зловещие нотки.

Мне безумно хотелось курить, а в Ленкиных руках как раз догорала сигаретка.

— Лен, оставь покурить, ладно? — сердечно попросила я, как алкоголики с честными и проникновенными глазами обычно просят на опохмел.

— Ах тебе покурить оставить? Ну на, держи! — голос ее стал каким-то издевательским. С этими словами пацанка метко пульнула бычок мне в лицо.

— Лен, ты чего? — испуганно начала я, зажмурившись от пепла, попавшего в глаз. — Че я тебе сделала-то?

Тем временем девчонки начали похихикивать, а пацаны — откровенно и довольно ржать во весь голос. Одобрение друзей, видимо, воодушевило Лену еще больше.

— Ты че, шлюха, МалОго наебала? — этот факт задевал ее, похоже, больше всех. Неудивительно: ведь она была нашей свахой и теперь считала себя ответственной за благополучие подопечной «пары».

— Он тебя недавно с другим пацаном видел и послал, че, не было что ли? — продолжала она. — Хули ты творишь-то?

Мало того, что он всем растрепал эту историю, так еще и все переврал. На самом деле это ж я была инициатором разрыва. Нафиг я вообще в это ввязалась, он ведь мне даже не нравился!

— Лен, да это вообще мой брат был, — начала оправдываться я. А зря — ведь оправдываются только виноватые. Но тогда я не знала таких тонкостей человеческого общения.

— Хули ты пиздишь-то, попизди еще! — Лена легонько, но унизительно пошлепала меня по щеке.

Конечно, мне не поверят. Ведь Малой — старожил этой компании. А я — так, никто…

— Слышь, а может ты и мне дашь? Пойдем в падик! — издевательски выкрикнул мой обожаемый Слон и заржал. Слоник, милый, ну как ты мог? Я ведь люблю тебя с прошлого лета, считай — почти всю жизнь!

— Хули тебе вообще здесь надо? — продолжала моя прокурорша Лена. — Ты вообще ведь с другого района, какого хуя ты сюда таскаешься вечно?!

При своем допросе она толкнула меня в грудь, от чего мой корпус накренило назад. Не сумев удержать равновесие и не найдя опоры, я полетела в пустоту. Потом помню только вспышку, дальше — полный провал.

Голова трещала по швам, я еле открыла глаза, увидела сероватое небо и не сразу сообразила, где я нахожусь. Ага, знакомая веранда детского садика, вокруг — ни души. Как я здесь оказалось? Постепенно начали всплывать воспоминания о недавней разборке.

Теперь все стало ясно. Я упала, ударилась головой, вырубилась ненадолго. А эти сволочи, вместо того, чтобы помочь мне и вызвать скорую, сразу разбежались. Я ощупала голову: шишка на затылке, крови нет — значит, ничего серьезного.

Больше всего меня терзала не обида на них. Я вообще редко обижалась всерьез. Самыми частыми моими спутниками были чувство вины и стыда за свое глупое поведение. Я ненавидела себя от всей души.

Ну почему не сумела все им объяснить? Почему начала мямлить и потерялась? Зачем я вообще связалась с этим недоноском МалЫм? Сейчас бы все было хорошо, если б не моя глупость.

Я тоскливо глянула на высокий мост через реку, неподалеку от которой проходили мои самые счастливые часы с гоп-друзьями. Прыгнуть бы с него — и все закончится. Не будет больше унижений. Я смаковала фантазии о горьких слезах родителей на моих похоронах. Но для такого поступка мне никогда бы не хватило смелости, я была ужасной трусихой.

Теперь идти домой совсем не хотелось. Я просто побрела в сторону своего района, а по дороге пришло решение зайти в гости к подружке Жене — переждать немного, успокоиться.

Около часа я ждала в подъезде, пока она вернется из танцевального, все это время прокручивая недавнюю ситуацию в голове и неустанно коря себя.

На фоне моего самобичевания послышались легкие шаги. Женя сильно удивилась, увидев меня.

— Ты че тут делаешь? — глаза ее округлились, — Что вообще происходит? Ты че сегодня вытворила на занятиях?

— Жень, помолчи, пожалуйста. Не спрашивай ни о чем, мне и так щас херово. Можно у тебя часик посидеть?

Женина мама была парикмахершей (к счастью, дома ее сейчас не было). И пока мы пили чай с галетами, в мою многострадальную голову пришла безумная идея.

— Жень, а у твой мамы есть же машинка, ну которой голову бреют?

— Ну есть… А что? — подружка покосилась на меня с недоверием.

— Слушай, а забрей мне голову, а?

— Ты че, совсем обалдела?! Че с тобой вообще происходит?

— Слушай, я все равно это сделаю, поможешь ты мне или нет. Так что лучше помоги, так ровнее выйдет.

Уговоры продолжались довольно долга, после чего подружка сдалась.

Мои длинные каштановые локоны (а волосы у меня были ниже поясницы) мягко опускались на пол.

— Это у тебя что за шишка? — испугалась Женя, дойдя до затылка.

— Да упала просто, бывает, — соврала я, ну не рассказывать же про мое недавнее унижение.

Она, конечно, не поверила, но допрашивать не стала.

Я внимательно оглядела свою новую «прическу». Результат мне понравился, и даже очень. Черепушка оказалась ровной и красивой, если не считать шишку на затылке, но это же временно. Отражение в зеркале напоминало так любимую мной Машу Макарову. Ее клип «Любочка» сразу запал в душу — видеть раньше столь озорных и лысых девушек мне не доводилось.

Как бы я не старалась оттянуть встречу с родителями, топать домой все же было надо. На улице мою бритую голову, непривычную к отсутствию растительности, ужасно морозило от каждого слабого ветерка. И как только парни такое терпят?

Дверь мне открыл младший братик. Ванечка буквально остолбенел: он не узнал меня, приняв за малолетнего гопника, как потом сам признался.

Следующей в очереди изумленных была мама. Несколько минут она просто молча пялилась на меня. А я стояла, опустив глаза.

— Звонила Ольга Ивановна. Ты зачем ей нагрубила? — как-то растерянно начала она. Видимо, мама даже поверить не могла в мою сияющую лысину, поэтому и не сумела сразу выдавить из себя комментарии по этому поводу.

— А я больше в танцевальный ходить не буду, — тихим хрипловатым голосом заявила я, — хочешь — можешь побить меня своим шнуром. Все равно ходить не буду.

— Тебя же из школы исключат! Мы так долго это место выбивали, а теперь что — обратно в нашу, районную школу? К хулиганам и токсикоманам? Ты о будущем подумала?! — маму наконец прорвало, — и что ты с собой сделала? Где волосы?

— Мои волосы — что хочу, то и делаю, — злобным голосом ответила я, — да и насрать мне на вашу школу.

Пока мама стояла в ступоре от моего дерзкого неповиновения и шокирующего внешнего вида, я обреченно направилась в нашу с братом комнату (малюсенькая коробушка стандартной хрущобы, которую мы делили на двоих, с двухъярусной кроватью и ужасным громоздким шкафом из лакированной фанеры). То ли еще будет, когда папа вернется с работы!

После первого ступора, папа, естественно, порывался навешать мне жестких люлей. Сколько было криков возмущения и праведного гнева! Остановила его мудрая мама. Она уже смекнула, что насилием от меня теперь ничего не добьешься. Старые аргументы перестали действовать, и подсознательно она понимала, что силовые методы сделают только хуже. Это была моя первая моральная победа.

Родители оставили меня в покое, завернувшуюся в одеяло на своей кроватке. Тем временем они тихонько обсуждали на кухне все происшедшее, не зная, как им вести себя дальше. Я и сама не заметила, как заснула — насыщенный день меня сильно вымотал.

А наутро пришлось опять идти в школу, как ни в чем не бывало, сияя своей немыслимой по тогдашним меркам лысиной. Как отреагируют на меня остальные — я могла только гадать. И реакция эта была неоднозначной и бурной. Моя жизнь больше никогда не могла стать прежней…

8

По дороге в школу прохожие провожали меня кто любопытными, кто осуждающими взглядами. Некоторые даже показывали пальцем (в основном, дети и подростки) — лысых девочек в нашем районе еще никогда не было. Но самая бурная реакция ждала в родной Альма-матер.

Едва мне стоило подойти к воротам, послышались возгласы удивления стоящих на крыльце учеников.

— Это че, ты?! Даже не узнали сначала, думали, левый кто-то идет, — недоумевали они, — ого, нифига себе! У тебя что, вши?

— Сами вы вши, — гордо ответила я, — а мне так ходить нравится. Это стиль такой.

И я не врала, новый имидж действительно казался мне очень привлекательным, стильным, ярким. Я вообще впервые в жизни себе нравилась, что придавало уверенности.

С гордо поднятой головой я прошагала по коридорам в сторону своего класса, провожаемая множеством любопытных глаз.

Стоило войти в кабинет, повисла мертвая тишина, все головы были повернуты в мою сторону, разговоры мгновенно прекратились. Учительницы пока не было, и я спокойно двинулась к своему месту, невозмутимо устроилась на стуле, доставая школьные принадлежности.

Наконец дар речи вернулся к моему соседу по парте — веселому троечнику Андрею.

— В натуре забрилась! Женька рассказала, да мы не поверили, она ж пиздоболка та еще. А нафиг ты так сделала? Болеешь что ли? — осторожно спросил он.

— Сам ты болеешь, вообще ниче не понимаешь что ли, это стиль такой, мне так нравится, — возмутилась я.

— Ну вообще-то ниче так, на Машу Макарову похожа стала, — это был самый прекрасный комплимент в моей жизни, — а предки не орали?

— Да че они мне сделают-то? — небрежно бросила я.

Девчонки тем временем стали перешептываться, поглядывая на меня. Но, видимо, мою уверенность почувствовали все, поэтому никто не стал откровенно осуждать или возмущаться. Вскоре полкласса столпилось вокруг моей парты, разглядывая дерзкую «прическу».

— А можно потрогать? — спрашивали они.

— Ну потрогайте, че.

— Ха, прикольно, шершавая такая! Ну ты даешь! А шишка откуда на затылке? Небось родаки леща отвесили? — в их голосах теперь появилось что-то вроде восхищения. Еще бы — вытворить такое, не побоясь родителей и реакции окружающих, действительно было смело. К тому же они помнили недавнюю сцену в хореографическом классе.

— Так! Что за столпотворение, сели за парты все, — с порога начала учительница (наша классуха Елена Николаевна. Очень интеллигентная и сдержанная женщина возраста моей мамы. У нее был богатый муж, поэтому работала она ради удовольствия, будучи очень талантливым педагогом).

Когда дети расступились, она наконец заметила меня.

— Мальчик, а ты откуда? — тут она осеклась, узнав свою отличницу. — Это ты?! А где волосы? Что случилось?

— Елена Николаевна, это стиль такой, красиво же, — с улыбкой ответила я.

Та не стала спорить, лишь покачала головой. Она прекрасно понимала максимализм подростковой души.

Надо сказать, отношения с ней у меня были прекрасные. Вы не подумайте: я хоть и была круглой отличницей, оценки меня совершенно не волновали, пугал только магнитофонный шнур, к которому любили прибегать родители в целях воспитания. Никогда не бегала за учителями, выпрашивая пятерочки. Наоборот: я легко могла с ними спорить, не соглашаться. Но не дерзить, не хамить, а вести дискуссии на равных (со взрослыми мне вообще было проще разговаривать).

Учеба давалась легко (кроме упомянутых ранее Истории и Географии, которые приходилось тупо зубрить, ведь логики в них я не видела, а только чувствовала ложь).

Русский язык был для меня понятной, упорядоченной системой, многослойной интересной структурой, я его просто чувствовала, во всех правилах видела логику и поэтому легко их запоминала.

Математика была музыкой, я понимала ее скорее интуитивно, чем с помощью мозга. Все цифры и буквы не были для меня пустым звуком, я просто видела их смысл, слышала их немое послание. С геометрией вообще легко: будучи художницей, чувствовала пространство, его структуру. Физика и химия попросту были очень интересны — так здорово пытаться понять законы природы.

Единственное, что могло помешать мне в учебе — природная лень (Природная ли? Может, как раз давление родителей отбивало желание что-либо делать?), но ее с лихвой компенсировала бдительная мама, неустанно следящая за моими успехами.

Вскоре вся школа говорила обо мне. У нас и с крашеными волосами-то ходили лишь единицы, и их за это гоняли, а тут — такое.

— Да, ну и причесон, — оценивающе оглядела меня Катя, когда мы стояли в курилке. Она была старше на год, то есть вообще совсем взрослая по моим меркам. Девочка была авторитетом школы. Я ее немного побаивалась.

— Это стиль такой, — оправдывалась я.

К моему изумлению, и здесь, вне класса, мой новый образ восприняли довольно мирно. Кто-то немного подшучивал — но не зло. Все же за период моего курения отношения со старшаками сложились довольно неплохие.

Директорша увидела меня последней, и то не в стенах школы. Видимо, учителя не стали ей ничего рассказывать.

Это была церемония награждения за первое место на региональной олимпиаде по русскому. Когда я поднималась на помпезную сцену дворца культуры, оформленного в стиле барокко, весь зал, полный учителей, директоров, людей из министерства, «круглых отличников» и их благородных родителей сначала ахнул, а потом погрузился в полную тишину.

Я чувствовала их недоумевающие взгляды — лысая победительница шла за своей высокой наградой. Даже у ведущей микрофон чуть не выпал.

— Ну и влетело нам из-за тебя, — позже рассказывала моя физичка Антонина Павловна. Она была старше моих родителей и такая, знаете, немного грубоватая, здоровая, эдакая мужичка. Не скупилась на крепкое словцо, могла даже пинками выпроводить какого-нибудь нерадивого ученика из класса, взбесившись от его упертого непонимания простых физических истин. Однажды, психанув, она швырнула в нас горшок с цветком во время урока. Еле успели увернуться. Но она была баба что надо — свой человек. Понимающая, прямолинейная, честная. Помню, как в более старших классах она отпаивала меня водкой в лаборантской, утешая после одной неприятной истории. Вот такая она была.

— А что случилось, Антонина Павловна? — не поняла я.

— Ну так после той церемонии наша директорша (а директорша, Лидия Антоновна, напоминала Брежнева — такая же неповоротливая и туповатая) целый педсовет собрала, ругала нас, учителей. Как мы тебе разрешили такое с собой сделать — мол, опозорила наша «гордость» всю школу своим видом. Долго мы тебя выгораживали.

Тем временем Ольга Ивановна (руководительница танцевального), не простив кровную обиду, всеми силами пыталась убрать меня из школы. Она приводила директорше веские аргументы: мол я с другого района, в танцевальный теперь не хожу — так что меня в хореографическом классе держать? Пусть теперь катится в свою отвратительную районную школу.

Но учителя встали за меня горой. Большинство из них вообще болело за учеников. «Ну что теперь, в старших классах, человека исключать», — уговаривали они директоршу, — «дайте уж доучиться, немного же осталось».

В итоге меня оставили.

Весь этот ажиотаж меня будоражил, я и думать забыла о той гоповской компании, откуда меня с позором выгнали.

Время шло, к моему виду все привыкли. Я постепенно дорабатывала свой образ: уговорила маму сшить мне приталенный черный френч и штаны из красивого черного же кожзама, на китайском базаре мне купили офигенные ботинки на платформе. Надо сказать, мама к экспериментам со внешностью отнеслась положительно: будучи творческой в душе натурой, она даже проявила неподдельный интерес. Папа, конечно, возмущался, ругался пару раз, но она уговорила его быть снисходительнее. Мол, подросток же — перебесится (ох как она заблуждалась!). Главное, что учится хорошо.

Если вы помните клип Мумий Тролля «Утекай», то примерно можете представить себе, как я выглядела (вспомните ту бритую бабу).

К тому времени Лагутенко стал моей новой страстью. Он выскочил на экраны, словно чертик из табакерки. Его бархатный вкрадчивый голос и безумная улыбка чеширского кота мало кого оставили равнодушным: его или любили за оригинальность и новизну, или ненавидели, называя педиком. На любимую группу мне удалось подсадить и свою подружку Олю — она тоже была отличницей, но оценки доставались ей потом и кровью, зубрежкой, ее мама тоже не скупилась на подзатыльники, прибегая еще и к изощренному моральному насилию, в отличие от моей.

И вот через месяц он приезжает в наш город, какое счастье!

Мама поддалась на долгие уговоры и позволила пойти (с условием, что после концерта — сразу домой).

Это был первый концерт в моей жизни! Я трепетала в предвкушении. Там-то и произошло судьбоносное знакомство — первое звено в цепочке головокружительных перипетий подростковой жизни. С него-то и начался новый, совершенно безумный и даже страшный этап моей биографии.

9

На концерт мы с Олей пришли заранее, часов за пять до начала, в надежде хоть краем глаза увидеть обожаемого нами Лагутенко вне сцены. У черного входа, где, по нашим предположениям, ожидалось появление группы, уже собралась небольшая толпа — человек тридцать с горящими глазами, примерно одинакового с нами возраста. Вокруг царила атмосфера ликования, эйфории, мы были охвачены любовным экстазом, предвкушая долгожданную встречу с кумиром.

Разговоры заводились легко, все расспрашивали друг друга, выстраивая предположения, как бы лучше к нему подобраться.

Ближе всех к нам стояла девочка с короткой стрижкой и озорными глазами.

— Привет, клёвая прическа, — возбужденно начала она, — я Вика, оставь покурить, ладно? Че, давно стоите? Ничего не слышно?

Так и завязалось наше знакомство. Мы обменялись номерами телефонов, записав их на запястьях. Наперебой рассказывали друг другу, как сильно любим Лагутенко и какой он классный. Как-то спонтанно у нас сложилось импровизированное трио (я, Оля и Вика) и мы запели любимые песни. Вскоре к нам присоединилась вся толпа — и мы уже во всю глотку скандировали «Утекай». Гул многоголосного хора пронизывал все тело своими вибрациями, будоража и без того возбужденную психику. Никогда раньше мне не приходилось чувствовать такого всеобщего единения, экстаза.

И вот в поле зрения появился долгожданный гастрольный автобус: великолепная серебристая громадина с затемненными стеклами. Толпа с визгом ринулась к нему, машина с трудом пробиралась сквозь человеческое море, неохотно расступающееся перед бампером. Огромные железные ворота черного входа, за которыми была открытая парковочная площадка с подсобками, со скрипом отворились, и автобус начал медленно въезжать на территорию дворца спорта. Охрана едва справлялась с обезумевшими фанатами: нас еле удалось оттеснить.

Мы еще долго стояли там, ожидая хоть какого-то развития событий, хором скандировали имя кумира, надеясь, что он хотя бы выглянет из высоких окон, пытались перелезть через забор, но бдительные охранники нас каждый раз снимали. Тогда я подошла к одному из них, это был пожилой усатый мужчина:

— Дяденька, ну пожалуйста, пустите, мы быстро, только одним глазком глянем, — слезно умоляла я. На что он молча отрицательно качал головой. Я порылась в карманах и нашла школьный проездной, протянула бумажку усачу, — ну тогда хотя бы автограф у него возьмите, вы же можете! Ну пожааалуйста!

Сердце грозного усача при виде маленькой заплаканной (а слезы лились рекой из-за переизбытка чувств) лысой девочки, видимо, сжалось.

— Ну я попробую, но ничего не обещаю, — неохотно согласился он и удалился неспешной походкой.

Я ждала целый час, пока он вернется. Мужик протянул мне обратно мой проездной, на котором красовалась неразборчивая закорючка.

Мы просто прыгали от счастья, обнявшись. Все вокруг пытались разглядеть мое сокровище, я его показывала желающим, но из рук не выпускала (Уже годами позже я усомнилась в подлинности автографа. Скорее всего, усач просто не хотел меня разочаровывать и расписался сам).

Ближе к началу концерта мы переместились к главному входу.

Вы бы видели, что началось, когда открыли двери! Коррида отдыхает! Смотреть по сторонам было некогда. Это был забег на выживание.

Толпа ринулась к сцене, сметая все и всех на своем пути. Каждый хотел оказаться как можно ближе к любимому Илье. Благодаря своей ловкости, выработанной за семь тяжких лет в танцевальном, мне удалось добежать прям до самой сцены, которую оцепил плотным кольцом ОМОН. Подружек вблизи видно не было — но это меня сейчас совсем не волновало.

Мы долго скандировали всем залом имя кумира, прежде чем он появился в клубах дыма на сцене.

Мои чувства на концерте поймет лишь человек, побывавший в обезумевшей толпе, с которой сливаешься в полном экстазе. Песни любимой группы, которой подпевали все без исключения, гулом разносились по всему залу, толпа стала единым организмом.

Под конец никто не хотел расходиться, никто не хотел отпускать Илью, долго кричали хором «еще!» и распевали его хиты. Лагутенко пару раз выходил на бис, потом ушел совсем, мы рыдали. Нам тоже пришлось покинуть зал под давлением омоновских витязей.

Теперь моей задачей было найти девочек. Знаете, в эпоху без сотовых (вы только представьте!), у многих была какая-то чуйка друг на друга, внутренний навигатор, что ли. Поэтому ноги сами привели меня к Оле (она тоже искала меня у выхода, но в толпе найтись было непросто). Вику в тот вечер мы больше не встречали.

По дороге домой мы наперебой делились впечатлениями.

Мама долго выслушивала мой сбивчивый, полный эмоций рассказ, сопровождаемый активной жестикуляцией. Казалось, она была рада за мое счастье. Уснуть я не могла долго.

В ту же ночь раздался телефонный звонок. Резкий, оглушительный, дребезжащий голос красного дискового телефона поднял на уши весь дом, но я успела добежать до аппарата первой.

В трубке послышался голос Вики: «Че, не спишь? Я вот не могу уснуть, давай поболтаем», — предложила она. Родители, поняв, что это ко мне, сильно приставать не стали.

Мы проболтали с ней до самого утра, обсуждая подробности безумного вечера, словно были давними подругами — так мы успели сродниться благодаря совместным переживаниям. Чтобы не мешать спать родителям (а телефон стоял на полочке в коридоре, выходившем в зал, который и был по совместительству спальней родителей. Там раскладной диван служил им постелью), я заперлась в туалете, протянув телефонный шнур под дверью (небольшой щели как раз хватило для этого). Я бросила на бетонный пол полотенце, чтобы было не так холодно сидеть.

Мы договорились непременно встретиться на следующий день после уроков около памятника Ленину.

Так и не поспав, я побрела в школу. «Ты что, не спала совсем? Ох дурёха», — покачала головой мама. В таком возрасте недосыпы практически неощутимы, меня все еще одолевали эмоции после концерта, состояние было возбужденным, я с нетерпением ждала назначенной встречи, умоляя звонок скорее прозвенеть.

А потом все как-то само завертелось. Мы легко знакомились на улице с каждым, кто носил напульсник или футболку с логотипом любимой группы. Вообще, скажу я вам, тогда знакомиться на улице было очень просто, люди охотно шли на контакт. Еще было несколько приятелей, номера которых мы взяли на концерте.

Так зародилась первая в нашем городе фанатская тусовка Мумий Тролля. Постепенно она обрастала все новыми людьми. Местом встреч был назначен уютный дворик в центре, теперь туда можно было прийти в любое время и обязательно кого-нибудь встретить. Мы с Викой были ее основателями и, разумеется, завсегдатаями. Почти каждый день после школы я летела туда, даже прогуливая иногда художку (ну ничего, нагнать я всегда успею — наивно полагала я). Там мы распевали любимые песни, легкомысленно болтали, попивали иногда. Атмосфера была дружественной, мы были влюблены в жизнь.

Порой на огонек заглядывала и Оля, но нечасто. Ей было сложнее отпроситься у мамы.

Нас немного напрягал Олин друг детства (практически родственник, ну так бывает, когда родители дружат) Сёма, его я тоже давно знала. Он выглядел довольно нелепо: долговязый, худощавый и с огромной щекастой головой. Да и бойкостью характера не отличался: скромноватый, не особо разговорчивый.

Сёмы мы немного стеснялись, настолько непредставительно он выглядел. Но ему безумно хотелось находиться в компании, он скупал все, на чем красовался знак МТ — от футболок до брелков и напульсников — в надежде стать своим, и он всеми правдами-неправдами пытался проникнуть в наше «общество». Каждый раз мы безуспешно пытались от него отделаться, но Сёма, несмотря на свою скромность, был невероятно настойчивым и упрямым молодым человеком. В итоге он добился своего — все смирились с его пребыванием в наших рядах и потом даже подружились.

Вскоре, как-то незаметно, к нашей компании стали присоединяться (это были единичные случаи) фанаты Земфиры — певица появилась совсем недавно и сразу завоевала наши сердца. Почему-то считалось, что она на одном уровне с Лагутенко. Я так не думала. Хотя творчество мне ее нравилось, но сравнивать с Главным Троллем страны казалось немыслимым. Вскоре земфироманов стало много: примерно половина нашей тусовки (а насчитывалось уже человек тридцать-сорок).

От них-то и пошла эта лесбийская зараза.

10

На носу был новомодный праздник Хэллоуин. Мы мало что о нем знали, имели лишь смутное представление со слов учительницы по английскому. Намечалась школьная дискотека — многообещающее мероприятие, где можно было от души потусоваться с однокашниками, а если повезет — и напиться.

Мне тогда «очень крупно повезло». Старшаки умудрились протащить чуть ли не ящик портвейна и столько же пива мимо зорких глаз охраны. Мы глушили эти божественные напитки в задымленном туалете школы (мне тогда очень польстило, что на пиршество я была тоже приглашена).

Не имея большого опыта в таких делах, я заливала в себя алкоголь без всякой меры.

— Ты бы притормозила что ли, — заметила старшеклассница Катя, школьный авторитет.

Я тогда решила, что она просто жадничает. Зачем притормаживать, если я не пьянею?

Истинный смысл ее слов дошел лишь в актовом зале, когда я пыталась танцевать. Как меня накрыло! Сначала пришла эйфория и всепоглощающая любовь к окружающим, ужасно хотелось поцеловать одноклассника Сережу, который мне нравился в начальных классах. К счастью, до приставаний к парням дело не дошло. Вскоре картинка совсем поплыла, и я почувствовала рвотные позывы. Кое-как доковыляв до туалета, служившего нам недавно банкетным залом, я наконец обнялась с вожделенным унитазом.

Тогда я еще не знала, что директорша со своей свитой из завуча и психологини шерстит здание школы, кто-то донес про алкоголь. А после недавнего скандала попасться ей было чревато самыми серьезными последствиями.

Происходящее далее я смутно помню: чьи-то руки резко подняли мое беспомощное тельце с заблеванного кафельного пола, потом меня с головой окутали в чье-то длинное пальто, и вот уже ведут по улице в неизвестном направлении.

Среди моих конвоиров я узнала Катю.

— Куда мы идем? — еле сумела произнести я заплетающимся языком.

— Ты где живешь? — сердито спросила Катя.

Объяснить свой адрес стоило титанических усилий. Опять туман. И вот я сижу, прислонившись, к входной двери своей квартиры, мои провожатые нажали кнопку звонка и спешно удалились. Провал.

Очнулась я только в полдень в своей кроватке. Подростковое похмелье — это тоже определенное удовольствие. Никакой адской головной боли, только легкое недомогание и спутанные мысли, что казалось очень веселым и приятным фактом.

Я побрела на кухню, чтобы попить воды из крана, мама хлопотала по хозяйству.

— О, очнулась наконец, спящая красавица, — сдержанным голосом сказала она.

Никакой взбучки, так ожидаемой мной, не было.

— Ну ты и вычудила, дурёха. Хорошо хоть тебя не бросили на улице, домой привели, — продолжала мама, — ну что, понравилось?

Тогда мама впервые видела меня в таком состоянии. Брат любопытно заглядывал на кухню.

— Ну ты и дура, — усмехнулся он. Но в тайне-то, конечно, завидовал.

В тот же день я пошла на тусовку, пообещав сделать уроки позже. Благо, был выходной.

Там меня как всегда радушно встретили, здесь я была в своей тарелке, всеми любима и уважаема (но чего-то моей мятежной душе все равно не хватало, и я никак не могла понять, чего именно, скрытые устремления приняли четкие очертания гораздо позже).

— Бля, опохмелиться надо, так вчера погудели, — я старалась говорить небрежно, но втайне была полна гордости. Ведь это так по-взрослому — опохмелиться.

Тут же откуда-то мне протянули бутылку пива, она была кстати — помогла сбить дичайший сушняк.

К тому времени в нашей компании уже образовалось несколько однополых пар — дело рук земфироманок.

Не имея так привычного сегодня интернета, информацию о любимых музыкантах мы получали из газетных и журнальных статей (чаще всего из жёлтой прессы), сплетен, каких-то немногочисленных передач. Разумеется, в миф о нетрадиционной ориентации Земфиры (а может и не миф, я до сих пор этого не знаю, да и неважно это) все охотно поверили.

Эти пары были чистой воды подражательством кумиру, но тогда, разумеется, никто об этом не думал, всерьез веря в однополую любовь. А некоторые так до сих пор и верят (а вдруг и правда?).

Помимо обезьянничества, это еще и был легкий способ убежать от половых проблем: девочки, обделенные вниманием парней, неуверенные в своей привлекательности, таким образом просто уходили от этих жестоких игр. Простой выход прельщал многих. Признаться, я тоже подумывала об этом не раз.

И тут подвернулась девочка Ромашка. Она первая предложила «мутить», а я подумала — почему бы и нет, другие же мутят, чем я хуже, все еще не представляя до конца, что подразумевают подобные отношения.

Мы были знакомы не очень близко. Конечно, меня к ней даже не тянуло (я до сих пор не представляю, что такое однополое влечение), никаких «бабочек в животе» не водилось. Хотя девочка была яркая: эрудированная, с хорошо подвешенным языком, симпатичная, много рассуждала о «важных» вещах, в компании пользовалась большим уважением.

Было как-то неловко и нелепо сидеть у нее на коленках, при поцелуях я вообще не испытывала никаких эмоций, кроме смущения. К счастью, пока наши «любовные» отношения только этим и ограничивались. Никакой духовной близости тоже не было, мы даже подругами-то стать не могли, просто были на «разных волнах».

Теперь я гордо именовала себя «средним полом», ставя тем самым свою персону за грань (а вернее, выше) глупых межполовых отношений. Я выходила победительницей в борьбе за любовь парней, просто покинув ее. Конечно, себе я тогда не признавалась в понятных теперь истинах.

Лагутенко с этой идеей унисекса, сквозящей во всех клипах, тоже внес свою пассивную лепту, развращая наши воспаленные умы.

Я до сих пор задаюсь вопросом: навязывание подобных идей было четко спланированной пропагандой, рассчитанной на неустойчивую подростковую психику, или просто так сложились обстоятельства, а наши кумиры простодушно следовали новым веяниям?

Так я и обзавелась «девушкой». В школе, конечно, никто знать об этом не должен.

Там только и разговоров было о том, кто как нажрался на Хэллоуине и что после этого делал. Кто-то подрался, кто-то целовался, кого-то загребла директорша.

— Кать, спасибо, что до дома довела, — опустив глаза, благодарила я свою спасительницу, понимая, что накосячила.

— А че с тобой делать, тупой малолеткой? — я была младше на год, огромная разница по тем меркам. Да и выглядела она, высокая и фигуристая, очень взросло. Атаманша школы говорила с напускной строгостью. — Ты че творишь-то?! Ты хоть знаешь, как мы тебя прям перед носом директорши провели? А как долго тащили, ты ж за три пизды живешь, а ты еще брыкалась? Все, блядь, больше тебе не наливать.

Меня ужасно растрогала такая забота с ее стороны. И с чего она вдруг мне помогла? Все же не зря ее так уважают, это настоящий человек.

Тем временем художку я прогуливала все чаще, предпочтя занятиям тусовку (на которой теперь меня коробило одно: мой «роман» с Ромашкой), а однажды ко мне в школу заявилась Вика. Найдя мой класс по расписанию, она караулила меня в коридоре.

— Ты че здесь делаешь? — удивилась я неожиданному визиту, выйдя на перемену.

— Да у нас занятия отменили. Пошли гулять? — она смотрела на меня озорными глазами.

— У меня же еще пять уроков, как я пойду? — такое в голове не укладывалось.

— Да и че, я уже кучу раз прогуливала, давай, пошли.

Долго уговаривать меня не пришлось. Я быстро сгребла вещи в охапку и мы весело побежали навстречу свободе.

Я и заметить не успела, как прогулы вошли в норму. Уговоры и угрозы родителей не действовали. У них постепенно опускались руки, взгляды их были растерянными (такой взгляд мне доводилось видеть и раньше — во время дефолта). Учителя пытались разговаривать со мной, но потом просто закрывали на это глаза (пока что по всем предметам я прекрасно успевала, наработанный годами материал помогал).

Жилось легко и свободно. Кроме нас самих и друг друга никто был не нужен.

Помню, как-то у Оли родители ушли к друзьям на ночную гулянку, и мы (я, Оля и Вика) решили затусовать. Еще Сёма просился, но мы от него отмазались. Распили на троих бутылку водки, украденную Викой у отчима. Ох как нас размотало, еле ползали!

А ночью послышался настойчивый стук в дверь. Оля на четвереньках поползла открывать, даже не спросив, кто.

В квартиру бешенным ураганом ворвалась мама Вики, она каким-то образом вычислила место нашего прибывания (видимо, созвонившись с моей мамой, я-то отпрашивалась на ночевку).

Эта свирепая женщина схватила меня за шиворот, больно отшвырнув в стену.

— Ты, наркоманка проклятая, чтоб я тебя больше близко рядом с моей дочкой не видела, поняла?! Иначе пеняй на себя, я тебе устрою! — зловеще пообещала она, одевая свою распластавшуюся на линолеуме дочурку.

Разумеется, никто ее не послушал. Мы продолжали сбегать с уроков, не разлучаясь ни на день. Жизнь шла своим чередом, беззаботно, пока одним поздним вечером мне не позвонила Ромашка.

— Але, слушай, — взволнованным голосом начала она, — мне гопы стрелку забили, с автомата звоню, домой не пускают, че делать — не знаю, — Ромашка жила в самом опасном районе нашего города, в котором неоднократно находили трупы зарезанных или просто забитых до смерти подростков, — приезжай, а? Я уже остальным звонила (конечно, мы не были по-настоящему близки, и мне она не стала звонить в первую очередь), никто не хочет ехать! — испуганно тараторила она.

— Ромаш, че случилось-то? — растерялась я.

— Да они меня у подъезда ждали, типа закурить попросили, а я ж не курю. Ну они начали там, типа, «че, спортсменка что ли», ну ты знаешь, как они умеют (я не понаслышке знала, как они умеют), потом толкать начали. Доебались типа «это ты весь лифт своей ебучей земфирой разрисовала, теперь блядь все стирать будешь (ребята с ее двора давно были не прочь навешать люлей неформалке, и подошел бы даже самый нелепый повод, была бы отправная точка, чтобы начать „подтягивать за базар“), че, сама отвечать будешь, или впрягу позовешь? (я ясно представляла их издевательский смех при этом, раньше самой доводилось видеть подобное)». Ну я и сказала, чтоб Земфиру не трогали, и что я щас своих позову (видимо, наивная Ромашка была уверена в помощи своих «верных» друзей), а никто не хочет ехать! — она чуть не плакала.

— Хорошо. Скоро буду. На остановке встреть. Умирать — так вместе.

Я быстро оделась и выбежала на улицу, не дождавшись расспросов своей бедненькой мамочки, которая уже ничего не понимала. И откуда эта решимость? Я понимала, что нам пиздец. И никто нам не поможет. В лучшем случае нас просто изобьют, а в худшем… Я старалась об этом не думать. Мне и самой хотелось малодушно слиться, как-нибудь отмазаться от встречи, сказать, что родители не отпускают. Но я не могла. Это было «не по-пацански», как сказал бы какой-нибудь гопник. Ведь Ромашка, как-никак, была моей «официальной девушкой». Я знала, что никогда не смогу себе этого простить, просто не смогу жить дальше с таким стыдом, с этой трусостью.

Я мчалась на остановку, ехать надо было с пересадками (пересадка, как раз, была около моей школы), моля неведомые силы, чтобы все закончилось хорошо. Ведь подростки бессмертны, ведь всегда все бывает только хорошо, правда?

11

В написанное дальше, вы, конечно же, не поверите. «Ну не бывает таких совпадений! Ты нас обманываешь!» — возмутитесь вы. А я скажу вам с «высоты прожитых лет» — бывает. И не такое бывает. Знаете, все в жизни неслучайно, в ней есть свои закономерности, кто-то очень большой и мудрый все видит и устраивает так, чтобы все было правильно. И добро всегда побеждает, как даже самый маленький лучик света всегда побеждает тьму. На этом построен Мир.

Пока я брела, покинув холодный вагончик трамвая, на троллейбусную остановку неподалеку от моей школы (без пересадок до Ромашки добраться было невозможно), меня кто-то похлопал по плечу. Я и так была напряжена, а от неожиданного прикосновения едва не подпрыгнула. Обернувшись, я увидела школьную атаманшу Катю с ее неразлучной подругой Леной. Они просто слонялись без дела в своем районе, решая, как бы провести вечер. Девочки нарядились в черные мини-юбки, кожаные пиджаки (и это в такой-то дубак, осенними вечерами у нас довольно холодно), ботиночки на каблуках со шнуровкой, были ярко накрашены. Словом, сливки районного общества, королевы школы.

— Опа, какие люди, — поздоровалась Катя, — ты че тут делаешь, куда собралась?

Мне неохота было рассказывать всю историю, было слишком страшно и как-то стыдно признаться, что нас кто-то обижает, и я вкратце обрисовала ситуацию, не вдаваясь в подробности.

— Ну че, поедем? — Катя обратилась к своей подруге.

— Ну давай, че нет-то, — с готовностью согласилась та, — все равно делать нефиг.

Не сказать, что я сильно удивилась предложению помочь. Уверенные в себе барышни, казалось, вообще ничего не боятся в этой жизни — не то, что я, трусиха и коротышка. А тут еще выпала возможность «поразвлечься» на стрелке. Меня одолевали совсем другие сомнения: а вдруг с ними из-за меня что-то случится? А вдруг мне придется тоже базарить, а я как всегда начну мямлить, буду выглядеть глупо, ляпну что-нибудь не то, и мы окажемся неправы (я прекрасно знала, как гопники умели «подтягивать за базар», то есть, выражаясь интеллигентно, придираться к словам)? А вдруг Ромашка мне не все рассказала, и вообще сама во всем виновата, и теперь мы окажемся в глупом положении, из-за чего девчонки и сами мне наваляют, а потом еще и опозорят перед всей школой? Ведь свою «впрягу» я до сих пор побаивалась, несмотря на доброе ко мне отношение.

С такими мыслями я ехала в троллейбусе, сопровождаемая школьными авторитетами, попутно рассказывая известные мне подробности ситуации.

Поникшая Ромашка встретила нас на остановке и сильно удивилась, увидев мое сопровождение. Пока мы шли в темноте трущоб к Ромашкиному двору, где и была назначена «стрелка», она рассказывала свою историю. Девочки внимательно слушали, анализируя ситуацию, прикидывая свои дальнейшие действия.

— Вы вот что, идите вперед, мы сначала посмотрим издалека, если че — тоже подтянемся, нежданчиком, — диктовала план действия Катя. Мы с Ромашкой покорно кивали.

Как у меня дрожали коленки! Я шла к толпе бритоголовых, словно смертник на эшафот. У подъезда стояло человек восемь, среди них — двое девочек. Это были такие же «малолетки», как и мы с Ромашкой, поэтому незримое присутствие «взрослых» Кати с Леной хоть как-то утешало.

— Ха, это че, типа твоя впряга? Заебись, еще одна неформала, — издевались гопники, — ну че, говори, хули весь лифт своей ебланкой Земфирой изрисовала? И че так вырядилась вообще?

— Пацаны, — начала я, стараясь побороть дрожь в голосе, — ну че вы к девочке пристали, не стыдно, толпой такой, сами же тоже в подъездах рисуете, че она вам сделала-то? А своей одеждой она ж никого не трогает.

Тем временем нас уже обступили со всех сторон: мы стояли в круге. Гопники пересмеивались, их «тёлки» пялились своими наглыми быковатыми глазами.

— Ах, блядь, не трогает? Хули она весь район позорит! Ходит, как уёбище, нахуй надо, щас переодевать будем, — с этими словами их «заводила» потянулся к моим ушам, — а это у тебя че за хуйня? (тогда в ушах у меня было лишь три сережки, считай — вообще почти нету), — все висит, все болтается, хуй знает как называется, — продолжил он, несильно дергая меня за ухо.

И тогда появились они — наши спасительницы. Я уже и не надеялась на это, решив, что они передумали.

— Здорово, пацаны, че за базар? — небрежно начала Катя.

— А вы кто? — растерялся гопник при виде «взрослых» и «реальных» девчонок, на таких королев их мокрощелки только мечтали походить. Катин расчет был верен: элемент неожиданности выбил этих отморозков из колеи.

— Мы за девчонок, — уверенным тоном произнесла Катя, кивнув в нашу сторону, — вы че, охуели на них наезжать толпой. С нами базарить будете.

— Да мы это, ну хули они так ходят-то… — замямлил «главарь банды».

— Короче, стрела переносится в наш район, завтра устроит? — уверенностью Кати я искренне восхищалась.

— Да какая стрела, мы ж их просто шугануть хотели, мы ж ниче не сделали, — оправдывался подонок.

Они еще о чем-то поговорили на своем гоповском языке, компания из восьмерых шакалов стушевалась перед великолепной парой подруг. В итоге от стрелы те трусы отмазались, пообещав больше не трогать Ромашку.

Было уже совсем поздно, и нам с моей «впрягой» надо было успеть на последний троллейбус. На прощание мы с Ромашкой украдкой поцеловались (но чтобы не спалиться), это был обязательный ритуал.

В тусклом свете троллейбуса я любовалась своими спасительницами: они виделись мне мистическими ангелами-хранителями, прекрасными валькириями.

— Девчонки, спасибо, выручили. Нам бы без вас пиздец был, как отблагодарить? — у меня не хватило бы никаких слов, чтобы выразить свою благодарность.

— Да забей, че ты, мы за своих что ли не впряжемся, — небрежно бросила Катя. Но в их глазах я заметила гордость.

Уже на следующий день все на тусовке знали о вчерашнем событии. На меня смотрели с искренним восхищением, наперебой расспрашивая о подробностях.

Я отвечала неохотно. Мне стало как-то противно, что ли. Я разочаровалась, от недавней эйфории не осталось и следа, смотрела на них совершенно новыми глазами. Теперь я поняла, откуда была та неудовлетворенность нашей компанией. Вроде все хорошо, все друг друга любят, мы весело проводим время, у нас общие интересы.

Ну почему никто не поехал, когда Ромашка была в беде? Теперь я видела их истинную суть: это были домашние детишки, трусливые, сбившиеся в никчемную стайку, пытающиеся казаться крутыми. Настоящих личностей-то там и было всего несколько человек. А мне хотелось чего-то настоящего, чтобы рядом были люди, готовые пойти до конца, а не притворяться.

Недаром меня давно тянуло на другую тусовку — она располагалась в паре кварталов выше по улице, в красивом скверике. Это были «настоящие неформалы»: панки, скинхеды, металлисты, хиппи. Тогда все тусовались вместе, не разделяясь на мелкие группировки, просто каждый сам выбирал, кем ему быть. Более того, скажу: среди панков, например, или хиппи могли попадаться люди совершенно разных национальностей, а тех же скинов это, похоже, не особо задевало.

Но вклиниться туда не было никакой возможности, я лишь любовалась ими издали, завидуя их настоящей, неподдельной безбашенности (как мне тогда казалось, я вообще любила идеализировать все и вся): знакомых в той тусовке у меня не водилось, а к нам они не относились всерьез, считая Мумий Тролля попсой. Ну не заявиться же мне туда просто так, сказав «ребята, а можно с вами». Теперь, после вчерашних событий, мне захотелось туда еще больше.

Мир всегда откликается на наши желания, какими бы нелепыми они не были. И обязательно подкидывает совершенно непонятные нам, неожиданные способы их осуществления.

12

Я продолжала ходить на тусовку, уже просто по инерции, не испытывая огромной радости при встрече с «друзьями». С Ромашкой все как-то тоже само собой сошло на нет: не было официального разрыва, просто постепенно стали общаться все меньше. Теперь мои приятельские отношения сводились лишь к узкому кругу: одноклассница Оля да разгильдяйка Вика, с которой мы по-прежнему вместе прогуливали уроки и слонялись без дела по городу в поисках приключений, иногда заходили в гости к каким-нибудь знакомым в надежде опустошить холодильник.

Был один парень — Паша. Он особо не тусовался ни с кем, лишь изредка навещая наше «благородное собрание». Его настоящей страстью была музыка, и все свободное время он посвящал разучиванию сложных партий на гитаре у себя дома. Вот у него-то мы чаще всего и гостили.

Конечно, в душе он тоже был проблемным подростком. Но если нам с Викой удавалось сбегать с уроков без всяких зазрений совести и не получая нагоняй от родителей, за Пашей строго следили. Но, в отличие от нас, с одноклассниками у него отношения складывались наихудшим образом, он был предметом насмешек и нередко отхватывал люлей, не умев постоять за себя, будучи слишком добродушным для разборок парнем. Поэтому причины для прогулов у него были гораздо более весомые.

Однажды он тоже взорвался. Одним хмурым утром, не желая идти в школу, при этом выслушивая очередные нотации от мамы, он с отрешенным взглядом пошел в ванную. Вскоре благородная родительница нашла там свое чадо с разбитой в кровь головой, распростертым на полу. Парень просто с разбегу ударился башкой о кафельную стену. Это был какой-то дикий протест, крик отчаяния. Теперь мы с Викой навещали Пашу только в больнице.

Так и проходили наши будни. Волосы тем временем потихоньку отрастали некрасивыми лохмотьями, забривать голову уже надоело. Чтобы хоть как-то приукрасить свой образ, я придумала (а точнее, подсмотрела где-то) новую прическу: мультяшные колючки, торчащие в разные стороны (нечто подобное было у Горшка из Короля и Шута). Прибавился еще и яркий макияж: густая черная обводка вокруг глаз. В придачу я накреативила с джинсами: так художественно их изорвала, что теперь дырок было больше, чем материала, украсив всякими значками и плетеными из бисера крокодильчиками. Без этих колючек и боевой раскраски я просто чувствовала себя голой: это был некий щит, футляр, защищающий мою ранимую душу. Но тогда, разумеется, я об этом не думала. Я просто казалась себе жуткой уродиной без всех этих атрибутов.

И вот в один из дней, во время урока литературы, к нам в класс зашла девушка лет двадцати трех (ну просто старуха по нашим меркам). Тогда я даже не догадывалась, сколь значимую роль она сыграет в моей жизни, из скольких передряг вытащит, несмотря на мое ослиное упрямство и бурное сопротивление, не рассчитывая даже на благодарность.

А тогда я видела просто взрослую девушку с белесыми волосешками, небогато одетую: уставшие джинсы, заправленные в женские ботиночки на шнуровке, какая-то неприметная кофточка. Только еще я заметила множество массивных серебряных сережек у нее в ушах, что, конечно же, внушало доверие.

— Так, дети, послушайте объявление, — объяснила нам визит незнакомки классуха.

— Привет, — бодро начала гостья, — меня зовут Василиса. Вы когда-нибудь слышали о ролевых играх? — движение толкиенистов и ролевиков в нашем городе тогда было в новинку, и все отрицательно покачали головами.

— Клуб «Авалон» приглашает вас интересно провести свободное время, — продолжала она, — если вы хотите окунуться в атмосферу средневековья или мир фэнтези, проявить себя, развить актерское мастерство и научиться фехтовать — это к нам.

Тем временем Василиса пустила по классу фотоальбом, который все принялись с интересом разглядывать. На фотографиях красовались какие-то малолетние «рыцари» в немного смешных самодельных костюмах, девочки в длинных платьях. Но что больше всего меня привлекло — несколько фоток с конными прогулками. Я с детства обожала лошадей, и так захотелось покататься.

Этот клуб, как я узнала позже, был неудачной попыткой одного предпринимателя заработать на ролевом движении, как-то организовать, собрать всех воедино и приподнять немного денег. А Василиса — одна из основоположников течения в нашем городе — была наемным «мастером», т. е. организатором игр. Тогда она, недавняя выпускница педа, еще только искала свое место в этой жизни, пытаясь найти интересный способ заработка.

Вход на игру стоил совсем недорого — двадцать рублей. Несколько моих одноклассниц взяли номер Василисы (правда, никто из них так и не пошел), я тоже записала цифры на обложке тетрадки.

Созвонились ближе к выходным, она сказала, что сама проводить не сможет, посоветовала прийти на остановку «Площадь революции» в назначенное время, так как там договорились встретиться еще несколько ролевиков, чтобы ехать вместе. С ними-то я и могла добраться до полигона, не заблудившись. Василиса пообещала, что их я узнаю без труда.

Я долго сооружала костюм, мама с удовольствием мне помогала. Еще совсем недавно (но, по меркам подростка, аж в другой жизни) мы с одноклассницей Олей фанатели от Зены. Поэтому костюм получился в духе сериала: кожаный, сшитый мамой, корсет-жилетка на шнуровке, лоскуты леопардовой пушистой ткани наподобие юбки, леопардовые же накладки на руках и ногах, перемотанные кожаными ремешками. На голову мы сплели кожаный хайратник, украшенный бисером (такой ободок вокруг головы). Образ завершили множество старых маминых украшений и акулий зуб, который я недавно купила на передвижной ярмарке.

Аккуратно уложив мой «прикид» в рюкзачок-торбу («бэг», как мы тогда говорили — это был священный атрибут любого неформала, с которым нельзя было расставаться ни за какие коврижки. Бэг хранил в себе самое ценное: блокнотик, какие-нибудь безделушки, школьные тетрадки, также был необходим для переноса алкоголя), я отправилась к назначенному месту встречи.

На остановке стояло несколько парней: все, как на подбор, в берцах (это армейские ботинки), в черных или рваных голубых джинсах, за спинами у всех гордо торчали самодельные мечи из стеклопластика.

— Ребят, привет, вы на игру едете? — поздоровалась я, сразу поняв, что именно с ними я и должна встретиться.

— Ага, ты с нами? — их немного удивил мой панкообразный прикид, но не сильно.

Лицо одного из них мне смутно показалось знакомым. Невысокий широкоплечий парень, темноволосый, с правильными чертами лица, глубоким голосом и каким-то природным магнетизмом. Его все называли «Урук», а в простонародье — Вадик. Ну конечно! Этот парень жил в Олином дворе, и в детстве мы часто вместе играли в пионербол.

Забегая вперед, надо сказать, что Вадик — один из самых порядочных, честных и чистых душой людей, которых я когда-либо встречала в жизни. Его отец был художником, а мама — очень приятной и доброжелательной женщиной, немного напоминала мою, но, в отличие от моей, никогда не гоняла Вадика за учебу. Он был очень талантливым и умным парнем. И единственное, что ему мешало в последствии найти место под солнцем — природная лень и отсутствие амбиций.

Полигон представлял из себя огромную территорию на окраине города, бывшую когда-то оптовым складом. Там было несколько больших железных ангаров, которые, служили нам импровизированными крепостями и городами. Какая-то подсобка была переоборудована в «кабак»: там имелась даже барная стойка и несколько столов со скамейками (там-то мы и могли переодеться, но многие даже не стали заморачиваться на костюмы, оставшись в своем обыденном образе). Также на территории располагалась небольшая конюшня с тремя-четырьмя лошадьми.

Нас встретила Василиса, одетая в длинное зеленое платье, сопровождаемая огромным бурят-монгольским волкодавом. Собрав скромные взносы (но большинство даже платить не стало), девушка обрисовала суть игры, раздала роли. Сценарий был основан на фэнтезийных книгах, несколько государств воевали, нужно было добывать какие-то камни всевластья. Мой прикид, пожалуй, оказался самым эпичным, и мне досталась роль шаманки в одном из диких племен (в котором оказался и Вадик) — что было очень почетно.

Играть было интересно, хотя я никак не могла до конца разобраться в хитросплетениях сюжета, не зная ни одной тематической книги, которые там все так любили.

Чтобы создать волшебный шар предсказаний (а он позволял получать у мастеров игровую информацию, недоступную остальным), я придумала красивый ритуал с огнями и танцами, помогали мои «соплеменницы». Эта театральная постановка мастеров очень впечатлила, и волшебный шар (на самом деле это был стеклянный шарик со снеговиком, в котором сыпался снег, если его потрясти) мне был торжественно вручен.

Домой мы поехали с Вадиком вместе. По дороге он сделал заманчивое предложение:

— Слушай, скоро ГрОБ приезжает (Гражданская оборона), хочешь пойти? Там все будут, — что такое этот ГрОБ я, конечно, не знала.

— Да можно, а сколько билет стоит? — мне было все равно, что это за концерт. Но там ведь будут все!

— Да забей, так пролезем, — пообещал Вадик таким тоном, что все сомнения отпадали.

После того концерта и знакомства с вожделенной тусовкой меня и понесло во все тяжкие.

13

Тем временем уютная осень как-то резко скурвилась, градус заметно понизился, и уже зима вступила в свои владения, сразу расщедрившись на обильные снегопады.

Я шла на концерт, а сердце мое ликовало: наконец-то я познакомлюсь с вожделенной тусовкой «настоящих» неформалов.

У входа во дворец культуры уже было не протолкнуться: человек пятьдесят ждали, когда, наконец, откроют двери. Я сначала растерялась от множества незнакомых лиц, и некоторые разглядывали меня с любопытством, еще бы: новый персонаж. А там уже практически все друг друга знали.

Найти Вадика не составило труда: как я уже говорила, в эпоху без сотовых у многих была какая-то особая чуйка друг на друга. Он стоял в окружении нескольких ребят, они о чем-то весело и непринужденно болтали. Его вообще везде любили, видимо, за искренность и благодушие, за природное обаяние.

— О, здорова! — приветствовал меня он, попутно представив остальным и протягивая бутылку семьдесят второго портвейна.

Вскоре мы уже весело резвились в сугробе, кидались снежками и хохотали, распаленные алкоголем. Когда мы, запыхавшись, сели с Вадиком передохнуть, среди приятельской болтовни меня вдруг понесло сетовать на жизнь — видимо, подначивал выпитый портвейн.

— Вадик, меня никто не любит и не понимает, — тоскливо призналась я в своей «беде», главной проблеме всех подростков.

— Как никто? А как же я? — при этих словах Вадик по-дружески приобнял меня. Конечно, он не имел ввиду любовь к девочке, подразумевая лишь хорошее человеческое отношение. Но я тогда все поняла буквально, и никто раньше не говорил мне таких слов. А сама уже осознала, что влюблена в Вадика по уши.

Наконец тяжелые двери отворились, и часть толпы двинулась ко входу, предъявляя билеты охране. Вадик же повлек меня совсем в другую сторону, куда отправилось еще несколько человек. Там, с обратной стороны дворца культуры, располагалось окно в туалет, железная решетка которого была заботливо отогнута сердобольными скинами.

Я чувствовала себя партизаном, пролезая между прутьями решетки. Наконец, мы проникли в зал.

На сцене горланил какой-то бородатый хайратый мужик в некрасивых очках, явно нетрезвый, аккомпанируя себе на расстроенной гитаре. Конечно, мой детский ум тогда был не в состоянии воспринять творчество одного из величайших поэтов двадцатого века — Егора Летова.

Зато тогда мне понравилось новое развлечение: хаотично прыгать и толкаться на площадке для стоячих мест в окружении обезумевшей толпы. Немного устав от таких упражнений, я присела отдохнуть в кресло. Тогда мне сразу протянул бутылку водки какой-то скинхед.

— О, панкушка, — благодаря моему внешнему виду все решили, будто я именно панкушка, что мне очень льстило, — хлебни.

Пока я заливала в себя огненную воду прям из горла, стараясь не морщиться, парень расшнуровывал ботинки. Скины носили те же берцы, только шнуровали их определенным образом, без перекрещивания, поперечным способом, и обязательно белыми шнурками. Дизель (так его звали) снял берцы в надежде просушить шерстяные носки (видимо, связанные заботливой бабушкой).

После концерта меня нашел Вадик.

— Пошли на вписку, сегодня у Джона хата свободна.

По дороге на «вписку» я все же остановилась у телефона-автомата, Вадик меня подождал. В глубине души мне было жалко маму, беспомощно наблюдающую за моими прогулами и гулянками допоздна.

— Мам, я сегодня не приду, в гостях буду, — это был первый случай, когда я ушла на ночь без спроса.

— Доча, ты с кем? Куда ты? Давай домой!

Я бросила трубку, не став объяснять, куда направляюсь.

В «гостях» были уже совсем другие «угощения». Видимо, приличные напитки — водка и портвейн — у всех уже закончились, и мы стали бодяжить косметический спирт «Троя». Он был одной из самых популярных жидкостей, благодаря своей дешевизне (стоил семнадцать рублей). «Троя» отдавала какими-то не то огурцами, не то травой.

Вместо закусона мы просто закуривали или занюхивали волосами ближнего.

Надо сказать, в компании я немного терялась: они были для меня какими-то небожителями, я так давно любовалась ими издали, робея подойти.

Вскоре алкоголь совсем затмил разум, и я полезла целоваться к Вадику. Он, нетрезвый, был не против. Как-то незаметно мы перешли к легкому петтингу — совершенно новому для меня удовольствию, не стесняясь сидевших в той же комнате товарищей. Никто особо не обращал на это внимания.

И тут громкий стук в дверь прервал наше веселье. Хозяин квартиры пошел открывать, и вскоре в «хату» ворвались нежданные взрослые, заставшие меня за любовными утехами с Вадиком. Это были мои родители.

Позже я ни раз удивлялась детективным способностям мамы. Стоило ей иметь хотя бы одну зацепку, отправную точку, хоть один номер телефона кого-то из моих знакомых — и она при желании могла найти меня практически на любой вписке, любом сейшене, и даже в других городах, выстраивая сложную цепочку, ведущую ко мне. А ее искреннее отчаяние, похоже, не могло оставить равнодушным даже самые черствые сердца, и после долгих уговоров и слез даже полные отморозки помогали ей выйти на мой след. Вот и тогда она отправилась к дворцу культуры, где недавно проходил концерт. Видимо, найдя каких-то ниферов, что до сих пор околачивались неподалеку, она и сумела расспросить о вписке.

А в тот момент я сгорала от стыда. Вдруг меня все примут за маменькину дочурку, и они не захотят иметь со мной дело? Я ненавидела родителей за это унижение от всей своей подростковой души.

Тем временем папа грубо схватил меня за шиворот, и, несмотря на активное сопротивление, поволок на улицу, подгоняя пинками и подзатыльниками, а в квартире повисла гнетущая тишина, в которой послышался чей-то короткий смешок, что было еще унизительней.

— На поляну приходи, — украдкой шепнул мне кто-то. Поляной они называли свой излюбленный живописный скверик, служивший местом встреч.

Дома меня ждала серьезная взбучка. Папа, чье негодование ранее сдерживалось либеральной мамой, наконец взорвался. Я видела его разъяренные глаза, налитые кровью, и не на шутку перепугалась — даже протрезвела.

— Ах ты, дрянь, мать бы пожалела! Надо было сразу тебе пиздюлей дать, как только Ольге Ивановне нагрубила, сколько можно твои выходки терпеть! — с этими словами папа, уже тащивший меня за волосы, швырнул мое легкое тельце в ванную, придав ускорение грубым пинком в спину, отчего я больно ударилась головой об стену.

— Папочка, ну не надо, ну пожалуйста, — причитала я, боясь физического насилия больше всего на свете.

Продолжая наносить тяжелые удары, папа включил ледяную воду, запихнув меня под обжигающе-холодную струю.

— Быстро смывай свою раскраску, и чтоб с такими волосами я тебя больше не видел! — тем временем мама тщетно пыталась оттащить его от меня, всхлипывая и причитая.

Еще попинав меня немного, папа наконец слегка остыл. Так и бросил, рыдающую в ванной, а мама все продолжала причитать.

А ночью я услышала то, что не забуду никогда. Родители перешептывались в соседней комнате, но стены хрущевки служили плохим звукоизолятором, и мне удавалось разобрать слова.

— Знаешь, я ведь ее ненавижу, — печально сказал папа, — я такую дочь совсем не хотел. Лучше б ее не было.

Мама пыталась его как-то успокоить, а мне стало по-настоящему не по себе. Папка, как же так? Мы ж были в детстве лучшими друзьями! Ты мне приносил «заюшкины подарочки», а я верила, что этот зайка и вправду есть, и мечтала с ним познакомиться. И мы строили с тобой пещеры в сугробах, и ездили в лес по ягоды, и ты читал мне охотничьи рассказы перед сном. А теперь… Неужто ты меня и вправду ненавидишь?

Это унижение и обиду я уже не могла простить. Мне хотелось то покончить с собой от беспомощности, то желала смерти родителям. Но что еще я твердо для себя решила — это оправдать звание «панкушки», за которую меня на тусовке все приняли, и идти до конца, чего бы это не стоило. И, конечно, победить ненавистных родителей.

14

Останавливаться после побоев я и не думала, продолжая как ни в чем не бывало носить свою умопомрачительную прическу и по-прежнему прогуливая школу. Мама как всегда сумела смягчить папины вспышки гнева (вообще-то, он очень добрый человек, только иногда вспыльчивый до такой степени, что теряет над собой контроль). Я победоносно глядела на него, а он лишь гневно зыркал в мою сторону, сдерживая негодование.

Мне даже удалось вытребовать право без уговоров ходить на вписки и сейшены, наевшись тараканьей отравы после очередного запрета и выволочки.

Я искренне полагала, что это убьет меня, и родители будут горько плакать, но меня лишь основательно прополоскало.

— Я не ваша собственность! — гневно кричала я растерявшейся маме, искренне ненавидя обоих родителей от всей своей подростковой души.

После того случая родители вроде сдались. Было лишь условие, чтобы я говорила свой адрес пребывания. Мама, которая уже научилась идти на диалог (видя его единственным приемлемым способом воздействия, т. к. взбучки делали только хуже), сумела убедить, что это для моей же безопасности: если что случится, чтоб знали, где меня искать. Тогда я согласилась с доводами разума.

Уже стала почти своей на тусовке, перезнакомилась с основным составом и изредка участвовала в ролевых играх.

За Вадиком, будучи влюбленной по уши, я откровенно бегала. Часто заходила к нему в гости вместо школы, по пьяни приставала с поцелуями (трезвой у меня не хватило бы на это смелости). А он, будучи слишком добрым парнем, не посылал меня открыто, стараясь просто мягко отмазаться. Это было мучительно, мои неумелые попытки завоевать его сердце были настоящим актом мазохизма. Но я не могла ничего с собой поделать: слишком сильно влекло к нему.

Тем временем основной моей задачей было стать «настоящим панком», какое-то самоопределение, принадлежность к особой культуре виделась мне жизненной необходимостью (неужто недостаточно быть просто человеком? Тогда было недостаточно). Кто такие панки, я не до конца понимала. Знала лишь общие (наверняка выдуманные кем-то) характеристики: нужно было слушать определенную музыку (Sex Pistols, Exploited, Гражданскую Оборону, на крайний случай Короля и Шута, также в почете был Сектор Газа). Считалось, что панк обязан быть анархистом, что это такое — я смутно представляла, вроде как отказ от всех правил и норм поведения, отрицание любой власти (например, родительской). Еще был стереотип, что панк не должен мыться и вообще обязан склоняться к девиантному поведению. И, конечно, определенный дресс-код отличал панков от простых смертных.

Все эти догмы я принимала за чистую монету, и, считая образцом поведения, старалась соответствовать, как всегда действуя от души: честно ходила грязной, избегая душа, пила не просыхая, гадила в подъездах, не брезговала бычками, найденными на улице, когда сигарет не было. Я искренне верила, что так и надо себя вести, часто перешагивая через брезгливость. Неудивительно, что у Вадика я вызывала отвращение, хотя тогда не понимала этого. Мне казалось, что такая «безбашенность» наоборот должна нравится на тусовке всем без исключения. Ну не идиотка ли?

Тем временем Оля с Викой от меня потихоньку отдалялись: даже для них мое поведение начинало казаться странным. Вика продолжала тусоваться с фанатами Мумий Тролля и Земфиры, а Оля нашла новую подружку в школе — быдловатую и самоуверенную мажорку Юлю, а я ревновала и в душе обижалась: «Оля, ну как ты могла променять меня, непонятую и глубокую, на это хабалку?»

— Прикинь, мне химичка такая говорит, — гордо рассказывала эта кошмарная Юля в школьной курилке, — типа двойку тебе за контрольную. А я ей, типа вы не боитесь домой-то ходить, мало ли что с вами может случиться, — перед всем классом намекала она на расправу над учительницей. Мне же от ее слов было как-то противно, даже для меня подобные угрозы учителю были немыслимы. Оля же уверяла, что у Юли очень добрая и ранимая душа, во что верилось с трудом.

В школе тогда появилось новое веяние среди «элиты»: героин — это считалось невероятно круто. Героин был прерогативой «гоповского» мира, среди ниферов же он не сыскал популярности (видимо, из-за относительной дороговизны), у нас властвовал «демон-алкоголь». А моя недавняя защитница Катя, являясь самой авторитетной фигурой школы, просто не могла остаться в стороне от новой моды. Но пока она ширялась лишь от случая к случаю.

Одновременно мы начали немного сближаться с Василисой, несмотря на огромную разницу в возрасте: оказалось, что она живет неподалеку, мы часто возвращались с игр вместе, а иногда она просила выгулять своего бурят-монгольского волкодава Бьёрна. Я с детства до смерти боялась собак (лет в пять покусала овчарка), но с Бьёрном, к моему удивлению, мы сдружились. А он даже Василисину маму к себе не подпускал, но ко мне отнесся покровительственно, считая несмышленым ребенком. Эта была единственная собака-друг в моей жизни.

— Вот знаешь, за что я тебя люблю, — призналась как-то Василиса. Я была сильно удивлена подобным заявлением, — ты на меня в детстве похожа.

Как же похожа? Василиса могла заткнуть за пояс любого — не то, что я. Хоть в тусовке она уже и считалась «старухой», и практически не появлялась нигде, кроме игр, о ней до сих пор ходила молва: она слыла задирой и агрессором, некоторые помнили ее жестокие расправы над несогласными, за что «молодняк» ее побаивался и ненавидел. Честно говоря, я тоже ее побаивалась, но больше уважала. Она была для меня непререкаемым авторитетом. Восхищали ее живой ум и умение зрить в корень, понимать суть вещей, ироничность и остроумие. Общаясь с ней, я казалась себе непроходимой тупицей и неудачницей, не умевшей завоевать уважение окружающих.

— Эх, да какие вы панки, — насмешливо говорила она, поедая соленую мойву, на которую я брезгливо морщилась, — че ты ее так берешь двумя пальцами? А что это у тебя за нарочно порванные джинсы? Сильно старалась, небось? Вот мы-то джинсы до дыр занашивали, а не рвали специально, — в ее голосе послышались ностальгические нотки. А я дико засмущалась, что опытная Василиса усомнилась в моей истинной принадлежности к панк-культуре.

А однажды я заметила ее на входе во дворец культуры, где проходил очередной сейшен. Видимо, моя мама (которая часто созванивалась со взрослой Василисой с просьбой образумить меня), попросила «проконтролировать» непутевую дочурку. Я случайно увидела ее у дверей, когда она говорила кому-то из «стариков» приглядеть за мной, представив родной сестрой (она вообще всем говорила, что я ее сестра). Эта забота тогда меня сильно растрогала.

На «поляне» у меня появилась новая подружка «Мотильда». Эта девочка была старше на пару лет, росла с бабушкой, то есть абсолютно бесхозной, и, разумеется, стала полной оторвой. Так как меня безудержно тянуло на дно, то из всех ниферов (а среди них было немало и довольно приличных людей, домашних) я, разумеется, выбрала самую скатившуюся приятельницу.

— Пошли аскать, — позвала как-то Мотильда.

— А что это такое? — не поняла я.

— Ну ты совсем отсталая, что ли, — усмехнулась та, — ща научу, как денег заработать.

«Аскание» сводилось к выпрашиванию денег у прохожих. Мы подходили к незнакомцам с печальными глазами и просьбой «добавить мелочи на проезд». Таким образом удавалось заработать рублей по пятьсот за несколько часов, вызывая жалость — бешенные деньги по тем временам.

Однажды какой-то нетрезвый десантник, когда я клянчила у него мелочь, схватил меня за шиворот:

— Хули ты тельняшку-то надела, тварь малолетняя! Вот я служил, а ты че, совсем охуела, — тогда я разгуливала в подаренной каким-то панком дырявой тельняшке, край которой виднелся из-под пуховика, — а ну снимай быстро, не позорь!

Еле сумела вырваться! Мы с Мотильдой удирали, словно за нами гнался Сатана. «Заработанные» деньги неизменно спускались на алкоголь да батон с паштетом в качестве закусона.

Алкоголь вообще стал неотъемлемой частью моей жизни. Мне казалось, что он придает уверенности, делает меня остроумной и веселой. Без него я чувствовала себя не в своей тарелке, боясь подойти к обожаемому Вадику и вообще завязать хоть с кем-то разговор.

Однажды мои родители с братом уехали на пару дней к родственникам в другой город — там были похороны. Мне удалось увильнуть от поездки, сославшись на «важную контрольную». И Мотильда, разумеется, пошла кантоваться у меня с каким-то своим очередным другом, который был для нее чем-то вроде ручной собачки.

— Ты че с такой прической ходишь, еще и на лак ставишь, — назидательно говорила она, — настоящие-то панки на блевотину ставят. Давай тебе ирокез забреем, хоть на человека будешь похожа.

Я, конечно, была готова на что угодно, лишь бы быть «настоящим панком». Мотильда водила папиным бритвенным станком по моим вискам, выбривая корявенький ирокез.

Надо сказать, по части блевотины Мотильда была непревзойденным ассом: она страдала ботулизмом, и, сожрав целую сковороду жареной картошки, приготовленной мне мамой, сразу же все выблевала в унитаз. Эта субстанция и послужила фиксатором, когда мы ставили ирокез. Мне было мерзко. Но куда деваться? Я же «настоящий панк».

На тусовке про Мотильду ходили ужасные слухи: что у нее уже десять абортов, что однажды она жестоко расправилась над одной хипушкой, изнасиловав ту горячей плойкой. Поэтому с ней никто особо не сближался, держась на почтенном расстоянии. Мне же она казалась совсем не злой девочкой, а просто заблудшей душой. Как раз то, что нужно — мне же хотелось окунуться в самую грязь, быть хуже всех в противовес моему недавнему послушному прошлому.

Так и проходили мои относительно спокойные будни, пока я не познакомилась с одной по-настоящему мерзкой девочкой. Эльза ее звали.

15

Эльза была действительно безобразной, соответствуя песне Крематория. Одутловатое лицо, бесцветные волосешки до плеч, некрасивые очки для зрения. И вся какая-то бесформенная, неуклюжая что ли. Зато она была старше на пару лет, что немного вызывало уважение.

Ярким прикидом, да и дикими выходками она не отличалась — лишь пара нашивок, мужские ботинки и бэг говорили о ее принадлежности к числу неформалов. Но настоящее уродство таилось в ее мелкой, трусливой душонке, о чем я, конечно же, не догадывалась.

Нет, ничего плохого она мне не сделала, смелости бы не хватило с кем-то конфликтовать. Эльза банально была малодушным человеком. Не знаю, как мы сдружились. Просто она, никому не нужная и не интересная, как-то сама прицепилась ко мне — бесхозному отщепенцу, который даже на, казалось бы, самой безбашенной тусовке, где можно все, вызывал у многих брезгливость, поражая своими выходками. Я же честно старалась соответствовать званию «настоящего панка». Лишь единицы уважительно относились ко мне, несмотря на всю ту грязь, по достоинству оценив «широту» моих поступков. Я же об этом даже не догадывалась, а наоборот — наивно полагала, что чем омерзительнее — тем лучше, и неустанно эпатировала публику, стараясь привлечь внимание. Подростки доверчивы и все принимают за чистую монету.

Мотильда тем временем куда-то пропала. Как выяснилось позже, ботулизм ее уже совсем доконал, и бабушке удалось уложить ее в больницу.

Теперь мы с Эльзой время от времени таскались по впискам и подъездам, бухали и слонялись без дела.

Однажды Эльза позвала отведать домашнюю брагу, приготовленную ее родителями. Мы еще с несколькими ребятами забурились в подъезд многоэтажки, где и приступили к дегустации чудесного напитка.

Вскоре меня совсем накрыло, и я начала слизывать снег с перилл балконного подъезда. Язык мой, разумеется, прилип. Помню, как отрывала его от холодного железа и потом долго плевалась кровью, загадив всю площадку. Этой же кровью я выводила знак анархии на стенах. Эльза находила это очень смешным, и ее смех подбадривал — мне опять удалось произвести впечатление, привлечь к себе внимание.

Вскоре ребята разбрелись, и мы с Эльзой тоже двинулись на улицу. Было уже совсем темно, и транспорт не ходил, а я уже витала где-то в других измерениях, будучи абсолютно невменяемой.

И что бы вы думали? Эта сучка Эльза (а она была еще более-менее трезвой из-за своей крупной комплекции, меня же, маленькую и худенькую, совсем размотало) просто бросила меня в таком беспомощном состоянии на безлюдной холодной улице.

— Мне домой надо, родители наругают, я сегодня не отпрашивалась, — отмазалась она и быстро исчезла. Даже оторва Мотильда, да что там говорить — даже школьные гопы меня не бросали вот так! А эта… Еще «подруга» называется.

Я бы так и замерзла в сугробе или захлебнулась бы рвотой, но спас случай.

Ко мне подошел какой-то бомж, приподнял за руки и куда-то потащил, приговаривая:

— Ты че так палишься, щас же менты заберут, они тут часто шерстят. — Я не сопротивлялась, видя в нем настоящего спасителя от «злых мусоров».

Не знаю, куда бы затащил меня этот бродяга и на что он рассчитывал. К счастью, этого мне так и не довелось узнать. На мою удачу (но тогда я думала, что это проклятье и жуткое невезение) неподалеку проезжал мусорской УАЗик. Когда он остановился рядом с нами, бомж спешно скрылся в темноте дворов, а меня погрузили в машину, взяв под белы рученьки.

В отделении милиции меня закрыли в заблеванный обезьянник с парой-тройкой еще каких-то беспризорников, будто настоящую преступницу, чем я сильно гордилась.

— Тебя за что? — спросил один из них.

— Да не за что вообще! Менты — козлы! — орала я во весь голос, нарываясь на неприятности.

Потом помню, как дежурный водил меня по каким-то кабинетам, показывая своим коллегам, словно музейный экспонат.

— Смотри, какой причесон, — и они весело гоготали.

А потом приехали родители.

Они долго разговаривали с дежурным, умоляя не отмечать нигде мое задержание. Тот, глядя на их отчаяние, согласился. В принципе-то, ничего криминального я не сделала.

— Ну что нам с ней делать, совсем от рук отбилась, — плакала мама.

— Ремнем ее драть надо, как сидорову козу, — наставлял дежурный.

— Да пробовали уже, не помогает, — разводил руками папа.

— Плохо били, значит, в следующий раз мы вот не успеем вовремя, и ее кто-нибудь утащит похлеще того бомжа, — не унимался милиционер.

Родители покорно кивали, испытывая огромную благодарность к стражам порядка.

Дома меня не стали сильно ругать, дали спокойно проспаться. Зато на следующий день ждал серьезный разговор.

— Доченька, что же ты делаешь, — начала заплаканная мама. Я ее, конечно, ненавидела от всей души, но от ее слез стало как-то не по себе, — учебу забросила, а скоро же экзамены, и в художке тоже выпускной, ты что на итоговом просмотре показывать будешь, тебе же аттестат не выдадут!

На все эти аттестаты мне было глубоко плевать. Но, чтобы утешить маму, я пообещала все сдать.

— Да че ты панику наводишь, все я сдам, — уверяла я, даже не сомневаясь в своих способностях.

— Мы с папой вот что решили, — неуверенно продолжала мама. — Гулять ты теперь не будешь. Я тебя буду отводить в школу и домой, а папа после работы — в художку.

Такая унизительная перспектива меня просто взбесила. Я билась в истериках, от души проклинала родителей, но спорить было бесполезно. Как я не старалась переубедить маму, прибегая и к угрозам, и к мольбам — она была непреклонна.

Папа соорудил мощную щеколду на дверь со внутренней стороны — специально выточил ее на своем заводе, которая фиксировалась навесным замком. Конечно, ключ мне не выдали, превратив собственный дом в тюрьму.

Меня заставили помыться и зачесать ирокез, чтобы бритые виски не так бросались в глаза.

Уже на следующий день я обреченно брела в школу, сопровождаемая бдительной мамой. Мой внешний вид без всех этих железок, ирокеза и черной подводки для глаз казался мне просто омерзительным. А это унижение — ходить за ручку с родителями? Мама ждала меня в холле все уроки. Если с ней я еще предпринимала какие-то попытки вырваться (которые сразу пресекались, она мертвой хваткой цеплялась за меня, готовая биться насмерть. Ну не драться же с ней? Даже для меня было немыслимо поднять руку на маму), то с папой это было вообще бесполезно. Он сильнее все-таки.

Помню, как одним холодным вечером он вел меня в художку, путь пролегал через высокий мост над городской рекой. Я было хотела сигануть вниз, но он вовремя спохватился и успел одернуть. С тех пор он водил меня, держа за шиворот.

— Тамара Львовна, ну почему у меня родаки такие звери? — плакала я в классе художки, сидя на полу, прислонившись к стене, — ну почему они ничего не понимают? Ведь нельзя же так с человеком, я ведь не их собственность!

Мудрая преподавательница лишь гладила меня по голове — она никогда никого не осуждала.

— Ты потерпи немного, все наладится. Всегда все бывает только хорошо, все в этой жизни происходит только к лучшему, ты поверь, — утешала она.

Так я сидела в своем заточении, лишь изредка навещаемая Василисой, которая неизменно пыталась подбодрить меня и успокоить родителей.

Это унижение было невыносимо. И вот в один из дней я все же решилась на дерзкий побег — первый настоящий побег из дома.

16

Накануне побега мне приснился неприятный сон — давно забытая сцена из раннего детства.

Мне семь лет, мама встречает меня из школы.

— Ну что, ты сегодня пятерки получила? Тебя учительница похвалила? — с горящими глазами, полными нетерпеливого ожидания, спросила она.

— Нет, сегодня оценок не ставили, — виновато ответила я, глядя на свои сандалики.

— Ну хоть похвалили? — я отрицательно покачала головой.

Мама разочарованно отвернулась, и я молча побрела за ней домой, отчаянно жалея, что не смогла ее порадовать. Она вообще хвалила меня только за пятерки, в остальное же время была довольно холодна или же наказывала магнитофонным шнуром за какие-нибудь детские капризы. Она вообще довольно сдержанная в эмоциях женщина, неласковая. Ну не то, что грубая (наоборот, обычно разговаривает со всеми доброжелательно и даже кажется приятной женщиной), просто никогда лишний раз не обнимет, не приласкает (и папа, как я позже поняла, сильно страдал от недостатка любви и внимания, которого стало еще меньше с появлением детей, отчего и бывали у него редкие вспышки гнева). И я была готова таскать ей эти пятерки ведрами, лишь бы она меня любила.

Потом другая сцена. У нас гости, какой-то праздник. Мама гордо показывает за столом мои грамоты и рисунки, хвастаясь успехами дочери, искренне считая достижения своими собственными. А я почему-то сгораю от стыда под одобрительными взглядами взрослых, чувствуя себя музейным экспонатом.

— Вот, Антоша, смотри какая девочка хорошая, и маму слушается, и учится хорошо, — назидательно говорит тетя Наташа своему хулигану-сыну.

Мама в этот момент просто расцветает от гордости, а Антоша гневно смотрит на меня.

Я проснулась с неприятным ощущением, как будто меня обманули в чем-то. Тут же поплыла череда других воспоминаний.

Я в третьем классе, новая школа, ребята не спешат со мной дружить. И ненавистный танцевальный, где на меня вечно орут из-за скромных успехов. Мама привела меня зареванную домой и сразу стала жаловаться папе:

— Что она сегодня устроила! Такую истерику закатила, не хотела в танцевальный идти! Опозорила меня перед всеми родителями, ты бы видел, как она брыкалась и вопила!

— Ну разве можно так себя вести, маму изводить, — осуждающе говорит мне папа, — придется наказывать, — и он разочарованно вздохнул.

— Папочка, ну не надо, я больше не буду! — умоляю я.

А папиной тяжелой руки я боялась еще больше, чем маминого шнура. После нескольких шлепков ремнем по попе (даже не знаю, что хуже — физическая боль или бессильное унижение) меня, зареванную, отправляют в свою комнату, откуда я краем уха слышу их разговор.

— Слушай, ну может не надо ее во все эти кружки пихать? Может, пусть живет себе спокойно, как все дети? — засомневался папа.

— Как не надо? Чтоб она потом наркоманкой выросла или продавщицей работала? — возмущается мама, — потом еще спасибо скажет, для ее же пользы все. Меня вот если б родители развивали в свое время, я бы совсем другим человеком была сейчас, а они мной вообще не занимались, — мама, будучи когда-то способной девочкой, но не сумевшая реализовать свой потенциал, тоже таила обиду на своих родителей, которым было совсем не до воспитания. И папа, как всегда, не стал спорить с мудрой мамой, которая всегда умела настоять на своем.

От всех этих воспоминаний я возненавидела родителей еще больше, жалея маленькую девочку, которой была когда-то. «Я лучше сдохну в подворотне, чем позволю вам и дальше над собой издеваться», — думала я.

По дороге в школу мама пыталась завести со мной разговор, я же молча ее бойкотировала. План побега был прост, теперь осталось уговорить бывшую подругу Олю, чтобы помогла мне.

— Оля, ну пожалуйста, ну сделай, что я прошу, — умоляла я на перемене пай-девочку, отличницу и гордость школы, которая никак не хотела поддаваться уговорам.

— Да меня же мама убьет! — негодовала она, а мама у нее была действительно строгой и жестокой, еще хуже моей, — да и вообще, ты же только хуже сделаешь, и куда ты вообще пойдешь, что с тобой будет?

— Слушай, Оль, я все равно сбегу. Или так — или на тот свет, — угрожала я своим самоубийством.

После долгих уговоров она наконец сдалась, и мы пошли в туалет меняться одеждой. Оля, которую мама всегда хорошо и стильно одевала в секонде, брезгливо натягивала мои джинсы и кофту, одежка явно была ей маловата. Еще удалось уломать троечника-одноклассника (соседа по парте, с которым у нас сложились приятельские отношения) одолжить мне бейсболку. Также Оля вручила мне свой цветастый пуховичок, взяв его из раздевалки.

В этом прикиде (просто ужасном, по моим представлениям), оставив школьные принадлежности в классе, в сопровождении нескольких хулиганов, направляющихся покурить на улицу, мне и удалось проскользнуть мимо бдительной мамы, которая несла караул в холле. Как билось мое сердце, как я боялась, что план провалится! Но план сработал.

Оказавшись на улице, я побежала со всех ног, пока коленки не стали подкашиваться. Куда идти, я пока не придумала, и решила отправиться к своей собутыльнице Эльзе.

— Ну можно я до библиотеки доеду, ну пожалуйста! — уговаривала я неповоротливую пожилую кондукторшу.

Та проворчала что-то, но выгонять из троллейбуса не стала.

Эльза оказалась дома, она прогуливала техникум.

— О, какие люди! Давно тебя не видно, че на тусовку не ходишь? И че это за прикид у тебя? — удивилась она моему нежданному визиту.

— Да предки дома заперли, а я сбежала, можно у тебя перекантоваться? — спросила я, все еще дрожа от волнения после своего дерзкого побега.

— Но только пока мама не придет, она ругаться будет, — ответила Эльза.

Мы тупо сидели у нее дома, поедая бутерброды с колбасой, она рассказывала новые сплетни. Соваться на тусовку было рискованно — там меня сразу вычислят родители, а они уже наверняка скоро начнут поиски, обнаружив пропажу. Да и вообще лучше, чтобы поменьше людей знало, где я нахожусь.

За полчаса до возвращения мамы Эльза выставила меня за порог. Так я и осталась у нее в подъезде этажом выше, не зная, куда идти. Там же и заночевала.

Ступеньки были холодными и жесткими, и я тщетно старалась найти удобное положение, свернувшись клубочком. Удалось даже задремать — это был короткий тревожный сон, я вздрагивала от каждого шороха. А вдруг наркоманы придут? А если меня кто-нибудь выгонит отсюда, куда я пойду? Пару раз в подъезд украдкой выглядывала Эльза — передавала мне бутерброды. Как я ей завидовала в тот момент! Лежит в своей уютной постельке, а у меня тут зуб на зуб не попадает от холода.

Утром люди пошли на работу. Я боялась открыть глаза, притворяясь спящей, чтобы не вступать с ними в разговоры. Какая-то благородная дама брезгливо перешагивала через меня, презрительно бросив при этом привычное «наркоманы проклятые», после чего я отправилась мерзнуть во двор, карауля Эльзу.

На следующий день меня приютил еще какой-то малознакомый неформал — Эльза договорилась. Я сидела у него в комнате, боясь лишний раз высунуться, а его мама принесла тарелку жареной картошки и стакан молока. Я жадно набросилась на еду.

Но оставаться у него еще на день не было возможности — он и так с трудом уговорил родителей на ночевку.

Тогда я вспомнила номер подзабытой подруги Вики. К счастью, она оказалась дома, прогуливая школу, и сразу взяла трубку. Я обрисовала ей ситуацию.

— Ты это, щас встретимся с тобой, посмотрим, что можно сделать, — обнадежила она.

Полдня она прозванивала своих многочисленных друзей — фанатов Мумий Тролля и Земфиры. Наконец, нашелся подходящий вариант.

— Там одна девчонка, Бэла, ну она взрослая уже, одна живет, сама из другого города, а здесь снимает, — объясняла мне Вика, сумевшая найти нужного человека, позвонив ей прямо на работу, — только она с работы вечером придет, а мне дома надо быть, мамке обещала. Так что я тебе адрес дам, а там уж сама езжай, — и Вика дала мне немного мелочи на проезд. К тому моменту деньги я уже не аскала: Мотильда была в больнице, и никто, кроме нее, на такое не хотел идти. А одной как-то не очень, поэтому карманы мои были совершенно пусты.

Мы еще немного побродили с Викой, а когда расстались, я поехала по указанному адресу — ждать Бэлу в ее подъезде. Это была прогнившая сталинка на самой окраине города, трущобы всех трущоб.

Ждать Бэлу пришлось часа три, потом я увидела ее, открывающую нужную мне дверь на третьем этаже. Это была невысокая девушка лет двадцати, в некрасивой меховой шапке «кирпичиком», какие носили только недалекие взрослые. В покоцанной сероватой шубке и джинсах с вытянутыми коленками.

— Привет, ты Бэла? Я от Вики, — поздоровалась я.

— А, привет, заходи.

Мы зашли в убогую полуторку с пожелтевшими обоями и потрескавшимся потолком, было довольно грязно. Бэла работала продавщицей в каком-то маленьком магазинчике и едва сводила концы с концами. Но девушкой была очень спокойной и даже приятной, компании домой не водила, жила скромно.

На следующий же день я слегла с температурой, временами доходившей до тридцати девяти. Бэла отпаивала меня горячим чаем с молоком и содой, а Вика с Сёмой (который успел стать ей хорошим другом) принесли мне бутылку водки, украденную у Викиного отчима — лечиться. Еще они изредка подкидывали кой-какие продукты, сворованные дома.

— Никто больше не знает, где я? — уточнила я.

— Не, только мы с Сёмкой, — заверила Вика, — а родаки твои уже всех прозванивают и к нам приходили, но мы тебя не сдали.

Так и проходили мои будни: свою крепость я не покидала, изредка навещаемая Викой и Сёмой, а вечерние разговоры на кухне со взрослой Бэлой были главным развлечением. В один из дней, немного оклемавшись, я решила сделать приятное гостеприимной Бэле. Чисто прибрала всю квартиру, перемыла посуду, отдраила засранную плиту, унитаз и ванну содой — все сияло и сверкало. Я с нетерпением ждала возвращения Бэлы, чтобы посмотреть на ее приятное удивление.

Когда в дверь наконец постучали, я опрометью кинулась открывать, даже не посмотрев в глазок. И сразу пожалела о такой глупости. Я онемела от неожиданности: на пороге стояла пара взрослых огромных мужиков быдловатого вида, в черных гоповских дубленках с китайского базара, у одного была драповая восьмиклинка, у другого — черная пидорка. Они, даже не поздоровавшись, сразу уверенно шагнули в квартиру.

17

Кто эти люди? Первое, что пришло мне в голову — у Бэлы какие-то проблемы, возможно на работе крупно накосячила, и хозяева того магазинчика решили с ней разобраться, а я теперь попаду под раздачу. А может, это бандиты- соседи (а в том прогнившем доме жили только сомнительные личности)?

Пока я стояла, разинув рот, ребята уверенно прошли в квартиру и сразу начали по ней шерстить, заглядывая во все углы, я лишь наблюдала, остолбенев от страха. Казалось, они вообще не замечают меня, хозяйничают, как у себя дома. Обнаружив бутылку водки, они усмехнулись и со словами «опа, а это у нас что» вылили содержимое в унитаз. Водку было жалко, но больше страшно. Наконец дар речи ко мне вернулся.

— А вы кто? — неуверенно спросила я, набравшись смелости.

— А ты почему открываешь, не спросив? — усмехнулся один из них, продолжая осмотр квартиры, — а вдруг бандиты?

— Милиция, лейтенант Климов, — резко сказал второй, предъявляя корочки.

Видимо, этот спектакль со зловещим молчаливым обыском был призван напугать меня, что им прекрасно удалось. Ну и найти что-нибудь запретное, возможно, наркотики. Но ничего криминальнее водки в квартире не было.

— Ну что, красавица, собирайся, поехали, — и они уселись на потрепанный диванчик подождать, пока я оденусь.

Мы побрели на троллейбусную остановку (видимо, служебного транспорта им не выдали), а я все еще не отошла от испуга. Как хорошо, что это оказались не бандиты (хотя внешне очень похожи).

Сами-то они ездили по удостоверениям, бесплатно. Но чтобы оплатить мой проезд, у ребят денег не нашлось. Они пошарили по карманам и лишь нагребли совсем немного мелочи. Поэтому было принято решение заковать меня в наручники, будто они на серьезном задании и перевозят преступницу — а преступников, разумеется, можно перевозить бесплатно.

Так мы и ехали. Вокруг нас быстро образовалось пустое пространство — даже в переполненном троллейбусе никто не хотел стоять рядом с нами, уставшие пассажиры (в основном это были заводчане, возвращающиеся с работы) лишь опасливо поглядывали в нашу сторону, перешептывались. Ну и троица: два бугая и маленькая девочка в наручниках. Меня же переполняла гордость, я чувствовала себя настоящим правонарушителем с трагичной (и, разумеется, романтичной) судьбой и дерзко смотрела на унылых пассажиров-заводчан.

В своем небольшом, бедно обставленном кабинете, в районном отделении милиции, ребята долго со мной разговаривали. Наверное, больше часа.

— Да ты хоть знаешь, сколько мы таких девочек каждый день находим? — внушал мне устрашающим тоном лейтенант Климов.

У меня даже язык не повернется рассказать все те истории, которые они мне в мельчайших подробностях поведали: про растерзанных детей, найденных в канавах, про незавидную судьбу беспризорников и все в таком духе.

Признаться, их рассказы произвели на меня неизгладимое впечатление — умеют они все-таки на людей воздействовать, особенно на таких неискушенных в этих делах, как я.

— Ты хоть знаешь, что твои родители пережили? Мать всю неделю ревела, — укоризненно говорил милиционер, — вот жила бы с пьянчужками какими-нибудь, издевались бы над тобой. У тебя же родители хорошие, а ты с ними так поступаешь.

— Они вообще-то тоже виноваты, — оправдывалась я, — ну разве можно с человеком так обращаться, я же живой человек, а не вещь. Я не их собственность, зачем они меня столько лет этим танцевальным мучили и пятерками своими? — в глубине души я уже понимала, насколько нелепо звучат мои оправдания на фоне всех тех ужасных историй про неблагополучных детей.

Часа через полтора в кабинет зашли мои родители, а я уже стояла с поникшей головой и виноватыми глазами.

Мама кинулась меня обнимать, отец как-то растерянно и виновато смотрел то на меня, то на милиционеров.

— Нашли, слава Богу! Ребята, как вас отблагодарить? — обратилась мама с заплаканными глазами к сыщикам.

— Да что вы, какие благодарности. Хорошо, что нашлась, — ответил растроганный лейтенант, — девочка-то хорошая, умная (это он специально меня похвалил, чтоб мне захотелось оправдать доверие). Ну занесло ее немного. Не теряйте больше.

Мама не унималась, желая непременно отблагодарить спасителей. В итоге те сдались:

— Ну ладно, можете нам блок Явы Золотой купить, а то у нас сигарет вечно не хватает, — смущенно сказал Климов.

Мы с родителями пошли в магазин вместе, и мама купила им сразу три блока и банку кофе в подарок, достав из кошелька последние деньги (до папиной зарплаты было еще несколько дней, и финансы к тому времени всегда заканчивались).

Тогда ко мне впервые начало приходить раскаяние. Я представила маму, лихорадочно мечущуюся по школьным коридорам, когда она не дождалась меня после окончания уроков. Представила растерянность папы, который не знал, что предпринять. И вообще все их переживания и страхи, подогреваемые воображением, которые они испытали за эту неделю. Мое раскаяние становилось тем больше, чем лучше они со мной обращались. Не было никакого наказания, они стали ласковы и приветливы, как никогда. Даже вспыльчивый папа не стал ругаться, лишь грустно смотрел.

— Мам, а как меня все-таки нашли? — этот вопрос не давал мне покоя.

— Ну начали всех твоих знакомых опрашивать: в школе, в компании никто ничего не знал. Потом мы вспомнили про Вику, раньше вы ведь неразлучны были. Милиционеры-то сразу поняли, что она врет, надавили немного. Вика и рассказала все, — ответила мама, — а Сёма вообще до последнего молчал, не сдал тебя.

Как же так? Скромный, нерешительный Сёма, над которым я часто посмеивалась, оказался настоящим кремнем, и менты не смогли его расколоть?

Позже я созванивалась с Викой.

— Ты уж извини, — оправдывалась она, — они сказали, что у моего отчима проблемы будут (а отчим у нее был полковником милиции). — Конечно, наивная Вика им поверила. Подростков так легко провести.

Больше родители ничего мне не запрещали, только просили отзваниваться, если я ухожу с ночевками, дабы не волноваться. Чтобы хоть как-то их отблагодарить за это, я решила подтянуть учебу (в свободное от тусовок время), но от ирокеза (ставила я его уже редко, да и то на хозяйственное мыло, но виски подбривала регулярно) и дерзкого прикида не отказалась. Родители признали мое право делать со своей внешностью все, что вздумается.

Я даже стала навещать школу, сдавать «хвосты» — всякие рефераты и контрольные. Чтобы подготовиться к итоговому просмотру в художке, рисовала картины по пропущенным темам, иногда по несколько за день. Для экзамена по скульптуре слепила Георгия Победоносца, поражающего копьем змея. Работа нам сильно понравилась, даже отдавать было жалко. Мама написала за меня реферат по истории искусств (я уже не успевала этим заняться) и потом мы вместе штудировали всех этих художников с их великими произведениями, я же на тот момент не смогла бы отличить Моне от Мане.

В итоге аттестат за девятый класс украшали одни лишь пятерки, в художке только по истории искусств была четверка, остальные предметы — тоже на отлично.

Мама сияла от радости, она наконец успокоилась. Я принесла ей вожделенные пятерки.

На носу был последний звонок и выпускной, но я к нему не относилась всерьез, ведь из школы-то не уходила, еще два года впереди. А вот в художке выпускной был самый настоящий, окончательный и бесповоротный.

Мама сшила мне длинное черное платье с разрезом, купила туфли на невысоком каблуке. Если причесать ирокез, получалось что-то вроде обычного каре. Признаться, такой вид мне совсем не нравился, вкусы мои тогда сводились к агрессивному панковскому стилю. Но после долгих уговоров и канюченья мамы я согласилась все это напялить, она не могла налюбоваться.

И вот до выпускного оставалась пара дней, все шло хорошо, родители были счастливы. Но тогда, на их беду, меня угораздило познакомиться со Шнырём.

18

Это было начало лета — пора выпускных. Уже скоро мне надо было идти на торжество в художку, в сшитом мамой красивом платье.

В тот момент у меня была новая подружка по имени Панда (просто зимой у нее был черно-белый искусственный полушубок с ушками на капюшоне) — немного истеричная неформалка из неблагополучной семьи, моя ровесница. Эльза мне тогда уже поднадоела, а с Пандой было весело.

В один из дней мы договорились погулять с ней, а она пришла не одна. Вы можете представить себе симпатичного панка? Так вот, Шнырь был действительно симпатичным. Искрящиеся, огромные голубые глаза, светлые волосы, поставленные в ирокез. Мой ровесник. И он был отпиленным на всю голову, я уже не раз слышала о нем истории, что, конечно же, привлекало не меньше его крутой косухи.

Он принес спирт «Троя», и мы его весело распили на троих, разбавив в найденной на улице полторашке водой из колонки, занюхивая при этом волосами вместо закусона. Уже через полчаса мы с ним не могли отлипнуть друг от друга, так и целовались под негодующим взглядом Панды, которая (как я узнала позже) имела на Шныря виды.

К вечеру Панда побрела домой, а мне совсем не хотелось возвращаться. Тут Шнырь и предложил мне заночевать у его друга. Я согласилась и предупредила пьяным голосом по телефону-автомату маму, что меня не будет сегодня.

— Ладно, береги себя только. А ты на одну ночь или на несколько? Выпускной-то хоть не пропустишь? — заволновалась она, привыкшая к моим затяжным гулянкам.

— Да я приду, не переживай, — пообещала я. Как же я ошибалась!

Друг Шныря Дима жил в панельной многоэтажке. Его двушка представляла из себя жалкое зрелище: обоев нет, на полу — грязные матрацы и минимум какой-то старой, развалившейся мебели. Как я узнала позже, отец Димы был горьким пьяницей и дома бывал редко, матери и вовсе не было. Сам же Дима показался мне очень спокойным и доброжелательным парнем. Он нигде особо не тусовался, только пил много, иногда даже в одинокого.

Гостить у Димы было весело: мы пили, Шнырь неумело, но очень задорно играл на расстроенной гитаре и фальшиво пел песни «Сектора Газа».

Когда все разлеглись по матрацам, у нас, со Шнырём, разумеется, случился петтинг. Он пытался пойти дальше, но у меня всегда был какой-то внутренний тормоз на это дело. Возможно, из-за того, что мама на «откровенном разговоре об этом» всегда говорила: «В этом нет ничего хорошего, для женщины это вообще неприятно, противно и больно. Только мужикам это и нравится».

Так что я его остановила, а он оказался галантным кавалером (возможно, из-за юного возраста и неопытности) и не пытался настаивать.

Проснулись мы поздно. И тут у Шныря возникла гениальная идея: «А поехали автостопом в город N, у меня там друзья есть». Это был небольшой городок в тысяче километров от нас.

Предложение было невероятно заманчивым, я давно уже хотела испробовать этот вид развлечений — поездка стопом, только подходящей возможности никак не подворачивалось.

— Шнырь, а давай после моего выпускного? Меньше недели осталось, — уговаривала я.

Но ему почему-то приспичило ехать именно сейчас — он вообще был спонтанным парнем.

— У меня тут печатка золотая есть, нашел на улице, — хвастался он, показывая золотой с виду перстень, — ща ее замотаем и сразу двинем. Димон, ты с нами?

— Не, неохота, — отказался спокойный и рассудительный Дима.

Мне же решать надо было быстро, такой шанс упускать нельзя. Слишком уж хотелось приключений, тем более с этим прекрасным и удивительным Шнырём (влюбленность появилась довольно быстро, настолько он был обаятельным или алкоголь мне его таким показывал — точно не скажу)! «А выпускной… Ну чего ей еще надо, я же и так аттестат с пятерками принесла», — оправдывала себя я.

— Ну че, едешь? — нетерпеливо спрашивал меня этот сумасшедший.

— Я в теме, — решение далось мне после недолгой внутренней борьбы довольно легко, к тому же я нашла себе оправдание в виде хорошего аттестата.

На вокзале мы пытались продать «золотую печатку», там было много ларьков — скупщиков золота. Краснолицый мужик в джинсовой жилетке, хозяин ларька, лишь посмеялся над нами.

— Ну че, сколько дадите? — глаза Шныря жадно горели.

— Ну, — протянул он многозначительно, осматривая перстень, — дам пятьдесят копеек. Нет, даже рубль, — он громко расхохотался, — да не золото это, вот вы придурки малолетние.

Шнырь обиженно забрал у скупщика «свое сокровище», надеясь продать его в другом ларьке. Но и там нас ждала та же участь.

— Да и похуй, — махнул рукой панк, — и без бабок доедем.

Он так уверенно это сказал, что у меня отпали все сомнения. Я готова была ехать с ним хоть на край света.

— Мам, — говорила я в трубку уличного телефона, — я уезжаю ненадолго в другой город, буду отзваниваться иногда.

— Что? Но как же выпускной, куда ты собралась, — запаниковала мама, — ты с кем, давай домой, доченька, ну одумайся!

— Мам, мы же договаривались, что ты меня не держишь, не кричи! Я еду с другом, буду отзваниваться, давай, пока, — бросила трубку я, не дожидаясь дальнейших расспросов.

Первую часть пути (километров пятьсот) мы проделали на электричках с пересадками, бегая от контролеров по вагонам — к этому мне было уже не привыкать, такое я делала по дороге на ролевые игры.

Один раз пришлось переночевать на пустующем вокзале провинциального городка, устроившись в обнимку на жестких сиденьях. Живот урчал от голода, но еды нам не удалось раздобыть. Была только вода из колонки.

Уже к концу второго дня пути мы оказались в городе-миллионнике, столице одного из регионов страны. Ночью мы решили не выходить на трассу и дождаться утра.

Жрать уже хотелось невыносимо, желудок болел от никотина, который мы поглощали в огромных количествах, стреляя сигареты у прохожих или подбирая бычки.

Аскать деньги Шнырь не любил и нашел другой выход из ситуации: недалеко от вокзала был киоск с быстрым питанием, а на столике возле него аппетитно лежали остатки чьего-то обеда. Абсолютно не обламываясь брезгливых взглядов зевак, Шнырь спокойно взял эту бумажную тарелочку и мы набросились на еду, жадно глотая кусочки пиццы и пирожков — этого было мало, но лучше, чем ничего. За нашей скромной трапезой наблюдал какой-то бомж. Даже он брезгливо отвернулся, проворчав «едите, как воробьи».

Надо было искать место для ночлега. Шнырь почему-то решил, что на вокзале лучше не оставаться: там было много мусоров, и нас могли задержать до выяснения личности. Малолетние оборванцы вообще могли привлечь к себе нежелательное внимание.

Сначала мы приютились на трубах теплотрассы (ночи-то прохладные, а трубы греют), но вскоре находиться там стало невыносимо из-за вездесущей стекловаты. Она забивалась в глаза, зудела вся кожа.

И мы, почесываясь, побрели по прекрасному вечернему городу в поисках подходящего ночлега. Вскоре на пути попался полуразрушенный деревянный двухэтажный дом. Он больше напоминал прогнивший сарай. Шнырь сказал, что это идеальное место.

Мы устроились на чердаке, придавив люк какой-то балкой. Спалось тревожно. Во-первых, из-за холода, и, как мы ни жались друг к другу, согреться не было никакой возможности. Еще все тело чесалось от стекловаты, что тоже не способствовало сну, казалось, ползают и кусаются какие-то насекомые. Лежать было жестко, мы даже ничего не постелили, и в тело упирались какие-то не то щепки, не то колючки. Но больше всего мне мешало другое — страх. Я вздрагивала от любого звука, боясь, что сюда, в нашу скромную обитель, могут пожаловать недобрые люди.

К любой мерзости и лишениям можно привыкнуть, и они уже не отвращают. Но когда рассвело, меня чуть не вывернуло от увиденного: всю ночь мы лежали на голубиных полусгнивших костях, они-то и упирались в тело, а по останкам ползали какие-то мелкие кусачие насекомые, которых невозможно было разглядеть при свете спичек.

Кое-как отряхнувшись, мы побрели в сторону трассы.

Это была самая легкая часть поездки. Мы добрались до нашей цели всего с двумя пересадками (сначала остановилась фура с заскучавшим дальнобоем, который был рад любым попутчикам, потом какой-то «москвич», управляемый молодым парнем, судя по следам от пирсинга — бывшим неформалом), и были в заветном городе уже к вечеру.

Шнырь знал, где найти друзей, и мы сразу отправились в тот двор. Небольшая кучка грязноватых панков сидела на заплеванных скамейках.

— Нам бы пожрать, три дня уже не ели нормально, — сказал Шнырь после бурных приветствий.

— Ща устроим, — пообещал один из приятелей.

И мы отправились на местное кладбище, которое стало нам шведским столом. Признаться, поначалу меня коробило, но человек ко всему привыкает. Я даже не испытывала уже голода (когда голодаешь три дня, есть вообще потом неохота, появляется какая-то даже легкость и бодрость), но, глядя на ребят, весело жующих пряники и выпивающих водку с могил, я тоже решилась. Так мы и отужинали — в темноте, на кладбище, поедая поминальные подношения. Потом один из парней, напившись, упал на оградку, серьезно пропоров себе ногу — мне это показалось дурным знаком, стало страшновато.

Больше с той поездки ничего особо вспомнить не могу — почти месяц мы прибывали в том городке в пьяном угаре, спирт лился рекой.

Помню, как сидели на каком-то чердаке, а парни предлагали понюхать клей. Мы со Шнырём отказались, предпочитая алкоголь. А у меня вообще было отвращение к нюхачам, я часто видела своего соседа Дениса, перепачканного клеем, в полной невменяемости. Тот образ прочно засел в голове, и нюхать клей я бы не стала ни за какие коврижки. Оставалось только наблюдать за их кривляньями и дикими воплями от галлюцинаций.

Помню, была драка с какими-то гопами, но не помню, кто победил. По крайней мере мне не досталось тогда.

Помню, как жили у какого-то парня, и он нам показал видеокассету с фильмом «Сид и Нэнси» — кино меня сильно впечатлило, безбашенность харизматичного Сида в исполнении Гэри Олдмена казалась образцом поведения.

Помню, как эти пьяные уроды начали ссать друг на друга. Было мерзко, я еле успела отбежать подальше, но меня тоже зацепило.

— Да не очкуй, ты же панк! — подбадривал меня один из них.

Все же в череде безумных попоек мне удавалось иногда отзваниваться маме, сообщая о своем присутствии в мире живых и здоровых. Она все время умоляла вернуться поскорее, я старалась ее успокоить.

Каким чудом меня никто не отымел в том городке — до сих пор не понимаю. Скорее всего, Шнырь меня хоть как-то опекал, считая своей подругой, а сам не настаивал на сексе (все же было в нем что-то доброе, наверное).

Обратно мы доехали примерно так же, только избегали уже стекловаты и голубиных трупов.

Остаток лета тоже прошел в пьянках-гулянках, я не просыхала почти ни дня, лишь изредка приходя домой отсыпаться и отъедаться.

Мама лишь печально смотрела на мои нечастые возвращения, отец вообще почти меня не видел, будучи на работе.

Однажды мне позвонила Вика и позвала скататься в гости к ее отцу — он жил в поселке городского типа совсем недалеко от нашего города. Запойный алкоголик, который давно был выгнан из семьи.

Когда он напился и валялся невменяемый на диване, мы решили сварить «молоко» прям у него перед носом. Мне давно был любопытен этот волшебный напиток, да и Вике тоже, и наконец — подходящее место и сезон. Нарвали в окрестностях бобеля (коноплиной ботвы), купили банку сгущенки. Как варить и дозировку мы точно не знали, лишь приблизительно и по слухам, поэтому выпили сразу много.

Накрыло нас основательно, весь мир казался картиной маслом, я даже видела мазки. Все двигалось как-то замедленно, с отставанием, звуки были оглушающими, в голове вообще происходила полная неразбериха и шизофрения.

Потом к ее пьяному отцу пришел в гости собутыльник. Я не знаю, почудилось мне или нет, но вроде он пытался приставать к нам. Я запараноила и уговорила Вику сбежать.

Всю ночь мы бродили по поселку, прячась то от партизанов, то от гигантских кузнечиков, блевать было интересно и приятно. Какой ангел уберег нас от неприятностей — неизвестно.

Нас глючило, наверное, около суток, но днем мы могли хоть немного соображать, сумели даже сесть на автобус и добраться домой (сделать это было невероятно трудно и понадобилась вся сила воли и концентрация), так и не попрощавшись с Викиным отцом.

Отсыпалась я суток трое с перерывами на туалет и еду. А когда проснулась от легких толчков мамы, увидела незнакомую женщину прям в нашей с братом комнате.

19

Буду банальной, но скажу: демон-алкоголь — это действительно страшно. Я вроде уже и к родителям подобрела, и они от меня отстали, и учебу подтянула — не за что больше биться, незачем убегать и воевать. Но механизм уже был запущен, и меня несло, словно бумажный кораблик по грязному ручейку.

— Доченька, ну ты опять пила вчера, ну зачем тебе это? — уговаривала мама.

— Да отстань ты, я же не часто, вообще не пью почти, — разозлилась я. Такие разговоры, почему-то, всегда бесили больше всего. Как я поняла позже, агрессия возникала из-за моего упорного нежелания признавать очевидное. Это главная беда всех алкоголиков — отрицание проблемы.

Мое загульное дикое лето насторожило родителей еще сильнее. У нас тогда как раз начался затяжной конфликт с папой: он уже не мог спокойно смотреть на мои гулянки и вернулись его вспышки гнева. Мы много ссорились, я была язвительна и дерзка, он — довольно груб и жесток, иногда поколачивал. Прекрасный повод для меня не появляться дома (признаться, мне уже просто без алкоголя было не по себе, поэтому я иногда специально провоцировала скандалы, чтобы сбежать. Но тогда, конечно, не осознавала этого).

И когда я третьи сутки отсыпалась после приключений под молочищем, меня легонько толкнули в плечо.

— Доченька, вставай, к тебе пришли, — будила меня мама после моих похождений. Я еле разлепила глаза.

— Это Лидия Николаевна, — объяснила мама растерянно, — она немного с тобой поговорит.

Я с трудом приподнялась в постели, свесив ноги со своего «верхнего этажа» (мы все еще спали с братом на двухъярусной кровати).

Лидия Николаевна оказалась психологиней, и мама давно ждала случая застать меня дома врасплох, пока я снова никуда не убежала.

Психологиня долго мне что-то впаривала, но мой загаженный мозг не смог воспринять всего и тем более запомнить. Мы с ней даже о чем-то спорили вроде. Было еще несколько безрезультатных встреч с этой знахаркой душ человеческих, на которые мама слёзно умоляла меня ходить. И мы шли всей семьей (уговорить папу оказалось еще сложнее, но мама всегда была настойчива и могла канючить часами) — налаживать родственные отношения и мою планомерно просираемую жизнь.

Кажется, психологиня учила папу принимать и любить меня такой, как есть, и стараться меня не бить сгоряча. Меня все уговаривала сказать «папа, я тебя люблю», но произнести эти ужасные слова язык у меня так и не повернулся. Мне тогда и подумать об этом было противно, настолько я ненавидела «психа-отца», размахивающего чуть что кулаками, и мы с ним лишь ненавистно зыркали друг на друга.

Сама же психологиня вечно поглядывала на часы, будто с нетерпением ждала окончания сеанса, что не прибавляло моего к ней доверия. Помирить нас с папой ей так и не удалось.

Весь десятый класс пролетел в пьяном угаре, даже и вспомнить особо нечего. Какие-то нескончаемые поездки автостопом, вписки-сейшены-тусовки-ночевки-пьяный петтинг с кем не попадя (со временем Шнырь как-то от меня отдалился, и мы расстались даже без всяких объяснений).

Надо сказать, к парням мое созревающее тело влекло безумно, особенно по синьке. Но какой-то внутренний тормоз (вернее страх, внушенный заботливой мамой, который мне потом еще доставит хлопот) у меня был невероятно прочен. Даже в абсолютной невменяемости я не позволяла себе идти до конца в этом деле — как будто условный рефлекс какой.

И мне повезло, что это была ниферская тусовка: неформалы гораздо галантнее и скромнее в этом отношении, чем те же гопы, а мне было с чем сравнивать (та же гоп-компания на трубах, с которой я кантовалась в двенадцать- тринадцать лет, где пацаны вечно лапали девчонок). Эти парни, напротив — никогда не наглели, обычно наоборот — нетрезвые девочки соблазняли нерешительных гривотрясов. Никаких изнасилований и прочей ерунды вообще не наблюдалось, мне подобные случаи неизвестны (кроме слухов о Мотильде и плойке, в которые я не особо верила. Скорее всего, она сама же это и выдумала для устрашения). И можно было даже смело уснуть мертвецки пьяной, находясь в окружении поддатых ребят, с полной уверенностью, что тебя никто не тронет. Да, это был неоспоримый плюс той тусовки.

Алкоголь, конечно — зло. Но есть вещи, которые разрушают человека быстрее алкоголя и наркотиков. Это смесь из чувства вины (а оно у меня подсознательно присутствовало, ведь я понимала, как страдают родители), озлобленности и ненависти к себе.

Да, именно ненависти. Как я не старалась самоутвердиться, уверенность так и не пришла ко мне. Лишь с некоторыми людьми мне было комфортно, естественно и легко, с остальными же я казалась себе совершенно никчемным человеком, неинтересным и вообще никому не нужным. С теми же, кто мне сильно нравился или вызывал уважение, было сложно связать и пары слов.

Зато алкоголь делал меня веселой и остроумной, ставил центром внимания. Я и сама не заметила, как стала просыпаться каждый день с единственной мыслью: «надо семнадцать рублей на Трою».

Родители, видя деградацию дочурки, отчаянно бились со мной за мою судьбу всеми правдами-неправдами, но все было тщетно. Мы опять скандалили, я убегала, возвращалась или меня находили, и все по новой.

Был лишь один человек, способный хоть как-то достучаться до меня — Василиса. На игры я перестала ездить (была лишь пару раз, да и то ради попоек), но мы все еще поддерживали связь, иногда встречались (наверняка, мама просила ее повлиять на меня). Я ее очень уважала, но эти встречи не были для меня такими уж приятными.

У нее такая манера общения — всех троллить и вечно стебаться. Вот меня она троллила от всей души, иногда я даже всерьез обижалась. А еще всем говорила, что я ее сестра (что очень льстило). При Василисе я даже стеснялась курить — сама она давно бросила, и постоянно надо мной насмехалась из-за этого, называя «пепельницей» (как любой бывший курильщик, не умеющий спокойно реагировать на курящих людей).

Впрочем, отказать ей выгулять собаку или составить компанию за бутылкой пива я не могла, происходило это не сильно часто. А мудрая Василиса, будучи когда-то тоже трудным подростком, как-то сумела втереться мне в доверие. Несмотря на ее вечные подколы, на тот момент она стала для меня каким-то гуру, вроде дона Хуана для Кастанеды.

Мы могли философствовать о жизни, обсуждать половые вопросы, проблемы с родителями, с ровесниками и прочие важные вещи. Казалось, она знает все на свете, и мне никогда не стать такой умудрённой.

Помню, она гениально помогла решить «крупную неприятность» (для меня тогда ситуация виделась очень серьезной, и я переживала).

Один гопёнок из школы (а там я посещала аж по несколько уроков в неделю), младше на пару лет, занял у меня пятьдесят рублей. Вскоре я поняла, что отдавать он не собирается: начал постоянно оттягивать возврат со словами «дома забыл», а потом и вовсе оборзел, сказав, что не отдаст (видимо, не считая нужным возвращать долг неформалке).

Сумма небольшая (но для школьника совсем не лишняя), да и не жалко особо. Но спускать на тормозах, быть терпилой — нельзя, так и не заметишь, как чморить начнут. Тем более что он корешился со старшими авторитетами, будто некий «сын полка». Ну знаете, бывают такие малолетки-прилипалы в компаниях, которые всех веселят своей дерзостью.

Я размышляла, что предпринять — уговоры были бессмысленны, и мудрая Василиса, как всегда, все придумала. Ее план мне совсем не понравился и я начала спорить, но она убедила сделать именно так.

Когда я встретила гопёнка в курилке и, добро приобняв за плечо, будто хорошего знакомого (этот картинный жест посоветовала Василиса для пущего эффекта) попросила отойти в сторонку, он уже заподозрил неладное и был сбит с толку такой фамильярностью с моей стороны (а мы не были приятелями). Теперь оставалось самым зловещим голосом выдать подсказанную Василисой волшебную фразу.

— Слушай, Шиша, — вкрадчиво начала я, — вот ты где живешь — знаю. Как в школу ходишь — тоже знаю. Если не хочешь пидором стать в ближайшее время, деньги чтоб завтра принес. Понял? — я отыграла роль уверенно, как репетировали.

От такой неожиданности у него округлились глаза, он изо всех сил старался выглядеть по-прежнему борзо. Но лишь каким-то непривычно растерянным, запинающимся голосом возмутился: «к-кто меня п-пидором-то сделает, ты что ли?»

— Короче, ты меня слышал, — зловеще улыбнулась я и ровной походкой двинулась восвояси.

А на самом деле мне было страшно, я как всегда запараноила: а вдруг этот Шиша старшакам пожалуется и они пойдут со мной базарить за гнусные угрозы? Что я им отвечу? Типа пошутила?

Но Василисин расчет оказался верен. Вот если б ему пригрозили побоями— другое дело. Но о таких угрозах, как лишение невинности анальным путем, жаловаться язык не повернется. И Шиша, хоть и не поверил сначала, все же не на шутку испугался. Он же не знал, что впрягаться за меня абсолютно некому, и это блеф. Но воображение Шиши, видимо, само все дорисовало.

В этот же день он, как-то стесняясь и робея (что было для него совсем несвойственно) отдал мне долг и старался больше не смотреть в мою сторону. А я все еще не могла поверить, что план сработал. Ай да Василиса!

Что еще запомнилось за тот год?

Мы с какими-то нефорами в гостях у малолетних мажоров, мечтающих тоже стать неформалами, опрометчиво оставленных родителями без присмотра на выходные. А мы для них, значит, образцы поведения. Кто их нашел — не знаю. Помню только, как после опустошения домашнего мини-бара (просто невиданная роскошь) я хотела поблевать в форточку. Но не рассчитала немного, и содержимое желудка оказалось между толстыми рамами, внутри окна, примерзая к стеклам — хороший подарочек гостеприимным детишкам.

Помню, как меня окружили какие-то гопы по дороге домой.

— Ты че такая страшная, хули ты так ходишь? — стандартно начал один из них.

— Да у меня даже хуй бы на тебя не встал, — подхватил второй.

— Ну и слава богу, нахуй мне твой хуй сдался, — парировала поддатая, а значит смелая я.

— Иди отсюда, дура, — обиделся гопник.

Был большой ажиотаж вокруг миллениума. Кто-то, как всегда, обещал конец света, другие верили в лучшее. Как я входила в двадцать первый век, в новое тысячелетие? Пьяная, в подъезде чужого города, распивая спирт с малознакомым панком, а затем сосущаяся с ним же под грохот салюта и веселые крики счастливых детей.

Помню, как в школе вызывала директорша к себе на разговор (ну чтоб я одевалась по-приличнее), поймав в коридоре с поставленным ирокезом. А я ей жестоко дерзила, начитавшись о своих детских правах в учебнике по обществознанию. После этого она хотела меня исключить — мой внешний вид и бесчисленные прогулы могли стать прекрасным поводом, но учителя, как всегда, меня отстояли.

Они еле-как нарисовали оценки за год. Педагоги меня жалели, пытались образумить, помня мои предыдущие заслуги и таланты, а теперь выводили натянутые тройки. Я не заслужила даже их. Правда, по легким предметам — русскому и астрономии — мне все же поставили честные пятерки.

Да. Алкоголизм, особенно детский — это страшно. Попадя в эти липкие сети, вырваться практически невозможно, особенно когда и желания такого нет. Я ведь не считала себя алкоголиком, искренне полагая, что это все несерьезно. Любые обвинения в алкоголизме почему-то встречались в штыки. Говорят, признание проблемы — полпути к ее решению. Я же упорно не хотела признавать свой недуг, просто не верила даже в это, влипая тем временем все сильнее. Но апофеоз моего безумства пришелся на летние каникулы.

20

Начало лета ознаменовалось областным фестивалем живой музыки. Он проходил на берегу озера, вдали от цивилизации. Конечно, такое событие нельзя пропускать, и я, не раздумывая, отправилась туда с какими-то знакомыми неформалами, выпросив у папы брезентовую палатку. Он долго не хотел ее давать, берёг для своих вылазок в лес, но все же согласился.

В первый день мы вроде даже пытались что-то приготовить покушать. Но быстро забросили это занятие, так и не доведя суп из тушенки, макарон и какого-то лопуха (его кинул кто-то ради прикола) до готовности — мы торопились «прийти в форму» (накидаться побыстрее), и было уже не до супа. А потом об котелок и вовсе кто-то споткнулся, опрокинув наше варево.

Дальше мои воспоминания обрывочны — будто разрозненные, внезапные вспышки, мне даже вряд ли удастся связать их в единую картину. Это была неделя полной невменяемости, я еще ни разу не уходила в настолько безумный отрыв.

Вот представьте: ночь, всюду костры, огромный палаточный городок в лесу, несколько сцен, тысячи людей. А я уже не понимаю, где нахожусь, резко осознав один ясный факт: я иду по сырой земле, ночью, в одних носках. Где ботинки — неизвестно. Что я здесь делаю, куда шла, где моя палатка и хоть кто-нибудь из знакомых? Замерзнув, я просто на автомате подсаживаюсь к какому-то костерку. Там мне, разумеется, наливают и еще чем-то подкармливают (имею в виду колеса).

Потом я мечусь по чьей-то палатке (как я там оказалась?) с дикими криками «эти линии электропередач повсюду! Везде провода! Прогоните гигантскую стрекозу!»

Еще вспышка памяти: я иду с кем-то по лесу в темноте, тут из кустов выбегают деревенские ребята и начинают нас прессовать. А потом какой-то парень в тельняшке и с топором, появившийся из неоткуда, их разгоняет, страшно матерясь при этом.

Еще один случайный эпизод. Я ищу, где бы поспать, и мы в составе семнадцати человек (специально посчитали) набиваемся в чью-то двухместную палатку в несколько слоев, настоящая куча-мала. Кто-то еще умудряется курить и даже пить при этом, а несколько нижних человек блюют прям на себя.

Помню, как стою на какой-то полянке и в панике стряхиваю с себя несуществующих тараканов.

Все-таки это безумство наконец прекратилось: лагерь стал потихоньку сворачиваться, люди разъезжались, алкоголь и наркотики у всех закончились. Фестиваль не обошелся без жертв: кто-то утонул в озере, кого-то зарезали, кто-то передознулся. К счастью, моих близких знакомых среди этих несчастных не оказалось.

Я, обутая в разные по цвету и размеру кеды, отправилась на поиски папиной палатки и нашла ее в плачевном состоянии: она была втоптана в грязь, разрезана сзади (кто-то таким образом своровал консервы). Кое-как отряхнув брезентуху, я запихала ее в пакет и с кем-то из знакомых отправилась обратно в город.

Из-за палатки папа очень расстроился, но мама уговорила не ругать меня, пообещав все зашить и постирать. А я отправилась отсыпаться, даже не приняв душ.

Пару дней я точно проспала, потом еще несколько дней отлеживалась, лишь изредка выходя «в свет». Вскоре жизнь вернулась в привычное русло, и я продолжила гулять и пить. А через пару недель начала серьезно волноваться.

У меня уже давно должны были начаться месячные. А их все нет.

Это что, я на фестивале могла залететь? Это не укладывалось в голове, от одной мысли начинало трясти и тошнить. Что мне делать, если я беременна? Аборт или рожать тогда? А куда ребенка, ну какая из меня мать?! Я тщетно пыталась восстановить в памяти события той недели, но пробелов было гораздо больше, чем скудных воспоминаний.

Надо было что-то предпринять, что-то придумать. И я не нашла другого выхода, кроме как рассказать маме о своих подозрениях.

— Мам, ну это, у меня после фестиваля месячных все нет и нет, а давно уже должны были начаться. Че делать-то? — запинаясь, говорила я. Мне было стыдно и страшно, но мама оставалась единственной надеждой на решение. Рассказать такое еще кому-то язык вообще не поворачивался, я не хотела так позориться. А мама-то все стерпит.

— Ну что, пошли к врачу, — обреченно и грустно ответила она, — а ты от кого могла забеременеть-то?

— Мам, я не знаю. Я вообще ничего не помню с той поездки, — выдала я очередное откровение.

Ни о каких тестах мы тогда и слыхом не слыхивали, и единственным методом узнать правду был поход к гинекологу. Грубая пожилая женщина, выслушав причину визита с брезгливым и надменным видом, приступила к осмотру. А вскоре ее презрительность и вовсе сменилась гневом.

— Да ты издеваешься, что ли, будто у меня других дел нету! Вон там очередь сидит, а ты тут, идиотка, время мое отнимаешь! — грозно заворчала она, всплеснув руками.

— А что там у меня? — не поняла я.

— Какая тебе беременность, идиотка, ты ж девочка еще. Че, не помнишь, трахалась или нет? Ну молодежь, вообще поколение идиотов растет, — отчитывала меня гинекологша.

— Угу, — виновато ответила я, ликуя в душе. Мое счастье не описать словами. Наверное, то же испытывает смертник, идущий на эшафот, когда в последний момент узнает о своем помиловании.

— А почему у меня задержка тогда? — решила я уточнить на всякий случай.

— Ну мало ли из-за чего. Может, простудилась. Да и вообще в твоем возрасте это нормально, — неохотно объяснила врачиха и выставила меня за дверь.

— Доченька, ну что сказали? — спросила мама, еле сдерживая нетерпение.

— Да все хорошо, я еще девочка! — радостно сообщила я, а вся очередь непонимающе уставилась в нашу сторону.

— Ну ты и дурёха, — облегченно вздохнула мама, — не пугай так больше. Да и вообще следи за собой.

Камень свалился с души, и я вернулась к своей беззаботной жизни. Вскоре, когда я вернулась с очередной гулянки отсыпаться, ко мне пожаловала Василиса. Она разбудила меня в моей же постели, дала время немного прийти в себя, умыться.

— Слушай, мне тут твоя помощь нужна, — бодро начала она. В голове моей звенело от ее высокого голоса.

— Конечно, помогу, а что нужно? — не поняла я. Ну что я вообще могу для нее сделать, кроме как собаку выгулять? Но не станет же она приходить только ради этого.

— Я в детский лагерь еду, буду спортивным инструктором и воспитателем, на месяц. Поехали со мной, там помогать будешь за детишками присматривать. Мне одной не справиться.

Ехать в лагерь совсем не хотелось: ну с кем я там буду бухать, гулять? Только и придется выслушивать ее ворчание насчет моего курения. Но мудрая Василиса знала, на что надавить. Я не могла отказать ей в помощи, искренне веря, что я действительно ей нужна. Подростки все принимают за чистую монету. И я чувствовала себя невероятно важной, что смогу пригодиться САМОЙ Василисе, которая была для меня средоточием вселенской мудрости.

Вскоре мы были на месте. И если б не та поездка, мудрость и неравнодушие Василисы — не знаю, чтобы со мной сейчас было, во что бы я могла превратиться.

21

Назвать это место настоящим лагерем можно было с натяжкой. На самом деле, это просто переоборудованная для летнего отдыха обычная школа, расположенная в одном из отдаленных поселков области. А из нашего города туда поехала отдыхать группа детей из развивающего кружка, где Василиса в то время вела спортивные занятия. Вот ее и взяли воспитателем.

Эта школа была совсем маленькой, даже скорее походила на садик. В кабинетах поставили кровати — так и получился «санаторный корпус». Мы с Василисой заняли какую-то небольшую комнатку, с нами еще приютился ее «медведь» — бурят-монгольский волкодав Бьёрн.

До сих пор поражаюсь ее великодушию, несгибаемости что ли. В то время, как все ее коллеги брезгливо на меня морщились (а мои бритые виски, вечно слипшиеся волосы и грязная рваная одежда у многих вызывали отвращение), Василиса вообще не подавала виду и, казалось, нисколько не смущена. Наоборот, она всем представила меня как родную сестру, не боясь осуждения за спиной. Даже родители стеснялись ходить со мной по улице, все время упрекая за внешний вид. От нее же я подобного ни разу не слышала, хотя по другим, менее значительным поводам, издевки раздавались щедро.

Уже на следующий день я пожалела о своём приезде. Мало того, что курить приходилось украдкой — Василиса вечно издевалась надо мной за это и высмеивала самым неприятным образом. Самое страшное только начиналось — алкогольная ломка.

Я даже не знаю, с чем это сравнить. С самой дикой на свете жаждой? Да, представьте жажду в пустыне, и теперь единственное, что вам нужно, о чем вы только можете думать и страстно желать — вода. Вот так же страстно мне хотелось алкоголя, будто это жизненная необходимость. Это была настоящая навязчивая идея, сопровождаемая неврозом, депрессией, ненавистью ко всему миру и к себе. Мысли о самоубийстве приходили все чаще с каждым днем — это было каким-то мазохистским наслаждением, я их смаковала во всех подробностях. Василису ненавидела от всей души: за ее нескончаемые подколы, за то, что привезла меня сюда и теперь издевается. Но сказать ей что-то плохое у меня не повернулся бы язык. В глубине души я понимала, что она старается ради меня, терпит мое поганое настроение и непрекращающееся ворчание.

Наряду с этим неврозом, проблемы возникли и с телом. Жутко ныли все кости и мышцы, голова кружилась, в глазах иногда мутнело.

— Василиса, мне что-то совсем фигово, башка кружится, все болит, — пожаловалась я старшей подруге. Тогда я впервые осознала, что у меня действительно зависимость. Причем мудрая Василиса даже ни разу не задевала в разговоре тему алкоголизма — она прекрасно знала, что это бесполезно и даже вызовет упрямое сопротивление. Поэтому лишь аккуратно подтолкнула, дала мне возможность дойти до всего самой.

— Это нормально. Вот знаешь, когда кровь переливают человеку, то же самое происходит. Ты просто обновляешься, это пройдет, — успокоила она.

Одной ночью я проснулась с неприятным ощущением, просто было как-то нехорошо, даже страшно без всякой причины. Стала озираться по сторонам — все вроде в порядке. Вот Василиса спит на своей кровати, вот Бьёрн свернулся калачиком на полу. Ночь тихая и спокойная, только сельские собаки брешут за окном. Я хотела приподняться, но ничего не получилось — неведомая сила потянула меня вниз, ниже пола и ниже фундамента школы, куда-то совсем глубоко. Я пыталась цепляться за железную раму кровати, за пол, за одеяло, но меня влекло вниз неотвратимо.

Я проснулась в панике. Это был сон, слава Богу. Меня трясло. Я огляделась по сторонам— все вроде в порядке. Вот Василиса спит на своей кровати, вот Бьёрн свернулся калачиком на полу. Ночь тихая и спокойная, только сельские собаки брешут за окном. Я хотела приподняться, и тут неведомая сила потянула меня вниз, ниже пола и ниже фундамента школы, куда-то совсем глубоко. Я пыталась цепляться за железную раму кровати, за пол, за одеяло, но меня влекло вниз неотвратимо…

В общем, это повторялось раз пять. Я уже не могла понять, где сон, а где реальность. Это было по-настоящему жутко, я не знала, удастся ли выбраться из этого ужасного круга. И вот я в очередной раз проснулась и заметила, что на этот раз Бьёрн ведет себя беспокойно, поскуливает.

— Бьёрн, что случилось, ну спи давай, сон что ли приснился? — пыталась я успокоить пса, все еще пребывая в панике.

— Это тебе сон плохой приснился, — ответил мне Бьёрн спокойным тоном, будто дружеская болтовня с ним — обычное дело.

— Как же ты разговариваешь, ты же собака? — спросила я в изумлении, испугавшись еще больше.

— Нет, это ты собака, а я человек, — невозмутимо ответил пес.

А потом я открыла глаза — вокруг темно. На этот раз я проснулась по настоящему. Решила сбегать на перекур, чтобы успокоиться. Едва мне стоило покинуть постель, как Бьёрн, поскуливая, принялся меня укладывать обратно: он тянул меня за футболку, вставал на задние лапы и передними буквально запихивал обратно в постель. Как я не старалась пересилить или уговорить его — пёс был непреклонен, даже начинал рычать. Я обиделась на Бьёрна, но пришлось подчиниться — он все-таки сильнее и, похоже, не собирался сдаваться. А будить Василису совсем не хотелось. Такое поведение собаки вообще не укладывалось в голове.

— Вась, а че мне Бьёрн ночью из комнаты не давал выйти? — спросила я на следующий день.

— Ну как же. Он ведь у меня правильный пес, а дети ночью должны спать, по его представлениям. А тебя же он как ребенка воспринимает, вот и стал укладывать, — усмехнулась Василиса.

Василиса заставила меня бегать по утрам, обзывая слабачкой и козявкой. Бегать я всегда ненавидела, а тут и вовсе чуть не сдохла: бронхиальный кашель одолевал после первого же круга, какая-то гадкая коричневая мокрота лилась из глотки.

Мне неоднократно хотелось сбежать, чтобы разом прекратить эти мучения. И я могла бы поступить так с кем угодно, но только не с Василисой. Она была единственным человеком на всём свете, который понял меня и принял такой, как есть. А все ее дружеские издевки — лишь внешние атрибуты. Я не могла обмануть ее доверие, жить тогда стало бы невыносимо, даже хуже, чем с этой ломкой.

Надо сказать, опытная Василиса нашла отличный способ немного облегчить мои страдания, о зависимостях она знала не понаслышке, пройдя подобное в юношестве, и прекрасно понимала все эти мучения. Где-то один-два раза в неделю она меня накуривала — возможно, еще и поэтому я не сбежала.

Это покажется странным, но до того момента я ни разу не накуривалась, как-то не было возможности. Видимо, из-за стоимости, из-за относительной труднодоступности — алкоголь-то можно было достать в любой момент, а ради травы пришлось бы немного постараться. Да и как-то случай до сих пор не подворачивался, хоть и было такое желание. Так что Василиса стала первым человеком, показавшим мне это чудодейственное средство.

Предвижу возгласы возмущения: да как же так! Лечить алкоголизм наркотиком! Оставьте негодование. У каждого, конечно, свое мнение, но я не верю в зависимость от конопли. Я видела заядлых растаманов, потребляющих каждый день. Но это, скорее, зависимость от образа жизни, чем от наркотика. Для одних трава становилась поводом для ежедневных встреч с «друзьями» (которые отпадали сами собой после завязки), для других — поводом ничего не делать, это были люди, привыкшие к ленивому бесцельному существованию. Меня же трава никогда так и не затянула.

А однажды Василиса заставила меня помыться. Это был банный день, и всех повели в какую-то общественную баню в поселке. А я, будучи панком, не мылась принципиально — наверное, уже с начала лета мыльная пена не касалась моей кожи, разве что ополаскивалась иногда в озере прям в одежде. Так что ей пришлось даже применить силу, игнорируя мои вопли.

Также она заставила меня постирать одежду, выдав временно свою.

— Ты посмотри, какие ужасные волосы! — отчаянно возмущалась я, — они же пушатся, как у белочки какой-то! Теперь вообще не ложатся никак!

Но на самом деле, мне стало немного легче. Похоже, вместе с грязью ушло еще что-то нехорошее.

В общем, домой я вернулась другим человеком: посвежевшая, умытая, бодрая, немного поправилась даже.

Учеба в одиннадцатом классе стала довольно мирным временем: я тусовалась все реже, чаще посещала школу (уже по несколько раз в неделю), но без энтузиазма. Расставаться с «друзьями» особо не хотелось, но это происходило уже само собой.

Я хоть и продолжала иногда выпивать, но уже не так часто и жестко, от спирта так вообще отказалась. Поэтому общих интересов становилось все меньше.

Помню, как встретила однажды Эльзу с синяками на лице.

— Это кто тебя так? — удивилась я. Эльза ведь никогда не лезла на рожон, ни с кем вроде не конфликтовала.

— Да это Альбина, — весело ответила Эльза, будто случилось что-то забавное, — говорит, типа снимай очки, щас бить будем, рожа нам твоя не нравится. Ну и ее подружки меня держали, а она била.

Меня удивил ее легкий тон, неужто человеку совсем наплевать на себя? И почему этой Альбине до сих пор не дали отпор?

Альбину я лично не знала — она редко появлялась на тусовке. Но ее многие боялись. Она почему-то все время кого-нибудь избивала. Подробности мне были неизвестны, но я понимала, что это просто агрессивная гоповка, каким-то образом затесавшаяся в наши ряды, ищущая самоутверждения за счет безответных неформалов. Но меня все эти сплетни не особо тогда волновали.

Все чаще я общалась с Василисой, да в школе появилась новая приятельница — Даша, на год младше. Страстная поклонница Гражданской Обороны, вечно разучивала их песни под гитару. Ее старший брат был металлистом и вообще оторвой, а Даша — спокойной и рассудительной девочкой, хорошо училась и гуляла редко. Я частенько заходила к ней в гости после школы. Разгульная жизнь неуклонно сбавляла обороты, но время от времени я все же тусовалась, да и виски продолжала подбривать.

Помню этот ажиотаж вокруг предстоящих выпускных экзаменов: все почему-то суетились, паниковали, ходили на какие-то курсы, большинство уже знало, куда поступит. Мне же все это было как-то фиолетово. Какой-такой ЕГЭ, что это за буквы вообще? Это был первый год, когда ЕГЭ ввели ради эксперимента, да и то не везде, кажется, и лишь по нескольким предметам — русский, математика и еще один на выбор. Все его так боялись, а мне было вообще пофигу.

Помню, как бывшая подруга Оля (а мы уже давно жили на разных планетах) бегала по школьным коридорам в слезах и с трясущимися руками, умоляла учителей ставить ей пятерки, когда сама явно не дотягивала. Противно было на это смотреть — ну что за дешевая жизнь, когда ты наконец пошлешь свою безумную мамашу?

Для меня вся эта суета была словно за звуконепроницаемым стеклом — абсолютно не волновала почему-то. Мне было интереснее ходить на сейшены да целоваться с кем-нибудь по пьяни, чем вникать в эту ерунду.

— Доча, ты куда поступать хочешь? — спрашивала взволнованная мама.

— Да не знаю… — я и правда не знала, что ответить. Все эти учебные дела давно стали для меня чем-то несущественным и неинтересным, какой-то притворной игрой, не имеющей отношения к реальной жизни. Хотелось только как-то успокоить маму, ведь для нее вся эта фикция была почему-то безумно важна.

Но взять себя в руки никак не получалось, даже Василиса на этот раз не могла на меня повлиять: учеба давно уже заброшена, интереса к ней нет, смысла в ней я не видела. Я уже не могла вникнуть во многие предметы, там еще какие-то логарифмы — что за безумие? Химия и физика вообще казались какой-то ересью. Ладно, до экзаменов далеко, — обманывала себя я, — как-нибудь выкручусь. И ближе к весне забила на учебу окончательно. А тем временем у меня был реальный шанс вообще не получить аттестат — настолько плохи были дела в школе.

Как всегда, помог случай. Хотя тогда я не смогла бы назвать это везением — скорее несчастьем, ужасной и страшной ситуацией. Как непредсказуема жизнь! Нам никогда не дано понять — что плохо, а что хорошо, как то или иное событие повлияет на дальнейшую судьбу. Вот и мне тогда крупная неприятность сыграла на руку.

22

Я точно запомнила дату — восьмое марта. В честь праздника был организован очередной сейшен, который не хотелось пропускать. Я даже купила билет, чтобы попасть туда наверняка. Навела марафет, как следует: поставила ирокез, которым давно уже не щеголяла, подвела глаза, нацепила все эти напульсники и прочие атрибуты.

Но уже по дороге на мероприятие, в трамвае, у меня появилось какое-то нехорошее предчувствие, на ровном месте нарастала паника, даже затошнило. Я никак не могла понять, в чем дело. Ну откуда это волнение, будто в первый раз и никого там не знаю? Весело же будет, успокойся, — уговаривала я себя.

Списав крики интуиции на паранойю, я отправилась ко дворцу культуры, у входа в который уже столпились нефоры в ожидании начала мероприятия. С кем-то поздоровалась, с кем-то успела попить пива — вокруг были одни знакомые лица. Еще должна была подъехать Даша — школьная приятельница, фанатка ГрОба, которая посещала подобные сходняки крайне редко, а я должна была ее встретить.

Тут меня кто-то похлопал по плечу. Обернувшись, я увидела незнакомку быдловатого вида. Это была довольно крупная девушка (мне она показалась очень взрослой, хотя разница в возрасте была лишь год, как выяснилось позже), цивильно одетая, с крашеными рыжими волосами до шеи, нависающим носом с горбинкой и блядским, нагловатым взглядом.

— Привет, знаешь, кто я? — притворно приветливо поздоровалась она, но в голосе сквозило какое-то высокомерие, а взгляд стал хищным.

— Нет, а кто ты? — мне ее лицо было незнакомо.

— Я Альбина, тут все меня знают, — она старалась сохранять приветливый тон, а у меня ёкнуло сердце. Ее и впрямь все знали, о ней ходили легенды. Ну как же — любительница избивать беззащитных не могла остаться бесславной. Я уже заметила, как все вокруг притихли и начали украдкой поглядывать в нашу сторону.

— А, привет, много про тебя слышала, — я старалась говорить приветливо и непринужденно, не выдавая страха.

— Я про тебя тоже много слышала, ты же знаменитость, самая безбашенная, давно хотела познакомиться. Пойдем, поговорим немного, — продолжала эта рыжая «женщина», приобняв по-дружески и увлекая меня во двор.

Я уже понимала, что меня ждет — наверняка какие-нибудь разборки. Но из-за чего? Было страшновато, однако позорное бегство было просто невозможно. «Ну убегу я, а что потом? К тому же она вроде одна — может, просто поговорим и все будет хорошо? Я же ничего плохого ей не сделала, мы ведь даже не знакомы лично, что ей вообще от меня нужно?» — лихорадочно соображала я.

Когда она завела меня в глухой дворик, из неоткуда появилась ее подружка брюнетка (она мне чем-то напомнила певицу Алсу по виду, но может просто показалось) и еще четверо парней гоповатого вида. И тут я в панике поняла, что это конец, и деваться было некуда.

Первый удар в висок прилетел без всяких предупреждений, в качестве профилактики.

— Ах ты сучка, давно хотела тебе пизды дать, — злобно прошипела Альбина, лицо ее исказилось гневом. И тут же прилетело с другой стороны — от ее подружки-подсиралы.

— Девчонки, че я вам сделала, ну не надо! — взмолилась я. Ведь физическое насилие, все это унижение до сих пор было для меня самым страшным, что может произойти с человеком.

— Ах не надо, говоришь, — эти слова сопроводил новый удар, на этот раз в нос. Кровь хлынула, будто из крана. Никогда бы не подумала, что в носу бывает столько крови, — да такую блядину только так и надо.

Была ли я блядиной? Да, пожалуй. Для этого не обязательно заниматься сексом. Достаточно и простых поцелуев с кем попало по синьке, которые мне так нравились. Видимо, слава уже шла впереди меня.

Но я не видела в этом ничего плохого: никому не делала зла, никого не предавала и не обманывала, не воровала и не обижала людей. Наоборот, это было лишь удовольствие.

Я искренне верила, что в такой тусовке в порядке вещей должна быть фри-лав. А оказалось — как везде, любвеобильные девушки неугодны в любом обществе. Вот за насилие, за зверство — тобой будут восхищаться, уважать, а нерегламентированные проявления любви должны быть под запретом, за них наказывают, этого боятся.

Может, я успела пообжиматься не с тем парнем? Хотя, насколько мне было известно по слухам, Альбина могла избить кого-нибудь и просто так, ради самоутверждения. А повод найти всегда нетрудно — гопы это умеют. Она же была настоящей гоповкой, даже по внешности, хоть и появлялась изредка на ниферской тусовке. Это был для нее настоящий Клондайк безответных терпил.

Никто бы из тусовки не пошел против нее, она имела личную дворовую впрягу, что для простых неформалов — невиданная роскошь. Пока эти кобылы избивали меня, их дружки весело гоготали и подбадривали своих «ненаглядных женщин».

— Слышь, а может ей в рот нассым, хули она так вырядилась еще, — весело предложил один из них, пока я корчилась в кровавом снегу.

— Эта тварь еще панком прикидывается, — кровожадно скалилась Альбина, — вот мы с Леной с первого класса панки, хоть мы так и не одеваемся, но всегда себя так вели и так жили, — читала нотации эта озверевшая баба, продолжая наносить удары на пару со своей подружкой, пока их друзья весело скакали вокруг.

Самое дебильное, что в тот момент я опять винила во всем себя: сама виновата, ведь я шлюха и, похоже, ненастоящий панк — что позорнее всего. Чувство стыда, вины привычно пересиливали боль. Я как всегда ненавидела себя.

Не знаю, сколько это продолжалось. Казалось, конца-края не будет моим мучениям, мои мольбы их только веселили и раззадоривали еще больше. Все же садисты подустали и бросили меня в сугроб, приказав полежать, пока они не уйдут. А мне и так было тяжело встать.

Минут через двадцать я приковыляла обратно — ко входу во дворец культуры, толпа все еще стояла там, а этих зверей не было. Меня тут же обступили знакомые и стали с наигранным сочувствием расспрашивать, что случилось. На самом деле это было праздное любопытство зевак — они и так уже всё знали, им хотелось кровавых подробностей. Какой-то скинхед пытался вправить мне нос костяшками пальцев, еще кто-то прикладывал снег к ушибам, кто-то протянул пиво. Они ведь все видели, куда меня ведут! Почему никто ничего не сказал? А теперь притворяются неравнодушными. Но опять же мне было стыдно, что меня избили.

— Ну так ты на сейшен пойдешь? — спросил какой-то нифер, прикладывающий снег к шишке на моей голове.

— Да ну нахуй, я щас в травму лучше, — я старалась сдерживать отчаяние в голосе, оставаться невозмутимой, чтобы не позориться еще больше.

— А может, билет отдашь тогда? Тебе же он все равно не нужен! — с надеждой спросил он.

Вот тогда мне стало еще и противно от такого цинизма. Я небрежно бросила билет на землю, сразу несколько человек кинулось его подбирать.

Тут появилась Даша — она только что подъехала.

— Эй, с тобой что случилось? — испуганно спросила она.

Я кратко обрисовала ситуацию, и Даша повела меня в местный травмпункт. Путь пролегал через дворы, где тусовались фанаты Мумий Тролля и Земфиры, и там оказались Сёма с Викой. Ребята кинулись ко мне, Даша им все рассказала, и они присоединились к нашему шествию.

В общем, в той больнице меня не приняли, послав в моё районное отделение. И мы всей компанией отправились на другой конец города.

В травмпункте было весело: в коридоре сидела поддатая в честь праздника большая очередь, разговор с остальными увечными и травмированными как-то сразу легко завязался, мы хором пели песни разных жанров — от Мумий Тролля до русских народных, травили анекдоты да и вообще все наперебой рассказывали о своих ранениях. Только там меня и отпустило немного, стало уже не так страшно и обидно.

— Эй, кто тебя так? — спросил какой-то поддатый усатый мужик с перевязанной рукой, — давай их накажем, — с искренним сочувствием предложил он.

— Да нет, спасибо, не надо, — застеснялась я.

К счастью, серьезных повреждений не было: легкое сотрясение, перелом носа с небольшим смещением, который мне вправили (очень неприятная процедура, надо сказать — даже анестезия слабо помогает, и мои вопли оглашали всю больницу), да порванные от многочисленных сережек уши. Врач настаивал снять побои и написать заявление, но мне тогда казалось это немыслимым, прям верхом низости, «не по понятиям», как сказали бы гопы. Я наотрез отказалась (А зря. Может, эта сука и перестала бы творить такое. Но никто не заявлял, вот она и оставалась безнаказанной, спокойно продолжая унижать людей и при этом учиться в своем лицее — представляете? В лицее!).

Идти домой и расстраивать маму в праздник совсем не хотелось — пусть думает, что я на сейшене, поэтому я решила переночевать в больничном коридоре. Вскоре Вика с Дашей разбрелись по домам, а скромный Сёма остался меня охранять.

Утром мы с ним расстались, и я голодная побрела из травмы сразу в школу, отзвонившись маме.

Там, конечно, мои живописные фингалы вокруг глаз (так бывает, когда ломают нос — яркие симметричные синяки) вызвали бурное любопытство, даже взяла гордость какая-то, будто боевые ранения показываю.

— Это что у тебя, фингалы или очередной макияж? — подколола физичка Антонина Павловна на перемене.

— Избили, — со вздохом ответила я.

— Ты знаешь что, давай заходи после уроков ко мне в лаборантскую, — сочувственно предложила она.

Там учительница предложила мне водки. Горячая волна разбудила моё негодование, злость.

— Ну че делать-то будешь? Мать знает уже? — участливо спрашивала она.

— Пока нет. Да я знаете че решила вообще — нафиг этих всех уродов теперь, — с досадой говорила я, — вот увидите, я всем еще покажу. Вот они пусть в своем дерьме остаются, а у меня все в жизни получится.

Это жестокое, циничное избиение стало для меня тем самым волшебным пенделем, который нам всем порой так необходим. Хоть я потом и параноила целый год на крупных рыжих девиц, рефлекторно шарахалась от них, но кто знает, что бы со мной стало, если б не тот случай.

Тусовку я совсем забросила, лишь изредка встречаясь с парой-тройкой приятелей-неформалов. Виски потихоньку начинали отрастать, рваные джинсы и железки сменились по-прежнему эпатажными, но уже более цивильными нарядами: оригинальными платьями маминой работы, стильными шляпками, агрессивными туфлями-шпильками с заклепками, яркими молодежными шейными платками.

До школьных экзаменов оставалась пара месяцев, и я начала активно наверстывать пропущенный за два года материал. Параллельно надо было думать о поступлении хоть куда-нибудь — эта тема еще ни разу мной не обдумывалась, а время поджимало.

— Я тут тебе ВУЗ подыскала, — с этими словами мама подала мне какую-то брошюрку, — вот смотри, дизайн интерьера, как раз по твоей специальности, ты ж художник.

— Ну вроде нормально, — ответила я без особого энтузиазма. Меня не особо волновало, куда идти, просто нужно было поступать хоть куда-нибудь. Все-таки диплом есть диплом, без него — никуда (как мы тогда свято верили). А это был самый престижный ВУЗ нашего региона, старейший и огромный, туда даже мало кто из медалистов отваживался подать документы. Но мне-то терять было нечего: или пан — или пропал. Поэтому решили идти туда.

Так я заканчивала школу и параллельно ходила на подготовительные курсы в универе. Сказать, что я валилась с ног — ничего не сказать. У меня реально кружилась голова от нагрузки, пропадал аппетит, я ничего не успевала, мама помогала писать рефераты, пока я разбираюсь в математической ереси и задним числом решаю контрольные по химии. Спасало лишь мое равнодушие, оно-то и сберегло нервы: мне, в отличие от обезумевшей мамы, было совершенно пофигу на результат, я просто без эмоций делала все от меня зависящее, не думая о будущем.

В итоге аттестат украшали, в основном, тройки — ну невозможно за пару месяцев изучить двухлетний материал, будь у тебя хоть семь пядей во лбу. Была лишь пара четверок да пятерки по русскому и астрономии. Главное, что аттестат мне все же выдали — а оценки уже никого не волновали.

Выпускной стал для меня не только помпезным праздником — он дал мне возможность еще раз эпатировать публику. Торжество проходило в роскошном городском театре с фресками, лепниной и гигантскими хрустальными люстрами. Мама сшила мне великолепное пышное бардовое платье с корсетом (а на фигуру я никогда не жаловалась, и корсет удачно подчеркнул красивые формы). Из остатков роскошной ткани мы с ней смастерили маленькую театральную сумочку на цепочке и расшили ее бисером. Соседка-парикмахерша тетя Алла как-то умудрилась сделать мне вечернюю прическу с мягкими локонами, собранными сзади, мастерски зачесав неровно отросшие виски (но волос уже было достаточно). Василиса одолжила свои украшения с полудрагоценными камнями.

Реакция окружающих, привыкших за несколько лет к моим безумным прическам, грязной рваной одежде и яркому макияжу, не обманула мои ожидания: учителя чуть не плакали от умиления и все норовили меня обнять и потрогать, всюду слышались удивленные возгласы, я была в центре внимания. Не иначе, как Золушка пожаловала на бал.

Вскоре все награждения закончились, и выпускной превратился в банальную пьянку. Больше всех чудили медалисты: одна зубрила предлагала всем подряд интимные услуги, и в тот вечер в театральную гримерку постоянно бегали парни, где их ждала любвеобильная отличница. Другая устроила стриптиз прям на фуршетном столе, не стесняясь учителей и родителей (несколько взрослых должны были следить за порядком, но у них ничего не вышло), еще одна подралась с одноклассницей из-за парня. И что им всем так башни посносило? Лишь моя бывшая подружка Оля, которая тоже выклянчила себе медаль, держалась более-менее прилично. Как ни странно, остальные вели себя мирно, даже отъявленные хулиганы. В общем, было что вспомнить.

А после праздника моя подготовка к экзаменам в ВУЗ продолжилась, до поступления оставался месяц. По русскому-то можно было отдать результаты ЕГЭ — девяносто восьми баллов было достаточно. Но вот английский, рисунок, живопись и композицию надо было наверстывать в темпе вальса.

В общем, было трудно. Многочисленные репетиторы, курсы в две смены. Наверное, было даже тяжелее, чем ходить в детстве во все эти кружки.

Но если б не эти титанические усилия и нервотрепка, мамина радость не была бы такой бурной, когда моя фамилия оказалась в списке поступивших на бюджет. А впереди ждала новая жизнь, полная безумных приключений, отчаяния и восторга, интриг, влюблённостей, дружбы и предательства. Но это уже совсем другая история.

Эпилог

— Да что ты там строчишь все время каждую ночь? — заглянул мне через плечо любопытный муж, стоило мне только взять в постель ноутбук.

— А я думала, ты уже спишь, — растерялась я, — да так, воспоминания всякие, подростковые рассказы, вроде того.

— Да что ты там можешь написать, — лукаво ухмыльнулся он, любитель постоянно меня подкалывать. И мечтательно добавил, — вот если б я написал, это было бы во сто раз интереснее. Вообще ведь ни у кого такого детства не было, как у меня. Спи давай, вон уже синяки под глазами от твоих бессонных ночей.

Конечно, он прав. Муж тоже наприключался в юношестве от души, хоть и в другом, более агрессивном и каком-то полукриминальном направлении. И у каждого трудного подростка — своя неповторимая история: безумная, веселая и страшноватая. Но в чем-то все эти истории похожи, есть у них что-то общее.

Ребят, как много хотелось бы рассказать: и о поиске себя в этом мире, и о решении проблем взаимопонимания полов, и о налаживании отношений с родителями. Но невозможно передать свой опыт, потому что для каждого он уникальный и неповторимый, до всего можно дойти только самому, набив немало шишек. И каждый приходит в этот мир решать свои задачи и сдавать свои экзамены.

Пока я писала, часто приходилось видеть литературную критику — вы имеете на это право, вам может не нравится мой стиль. Я совершенно спокойно к этому отношусь, потому что абсолютно не претендую на лавры писателя, мне лишь хотелось простыми словами рассказать эту историю.

Зачем? Ну это было нужно, в первую очередь, мне. Словами трудно описать, но какое-то переосмысление произошло, некий итог, поменялось немного отношение ко всему. Например, где-то на восемнадцатой главе даже удалось бросить курить — это произошло само собой (надеюсь, насовсем). Я начала писать по наитию, совершенно не рассчитывая кого-то заинтересовать, просто захотелось. И это пошло мне на пользу. А писать в форме рассказов оказалось удобно, чтобы посмотреть со стороны, собрать воедино разрозненные воспоминания. А вы мне помогли своим участием снова все это пережить.

Так что очень рекомендую, пишите, отбрасывайте прошлое. Много камней тогда падает с плеч, только будьте честны с собой, хоть и противно что-то бывает вспоминать.

Многие, читая рассказ, называли меня глупой, у кого-то возникало отвращение ко мне. Это нормально, я ведь ничего не приукрашала и не старалась выставить себя в выгодном свете. По опыту знаю лишь одно: чем категоричнее суждения людей, чем скорее они спешат осудить и раскритиковать другого — тем они менее зрелые, не сумевшие разобраться со своими внутренними проблемами. Ведь мы всегда проецируем на окружающих внутреннее недовольство собой, часто неосознанно, стараясь на фоне «осужденных» выглядеть в лучшем свете.

Но это не страшно, стоит лишь захотеть разобраться с собой, улучшить жизнь и найти счастье — и обязательно все получится, ответы будут приходить как будто из ниоткуда, стоит лишь начать задавать вопросы. Пусть трудности не смущают и не пугают: самое темное время перед рассветом.

Да, глупости были, но глупой я никогда не была. Это был подросток, неприспособленный к жизни, не верящий и ставящий под сомнение все существующие стереотипы и нормы морали, отчаянно желающий свободы от родителей. Чтобы проверить все догмы на прочность, на истинность — приходилось просто все переворачивать вверх дном. Цивильной жизни с ее порядками я уже вкусила к тому времени, слепо следуя навязанным мне правилам поведения — теперь оставалось попробовать нечто совершенно другое, другие правила, другие стереотипы: заменить послушание аморальщиной. Так что я побывала по обе стороны морали.

Что мне это дало? Вообще свободу от стереотипов, умение мыслить трезво, не поддаваться манипуляциям. Теперь меня не возьмет никакая пропаганда и общественное мнение. Если все побегут жечь еретиков, считая это праведным поступком (а вы только вдумайтесь, еще несколько веков назад так и было, и это считалось хорошо, и никто в этом не сомневался), меня это не заинтересует. Никакая пропаганда не заставит меня ненавидеть кавказцев, американцев, евреев, китайцев — ну или кого там еще принято сейчас ненавидеть. Никакая промывка мозгов не заставит меня ходить на митинги или устраивать погромы — ведь любой здравомыслящий человек знает, что это все постановка, выгодная лишь горстке извращенцев, жаждущих власти. Никакая реклама не заставит меня покупать то, что мне совершенно не нужно в жизни: айфоны, кучи ненужной косметики, якобы делающей всех неотразимыми (лучше заниматься спортом и питаться правильно, тогда и красота никуда не денется), бесполезные, но модные вещи, которые забрасываются через полгода, ну и прочее барахло.

Сейчас наоборот, все человечество видится мне обезумевшим подростком, крушащим все вокруг. Ну нормально ли вырубать миллиарды гектаров лесов, чтобы потом нечем было дышать? Можно ли назвать адекватным поступком изобретение всех этих атомных бомб и прочих средств уничтожения людей? А кто в здравом уме станет убивать за деньги/за идею/за веру/за царя/за медальки, почет и уважение? Всех безумств и не перечислить.

Но нет, это же взрослый мир, все в порядке. И ведь все это считается нормой. Разве будет так себя вести взрослый, здравомыслящий человек, думающий о будущем? А все эти извращенцы у власти, словно малые дети, хвастающиеся своими машинками-куколками-домиками-солдатиками? Ведь власти и несметных богатств больше всего жаждут люди с детской или подростковой психикой, страстно желающие самоутвердиться и всем что-то доказать. В то время как взрослому, здравомыслящему человеку хочется лишь простого благополучия и достатка, банальной финансовой независимости, а вовсе не всех сокровищ мира.

Удастся ли этому глобальному подростку образумиться или же он так и сгинет в страшной пучине своих заблуждений — мне не дано узнать. На судьбы мира не повлияешь, самое большое, что мы можем сделать — научиться быть счастливыми и любить себя, здесь и сейчас.

Именно от недостатка обычных людей любви к себе все проблемы мира. Любовь к себе ошибочно называют эгоизмом, всячески клеймят и делают чем-то постыдным. Но человек, не умеющий любить и уважать себя, никогда не сможет полюбить никого по-настоящему. Он лишь будет жаждать этой любви, стараться сделать кого-нибудь своей собственностью, получить власть, произвести впечатление, чтобы у него было доказательство своей значимости. И ему всегда будет мало, он будет пуст внутри, будет стараться заполнить эту пустоту разными вещами: чужим уважением, деньгами, машинами, сексом. Но пустота будет лишь разрастаться.

Неумение моих родителей любить себя, нежелание заниматься своей жизнью и становиться счастливыми, брать на себя ответственность за свое собственное счастье — и привели к попыткам воплотить свои несостоявшиеся амбиции через меня, стали причиной всех тех мучений. Конечно, гораздо проще гордо заявить «дети — смысл моей жизни, я хорошая мать». Это прямой путь к тому, чтобы вообще испортить детям жизнь окончательно. То же самое происходит повсеместно — в разных формах. Опять же мое неумение любить себя (а откуда мне было научиться, как не от родителей?) и привело ко всем тем мерзостям, которые может сделать с собой лишь не любящий себя человек.

Есть старая поговорка: не воспитывайте детей, воспитывайте себя. Поэтому учитесь любить себя, принимать себя, как есть. Только тогда вы сможете так же относиться к остальным, найти счастье. Только тогда ваши дети смогут расти счастливыми и учиться счастью у вас. И это будет гигантский вклад в благополучие всего человечества. Вклад, который немногие способны сделать.

Но я ни о чем не жалею, ведь все мы решали свои личные задачи, все испытания были нужны. И нам никогда не дано узнать, как бы все обернулось при других обстоятельствах.

Что-то меня занесло, хватить философствовать. Многим интересно, как сейчас дела у меня и остальных героев рассказа.

Универ я вечно прогуливала со своей новой подружкой-разгильдяйкой, много раз была на грани отчисления, но все же закончила. Учёба все равно мне ничего бы не принесла — лекции были самым бесполезным времяпрепровождением. Зато копилка жизненного опыта за то время пополнилась многочисленными интригами в разных компаниях, любовными переживаниями и любовными же неудачами.

После универа (какими-то правдами-неправдами мне все же удалось получить диплом, несмотря на редкое появление на парах) я пошла работать на местное телевидение, государственный солидный канал. Устроиться было сложно, я слезно умоляла дать мне малюсенький шанс, не имея опыта и нужного образования. Первые полгода работала бесплатно, но вскоре карьера пошла в гору — я уже была ведущей, автором программ да и просто неплохим корреспондентом. Там я варилась в котле с интригами и болезненными романами. Приключения и веселье, сопровождаемое многочисленными пьянками, делало жизнь даже слишком уж насыщенной, отчего я потом устала.

Отработав несколько лет, разочаровалась в профессии (но по молодости это все равно очень весело. Только если хотите все же семью — лучше свалить оттуда до двадцати пяти). Вернулась к своей специальности — дизайн интерьеров. Иногда еще и стены расписываю. Но это все теперь больше для души, как хобби. Основная моя работа — быть ненаглядной женой. Это оказалось гораздо более энергозатратным делом, требующим огромного мастерства, чем журналистика и дизайн вместе взятые. Но оно того стоит.

С Василисой мы общаемся довольно часто, в основном по телефону или вконтакте, но и видимся где-то раз в неделю, иногда вместе ездим в лес. У нее свой фитнес-клуб, двое детей, недавно муж подарил ей машину (она сдала на права), и послезавтра мы поедем ее обкатывать. Так что держите за нас кулачки, из нас обеих водители так себе: она права недавно получила аж с пятого раза, а я вообще редко за рулем.

Отличница-медалистка Оля пропала из моей жизни после школы. Но несколько лет назад она стала снимать квартиру недалеко от меня, на пару с подружкой, и мы снова заобщались. Мама дрочила ее вплоть до окончания универа, контролируя каждый шаг. Потом она устроилась на какую-то административную работу и вечно бегала по каким-то кружкам (то танцы, то вокал), производя впечатление очень жизнерадостной, улыбчивой и благополучной девушки. А по ночам и вечерам она неизменно бежала к друзьям или в клуб, где ее ждали легкие наркотики (а иногда и не очень легкие). Также многочисленные беспорядочные половые связи скрашивали ее досуг. Недавно она переехала в Питер, но там ее жизнь нисколько не изменилась, разве что клубов стало больше. Конечно, некоторым нравится такой образ жизни, я и сама иногда не прочь оторваться. Но когда тридцатка не за горами…

Это еще ладно. Помните медалистку, танцевавшую стриптиз на выпускном? Она вообще стала проституткой, стоило почуять свободу — так сразу во все тяжкие.

Оторва Вика объездила весь мир, из-за чего я ей завидую. Она училась за границей, жила в разных странах и на разных континентах (конечно, не без финансовой помощи родителей). А пару лет назад опять вернулась в наш город, волей судьбы живет недалеко от меня, с мамой. Мы как-то встретились на улице, но дружба так и не завязалась. Созванивались пару раз, но этим все и ограничилось. Она вроде работает учителем языков в какой-то школе.

Скромный Сёма уехал в столицу. Там он с сыном маминой подруги-бизнесменши мутит какой-то бизнес, подробностей я не знаю.

Эльзу я как-то встретила лет пять назад на остановке — она была похожа на привокзальную торгашку. Эльза рассказала, что отсидела несколько лет за кражу, и клятвенно заверяла, что ее подставили. Я не знаю, верить ей или нет.

Шнырь, насколько мне известно, отсидел за убийство. Подробности мне неизвестны, вроде как он подался потом в скины и они по пьяни кого-то убили. Сейчас, по слухам, на свободе.

Мотильда захлебнулась рвотой насмерть, уснув пьяной на какой-то вписке.

Паша (который разбил себе голову) сейчас в Америке, подробностей не знаю, но у него невероятно красивая жена (смотрела фотки ВК), судя по тем же фоткам — какой-то богемный образ жизни.

Школьная атаманша Катя, к счастью, победила зависимость, в отличие от ее многочисленных тогдашних друзей. Где она и кто — я не знаю, но выглядит очень хорошо и стильно. Она сильный человек.

Кто еще? А, Вадик (толкиенист, который привел меня на концерт ГрОба). Я его видела несколько лет назад, тогда он работал осветителем в театре и еще где-то звукачом. Моя мама недавно встретила его маму, они разговорились. Вроде он живет с родителями.

Маринка (подружка с художки, с которой мы гуляли с гопами) уехала зачем-то в Арабские Эмираты и работает там в каком-то бутике. Мы не общаемся, я просто полюбопытствовала вконтакте.

Гоповка-садистка Альбина вроде живет припеваючи. Я специально нашла ее ВК (какая удобная сеть! Ну прям все как на ладони), лицо у нее по-прежнему блядское, только шире стало. Какой-то муж, какой-то ребенок, какая-то административно-менеджерская работа. А еще барышня увлекается фотографией — тонкая, видать, натура. Ну и куча цитат на странице о том, какая она крутая, смелая, умная, необычная и вообще лучше всех. И куча таких же фоток в разных ракурсах.

С двоюродным братцем мы давно не общаемся — живем в разных мирах. Он все дальше скатывался в своей дворово-гоповской стезе, много пил, получал травмы в драках, отбил все мозги, что теперь дрожь в руках не проходит. Но теперь, вроде, взялся за ум, тьфу-тьфу. Говорит, что бросил пить, даже работает бригадиром на стройке. У него есть сын, живущий с матерью отдельно.

Отношения с родителями у меня налаживались очень долго. Сначала я жутко раскаивалась, что столько нервов им помотала. Потом наоборот снова возненавидела, осознав их причастность к моим страданием и увидев первопричину всех этих мытарств в их ошибках мировоззрения и воспитания. Но теперь я научилась их принимать такими, какие она есть: со всеми их заблуждениями, ошибками и прочими недостатками. И пусть даже они до сих пор считают себя во всем правыми — я приму их даже так. В общем, отношения у нас хорошие, мы даже дружим. Ребят, прощайте родителей, старайтесь понять их мотивы. Они, конечно, делают много глупостей, искренне веря, что это во благо. Но их тоже воспитали неидеально, они тоже погрязли в заблуждениях. И нужно уметь принимать людей со всеми их плюсами и минусами, идеальных не бывает. Иначе с этим камнем обиды нереально построить свою нормальную семью. А прежде всего научитесь принимать себя, как есть — со всеми недостатками. Тогда сможете принять и остальных.

Вот младшему братику повезло меньше: он, будучи болезненным ребенком, был слишком привязан к маме. И она контролировала каждый его шаг, жила жизнь за него: прошла с ним школу, техникум, работу и заочное отделение универа — прям сама все вытягивала, подгоняла его вечно. В итоге он начал бунтовать лишь в двадцать четыре года, стал грубить и попивать иногда. А два года назад привел в родительский дом беременную несовершеннолетнюю невесту. Так они и живут теперь молодой семьей с родителями. Я пыталась вмешиваться в их дела, что-то объяснять и наивно учить жизни, много переживала. Но потом смирилась и приняла всех, как есть.

Возможно, я что-то упустила. Если возникнут вопросы по моему рассказу, специально для вас сделана страница ВК, увидимся там. http://vk.com/id229774791

С уважением к вам, HyiZnaetKto

Content

Мария Романова
Подростки бессмертны
(Отличники тоже плачут)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Эпилог