Джим Роджерс

Будущее глазами одного из самых влиятельных инвесторов в мире. Почему Азия станет доминировать, у России есть хорошие шансы, а Европа и Америка продолжат падение

На русском языке публикуется впервые

Издано с разрешения Crown Business, импринт Crown Publishing Group, подразделение Random House, Inc. и литературного агентства Synopsis

© Hilton Augusta Parker Rogers Trust and the Beeland Anderson Parker Rogers Trust, 2013

© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Вегас-Лекс»

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Эту книгу хорошо дополняют:

Сделайте ваших детей успешными

Джим Роджерс

Из третьего мира – в первый

Ли Куан Ю

Прорывные экономики

Ручир Шарма

Развязка

Джон Молдин и Джонатан Теппер

Предисловие от партнера издания

Андрей Романов, директор ОАО «Московский Фондовый Центр»

Джим Роджерс менее известен в России, чем его знаменитый партнер Джордж Сорос; и те стратегии инвестирования, которые он предлагает читателям, пока не особенно популярны в нашей стране. Но они достойны самого пристального внимания и заслуживают того, чтобы их взяли на вооружение как профессионалы рынка, так и частные инвесторы.

В своей новой книге автор достаточно подробно описывает свою жизнь и практику, а также то, как менялись его взгляды на инвестиции. В любом случае это очень познавательно, даже если вы его мнения не разделяете.

Джим Роджерс пессимистично смотрит на текущее положение дел в финансах и экономике развитых стран и критически относится к американской действительности. Он прямо говорит, что век Уолл-стрит и финансистов подходит к концу, а на сцену инвестиционного театра выходят новые силы, способные перевернуть наши представления и об инвестициях, и о западном мире как основе стабильности и процветания. Юго-Восточная Азия, Китай, сельское хозяйство, добыча ресурсов – вот куда, по мнению автора, переместятся финансовое благополучие и экономический рост.

Все свои наблюдения и выводы маститый инвестор аргументирует не только логикой, основанной на собственном колоссальном опыте в инвестировании и знаниях экономиста, но и наблюдениями, сделанными во время многочисленных путешествий по всему миру. Иными словами, рассуждения Роджерса не оторваны от жизни – они родились не в кабинетной тиши и начинаются с тех времен, когда, по словам автора, в британских университетах сложно было найти профессора экономики – не социалиста, а лондонский Сити жил на задворках экономической и финансовой жизни Великобритании. Как пишет Роджерс, «считалось, что работа в Сити – для дурачков».

Очевидно, за сорок лет многое изменилось, но, по мнению автора, вскоре все вернется к ситуации 1960-х годов. «…Брокеры будут крутить баранку такси, а умнейшие из них сядут за руль трактора, чтобы работать на фермеров…» И кажется, все идет к тому, что мы увидим реализацию этого прогноза. Но не только футуристическими размышлениями интересна эта книга – это очень увлекательная история о выходце из американской глубинки, добившемся невероятного успеха.

Моей дочери Би.

Пусть у тебя будет больше приключений, чем у твоего отца, и ты будешь в два раза умнее его

Озимандия

Я встретил путника; он шел из стран далеких

И мне сказал: вдали, где вечность сторожит

Пустыни тишину, среди песков глубоких

Обломок статуи распавшейся лежит.

Из полустертых черт сквозит надменный пламень —

Желанье заставлять весь мир себе служить;

Ваятель опытный вложил в бездушный камень

Те страсти, что могли столетья пережить.

И сохранил слова обломок изваянья:

«Я – Озимандия, я – мощный царь царей!

Взгляните на мои великие деянья,

Владыки всех времен, всех стран и всех морей!»

Кругом нет ничего… Глубокое молчанье…

Пустыня мертвая… И небеса над ней…

Перси Биши Шелли[1]

Глава 1. Портрет инвестора в юности

Мой родной город Демополис лежит в сердце алабамских тростников, где сливаются реки Блэк-Уорриор и Томбигби. Это крупнейший город округа Маренго. Он находится посреди региона, образуемого Джорджией, Алабамой и Миссисипи и известного как Черный пояс. Это название он получил за слой жирного плодородного чернозема; здесь еще двести лет назад возделывали огромные плантации хлопка. Некоторые из них хотя и пережили рабство, но все капитулировали перед хлопковым долгоносиком. В этой-то земле мы с приятелями в детстве копали наживку, перед тем как уйти на весь день на рыбалку. Американские сомики всеядны и клюют почти на все, что могут унюхать, а унюхать они могут что угодно. Ну а дождевых червей в жаркий летний день найти куда легче, чем сверчков. Мне было, кажется, восемь, мы копались во дворе нашего дома, когда мой двоюродный брат Уэйд, на десять месяцев старше меня, отпустил замечание, которое, хотя в то время оно ничего для меня не значило, я помню очень ясно: «Если мы будем и дальше копать, – сказал он, – то дороем до Китая». Я уже знал, что Земля круглая, но, пока не стал тесно общаться с глобусом (а я до сих пор это делаю с большим энтузиазмом), не мог сполна оценить, что прямо напротив Алабамы, на другой стороне планеты, распростерлась огромная территория Китайской Народной Республики, на которой мог бы появиться и я, вымокший и весь в грязи, если бы у меня достало терпения продолжать копать.

С тех пор прошли десятки лет, я проделал сложный кружной путь, но как раз недалеко от Китая я теперь и живу, и две мои голубоглазые дочери-блондинки говорят на мандаринском диалекте китайского так же хорошо, как и по-английски. Как я стал постоянным жителем Сингапура – тоже история копания, хотя и другого – менее напряженного, но не менее энергичного. Это итог моих постоянных попыток познать законы, по которым живет мир, сформулировать собственные, изучить все самому. Сейчас у меня за плечами уже два кругосветных путешествия – первое на мотоцикле, второе на автомобиле. Исследуя мир на уровне земной поверхности, я нанес на карту своих приключений более сотни стран в течение тех пяти лет. Я считал, что понимание истории и ее закономерностей не снисходит в кабинете, а происходит при моем непосредственном участии. Это дало свои результаты – и материальные, и в личной жизни, и неизбежно привело меня сюда, далеко от алабамской глуши, в этот китайский аванпост на южной оконечности Малаккского полуострова. Если история что-то и подтверждает, то разве что истинность древнегреческого изречения: «Нет ничего постоянного, кроме самих перемен». Восходящее к 6 веку до нашей эры, оно приписывается философу Гераклиту, который в афористической форме сообщил нам, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Успех в жизни зависит от способности предчувствовать перемены, и я переехал в Сингапур, когда осознал, что мир стоит на пороге исторического сдвига – резкого переформирования зон влияния, упадка главенства США в мире и соответствующего возвышения Азии. Я пишу это в условиях мирового финансового кризиса, который является, как хотели бы заставить вас думать многие политики, временным. Нам говорят, что все изменится. С этим спорить не буду. Я просто хочу сказать, что в течение нашей жизни вряд ли все изменится навсегда. Ужасное долговое бремя многих государств приведет к резким изменениям в нашей жизни и работе. Многие известные компании, традиции, политические партии, правительства, культуры и даже нации придут в упадок, потерпят крах или просто исчезнут с лица земли, как это не раз случалось во времена политических и экономических потрясений. Например, история инвестиционного банка Bear Sterns насчитывала десятилетия, пока он не лопнул в 2008 году. Финансовая компания Lehman Brothers, которая пошла ко дну в том же году, работала полтора столетия. Обвал этих почтенных глобальных корпораций – лучший пример того, с какими изменяющимися обстоятельствами приходится сталкиваться многим американским организациям. Гарвард, Принстон и Стэнфорд, хотя они, возможно, этого еще и не знают, движутся к банкротству. Скоро с проблемами столкнутся музеи, больницы и другие учреждения, которые мы знаем и любим, и многие из них исчезнут в потрясениях, финансовых или экономических. Кто-то говорит, что напрасно я, словно современная Кассандра, бью тревогу. Но я не вижу оснований для опровержения своих слов в будущем, и вряд ли оно преподнесет какие-то сюрпризы. Дуют ветры перемен, и дуют они из Китая, и весьма предсказуемым образом. То, что мы наблюдаем, – обычное дело: история переворачивает страницу. И на всем протяжении истории такие переходные времена открывали тем, кто к ним чуток, новые возможности, так что меня переполняет оптимизм. В начале XIX столетия умные направлялись в Лондон, в начале XX-го – собирались в Нью-Йорк. Если вы умны сейчас, в начале XXI века, – поезжайте в Азию. Через сто лет цикл перемен может привести вас куда угодно. Например, в конце первого тысячелетия все умнейшие люди собирались в Кордобе, в этом цветке исламской Испании, – в то время интеллектуальном центре Европы и крупнейшем городе мира.

Я переехал в Азию в 2007 году и, самое важное, перевез сюда детей. Когда они вырастут, знание Азии будет обязательным условием успеха, а знание китайского окажется настолько же важным во всем мире, как сейчас владение английским. Власть и влияние в мире в 1920–1930-х годах перешли от Великобритании к США. Потеря Британией лидирующих позиций усугублялась финансовым кризисом и политическими неурядицами, но оставалась незамеченной многими на протяжении двадцати-тридцати лет. Сейчас власть и влияние переходят из США в Азию, процесс ускоряется теми же причинами; при этом перемен по-прежнему многие не осознают. Переход лидерства к Азии происходит во времена второго исторического сдвига. В глубинах финансового кризиса мир стоит на грани отказа от самих финансов – на грани циклического отхода от финансовых структур как источника процветания. В истории случались периоды, когда главными были финансисты, а в иные времена все зависело от реальных производителей товаров: фермеров, шахтеров, поставщиков энергии, лесорубов. В 1950–1970-е годы, до наступления эпохи бычьих рынков, Уолл-стрит и лондонский Сити пребывали в застое. Им светит это снова. Финансовые воротилы нынче не на коне, а те, кто, как в Книге Иисуса Навина[2], «рубит дрова и черпает воду», сегодня наследуют землю. Исследуя исторические силы, которые приводят к таким изменениям, и придерживаясь простой гипотезы, что ничто не продолжается вечно, я пришел к пониманию тонкого замечания одного из величайших мыслителей цивилизации Альберта Эйнштейна, который сказал: «Две вещи действительно бесконечны: Вселенная и человеческая глупость. Впрочем, насчет Вселенной я не уверен». Не будем забывать, что Кассандра, троянская царевна, досаждавшая окружающим призывами не впускать в город деревянного коня, битком набитого греками, в конечном счете все же оказалась права. Одна из целей написания этой книги – пролить свет на то, как мы пришли к такой жизни и как нам лучше всего подготовиться к будущему. Для этого я хочу поделиться с вами наблюдениями, сделанными на протяжении всей моей жизни, – наблюдениями из области финансов, инвестиций и поисков приключений; уроками, которые я извлек по мере взросления на пути, приведшем меня с земель Черного пояса в этот южноазиатский город-государство в другом полушарии. Это было путешествие длиною в жизнь, в течение которого двором моего дома стал весь мир.

МОИ ПРИКЛЮЧЕНИЯ НА РЫНКАХ начались весной 1964 года. Я был старшекурсником в Йеле и оказался на Уолл-стрит примерно так же, как в Лиге плюща, то есть случайно. В школе я был ревностным членом Key Club[3], самоуправляемой организации, составной части Kiwanis International[4], до 1976 года принимавшей только мальчиков. Стать ее членом в Демополисе что-то да значило, потому что местный спонсор принял решение зачислять только пять новых членов в год. В тот год, когда я был его президентом, клуб Демополиса победил в номинации «Лучший в мире Key Club в небольшом городе». А Йельский университет вручал четырехлетние стипендии членам этого клуба. Благодаря стипендии я и узнал о Йеле. Если бы не Key Club, я даже не пытался бы туда поступать. Зато я с полным основанием надеялся поступить в единственный, кроме Йеля, колледж, в который подавал документы, – в Южный университет в Севани, в штате Теннесси, в колледж свободных искусств под патронатом епископальной церкви.

Меня приняли в Севани сразу же после подачи документов. И только в апреле или мае, когда отец уже отправил туда требуемую сумму – 50 долларов, я получил толстый конверт из Йеля с извещением, что принят и что мне назначена стипендия Key Club – две тысячи долларов в год. Я был в шоке. Мне было семнадцать, и я мало что знал о Йеле кроме того, что этот университет расположен в Нью-Хейвене, в штате Коннектикут. Впрочем, мои родители, люди опытные, хорошо понимали значение моего поступления. У обоих было высшее образование: они познакомились, когда учились в университете Оклахомы, где входили в общество Phi Beta Kappa[5]. Отец изучал нефтяное дело, а мама – свободные искусства. Для них мое поступление в Йель значило очень многое. Помню, отец говорил: «Нас немного беспокоит, что ты отправляешься в этот бастион северного либерализма», но на самом деле оба были очень рады. Правда, радость отца несколько умерил тот факт, что 50 долларов, которые он отправил в Севани, получить назад не удастся, а 50 долларов в Демополисе в 1960 году были большими деньгами. Собственно, это и сейчас немалая сумма, но тогда они стоили примерно в семь раз больше, чем сейчас. Я был самым старшим из пяти братьев и одним из примерно пятидесяти учеников в своем классе и быстро решил продемонстрировать всем гипертрофированное чувство собственной важности, которое подкреплялось такой удачей. Я тут же стал, как говорят в таких случаях, задаваться, но моему самомнению была уготована недолгая жизнь. Постепенно до меня стало доходить: «Ой-ой-ой, я еду в Йель!» И тут я испугался, поняв, что вообще-то для меня это слишком круто, и подумал: «Что теперь делать?..»

Тем летом, отправившись на собрание Key Club в Бостоне, я сошел с поезда в Нью-Хейвене и пошел в приемную комиссию Йеля. Хотелось узнать, за что же меня приняли. Я надеялся, что, получив ответ на этот вопрос, пойму, чего мне ожидать – и чего ожидают от меня.

Председатель приемной комиссии открыл мою папку и сказал: «Что вы хотите знать? Вы окончили курс первым в своем классе, по многим предметам у вас высший балл, средняя оценка – почти сто»[6]. Да, но все это было в Демополисе! «О господи, – подумал я, – они тут думают, что я умный, что я что-то знаю…» Чувствуя себя совершенно не готовым к тому, чтобы держаться на уровне со студентами из престижных северо-восточных школ, я прибыл в Йель, намереваясь учиться намного усерднее, чем другие.

Помнится, однажды предстояло сдавать какой-то тест, и один мой сокурсник сказал, что собирается готовиться к нему пять часов. Он пояснил: «Этот тест стоит пяти часов подготовки». Этот аргумент показался мне очень странным. Мой собственный подход состоял в том, чтобы готовиться до тех пор, пока я не пойму все, а потом – еще немного, чтобы быть окончательно уверенным. Этот подход – нет такого понятия, как достаточно, – я применял ко всему (как и мои братья, я унаследовал его от родителей). Всегда нужно продолжать учиться, или работать, или исследовать – в зависимости от того, какая стоит задача. Сейчас мне так хочется донести эту мысль до своих детей! Вот бы позвонить отцу или матери и спросить их: «Какую таблетку вы нам дали?» Можно назвать это дисциплиной, прилежанием, трудовой этикой – все это у нас с братьями врожденное. Не знаю, откуда оно взялось – может быть, какой-то ген… Конечно, я не одинок в высокой оценке упорства – все мы знаем умных и талантливых людей, которые не добились успеха. Именно упорство решает многое.

Стоимость обучения, аренды комнаты и питания в Йеле составляла тогда 2300 долларов. Стипендия покрывала только 2000, надо было откуда-то брать еще 300 долларов, и это не считая покупки книг и других мелких расходов. Я устроился в столовую помощником официанта на несколько часов в неделю и в течение всего обучения в университете постоянно брался за работу с частичной занятостью. Опыт работы, полученный в юности, дает неоценимые преимущества. Он не только учит ценить деньги, но и помогает развивать себя как личность: учась управлять собственными средствами, вы постепенно становитесь независимым. Я рано стал платить за себя сам, еще до того как поступил в Йель. Когда мне было шесть, отец рассказал мне, что «деньги на деревьях не растут», и настоял, чтобы я сам заплатил за свою бейсбольную перчатку. Я пошел в демополисский магазин Брасвелла и выбрал перчатку за четыре доллара. Я принес ее домой и каждую субботу возвращался заплатить Крузу Брасвеллу, владельцу магазина, пятнадцать центов, пока не выплатил всю сумму. Прошло много лет, и декан Колумбийской школы бизнеса, вспоминая о своих студенческих годах, сказал мне, что верный признак счастья во взрослой жизни – это оплачиваемая работа в студенчестве.

Так или иначе, в Йеле мне очень нравилось. Я специализировался в истории и был рулевым гребной восьмерки на младших курсах (потом я уже греблей не занимался). Я даже немного играл в театре и исполнил пару главных ролей. Режиссером одного спектакля был Джон Бэдэм, выпускник 1961 года. Только представьте себе, каким хитом стала бы его «Лихорадка субботнего вечера», если бы, подбирая актера на главную роль, он вспомнил обо мне! Но, как бы я ни любил театр, слишком далеко в актерстве я не заходил – по тем же причинам, что и в гребле. Я посвятил себя учебе. И вскоре это оправдалось. Хотя я был не так умен, как все остальные, выпустился я с отличием.

Как и многие выпускники, я, конечно, понятия не имел, что делать дальше. Меня приняли в Гарвардскую школу бизнеса, а также на юридические факультеты Гарварда и Йеля, но я с равным энтузиазмом подумывал и о том, чтобы подать документы в медицинский университет. На самом же деле мне больше всего хотелось путешествовать. В детстве я обожал «Посмертные записки Пиквикского клуба» Диккенса, и джентльмены из Пиквикского клуба с их авантюрными похождениями, должно быть, сыграли свою роль в развитии моей страсти к путешествиям. Я уже в двадцать один год был достаточно разумен, чтобы понять, что сам переезд – в моем случае из деревенской Алабамы в престижную коннектикутскую школу из Лиги плюща, расположенную в тысяче миль от дома, – сыграл значительную роль в моем образовании. Это открыло мне глаза и многому научило: «Поставится ли в вину презрение к Англии – тем, кто видел ее одну?», как писал Редьярд Киплинг в «Английском флаге»[7]. Я всегда чувствовал себя неуютно в обществе многих ребят из Йеля, потому что они-то путешествовали много. Я всегда хотел узнать и повидать как можно больше. За несколько лет до того я рассказал об этом желании своей девушке Дженет Корли. «Мне шестнадцать лет, – восклицал я, – а я еще нигде не побывал!» Искушенная Дженет могла только посочувствовать. «Мне тоже шестнадцать, а я уже побывала во многих местах, – отметила она. – Я была в Бирмингеме, в Мобиле, в Монтгомери, в Тускалузе…» С целью расширить горизонты я подал множество заявок на стипендии, чтобы обучаться за океаном. Когда в кампусе показались агенты по найму персонала, я уже получил предоставленную Йелем академическую стипендию на изучение философии, политологии и экономики в Бэллиол-колледже Оксфордского университета. Это была возможность отправиться за границу, а также получить еще два года на принятие решения о том, что я хочу делать дальше. (Кроме того, втайне я лелеял мечту выступить рулевым на легендарной регате Оксфорда и Кембриджа.) Я сгорал от нетерпения. Нужно было только найти работу на лето.

Dominick & Dominick, одна из старейших частных инвестиционных компаний США, активно набирала в Йеле сотрудников: белые туфли, голубая кровь – все там у них были такие йельские… Это была одна из компаний, которые назначили мне собеседование. В других фирмах я не очень преуспел, зато отлично сошелся с Джо Каччотти, специалистом по подбору персонала из Dominick & Dominick. Он вырос на улицах Бронкса, но при этом умудрился попасть в Гарвард; я тоже рос в глуши в Алабаме, но при этом попал в Йель. У нас явно было много общего, за одним исключением: компании требовались постоянные работники. Я сказал Джо: «Я не могу работать у вас постоянно, но с радостью устроился бы на лето». Компания Dominick & Dominick, основанная в 1870 году, один из первых членов Нью-Йоркской фондовой биржи, вообще-то не имела обыкновения каждую весну приходить на выручку йельским студентам, желающим как-нибудь перекантоваться лето. Но каким-то образом (скорее всего, благодаря поддержке Джо) для меня сделали исключение, вот так летом 1964 года я попал на работу на Уолл-стрит. И к тому времени, как я (в том же году) уезжал в Оксфорд, я уже понимал, чем хочу заниматься остаток жизни.

ПОКА НЕ ПОСТУПИЛ НА РАБОТУ, об Уолл-стрит я знал только то, что это место где-то в Нью-Йорке и что там случилось что-то плохое в 1929 году. В то время я не имел понятия о том, что между акциями и облигациями есть разница, и уж тем более о том, в чем эта разница состоит. Я ничего не знал о валютах или сырьевых товарах. Не уверен, что мне было известно, что стоимость меди на рынках колеблется. Тем летом я работал в исследовательском отделе Dominick & Dominick, отвечая на запросы брокеров: «Платит ли General Motors дивиденды, и если да, то какие?» Я преуспевал в поиске информации. Работал и за трейдерской стойкой, где «делали рынок» акций, которые не числились в листинге Нью-Йорской фондовой биржи: в то время, до создания NASDAQ, акции покупались и продавались прямо на прилавке. Я многое узнал о том, как на самом деле работают рынки и осуществляются транзакции. Однажды старший партнер компании спросил меня, где я учился. Я ответил, что в Йеле. «Это хорошо, нам тут не нужны сплошные краснопузые или тигры», – сказал он, имея в виду, соответственно, выпускников Гарварда и Принстона. Я спросил совета, стоит ли поступать в школу бизнеса. «Ничему полезному тебя там не научат. Если ты будешь тут продавать короткие позиции по акциям соевых бобов, ты больше узнаешь о рынках, чем за те два года, что впустую потратишь у них».

Это было очень интересное лето. Я увидел мир совершенно по-новому. Неожиданно оказалось, что изучение истории и современности, которым я занимался в Йеле, было не просто теоретическими упражнениями – оно имело практическую ценность. Моя страсть к познанию мира обрела смысл. Как студенту-историку мне было интересно узнавать о влиянии мировых событий на рынки. Но особенно удивительным оказалось, что сами мировые события очень предсказуемы – на основании данных с рынков. Я понял, что все в мире взаимосвязано, что революция в Чили скажется на цене меди, а затем на стоимости электричества и недвижимости, то есть на цене всего, – и притом по всему миру, даже, например, у домохозяев в Толедо. Я понял также: если предугадать, что в Чили грядет революция, можно сделать на этом состояние. То, что я узнал тем летом, и стало моим будущим: Уолл-стрит – место, где мне будут платить за мое стремление к исследованиям. И, если окажусь прав, платить будут очень много. На Уолл-стрит я буду получать достойную оплату, делая при этом то, что мне нравится. Это было мое первое (из двух) лето в Dominick & Dominick, и я сразу понял, что после Оксфорда не пойду на юридический факультет или в школу бизнеса. Как только смогу, я вернусь работать на Уолл-стрит.

Глава 2. Простак за границей

Степень бакалавра по философии, политике и экономике была учреждена в 1920-х годах в Бэллиол-колледже Оксфордского университета как более современная альтернатива степени по классическим языкам. На этих факультетах готовили тех, кто поступал на британскую гражданскую службу, чтобы управлять империей. Конечно, в то время британцы и не догадывались, что империя уже на последнем издыхании. Сейчас я уже достаточно знаю об университетском образовании, чтобы задуматься, не ускорила ли ее упадок подготовка множества столь блестящих и уверенных в себе выпускников-теоретиков.

В 1918 году Великобритания была самым богатым и могущественным государством. На карте мира мало было мест, не обозначенных флагом Британской короны. XIX век был веком расцвета международной торговли, в это время произошла интеграция мировых экономик: их становилось все больше – в основном к выгоде Британии, морской державы. Для развития экономики, общества и искусства это было прекрасное время. Но все империи подходят к закату. Кровь и деньги, вложенные в Бурскую войну, вызвали в стране такую же панику и долги, которые веком позже стали результатом действий тщеславных политиканов следующей империи – Соединенных Штатов Америки. Они выбрасывали на ветер жизни людей и ресурсы, тщетно тратя усилия на войны во Вьетнаме и Ираке, до предела истощая нацию в военном, геополитическом и экономическом отношении, не говоря уже о моральном. Первая мировая война, политическая реакция на страшный террористический акт, ускорила падение Британии. Члены королевских семей Великобритании и Германии еще в 1910 году проводили вместе отпуск как лучшие друзья (и родственники), а в 1914-м их дети убивали друг друга в окопах Франции. Великобритания вступила в Первую мировую войну не в лучшем положении, а к ее окончанию оно еще и ухудшилось под бременем огромного внешнего долга. В 1939 году она блокировала могучий фунт стерлингов, и на сорок лет он стал регулируемой валютой. Страна больше не считалась конкурентоспособной.

После Второй мировой войны началось постепенное сокращение военного присутствия страны в Европе. С 1960-х годов Великобритания постепенно перестала защищать свои интересы «к востоку от Суэца», да и вообще поддерживать существование империи. Одним из таких интересов был Сингапур. Имя города – «город льва» (это дословный перевод санскритских слов singh (лев) и pura (город)) – восходит к легенде об основании города, зафиксированной в малайских хрониках. Высадившись на берег для исследования острова, Санг Нила Утама, князь Палембанга, согласно легенде, увидел животное, которое, как ему сообщили, было львом. Решив, что это хороший знак, он дал его имя королевству, которое основал здесь в начале XIV века. (Кстати, если князь кого-то и видел, то, скорее всего, малайского тигра, потому что львы, даже азиатские, никогда не водились восточнее Индостана. Тигры же встречались в дикой природе близ Сингапура еще в 1930-х годах.) Британцы взяли «город льва» под свой контроль в 1824 году. В 1969 году, накануне вывода британских колониальных властей с острова, чиновники, распивая прощальные коктейли в отеле «Раффлз», бормотали: «Это конец Сингапура». Все соглашались, что Сингапуру и впрямь конец – заболоченное, отчаянно нищее поселение из полумиллиона человек, не имевших никакой надежды на улучшение. Вернувшись домой в последние дни империи, эти служащие могли лишь издалека смотреть с открытым от изумления ртом за тем, как разворачивалась история, возможно, самого крупного успеха за последние сорок лет. Сейчас Сингапур – одна из богатейших стран мира, а по доходу на душу населения, возможно, самая богатая, если судить по международным валютным резервам.

Конец же наступил как раз Британии. В 1976 году, не сумев продать государственные ценные бумаги, эта бывшая империя вынуждена была униженно просить Международный валютный фонд о субсидии. Еще в 1918 году над этой великой державой никогда не заходило солнце, но за одно поколение она низверглась в экономический хаос, а за три стала банкротом. Когда Британия оправилась, набирали вес Соединенные Штаты, за полвека ставшие доминирующей мировой силой с точки зрения экономики, военной мощи и геополитики. Маргарет Тэтчер, избранная в 1979 году, сумела остановить крушение Великобритании, и ей страна обязана многими позитивными изменениями. Но именно в 1979 году началась добыча нефти в Северном море (найдите мне гигантское нефтяное месторождение, и я тоже обеспечу вам хорошую жизнь). Помимо ужесточения фискальной политики, Маргарет Тэтчер прекратила регулирование обменных курсов, которое действовало в Британии с 1939 года. Когда в 1964 году я приехал в Оксфорд, фунт стерлингов не был свободно конвертируемой валютой. Нельзя было купить или продать фунт без соблюдения строгих правил и ограничений. Нельзя было вывозить из страны значительные суммы. Фунт постоянно находился в кризисе. Каждую неделю на занятиях по экономике разговор постепенно сползал на новые проблемы с фунтом. Курс был установлен на отметке 2,80 доллара, но был явно завышен. Он вовсе не отражал состояния – довольно плачевного – британской экономики. Государство, находясь на грани банкротства, становилось все менее конкурентоспособным. Никто не хотел инвестировать в Великобританию, да и она сама мало куда уже могла инвестировать. У меня как у студента Оксфорда был банковский счет иностранного гражданина, где отмечалось, что вносимые мной деньги – иностранные, в моем случае доллары, поэтому я, к счастью, мог ими свободно распоряжаться. Банк отмечал, сколько иностранной валюты я ввез. Мне не разрешили бы покинуть страну, имей я на руках большую сумму валюты. Счет строго и жестко контролировался. Денег у меня было не так уж много, но я старался не брать до выходных больше определенной суммы, потому что обычно именно на выходных правительство девальвировало валюту. Это было очевидно даже наивному двадцатидвухлетнему юнцу. Два года у меня в кармане никогда не водилось больше двух шиллингов шести пенсов – британской полукроны. Ситуация становилась все хуже и хуже (торговый баланс ухудшался, национальный долг рос), и, оказалось, я был прав. Однако правительство объявило девальвацию только через год после того, как я окончил университет.

Я был прав, но ошибся во временны́х расчетах: эта особенность, которую я воспринимал со смешанными чувствами – все верно, но слишком рано, – неоднократно сказывалась во время моей карьеры инвестора и составляла одну из ее наиболее примечательных черт. Фунт упал до 2,40 доллара, но курс не удержался. После того как обменные курсы в 1970-х отпустили, он оказался на отметке 1,06 доллара. Если бы курс валюты в это время можно было бы опускать постепенно, британская промышленность сумела бы адаптироваться, подготовиться к возможным изменениям и стать более конкурентоспособной. Вместо этого последовал обвал фунта. При Тэтчер Лондон вновь стал международным финансовым центром, и Великобритания пережила 20–25 лет расцвета. Но сегодня ресурсы Северного моря истощаются. Соединенное Королевство внось становится импортером нефти. И поскольку финансы сейчас уже не считаются драйвером благосостояния (в ближайшие 20–30 лет много денег на финансах не сделаешь), истощается и Лондон. Страна страдает от долгов и снова пребывает в упадке.

В 2010 году я вместе с семьей снова посетил Оксфорд. Меня пригласили прочитать одну из лекций Оливера Смитиса в Бэллиол-колледже – серии лекций, учрежденной американским генетиком британского происхождения, получившим образование в Бэллиоле, Нобелевским лауреатом 2007 года, и названной в его честь. Мне предложили поделиться взглядами на будущее с нынешними студентами. Но если бы вы спросили о цели визита моих дочерей, девочки ответили бы: «Отдать им лодку». Расскажу все по порядку.

Для Оксфорда есть только один значимый вид спорта – гребля. И нет более важного спортивного события, чем Регата. Первая регата между Оксфордом и Кембриджем была проведена в 1829 году. Каждую весну на Темзе соревнуются восьмерки – в последнюю субботу марта или в первую субботу апреля. В Йеле я три года был рулевым, много читал и слышал о регате и хорошо понимал ее значимость, когда приехал в Оксфорд. Участвуя в ней, ты становишься в стране кем-то вроде национального героя. Козырни участием – и мало найдется в Англии пабов, где тебе не поставили бы пинту пива или (ведь это все-таки Англия) несколько пинт. (В 2010 году около 250 тысяч зрителей выстроились вдоль трассы длиной более семи километров. Регата собрала у экранов более шести миллионов человек только в Великобритании. Она транслировалась BBC более чем в 150 странах.) Сотни студентов, представляющих различные команды Оксфордских колледжей, включая множество рулевых, каждую весну соперничают за девять мест в так называемой «синей лодке». Синей она называется потому, что атлеты Оксфорда и Кембриджа, выступающие на самом высоком уровне, получают спортивную Синюю награду. Естественно, что этой награды по определению заслуживают и все участники обеих команд Регаты, которых и называют синими (темно-синие – оксфордцы, светло-синие – кембриджцы). Когда меня избрали рулевым Синей лодки на втором курсе обучения в Оксфорде, я стал всего лишь вторым американским рулевым за 137 лет проведения Регаты. Кстати говоря, первый американец тоже учился и в Йеле, и в Бэллиоле. А в тот год, когда он был рулевым (кажется, это был 1951-й), лодка Оксфорда пошла ко дну. Когда объявили, что Оксфорд выбрал этого Роджерса, выпускника Йеля, который учится в Бэллиол-колледже, все подняли шум: «О господи, еще один американец сейчас потопит Оксфорд!» Я почти потерял место в составе.

После того как тебя выбрали, ты должен сам купить себе синий блейзер, специальные синие шарфы и свитеры, а также белые брюки. Носить все это следует с черными туфлями. У меня была только одна пара выходной обуви – темно-коричневые, которые я считал компромиссом между черным и коричневым цветом. По паре каждого цвета я себе позволить не мог, так что решил, что темно-коричневые, из дубленой кожи, сойдут за оба варианта. Помню, как Дункан Клегг, президент Оксфордского университетского гребного клуба, подошел ко мне и сказал:

– Тебе надо избавиться от этих коричневых туфель.

– Но они не просто коричневые, а темно-коричневые, из дубленой кожи, – ответил я. (И кстати, для меня довольно дорогие.)

– Нет, – сказал Дункан, – не пойдет.

Я возразил:

– У меня нет денег! Все эти вещи стоили мне целое состояние, и мне просто не хватило на пару туфель. Очень обидно, если из-за этого я потеряю место в лодке, но я ничего не могу поделать.

В итоге мне разрешили оставить коричневые туфли.

Тогда, в 1966-м, мы опередили Кембридж в Регате на три с половиной корпуса. В 1965 году, за год до этого, впервые в истории гонки (положив начало традиции, которая соблюдается и по сей день) резервные составы университетов сошлись в предварительном старте. Я управлял оксфордской лодкой «Айсис». (Лодка резервного состава называется в честь рукава Темзы, реки Айсис, протекающей через город.) В тот год, мой первый в Оксфорде, я соревновался за место в Синей лодке. Но из-за одного «недоразумения», как сказали бы британцы, я вообще чуть не бросил греблю. Поскольку любой спорт в Оксфорде непрофессиональный (от нас даже требовали покупать собственную форму), тренеров по гребле набирали из числа желающих, и в тот год главным тренером, формировавшим команду на Регату, стал австралиец Сэм Маккензи, экс-чемпион мира по гребле. Довольно темная личность, он был всегда нацелен на любовные похождения, по профессии же был определителем пола цыплят. За эти умения его высоко ценили в области птицеводства. Набирая состав на гонку против Кембриджа, Маккензи и президент яхт-клуба Майлс Морланд в том году приняли следующее решение. Проблему, с которой я столкнулся, описывает Кристофер Додд в своей книге 1983 года «Регата Оксфорд – Кембридж» (Oxford and Cambridge Boat Race): «Джим Роджерс-младший спокойно учился в Бэллиол-колледже и был рулевым “Айсис”, но в январе получил [от отца] письмо, шокировавшее его. Он думал над ним несколько дней, чувствуя себя простаком за границей, а потом решил, что лучшее в этой ситуации – сойти с дистанции. Он не хотел участвовать в игре, в которой к тому же невозможно было понять, кто играет с хорошими картами, а кто нет. Он пошел к своему тренеру Дэвиду Харди и объяснил, что собирается отказаться от места в команде “Айсис” и бросает греблю. Харди, почуяв неладное, провел расследование. Он вызвал Роджерса и попытался выжать из него, почему же тот отказался. Харди озадачил такой поворот, ведь этот парень был хорошим рулевым. И тогда Роджерс показал ему письмо…

Оно было отправлено Джиму Роджерсу-старшему в Алабаму, который вряд ли до конца понимал, где находится Оксфорд и что такое Регата, зато общий посыл намеков Маккензи понял хорошо. В письме было два-три абзаца об Оксфорде, о Регате, об успехах Роджерса-младшего в гребле. А в конце приписка о том, что с помощью четырехзначной суммы, которая должна была оказаться на счету Маккензи, Роджерсу-сыну можно гарантировать место в Синей лодке. В самом же конце Роджерс-старший приписал, обращаясь к сыну: “Этот парень сумасшедший или рехнулся я?”»

Я к тому времени находился в Оксфорде всего несколько месяцев. Другие же члены команды знали друг друга много лет. Я не понимал, что происходит, но сознавал, что в любом случае не хочу иметь с этим ничего общего, так что единственным решением, как мне казалось, был мой уход, то есть я собирался выбрать путь наименьшего сопротивления. Но Харди отговорил меня. Он отнес письмо куратору и секретарю яхт-клуба, знатоку права Веру Дэвиджу, казначею Кебл-колледжа, который сам был хорошим гребцом. За неизменным графинчиком портвейна он сказал мне: «Сэм никогда не казался мне подходящим человеком», – и Маккензи был уволен.

Восемь гребцов «Айсис» и я победили Кембридж, и мы решили остаться вместе, чтобы выступить летом на Хенлейской королевской регате. Эта регата – крупное общественное событие в Великобритании, она длится пять дней в июле и называется королевской, поскольку ее патроном является член королевской семьи (в то время им был принц Филипп). На состязания приезжают посмотреть со всего мира. Если твоя университетская команда выступает хорошо, участие в Хенлейской регате становится наградой. Я слышал о ней еще в Йеле и знал о гонке все. Я наизусть знал всю статистику, но мне никогда даже в голову не приходило, что однажды я там выступлю. Наиболее престижным состязанием регаты считается Кубок вызова для восьмерок – вручается с первого соревнования, прошедшего в 1839 году. Мы с гребцами решили выступать в Кубке Темзы, который в 1965 году, как и сейчас, считался вторым по престижности. Я был рад даже тому, что мы состоим в числе участников регаты, а от победы и вовсе пришел в восторг: на пути к золотой медали мы установили рекорд Кубка Темзы, и так я впервые попал в Книгу рекордов Гиннесса!

Сейчас яхт-клуб Бэллиол-колледжа выставляет и мужские, и женские команды, и их лодки для первого состава восьмерок называются «Биленд Роджерс» и «Хэппи Роджерс» соответственно. Я подарил коллежду «Хэппи Роджерс», которую назвал в честь старшей дочери, в 2007 году. «Биленд Роджерс», названную в честь второй дочери, я вскоре пожертвовал мужской команде. Мужская лодка в 2009 году как раз успела выступить на Неделе восьмерок в Оксфорде, которую также называют Летними восьмерками, – кульминации гребного сезона. После Регаты это самое важное университетское соревнование по гребле, а также большое общественное событие: четыре дня гонок в семи мужских классах и шести женских, в которых участие принимает 158 лодок. Некоторые колледжи выставляют сразу по пять мужских и женских команд. В 2008 году первая мужская восьмерка Бэллиола одержала победу впервые за пятьдесят два года. В 2010 году, выступая на «Хэппи Роджерс», женская первая восьмерка колледжа заняла первое место вообще впервые за тридцатилетнюю историю гонки. (В 2011 году они повторили свой успех.) В 2009 году мужская команда тоже должна была выиграть, но перевернулась. Так или иначе, обе мои дочери могут похвастаться тем, что названные в их честь лодки выигрывали регату.

Обед победителей в честь победы женской восьмерки в 2010 году совпал с лекцией Смитиса, которую я читал в том году, и мы с моей женой Пейдж прибыли на церемонию с детьми. Хэппи было тогда семь лет, а Бэби Би – два с половиной года. Обе девчушки, облаченные в свои лучшие платья, получили возможность официально «окрестить» лодки шампанским. Я наградил каждую участницу женской команды золотым совереном 2010 года выпуска, а каждого участника мужской восьмерки – такой же монетой чеканки 2008 года, отметив таким образом год победы каждой лодки. Монеты вручала Хэппи. После этого она объявила, что дарит женской команде вторую лодку, которая будет называться «Хэппи Роджерс II».

НЕУДИВИТЕЛЬНО, что мои замечания привели в недоумение студентов Бэллиол-колледжа. Их смятение понятно: они не хуже меня знали, насколько все изменилось с тех пор, как я учился в Оксфорде. Но они не понимали, что как раз то, что изменилось, например усиление роли финансов, сегодня меняется в обратную сторону.

На втором курсе Оксфорда мой профессор по экономике Уилфред Беккерман сказал: «У нас нет никого похожего на тебя. Мы не знаем, что с тобой делать. Большинству здесь совершенно не интересны фондовые биржи. На наш взгляд, лондонский Сити не имеет никакого значения. Он не оказывает влияния ни на мировую экономику, ни даже на экономику Великобритании. Никому это не интересно».

В 1960-е большинство профессоров в Бэллиол-колледже были социалистами. Свободный рынок ничего не значил для академических исследователей, консультировавших правительство. Когда в 1964 году я приехал в Оксфорд, лондонский Сити, финансовый центр страны, попросту игнорировали. Лучшие и умнейшие студенты Бэллиола хотели делать карьеру в сфере образования и на государственной службе. Считалось, что работа в Сити – для дурачков.

Мой преподаватель экономики был прав. Сити, как и Уолл-стрит, превратился в болото.

Когда в 2010 году я вернулся сюда читать лекции, ситуация значительно изменилась. Лондон снова стал мировым финансовым центром – действительно ведущим финансовым центром мира. И студенты Бэллиола, пришедшие ко мне на лекцию, принадлежали к поколению учащихся, собиравшихся строить карьеру в сфере банковских инвестиций. Более того, некоторые из них управляли собственными хедж-фондами прямо из своих комнат в общежитии.

Они признавались, что хотят заниматься тем же, чем и я, и спрашивали, зачем им вообще учиться. «Изучайте философию, – отвечал я. – Изучайте историю». «Нет, нет, нет, – говорили они, – мы хотим работать в Сити. Мы хотим быть богатыми». «Раз так, – отвечал я, – лучше вам держаться от Сити подальше: он вскоре снова станет болотом. Песенка финансов спета. Изучайте лучше хоть сельское хозяйство». Я посоветовал тем, кто хочет разбогатеть, становиться фермерами.

Сегодня одни только Соединенные Штаты выпускают более 200 тысяч магистров делового администрирования в год по сравнению с пятью тысячами в 1958-м. В остальном мире ежегодно появляются еще десятки тысяч (в 1958 году за пределами США не было ни одного). За следующие несколько десятилетий эта степень обесценится и станет пустой тратой времени и денег. В финансовой отрасли существуют значительные долги по сравнению с предыдущими десятилетиями. Появились новые контролирующие и регуляторные органы, новые налоги, в результате финансы становятся все более дорогими. И правительства все хуже расположены к финансистам, как было и в 1930-е годы.

Эти выпускники бизнес-школ хорошо бы сделали, если бы занялись переподготовкой в области сельского хозяйства и добывающей промышленности. Сейчас эти отрасли изучаются меньше, чем связи с общественностью, а будущих горных инженеров меньше, чем тех, кто изучает физическое воспитание или спортивный менеджмент. Но в будущем фермерство станет гораздо более доходной отраслью экономики, чем финансы. Скоро брокеры будут крутить баранку такси, а умнейшие из них пересядут на трактора, чтобы работать на фермеров, которые, в свою очередь, станут гонять на «ламборгини».

(Кстати, компания Lamborghini, которая выпускает сейчас спортивные машины, начинала как предприятие по выпуску тракторов. Ферруччо Ламборгини основал Lamborghini Trattori в 1948 году. Свои первые тракторы он собрал из излишков автомобильных двигателей и запчастей от военной техники, а вскоре стал одним из крупнейших производителей сельскохозяйственного оборудования в Италии. В 1963 году он основал компанию Automobili Lamborghini. Я слышал, что сделал он это потому, что как-то предложил Энцо Феррари продать ему машину, но синьор Феррари заявил, что не желает видеть за рулем своей машины тракториста. Нужда – мать изобретательности, так что Ферруччо стал делать собственные авто.)

Сейчас сырьевой рынок демонстрирует устойчивый рост. За время последнего бычьего тренда на рынке сырья в 1970-е годы, когда цены на продукты питания резко подскочили, возникли крупные запасы товаров. В 1980-е годы мировые запасы продовольствия составляли примерно 35 % от потребления – возможно, самый большой процент в истории. В итоге, разумеется, цены резко упали. Например, цена сахара понизилась с 66 центов за фунт в 1974 году до двух центов в 1987-м. Фермеры повсюду несли убытки, поэтому в США музыканты, например Уилли Нельсон, организовывали благотворительные концерты в помощь фермерам. Сельское хозяйство стало нерентабельным сектором экономики, и каждый будущий американский фермер, вместо того чтобы трудиться на земле, как его отец и дед, получил степень по бизнесу и пошел работать на Уолл-стрит. Там были деньги, и там было дело.

Но времена изменились. Сейчас средний возраст американских фермеров – 59 лет. Через десять лет этим людям будет шестьдесят девять, если они еще будут живы. В Японии средний возраст сейчас даже выше – 67 лет. Фермы приходят в упадок. Если вы поездите по стране, то повсюду будут попадаться широкие опустевшие поля. Японские фермеры уже состарились, а их дети играют на бирже в Токио или Осаке. В Японии положение уже настолько отчаянное, что правительство этой страны, одной из самых шовинистических в мире, разрешило в порядке эксперимента въезд в страну китайским фермерам, которые должны обрабатывать эти поля. Еще хуже обстоят дела в Индии. Поскольку заниматься сельским хозяйством все труднее и труднее, сотни тысяч индийских фермеров за последние пятнадцать лет покончили жизнь самоубийством. В среднем в Индии каждые полчаса совершает самоубийство один крестьянин, согласно данным журнала Forbes за май 2011 года.

Цены никак не достигнут того предела, когда выращивание сельскохозяйственных продуктов станет прибыльным, а тем временем крестьян всего мира, которые сейчас стареют и умирают, просто некем будет заменить. Цены должны вырасти – и они вырастут. В последние годы мир потребляет больше еды, чем производит. Запасы, которые были так велики в 1980-е, сегодня находятся на исторически низком уровне – около 14 % от потребления. Нас ожидает серьезный дефицит. Цены на продукты питания уже на низком старте, и винить в этом некого. Если они существенно не вырастут, то нас ожидает беспрецедентная ситуация: еду уже нельзя будет достать ни по какой цене.

Начало бычьего рынка в сырьевой сфере приходится на 1999 год. В момент, когда я пишу эти строки, он длится уже четырнадцать лет. Как и все бычьи рынки, закончится он пузырем. Когда люди на коктейльных вечеринках станут рассказывать, что нажили свое состояние на соевых бобах, нужно будет готовиться к схлопыванию. Но несколько лет бычий рынок еще протянет. Цены на продукты, сырье и природные ресурсы, разумеется, будут держаться на приличном уровне, если мировая экономика выправится (рост инициирует спрос), – и будут держаться, если экономика не выправится, потому что правительство, как обычно бывает, – хотя вообще-то этого делать не стоило бы, – напечатает больше денег; а это всегда приводит к укреплению цен на реальные товары – серебро, рис, энергию и другие элементы реального сектора, которыми инвесторы пытаются защититься от снижения валютного курса.

Но это уже другая история, и я расскажу ее позже.

Тем, кто пришел на мою лекцию в Бэллиоле в 2010 году и кто все еще хотел работать в финансовом секторе, я объяснил, почему изучение философии и истории, на мой взгляд, необходимо инвестору. Я сказал им: «Вы должны лучше узнать себя, если хотите чего-то добиться в жизни; нужно научиться мыслить глубоко, чтобы понимать, в чем истина». Изучение философии помогло мне развить эти навыки, научило независимому мышлению, заставило наперекор устоявшимся шаблонам рассматривать проблемы в разных точек зрения, проверять каждую идею и «факт». Я научился искать недостающие фрагменты головоломки. Сейчас для многих привычно шаблонное мышление, потому что гораздо проще и безопаснее цитировать чужую мудрость, мнение большинства, ограниченное в полете мысли рамками государства, культуры или религии. Думать не так, как другие, сложно. Философия заставляет вас думать – и тем самым учит сомневаться.

История учит нас по крайней мере одному: то, что кажется сегодня бесспорным, завтра откроется в другом свете. Даже самые стабильные и предсказуемые общества подвержены крупным потрясениям. Австро-Венгерская империя, бриллиант в короне Центральной Европы, в 1914 году представляла собой крупный международный центр благосостояния. На Венской фондовой бирже в то время было около четырех тысяч участников. Через четыре года государство Австро-Венгрия исчезло с карты мира. Возьмите любой год и прибавьте лет десять-пятнадцать, например: в 1925 году повсюду распространились мир, процветание и стабильность. Как все это выглядело в 1935-м? А в 1940-м? Возьмите первый год каждого десятилетия за последние пятьдесят лет – 1960-й, 1970-й и далее, к миллениуму. Общепризнанная мудрость, существовавшая в начале каждого десятилетия, опровергалась через десять-пятнадцать лет.

БУДУЧИ СТУДЕНТОМ ОКСФОРДА, я путешествовал не так много, как мне хотелось бы (не было средств), но именно тогда я начал утолять жажду к путешествиям. Учебный год в Англии прерывается двумя шестинедельными каникулами – на Рождество и на Пасху. Поскольку все из-за того же недостатка денег я не мог в свое первое Рождество полететь домой, то объединился с двумя американцами, у которых была машина, и мы поехали в Марокко. Расстались мы в Мадриде: мои попутчики отправились на юг, а я автостопом двинулся в Лиссабон, а потом в Гибралтар, где должен был встретиться с ними по дороге обратно в Оксфорд. Когда их паром бросил якорь в Гибралтаре, оказалось, что в машине с ними едут три молодые американки.

Одна из них, милая еврейская девушка из Филадельфии по имени Лоис, училась в Пенсильванском университете. Ее родственник, врач, служил в американском посольстве в Копенгагене, поэтому Лоис вместе с его семьей путешествовала по Европе. Направлялась девушка в Данию. Через триста километров пути на север машина сломалась, и я, хотя это было довольно сложно, убедил Лоис ехать со мной автостопом в Париж, где она села бы на поезд до Копенгагена, а я направился бы дальше в Оксфорд. Три или четыре ночи мы провели вместе на дороге (попутчица моя спала в двух парах лыжных штанов) и в Париже, перед расставанием, пообедали по дороге на вокзал.

– Ты не можешь сейчас уехать, – сказал я. – Ты еще не все доела.

– Мне двадцать два года, – ответила Лоис. – Я не обязана доедать все, что лежит на тарелке.

– Когда ты была маленькой, разве родители не говорили тебе, чтобы ты думала о бедных голодающих детях Китая?

– Они говорили, – уточнила она, – чтобы я думала о бедных голодающих детях в Алабаме.

Когда наступило мое второе Рождество в Оксфорде, Лоис сняла там квартиру. Летом мы автостопом поехали в Югославию, после чего присоединились к трехнедельному студенческому туру по пяти другим коммунистическим странам: ГДР, Польша, Чехословакия, Украина и Россия[8]. Благодаря этой поездке я впервые познакомился с жизнью за железным занавесом и узнал, как работает черный рынок.

Советский рубль не был свободно конвертируемой валютой. Его нельзя было продавать и покупать на рынке, ввозить в Советский Союз и вывозить из него. Но в офисе American Express в Лондоне были рубли, и их можно было купить с большой скидкой, как и на черном рынке в России, получив примерно впятеро больше официального курса. Мы купили в Лондоне кучу рублей, которые Лоис спрятала в своем нижнем белье, и ввезли контрабандой в Советский Союз. Товары и услуги в этой стране, хотя их было и ограниченное количество, по западным стандартам были дешевы, а для нас оказались еще дешевле. Прошли многие годы, а я, путешествуя по миру, сразу после пересечения границы чуть ли не первым делом ищу черный рынок.

К нашему третьему совместному Рождеству мы с Лоис поженились, хотя ее родители были недовольны тем, что я не еврей. И я твердо намеревался попасть на Уолл-стрит.

Глава 3. Сам по себе

В 1966 году в округе Маренго никому не удалось бы избежать призыва. Призывная комиссия состояла всего из одной дамы, причем оба ее сына, в свое время призванные на службу, погибли в горячих точках еще до начала войны во Вьетнаме, которая велась в те годы. Я очень возражал против войны, можно было бы предположить, что и эта дама тоже, но принесенная ею жертва скорее утвердила ее в решении поддержать конфликт, чем вызвала боль и разочарование. Так что до Уолл-стрит мне суждено было два года отслужить в армии.

Я подал документы в офицерскую школу, и мне разрешили выбрать род войск. Я предпочел интендантскую службу, и после курса подготовки меня отправили в школу в Форт-Ли, в Вирджинии. Лоис в это время оканчивала Колумбийский университет и старалась почаще приезжать из Нью-Йорка, чтобы побыть со мной. Окончив школу в числе первых, я смог выбрать место службы. Единственный пост в Нью-Йорке – а я хотел служить именно там – оказался в Форт-Хэмилтоне, в Бруклине. Получив это назначение и обосновавшись там, я вместе с другим молодым лейтенантом стал членом Офицерского клуба.

В одном из разговоров с командиром, я сообщил, что по окончании службы собираюсь работать на Уолл-стрит. Шел 1968 год, акции росли в цене; многие рассказывали о том, как много они зарабатывают на бирже, мой босс попросил меня помочь ему с капиталовложениями, и я согласился. Мне казалось, я знаю, что делаю. К счастью, я ничего не потерял, а даже немного подзаработал. Когда я уходил из армии в августе 1968 года, я вернул все сбережения командира вместе с доходами. Что уж он делал с ними дальше – не знаю. В конце 1968 года бычий рынок дошел до своего пика, на Уолл-стрит случился кризис, и начался длительный период медвежьего рынка.

НА УОЛЛ-СТРИТ я попал в начале того десятилетия, которое оказалось одним из самых ужасных в истории рынка. Обвал индекса Доу-Джонса в 1970 году стал самым значительным после 1930-х годов. Несколько лет я проработал аналитиком в трех различных компаниях, после чего меня взяли в Arnhold and S. Bleichroeder, старую немецко-еврейскую инвестиционную компанию крупного калибра (Герсон Блейхредер был некогда банкиром Бисмарка). В 1937 году, после усиления власти нацистов, компания перенесла операции в Нью-Йорк. Именно там, в небольшом семейном офисе, я впервые расправил крылья.

Уолл-стрит завораживает скоростью изменений. Здесь нужно постоянно опережать события. Движение никогда не останавливается. Уолл-стрит похожа на четырехмерный пазл, связанный с объемом и временем. Каждый день приходишь на работу и видишь, что его элементы сдвинулись с мест: кто-то умер, где-то началась забастовка или война, изменились погодные условия. Все меняется – неважно, в какую сторону. Инвестирование не обладает ритмом, характерным для других сфер деятельности, и никогда не перестает испытывать людей: если, например, проектировать машину, то можно обозначить периоды времени, когда она будет производиться и продаваться, не важно, примет новинку рынок или отвергнет, у машины по крайней мере есть жизненный цикл. В инвестиционном бизнесе процесс не прекращается никогда, так что инвестирование становится постоянным вызовом… игрой, войной – как вам больше нравится.

Мне нравилось в инвестировании все. Оно было у меня в крови. И я работал постоянно, иногда по семь дней в неделю. Помню, порой жалел, что биржи закрываются на выходные, – так любил свою работу. Однажды, например, я посетил десять компаний в десяти различных городах в течение недели. Для меня не существовало понятия «на это нужно слишком много времени». Конечно, Лоис не нравилось, что я столько времени уделяю работе. Пока я вкалывал по пятнадцать часов в офисе, она ходила на студенческие собрания в кампусе Колумбийского университета, где не очень-то жаловали Уолл-стрит. Она не понимала этого чокнутого амбициозного парня, который хотел там сделать себе состояние. Когда я пришел к Блейхредеру, мы уже развелись. (Пока Лоис и некоторые ее друзья-студенты не покинули кампус, они ничего не знали о реальной жизни. Ни ее родители, ни брат сорока одного года не захотели стать поручителями для получения кредита на машину, поэтому Лоис попросила меня. Я тоже ей отказал.)

Через четыре с половиной года я женился во второй раз, и опять из-за фанатичной преданности работе мой брак оказался коротким. Не могу сказать, чтобы сильно этим гордился, но я точно был не готов к построению прочных отношений. Когда я женился на Пейдж, мне было пятьдесят семь лет, до этого я ни разу не испытывал сильной привязанности. Я все время состоял в каких-то недолгих отношениях, включая и первые два брака. Но Пейдж совершенно особенная, раз она смогла и до сих пор может быть со мной. Нас было пятеро братьев, и все мы, кроме одного, пережили развод. Родители никогда не давали нам советов по поводу того, как вести себя с противоположным полом. И не думаю, что они вообще что-то сказали бы на этот счет, если бы мы их спросили. Сами они поженились, едва вышли из подросткового возраста, и не имели большого опыта свиданий. Зная эти недостатки в своем воспитании (уверенность пришла ко мне позже), я надеюсь, что мои дочери не повторят ошибок отца. Все родители должны учить детей строить отношения, и, когда девочки вырастут, я собираюсь поделиться с ними рекомендациями на этот счет. Постараюсь рассказать им лучшее из своего опыта, в то время как сам я учился методом проб и ошибок.

Постоянная напряженная работа на Уолл-стрит – непременное условие успеха. Но тех, кто его добивается, не так уж много. На бычьем рынке сколотить состояние просто, в обычных условиях трудно, а на медвежьем – задача становится еще сложнее. Большинство в это время уходят из отрасли. Упорство жизненно необходимо для выживания, но в той же мере важна проницательность.

Чтобы преуспеть на Уолл-стрит, надо быть чрезвычайно любопытным. Пока вы взбираетесь наверх, кто знает, что встретится вам на пути и куда это может завести? Кроме того, нужно быть скептиком. Многое из того, что вам говорят, когда вы уже поднялись наверх, оказывается неверным – из-за незнания или искажения информации, по вине правительства, компании или отдельно взятой личности. Нельзя ничего принимать на веру. Лучше все исследовать самому, во всем убеждаться самостоятельно. Проверять каждый источник. Из ста человек, услышавших одну и ту же информацию в одно и то же время, только трое или четверо поймут суть услышанного.

Когда я начинал на Уолл-стрит, в акции инвестировали немногие. Еще в 1960-е годы частные и институциональные инвесторы – пенсионные и целевые фонды – вкладывались почти исключительно в облигации. (Валюта, сырьевые товары? Да на Уолл-стрит даже написать эти слова без ошибок мало кто мог!) Фонд Форда в конце 1960-х годов заказал исследование, которое установило, что «обыкновенные акции» – вполне адекватное вложение капитала: сочетание дивидендов и прироста рыночной стоимости делает их не менее привлекательными, чем облигации. Когда после этого исследования, проведенного уважаемым фондом, инвесторы вышли на рынок акций, возник целый новый мир. Нынешним выпускникам бизнес-школ, наверное, странно слышать, что обыкновенные акции всего несколько десятилетий назад были необыкновенным капиталовложением. Но все резко изменилось только в 1980-е годы, когда начался бычий рынок. Сегодня акции в портфеле большинства организаций занимают довольно важное место. Когда я начинал в 1964 году, на Нью-Йоркской фондовой бирже удачей считалась продажа трех миллионов акций в день. Теперь столько акций уходит за одну сделку. Три миллиона акций можно продать до завтрака, еще до открытия биржи. Сейчас объем продаж на этой бирже составляет примерно пять миллиардов акций в неделю и еще столько же на NASDAQ.

В то время если что-то и знали об акциях, то только о тех, которые прошли листинг на Нью-Йоркской фондовой бирже. За границей инвестировали немногие американцы. Вторая мировая война опустошила почти весь остальной мир, и жители США – единственной страны, оставшейся богатой и могущественной, – только начинали искать возможности за границей. Для такого ограниченного взгляда было много причин, но ничто не препятствовало инвестированию так, как валютное регулирование, которое существовало в то время, в том числе и в Соединенных Штатах Америки.

В 1962 году, когда Германия переживала экономический подъем, Япония становилась самодостаточной, а экономики других стран тоже развивались, деньги начали уходить из Соединенных Штатов. Мы стали покупать все больше товаров за границей, появилась проблема торгового баланса. В 1963 году конгресс, в его бесконечной мудрости (или глупости), ввел налог, уравнивающий ставку процента, – 15-процентный налог на любое капиталовложение за пределами США, сделанное гражданами страны. Купив акции Volkswagen за 100 долларов, вы должны были выложить не только сотню за сами акции, но и 15 долларов американскому правительству. Налог был призван предотвратить зарубежные инвестиции. Затея удалась. Несмотря на большие возможности, за пределами США капиталовложения осуществляли немногие. Весь мир переживал экономический бум – за исключением Америки.

Зарубежные инвестиции интересовали меня еще в Оксфорде. Именно тогда я начал следить за тем, что происходит в мире. Помню, когда я в 1968 году, отслужив в армии, говорил, например, об инвестициях в датскую крону, окружающие просто не понимали, о чем я веду речь. Мои умные и опытные старшие коллеги были просто потрясены. Казалось, они вообще не знали, где находится Дания, не говоря уж о тамошних возможностях. На Уолл-стрит только две небольшие компании специализировались на зарубежных инвестициях, и одной из них как раз и была Arnhold and S. Bleichroeder (другая называлась Carl Marks & Co).

Меня брали к Блейхредеру работать с вице-президентом компании Джорджем Соросом. Он искал смышленого молодого парня, а я хотел сменить работу. После того как нас представили, мы почти сразу ударили по рукам. Он придерживался такого же мнения о зарубежных инвестициях, что и я. Сорос был на двенадцать лет старше меня, он вырос в Венгрии, лет до двадцати пяти жил в Великобритании и имел опыт международного инвестирования, так что мы оказались хорошей командой. В Bleichroeder мы управляли одним из фондов, хедж-фондом Double Eagle, извлекая выгоду из возможностей дома и за рубежом. Однако из-за изменения правил игры в отрасли, а именно из-за нового ужесточения ограничений со стороны регулирующих органов, нам пришлось уйти из этой компании и создать собственную. Arnhold and S. Bleichroeder осталась нашим основным брокером.

Мы сняли небольшой офис и основали фонд Quantum – хитроумный офшорный хедж-фонд для зарубежных инвесторов, на которых не распространялось действие налога, уравнивающего ставку процента, – зарегистрированный на Нидерландских Антильских островах. Мы покупали и продавали без покрытия акции, сырьевые товары, валюту и облигации по всему миру. Мы инвестировали там, куда не вкладывали остальные, получая доход на нетронутых рынках по всему земному шару. Я неустанно работал и стал наилучшим специалистом по мировому движению капитала, товаров, сырья и информации.

К 1974 году хедж-фондов в мире было не так уж много. Их и сначала-то было ограниченное количество, а многие еще и закрылись, потому что добиться чего-то на Уолл-стрит было в то время невозможно. Даже те, что еще держались на плаву, инвестировали по большей части в Соединенных Штатах. Мы были единственным международным хедж-фондом. Сотрудники хедж-фондов – смышленые ребята, но в то время никто из них не делал вложений за рубежом. Немногие могли найти Бельгию на карте, не то что нажиться на рынке этой страны.

Первый хедж-фонд был создан в 1949 году Альфредом Джонсом. Фонд эффективно работал, когда мы основали свой – собственно, A. W. Jones функционирует до сих пор, – и был очень успешным в 1950–1960-е годы. Мы использовали ту же структуру вознаграждения за управление активами, которую придумал Джонс, – она применялась в то время всеми.

Основное различие между хедж-фондом и фондом коллективного инвестирования, разумеется, определяется самим названием – это способность к хеджированию. Хедж-фонды могут продавать ценные бумаги без покрытия. В США фонды коллективного инвестирования просто покупают акции, и все. Их ценные бумаги им же и принадлежат. Они связаны правилами выплаты вознаграждений Комиссии по ценным бумагам с низкой ставкой и не могут покупать с маржей. Хедж-фонды могут покупать с маржей и взимать при этом любые комиссионные. Мы брали комиссионные в размере 1 % от суммы сделок – фонд коллективного инвестирования не мог брать более 0,5 % – и, как поощрительное вознаграждение, 20 % от всех инвестиционных доходов, что сейчас стало стандартной практикой.

Теоретически хедж-фонды всегда должны приносить доход (и в хорошие, и в плохие годы), ведь они могут продавать без покрытия. Отсюда берется и поощрительное вознаграждение: если ты преуспеваешь, получаешь кучу денег. Если доходов нет, инвесторы ничего не платят.

После войны Альфред Джонс пришел к инвесторам и сказал: «Я умный человек; я собираюсь основать фонд, в котором буду хеджировать мои риски, наши риски, и поскольку я хорошо инвестирую, то считаю, что вы должны мне много платить. Хотите инвестировать со мной – платите». Фонды коллективного инвестирования не могли (и до сих пор не могут) взимать вознаграждение за управление активами. Но, согласно законодательным нормам, если у вас менее 99 инвесторов, считается, что вы не мобилизуете общественный капитал, в отличие, например, от фонда Fidelity, который собирал средства у миллионов инвесторов, – а частные организации такого рода могут назначать любой тип вознаграждения. Именно поэтому численность участников хедж-фондов не должна быть большой.

Сорос был очень хорошим трейдером, он очень тонко чувствовал рынок – то, в чем я не преуспевал и чем не интересовался. Я по большей части занимался исследовательской работой. Меня интересовало, как преодолевать препятствия и бороться за лидерство, как изучать происходящее в мире и предсказывать ход истории. Эта моя страсть оправдала себя в 1964 году, когда на Уолл-стрит я нашел такую работу, которую готов был делать даже бесплатно, если бы, конечно, мог как-то еще поддерживать свое существование.

Когда мы открывали хедж-фонд, моя зарплата резко понизилась – на целых 75 %. Но деньги для меня значили немного. Я всем даю совет, который дам и моим детям: прежде чем спросить, сколько вы будете получать на новой работе, определите, насколько эта работа и конкретно это место вам подходят, поскольку, если они ваши, деньги придут сами собой. Уверяю, деньги сами вас найдут. Уровень дохода в списке ваших вопросов может быть даже на последнем месте.

Так мы оказались в небольшом офисе, далеко от Коламбус-серкл[9], на углу Центрального парка, только втроем, считая секретаря. И все пошло хорошо. Мы занимались всем сразу: инвестировали по всему миру в акции, облигации, валюту, сырьевые товары. Мы продавали без покрытия, занимали деньги – словом, делали все, что обычно делается на финансовых рынках. Мы делали то, что мог делать кто угодно, но не делал из-за валютного регулирования и ограниченных взглядов на историю. С географической точки зрения Америка всегда была (и до сих пор отчасти остается) изолированной. По обе стороны нас омывают океаны. Мы были единственной страной, у которой после войны остались какие-то деньги. В итоге мы не стремились взаимодействовать с остальным миром: в этом не было нужды. Мы были победителями. Зачем американским инвесторам думать о Германии, Италии, Японии или Франции, которые вышли из войны с бо́льшими потерями?

Меня всегда отличало ненасытное любопытство. Я искал все, что мог найти. Мы были уверены, что возможности есть везде, и если вы их находите, то инвестируете. Нас не сдерживали ни история, ни география, ни традиции. Мы инвестировали повсюду, где видели возможности, то есть по всему миру. Мы широко использовали заемный капитал для инвестиций, что влекло за собой существенный риск, но, к счастью, редко ошибались. В большинстве случаев мы оказывались правы.

Один из наших крупнейших провалов произошел в 1971 году, когда президент Никсон закрыл золотое окно, отказавшись обменивать американские доллары на счетах других государств на наше золото. Одновременно с этим он установил ценовое и зарплатное регулирование и дополнительный налог на импортные товары. Мы спекулировали японскими акциями: Япония переживала бум. Это был странным образом упущенный рынок: дешевый, растущий, с твердой валютой. Мы инвестировали в Японию и в основном вывели средства из США. А короткие позиции занимали преимущественно по американским акциям. Никсон сделал свое заявление в воскресенье вечером. На следующей неделе японский рынок, где у нас были длинные позиции, упал на 20 %, а американский рынок, где наши позиции были короткими, взлетел до небес. Правда, мы владели акциями нефтяных месторождений Северного моря, которые перекрыли наши убытки. Добыча шла полным ходом, и мы инвестировали в европейские нефтяные компании. Они процветали в ожидании огромных прибылей из Северного моря.

ХОТЯ нефтью торгуют чаще всего – и, возможно, это самый важный сырьевой товар, да и вообще один из важнейших ресурсов, – нефть не продавалась на бирже до 1980-х годов. В 1970-х, как и многие десятилетия до того, как Нью-Йоркская товарная биржа предоставила открытый рынок для сырья, нефтью торговали по телефону брокеры или люди, занимающиеся энергетическим бизнесом. Другие сырьевые товары, для которых существуют крупные рынки сбыта, например: бумага, сталь, уран, никогда не вызывали достаточного интереса у специалистов данной отрасли, чтобы выходить с ними на биржу. Уголь продавался сотни лет, но его покупатели и продавцы до сих пор проводят сделки, не пользуясь выгодами организованного рынка.

Уже в 1971 году, за два года до начала резкого роста цен на энергоносители, Quantum стал инвестировать в нефть и природный газ. Мои исследования показали, что запасы начинают серьезно истощаться. В том году я получил проспект от компании, выпускавшей тридцатилетние облигации для строительства газопровода, причем в том же самом проспекте указывалось, что резервы природного газа у этой компании в то время были рассчитаны на восемь лет, после чего, как можно догадаться, газопровод был бы совершенно не нужен, если бы ничего не изменилось. Газовые резервы уменьшались уже много лет, а все из-за того, что на разведке месторождений природного газа почти нельзя было заработать.

В 1956 году Верховный суд Соединенных Штатов законодательно разрешил федеральному правительству устанавливать цену на природный газ, поступающий по федеральным газопроводам, и эта цена была установлена очень низкой (и таковой оставалась в 1971 году). В 1956 году мне было четырнадцать лет, я мало что знал о Верховном суде, зато был знаком с нефтяными промыслами американского Юго-Запада. До сих пор помню, как мы ехали с родителями из Алабамы в Оклахому, где жили родители моей матери, и проезжали нефтяные вышки Луизианы и Техаса. Повсюду полыхали огромные факелы, они вспыхивали у буровых, когда нефтяники сжигали газ, выкачивая нефть. Цена газа в то время была такой, что сохранять его не было смысла. Даже нефть, тоже дешевая, приносила гораздо больший доход.

Конечно, в то время я ничего не понимал, но в памяти тут же всплыли картинки горящих нефтяных промыслов, когда, получив проспект газопровода в 1971 году, я прочитал годовой отчет компании Helmerich & Payne. Компания была в этом бизнесе несколько десятилетий, и она сообщала, что в течение последних пятнадцати лет число буровых установок в Соединенных Штатах неуклонно сокращалось. Таким образом, становилось ясно, что с 1956 года газовые и нефтяные компании уверенно приближались к исчерпанию резервов. Мне было понятно, что и нас, США, и весь мир ожидал серьезный энергетический кризис.

Я встретился с президентом Helmerich & Payne. Он отозвал меня в сторонку и сказал (мне ведь тогда было всего двадцать девять): «Слушай, это жуткое дело. Хочу тебя предупредить. Я здесь работаю, это мой семейный бизнес, и я, конечно, никуда не уйду, но тебе, по-хорошему, не следует инвестировать в эту отрасль». В годовом отчете, который я прочитал, он объяснял упадок бизнеса как что-то выходящее за рамки ответственности компании; длительное сокращение числа буровых вышек, как говорилось в отчете, было вызвано низкой доходностью бурения скважин для добычи газа и нефти. Это еще больше усилило мой интерес к отрасли. Из разных источников я получал информацию о том, что запасы истощаются.

И конечно, мы полностью вложились в нефть и газ.

Я рассказал своему приятелю, который работал в другом фонде, о том, что мы делаем на основании результатов исследований. Этот приятель окончил Гарвардскую школу бизнеса и повсюду повторял это, – но он пренебрег моим анализом. Через пару лет, после арабо-израильской войны 1973 года и последовавшего нефтяного эмбарго, наложенного арабскими странами – членами ОПЕК, мы снова встретились с ним.

– Ребята, ну вам и повезло! – сказал он.

– О чем ты говоришь? – удивился я. – Я ведь предсказывал, что это случится. И объяснял почему. Это и случилось. А теперь ты говоришь, что нам повезло.

– Если бы не война, – настаивал он, – цены бы так не взлетели.

И тогда я попытался еще раз просветить приятеля и указал ему, что эмбарго сняли через пять месяцев, а цены продолжали расти. Я напомнил, что ОПЕК была основана в 1960 году и каждый год министры встречались и пытались повышать цены на нефть, а рынок смеялся над ними и цены снижал. Но в 1973 году, когда они в очередной раз повысили цены, реакция рынка оказалась иной. Почему же? Потому что ощущался недостаток нефти. Никто не занимался бурением. Резервы истощались. Люди инвестировали, рынки реагировали, и цены рванули вверх.

Наши предположения были верны. Можно инвестировать во что-то целый день, но если предпосылок нет, то никаких результатов это не принесет. Правильные же расчеты приведут к успеху. Удача? Чтобы быть удачливым, выполняй домашнюю работу.

Как заметил однажды Луи Пастер[10], «случай помогает подготовленному уму».

В НАЧАЛЕ АРАБО-ИЗРАИЛЬСКОЙ ВОЙНЫ я заметил, что египетским ВВС часто удавалось сбивать израильские самолеты, что казалось странным, ведь ВВС Израиля были намного мощнее, и попытался понять, почему это происходило. Я обнаружил, что египтяне пользовались передовым электронным оборудованием, получаемым от СССР. Я решил пообщаться с подрядчиками военного ведомства по всей стране. Lockheed, в то время банкрот, истощенная проигранным Boeing противостоянием, славилась своим подразделением перспективных разработок, больше известным как Skunk Works. Оно располагалось в Калифорнии, где инженеры разрабатывали хитроумное оружие для Пентагона. Я изучил Lockheed и другие компании, например Northrop. Вернувшись в Вашингтон, я увидел, что даже сторонники мира в конгрессе (я разговаривал с сенатором-демократом Уильямом Проксмиром из Висконсина) высказывались за то, чтобы Пентагон больше тратил на электронные разработки в военной промышленности. Военные расходы правительства после Вьетнама были сильно ограничены, так что акции предприятий военно-промышленного комплекса находились в депрессии – продавались за доллар-другой. Учитывая результаты моих исследований и дешевизну акций, мы стали скупать их пачками.

Примерно в то время группа молодых перспективных инвесторов в Нью-Йорке, раз в месяц собиравшихся на обед, во время которого они рекомендовали друг другу объекты для инвестирования и делились взглядами на мир, пригласила меня на одну из своих встреч. Я уже слышал об этих ребятах и очень обрадовался приглашению. Я стал рассказывать, зачем мы покупаем акции Lockheed, продававшиеся тогда примерно по два доллара, и один парень на дальнем конце стола громким театральным шепотом объявил, что я идиот и что он презирает такую стратегию инвестирования. У него был свой хедж-фонд, один из немногих существовавших в то время, что теоретически делало его более крутым специалистом. Поэтому, а также потому, что это был мой первый ужин в такой компании, я почувствовал себя очень неловко… Парня того звали Брюс Уотерфолл, он был моим ровесником, а его компания называлась Morgens Waterfall. (В 2008 году он умер.) Lockheed взлетела в цене в сотни раз за несколько следующих лет. Я запомнил реакцию Уотерфолла, потому что именно такую реакцию вызывали мои рассказы о том, во что я инвестирую.

В Quantum, вопреки общепринятым представлениям, мы с Соросом сократили долю акций компаний с высокой капитализацией, рассчитанных на долгосрочное инвестирование и считающихся крайне стабильными и входящими в топ–50 биржи. Некоторые из них продавались в 100, в 200 раз выше начальной цены, их покупали все банки, все фонды коллективного инвестирования… Мы сократили объемы фунтов стерлингов… В 1980 году на подъеме было золото – мы сократили и его. То были славные, увлекательные годы: мы получали доход каждый год. И ведь то был медвежий рынок, когда все считали Уолл-стрит ужасным местом. В 1980 году, после десятилетия, за которое индекс S&P 500 вырос на 47 % (считая по средствам, которые моя мама получила на свой счет в местном банке), стоимость портфеля Quantum увеличилась на 4200 %.

Глава 4. Обогнать медвежий рынок

В середине семидесятых я попал на вечеринку в Сентрал-Парк-Уэст, которую устраивали инвестменеджер Джефф Тарр и его жена Пэтси. Когда миссис Тарр спросила, чем я занимаюсь, я ответил, что работаю на Уолл-стрит. Она тут же мне посочувствовала:

– Ох, вам, наверное, сейчас несладко…

Рынки демонстрировали ужасное самочувствие, много лет их состояние было плохим и, увы, таковым и оставалось: в 1964 году индекс Доу-Джонса достиг отметки 800, на которой пребывал и в 1982 году после восемнадцати лет рекордной инфляции.

– Нет, – уверил я свою собеседницу. – Все хорошо, я мелкий спекулянт.

Она осмотрела меня с ног до головы, явно думая в этот момент: «Я вижу, что ты мелкий, но при чем тут это?»

Когда-то я действительно испытывал чувство неловкости из-за небольшого роста (около 165 сантиметров), но оно давно оставило меня. Окончательно я избавился от него в армии. Я был самым низкорослым в своей группе офицерской школы (мы все время выстраивались в шеренгу по росту), однако по успеваемости всегда был первым. Впоследствии независимость и успех, как финансовый, так и у женского пола, сделали мой рост еще менее значимым. (Однажды я попросил свою девушку Табиту, ростом под метр восемьдесят, «выпрямиться в полный рост» и не беспокоиться, что она надо мной нависает: я пояснил, что о росте вообще не стоит и думать.)

Хедж-фондов в то время было мало, и спекуляции на продаже акций без покрытия – один из главных видов риска этих фондов – были незнакомы широким массам. Миссис Тарр, поняв меня неправильно, была в этом не одинока. Среди тех, кто не знал о такой возможности, был президент Ричард Никсон: когда ему объяснили, что такое продажа без покрытия, он объявил, что это неамериканский способ заработка. И он был не первым политическим лидером в истории, считавшим торговлю без покрытия непатриотичной: Наполеон Бонапарт сажал таких продавцов за измену.

Большинство людей покупают акцию, например, за 10 долларов и продают ее, скажем, за 25. Они покупают и продают, чтобы получить доход. При продаже без покрытия процесс происходит по-другому: сначала вы продаете акцию за 25, а потом покупаете за 10. Как же продать то, что еще не куплено? Вы берете эту акцию у кого-нибудь взаймы. Я иду в J. P. Morgan, беру у них взаймы 100 акций и продаю их по 25 долларов каждая – это текущая рыночная цена. Я продаю их, потому что считаю, что акции упадут в цене. И когда цена доходит до 10, я покупаю 100 акций и отдаю обратно J. P. Morgan. Банк получает назад свои сто акций, я получаю доход, и мир от этого не рушится.

Продажа без покрытия, на мой взгляд, необходима рынку. Она добавляет как ликвидности, так и стабильности. Рынку нужны и продавцы, и покупатели. Без продавцов цены взлетают до небес, без покупателей падают до нуля. Допустим, всех охватила доткоммания[11], и теперь все хотят купить акции, например, Cisco. Цена поднимается с 20 до 80 долларов. Тут в игру вступают продавцы без покрытия. Цена акции поднимается еще немного – до 90. Но без игроков на понижение она взлетела бы до 110. Кроме продавцов без покрытия, продавцов не было бы вообще, не было бы ликвидности, все бы рухнуло. Продавцы без покрытия сдерживают общие мании.

Допустим, продавцы без покрытия ошибаются. Им приходится возмещать стоимость акций, и всех их вытесняют с рынка. И стоимость акции меняется точно так же, как изменилась бы без них. Но если продавцы без покрытия правы – а они, кстати, оказываются правы чаще, чем кто-либо другой на Уолл-стрит, то начинается стремительное падение стоимости акций. Все в панике стремятся выйти из игры. Все хотят побыстрее продать акции. Но при обвале желающих покупать не находится. То есть одна группа покупателей все-таки остается – все те же продавцы без покрытия: ведь им надо выкупить акции взамен позаимствованных. В результате при обвале акции падают не настолько сильно, как могли бы, – например, не до трех, а до восьми.

Поэтому продавцы без покрытия – это благо для рынка. Они спасают от покупки переоцененных акций по 110 долларов: обычно максимальная цена останавливается на уровне 90 долларов, а когда акции падают, то вы можете избавиться от них за восемь долларов, а не за три. Продажа без покрытия существует уже четыреста лет, потому что доказала свою пользу.

Полезной продажа без покрытия стала и для политиков, которые многие века ищут козлов отпущения. Когда возникают проблемы в экономике, всегда можно переложить ответственность на гнусных спекулянтов. Когда рынок акций падает с 1000 до 500 пунктов и люди теряют работу, а кругом сплошные банкротства, ни один политик не скажет: «Господи, что я натворил? Подаю в отставку». Нет, во всем виноваты проклятые спекулянты с Уолл-стрит.

В 2008 году я давал интервью каналу CNBS. Тогда уже было известно, что я играю на понижение против ипотечного оператора Fannie Mae. Я говорил об этом уже год или два: Fannie Mae – мошенники, они на грани банкротства. В своей книге «Товарные биржи»[12], опубликованной за четыре года до этого, я утверждал, что скоро мы услышим о скандалах, связанных с Fannie Mae и Freddie Mac. И вот в 2008 году стоимость акций Fannie Mae стремительно пикировала, начав с 60 долларов. К тому времени за акцию давали 12 долларов, и журналистка, которая брала у меня интервью, Шерон Эпперсон (репортер экономического канала, между прочим), высказала идею, что крах компании – моих рук дело. «Послушайте, – сказал я в ответ как можно вежливее, – если вы и впрямь думаете, что в банкротстве Fannie Mae виноваты продавцы без покрытия, то вам лучше подыскать себе другую работу».

Я ожидал бы непонимания ситуации от человека с улицы – как я уже говорил, не все знают, что такое продажа без покрытия, – но невежество журналиста, работающего на бизнес-канале, стало сюрпризом даже для меня. Продавцы без покрытия – вовсе не причина крахов, а их предвестники, которые указывают на многие аферы. Например, благодаря им вскрылись мошенничества в Enron.

ПРОДАЖА БЕЗ ПОКРЫТИЯ подойдет не любому игроку на Уолл-стрит, поскольку требует чуть больше знаний, гораздо более серьезной подготовки. Она для самых информированных. Если купить акцию за 10 долларов, она может опуститься только до нуля, потерять можно не более 100 процентов. Но если продать акцию за 10 долларов без покрытия, потери теоретически могут оказаться неограниченными: стоимость может подняться до 20, 30, 40, 50, даже до 1000 долларов. Продажа без покрытия может серьезно ударить по продавцу, и очень скоро, если он ошибается.

Я, например, допустил ошибку очень быстро.

В 1970 году я пришел к выводу, что рынок акций ожидает коллапс. Взяв все свои деньги, я купил пут-опционы, которые давали мне право продавать по определенной цене на определенный период времени, что ограничивало мои потери по сравнению с продажей без покрытия. За такую возможность приходится платить премию, но в вашем распоряжении оказывается гораздо больше рычагов, если дела идут не так. Через пять месяцев на рынке акций действительно случился коллапс. Компании, державшиеся десятилетиями, теперь уходили из бизнеса; это был худший кризис с 1937 года. Когда рынок пробил дно, я продал все. И хорошо заработал! Я утроил свой капитал.

Сопливый юнец! Тогда я думал, что знаю, что делаю. Мне казалось, что нужно сидеть и ждать, поскольку рынок ожидает ралли. Не знаю, проявил ли я себя умным не по годам, но ралли действительно началось. Я подождал два месяца, взял все деньги, заработанные на пут-опционах, и начал продавать без покрытия. На этот раз я решил не платить премии, а играть на понижение против шести различных компаний в предвкушении очередного падения. Через два месяца я разорился.

Поскольку биржевые цены на акции этих компаний продолжали расти, мне приходилось покрывать взятые взаймы акции, потому что накоплений на моем брокерском счету было недостаточно, чтобы удержаться, пока цены не начнут падать. У меня не было той силы инерции, которая требуется при игре на понижение. У меня не оказалось ресурсов, чтобы настаивать на своем. Я вынужден был пойти на попятную и потерял все, что имел. Мне пришлось начать возвращать акции до того, как я получил прибыль. Если вы торгуете на марже на Уолл-стрит, вас успеют заблокировать, прежде чем вы влезете в долги: брокерам нужно убедиться, что сами они в безопасности.

В течение двух-трех лет все шесть компаний, против которых я играл, обанкротились, и я почувствовал себя гением, но тут же вспомнил фразу: «Если вы такой умный, то почему такой бедный?»

Это как раз был идеальный пример, как быть умным и при этом не быть богатым. Ум довел меня до банкротства: я не знал еще, на что способны рынки.

Я понял, что для Уолл-стрит больше всего подходит высказывание, которое иногда ошибочно приписывают Джону Кейнсу: «Рынки могут оставаться иррациональными дольше, чем вы можете оставаться платежеспособными».

Кстати, сам Кейнс – и умный, и богатый – был одним из величайших биржевых спекулянтов всех времен. Он знал, что делает. Он почти постоянно спекулировал и собственными деньгами, и средствами из фонда кембриджского Кингс-колледжа и был при этом необыкновенно удачлив. Когда в 1946 году он умер, то оставил после себя более полумиллиона фунтов стерлингов, что сейчас эквивалентно более 16 миллионам долларов.

Я же был умным, но потерял все, потому что был таким умным. Такой опыт неоценим. Он дал мне понять, как мало я знаю о рынках, и многое рассказал обо мне самом. Потом, когда недолго работал в Колумбийском университете, я рассказывал об этом своим студентам. Я говорил, что не стоит расстраиваться из-за неудач, не нужно бояться сделать ошибку. Неплохо бывает потерять все деньги, стать хоть раз (а лучше два) банкротом. Но, если такому суждено произойти, пусть это случится как можно раньше. Лучше разориться, владея 20 тысячами долларов, чем когда у вас 20 миллионов. Если все потерять достаточно рано, конец света не случится.

Потеря всего может оказаться полезным опытом: сразу понимаешь, как много еще не знаешь. А если удается оправиться от одного-двух провалов, появляются шансы на успех на длинной дистанции. Есть множество историй очень успешных людей, падавших раз, второй, третий – и все равно возвращавшихся в игру. Майкла Блумберга уволили из Salomon Brothers, и это было лучшее, что с ним случилось. Он основал собственную компанию по распространению деловой информации и сейчас стал одним из самых богатых людей в мире. Нет ничего постыдного в падении, если умеешь учиться на собственных ошибках.

Пожалуй, самой явной ошибкой, которую я допустил, играя против этих шести компаний, была уверенность в том, что все знают то же, что и я. Я вступил в игру слишком рано. С тех пор я научился ждать или по крайней мере пытаться ждать любой ценой. Но мании могут разрастаться до невероятных размеров, и я, как обнаружилось, не всегда могу предсказать, когда все остальные вдруг поймут, что вокруг творится безумие.

ЕСЛИ сегодня вы придете на коктейльную вечеринку в Манхэттене, придется потрудиться, чтобы найти человека, который не знал бы, что такое хедж-фонд и что влечет за собой продажа без покрытия. Поразительный рост числа хедж-фондов и фондов коллективного инвестирования в финансовом секторе, этот результат бычьего рынка 1980-х и 1990-х, заставил каждого американца с пенсионными накоплениями пристально следить за рынками. В 2010 году, по подсчетам Института инвестиционных компаний, в мире существовало около 70 тысяч фондов коллективного инвестирования, из них более 750 базируются в США. В опросе исследовательской группы Gallup 54 % американцев сообщили, что часть их денег вложена в акции. В 2007 году, перед финансовым кризисом, этот показатель поднялся до 65 %.

Более половины жителей Соединенных Штатов имели капиталовложения на рынке ценных бумаг, и просто поразительно, что многие совершенно ничего не понимали в том, что делали. Неудивительно, что вкладчики потеряли деньги, ведь они ничего не знали об инвестициях, но все равно решались их делать, ожидая, что составят себе состояние. Я советую таким людям положить деньги в банк под 1–2 % годовых. Это явно лучше, чем терять в год 1–2 %. Если не верите мне, попробуйте в течение нескольких лет – и увидите разницу.

Меня постоянно спрашивают, во что вкладывать деньги, и я всегда отвечаю одинаково. Я говорю: не слушайте меня, да и вообще никого. Единственный способ стать успешным инвестором – вкладывать деньги в то, в чем сами хорошо разбираетесь. Каждый из нас обладает знаниями в какой-либо области: машины, мода – что угодно. Если вы не знаете, о чем вы много знаете, просто взгляните со стороны на свою повседневную жизнь. Когда вы заходите в приемную к врачу, какие журналы вы берете первым делом? Какие программы смотрите по телевизору? Скоро вы поймете, каковы ваши интересы и в какой области вы обладаете знаниями.

Теперь вы уже готовы стать успешным инвестором. Если вам нравятся машины, прочтите все что можно об автомобилестроении. Так вы узнаете, когда произойдет какое-то событие, которое внесет большие позитивные изменения в эту отрасль. Потом начинайте за этим следить. Читайте больше о том, что вас заинтересовало, – например, разрабатывается новая система топливного впрыска, лучше и дешевле нынешней, и вы понимаете, что после выхода на рынок успех ей гарантирован. Или же вы знаете о том, что скоро будет построена новая автострада, которая позволит добраться на машине туда, куда прежде попасть было нельзя, и скоро там откроются новые гостиницы и торговые центры. Основная стратегия такова: не выходите за пределы того, что знаете, и расширяйте свои знания в этих рамках. Если кто-то звонит и говорит: давай сюда, тут такие супер-пупер компьютерные технологии – откажитесь. Вы же ничего не знаете о компьютерах, вы знаете все о машинах. Сосредоточьтесь на этом и следите за изменениями в отрасли: вы заметите их задолго до меня, задолго до любого на Уолл-стрит, потому что машины – ваша страсть, потому что вы весь день читаете только о них.

Подумайте о соответствующей терминологии: это что-то новое, что-то иное, шаг в другом направлении. Все новое или другое приводит к определенным последствиям. Нужно заставить себя мыслить нешаблонно. Вы раньше, чем кто-либо на Уолл-стрит, будете знать, где в отрасли происходит что-то важное. Узнаете, что настало время покупать. Поймете, что пора продавать, так как раньше других заметите, что великие изменения, которые вы разглядели несколько лет назад, начинают себя изживать: кто-то делает товар дешевле, китайцы делают товар лучше, конкуренция усиливается. Так или иначе, вы гораздо раньше работников Уолл-стрит поймете, что пришла пора продавать.

Допустим, вы так и поступаете. Вы следуете своим интересам, своей страсти. Вы смогли капитализировать свои знания. Вы оставались в пределах своей отрасли и расширяли познания в ней, добившись огромного успеха. Прошло десять лет, и вы удесятерили капитал. Теперь вы решаете продавать. И тут наступает очень опасное время. Опасность подкрадывается, когда вы начинаете считать себя очень умным, очень крутым. Когда вы подумаете, что инвестирование – несложное дело. И тут нужно отдернуть занавески, выглянуть в окно, пойти на пляж – словом, делать что угодно, кроме вложения денег Потому что именно в этот момент вы наиболее уязвимы. Вы думаете: «Лучше попробовать что-то иное. Начать все сначала. Это прекрасно – и так просто!» Так думал и я – после того как утроил капитал на пут-опционах.

Такова самая большая опасность, какую можно придумать. Порой самым мудрым решением бывает не делать ничего. Собственно, большинство успешных инвесторов в основном ничего не делают. Не путайте движения с действием: нужно знать, когда сидеть и ждать. (Вот я сижу и жду прямо сейчас.) Вы купили акции десять лет назад и в течение всех этих лет ничего не делали, только сидели и следили за происходящим в ожидании перемен? Так и делаются деньги. Теперь, после продажи акций, ничего не делать будет столь же важно. Сидите и терпеливо ждите, пока деньги сами приплывут к вам в руки.

Если вы ходите по дому и видите, что в углу лежат деньги и надо просто подойти и поднять их, то?.. Вот такие инвестиции и надо делать: нужно подождать, пока вы не найдете что-то, в чем будете до такой степени уверены благодаря своим познаниям, что купить такие акции будет так же надежно, как забрать лежащие в углу деньги. Так и поступают успешные инвесторы. Они не прыгают туда-сюда. Уоррен Баффет редко меняет сферу своих интересов, как и я: я стараюсь ограничиваться долгосрочными тенденциями, которые по определению проживут много лет.

Если я скажу вам, что в течение жизни вы можете сделать только двадцать пять инвестиций, вы, скорее всего, будете очень осторожны в капиталовложениях. Большинство же людей шатает из стороны в сторону: надо сделать это, сделать то, они слышали хороший совет вот тут, шурин говорил, что вот там… Если вы рассчитываете на короткие периоды времени, что ж, ладно, вперед! Но такие трейдеры редко преуспевают. Если же вы инвестор, ведите себя так же осторожно, как если бы вам действительно за всю жизнь разрешили сделать всего двадцать пять инвестиций. Так делают деньги инвесторы.

Чтобы инвестировать в акции, облигации или сырьевые товары – во все что угодно, нужен брокерский счет, инвестиционный счет, то есть вам придется найти брокера. Единственное, что нужно знать о своем брокере, – это степень его платежеспособности. Вы не будете спрашивать его совета, ведь он явно гораздо меньше вашего знает о том, что вы намерены купить. Может быть, он вообще об этом никогда в жизни не слышал. Помните: ведь вы первый, кто решил поставить на эту лошадку. Скажите брокеру, что хотите купить сто акций, например, компании XYZ. Потом сидите и ждите. Вам нужно постоянно подтверждать свою идею, потому что цены на рынке все время колеблются и мир в целом изменяется. Нужно быть наблюдательным и готовым к переоценке первоначального решения.

Проницательность здесь еще более важна, чем в повседневной жизни. Если бы двести лет назад в Чили случилась революция, то мы в течение трех или даже шести месяцев не знали бы, что это повлияет на цены на медь, пока в порт не пришло бы судно без груза меди. В Чили добывают медь. И если бы вам удалось вычислить, что там надвигается революция, то вы смогли бы составить состояние не только на меди, но и на всех товарах, цены на которые затрагивает повышение цен на медь. Почтовые голуби, которые доставили Натану Ротшильду в Лондон весть о победе над Наполеоном при Ватерлоо, принесли огромный финансовый доход знаменитейшей семье европейских банкиров. Имея быстрый доступ к информации, можно заработать кучу денег, но только в том случае, если вы знаете, как это сделать. Сейчас мы узнаем обо всем мгновенно, и у всех информация об одном и том же оказывается примерно в одно и то же время. Все решает проницательность.

Если вы хотите заработать много денег, не поддавайтесь искушению диверсифицировать капитал. Брокеры продвигают идею диверсификации, но по большей части для того, чтобы обезопасить себя. Если купить десять разных пакетов акций, есть шансы, что какие-то из них окажутся хорошими. Вы не разоритесь, но и много денег не заработаете. Даже если вы качественно проделали работу – и семь пакетов акций пошли в гору и только три стали падать в цене, этот прекрасный ход событий все равно не очень вас обогатит. Как стать богатым? Нужно понять, что хорошо для вас, сконцентрироваться на этом и сосредоточить в этой области все свои ресурсы. Но при этом несколько раз проверить, правы ли вы, потому что это еще и быстрейший способ обанкротиться. Вот почему брокеры и рекомендуют диверсифицировать риски: чтобы вы не обанкротились и не подали на этих специалистов в суд.

Чтобы стать богатым, найдите несколько золотых жил и разрабатывайте их. Например, если в 1970 году вы покупали сырьевые акции и держали их десять лет, потом продали и купили японские акции, в 1990 году продали японские акции и купили акции технологического сектора, которые, в свою очередь, продали в 2000 году, это сделало вас сказочно богатым. Но если бы вы начали в 1970 году с диверсификации и купили среднее по бирже количество акций, в итоге вы за тридцать лет мало что заработали бы. Да, диверсификация почти всегда обеспечивает безопасность, но не богатство. Лучшая тактика для инвесторов, которые хотят заработать много денег, – оставаться на месте, не перепрыгивать из одной отрасли в другую и инвестировать редко, но вдумчиво. К несчастью, конечно, если вы не так умны, как считаете, то потеряете все до последней копейки.

Но, как я и говорил с самого начала, незачем меня слушать. Довольствуйтесь тем, что знаете сами.

НЕТ НИЧЕГО, что заставило бы людей поверить в свой интеллект больше, чем бычий рынок. Удивительно, сколь многие приняли его за доказательство своего разума. Когда я начинал работать на Уолл-стрит, мне повезло с двумя отличными работодателями. Одним из них был легендарный трейдер Рой Нойбергер, основавший фирму Neuberger Berman, где я недолго проработал перед уходом в Arnold and S. Bleichroeder. Он рассказывал мне о некоторых бывших сотрудниках, которые принесли компании много денег, но впоследствии зашли слишком далеко и потеряли целые состояния, в первую очередь из-за того, что не понимали, как им удается делать деньги. Причиной же тому, разумеется, был бычий рынок конца 1960-х, раздувшийся из-за ажиотажа вокруг технологических акций. И эти ребята, вообразив себя гениями, решили, что заслужили эти деньги. На самом же деле они вовсе не понимали рынок, не видели исторической перспективы, не имели интуиции по поводу взлетов и падений рынка.

Все большие и долгосрочные бычьи рынки в итоге сдуваются в пузырь. Все гоняются за банальностями, пользуясь рекомендациями прессы, и это дает новые возможности умному инвестору. В то же время менее предсказуемым становится фактор времени, поскольку для пузырей не существует правил. Это иллюстрируется уже самим названием популярной книги Чарльза Маккея по этому вопросу «Наиболее распространенные заблуждения и безумства толпы»[13], вышедшей в 1841 году. Все пузыри, от голландской тюльпаномании XVII века, Компании Южных морей и земельных скандалов в Миссисипи веком позже до пузыря доткомов и пузыря на рынке недвижимости, одинаковы. Пока они существуют, все считают, что происходящее вполне рационально и объяснимо. Они думают, что цены хороши и еще пойдут вверх.

В это время обычно мне звонит мама и сообщает, что хочет вложить деньги: все ее знакомые только и говорят об очередном пузыре. Когда я спрашиваю, почему она хочет купить акции, она отвечает: «Ну, потому что за прошлый год их цена утроилась». На это я отвечаю: «Нет, мама, дела делаются не так. Надо покупать не потому, что цена уже утроилась, а до того, как она утроится».

Но так и бывает с пузырями: цены идут вверх, потому что они идут вверх. То есть на бычьем рынке, можно сказать, есть ребенок, который слишком мал для того, чтобы понимать, что делает глупости. Этот ребенок вздувает пузырь все больше и больше. Такие люди, как я, не могут заработать столько денег, потому что мы видим, что происходит, а ребенок не знает, как он делает деньги и почему в итоге их столько получается. Мы же достаточно опытны или умны и понимаем, что все кончится очень плачевно. Пузыри начинаются с такого ребенка, у которого мало опыта, но есть некое количество мозгов, что делает его очень опасным. Нужно быть очень умным, чтобы понимать, где нужно соскочить, чтобы уберечься от недостатка его знаний и опыта, а вот это уже, конечно, трудно. Когда дела идут плохо, вам этот ребенок вовсе не нужен, да его к этому времени на рынке уже и не будет.

Рою Нойбергеру было лет двадцать пять, когда он пришел работать на Уолл-стрит. Дело было весной 1929 года, и он сумел пережить великий октябрьский кризис, сыграв на падении акций голубых фишек. В 1939 году он основал Neuberger Berman. Он приходил в офис ежедневно до девяноста девяти лет. В 2010 году в возрасте 107 лет он умер, но до последнего дня что-то продавал.

Он рассказывал мне, что Уолл-стрит, по его мнению, очень напоминает обувную отрасль, которой он тоже когда-то занимался: ты покупаешь туфли, наклеиваешь этикетки и продаешь. При этом ты не сидишь с этими туфлями в руках несколько месяцев, не говоря уже о десятилетиях: когда акция взлетает в цене, нужно продавать. Он покупал акции на день, на неделю. Долгосрочное держание акций значило для него месяц, максимум два. Он был одним из величайших трейдеров Уолл-стрит, брокером Альфреда Джонса.

Когда я начинал, Джонс занимался этим делом уже двадцать лет, его компания наряду с Neuberger Berman была одной из лучших, потому что и Нойбергер и Джонс были намного умнее остальных. Прежде чем поступить в штат к ветерану финансов Нойбергеру, я работал у Дика Гилдера, представителя новой волны молодых талантов, чья компания R. Gilder инвестировала в основном в акции роста. У обоих я многому научился.

Часто, общаясь с молодежью, я говорю, что время, когда я был на вторых ролях, принесло мне большую пользу. Я много наблюдал за другими. Нет ничего полезнее обучения на рабочем месте. Приходя трудиться, многие считают, что им повезет, если они сумеют быстро пройти низшие ступеньки карьерной лестницы. На самом деле разумнее сначала поработать на других, стараясь все подмечать и внимательно слушать.

Я действительно научился многому у обоих бизнесменов, но чувствовал себя неуютно в обеих компаниях: у Дика я весь день изучал темпы роста, а у Роя ежеминутно следил за телеграфной лентой. Я инвестор, а не трейдер. Я ищу способы задешево купить акции и не продавать их. На Уолл-стрит есть много возможностей сделать деньги, и, как и в любой другой области человеческой деятельности – в музыке, в живописи, – в финансах нужно найти свой собственный путь. Мне удалось его отыскать, нашли свои дороги Рой и Дик.

Через десять лет после основания Quantum я вновь занялся поисками своего пути.

Еще ПОДРОСТКОМ, мечтая об успехе, я повторял всем и каждому, что собираюсь уйти на покой в тридцать пять лет. Прошло много лет, и я, преуспев на Уолл-стрит, укрепился в этом намерении. Я рассказывал друзьям, что собираюсь поработать в нескольких сферах, а не заниматься всю жизнь одним и тем же. Я не хотел в семьдесят пять лет очнуться на Уолл-стрит, сжимая в руках ленту телетайпа. Мне хотелось прожить несколько жизней. На этом пути я, возможно, заработал бы меньше денег, но явно получил бы больше удовольствия.

Много лет я повторял всем своим друзьям, что намерен совершить кругосветное путешествие на мотоцикле, ведь я всегда испытывал тягу к приключениям. Это была одна из моих жизненных целей, и тут я решил, что время настало. Римский консул Аппий Клавдий Слепой[14] говорил: «Каждый человек – кузнец своей судьбы». И все, чего я к тому времени достиг (как и то, чего мне достичь не удалось), свидетельствовало в пользу этого утверждения. Сейчас, после двух кругосветных путешествий, эта фраза приобрела для меня особый смысл, ведь она принадлежит человеку, который построил Аппиеву дорогу – первую и самую известную дорогу Римской республики.

К 1979 году у меня оформилось решение уйти с Уолл-стрит. Я уже начал мысленно вкушать свободу, но в конце года рынки попали в черную полосу. Мы в фонде Quantum были уже искушенными игроками на инвестиционном рынке и, как обычно, неплохо на этом нажились, так что я подумал, что на Уолл-стрит слишком интересно, и остался. И вот я все еще на Уолл-стрит, мне тридцать семь, и я, казалось бы, растерял собственные цели. Психологически я был готов к уходу и вряд ли остался бы надолго, но решение уйти все еще было не окончательным, как вдруг дела пошли вовсе не так хорошо, как обычно.

В том году Комиссия по ценным бумагам и биржам провела расследование в отношении наших инвестиций в компанию Computer Sciences Corporation. Комиссия утверждала, что мой партнер Джордж Сорос занимался незаконными махинациями. Его обвиняли в том, что он продавал без покрытия акции только затем, чтобы покрыть свои необеспеченные сделки выкупом акций по более низкой цене после публичной оферты. Ему предложили подписать судебное определение об утверждении мирового соглашения, в котором он и компания признавались невиновными, но обещали больше так не делать. «Зачем нам соглашаться? – спрашивал я его. – Зачем подписывать, если мы ничего не сделали? Зачем, чтобы все думали, что мы занимались махинациями?» – «Потому что я так и делал». Это меня поразило.

Я сказал:

– Джордж, моя репутация значит для меня больше, чем миллион долларов.

И хорошо запомнил ответ:

– А для меня нет.

Конечно, он говорил в шутку, но примерно это и имел в виду: зарабатывание денег значило для него больше всего остального.

Этот эпизод, эффект от которого усилился разными событиями весны 1980 года, был первым признаком того, что наши пути расходятся. Мне не нравилось происходящее. Мы укрупнялись, у нас было уже восемь или даже десять сотрудников, под нашим управлением находилось примерно четверть миллиарда долларов – в то время это было просто невероятно много, учитывая, что исходный портфель составлял 12 миллионов. Бизнес все больше проникал в нашу жизнь, и мне перестали нравиться некоторые методы Сороса. К тому же я скептически относился к ряду новых сотрудников и просто не хотел, чтобы история повторилась.

До той весны не происходило ничего необычного: мы работали вдвоем, нам помогала секретарь. Теперь я понимаю, что мог выйти из дела с запятнанной репутацией или даже хуже того. В последний раз я себя так чувствовал пятнадцатью годами раньше, когда был рулевым в Оксфорде и отец переслал мне то самое письмо… Я столкнулся с похожей морально-этической дилеммой. На этот раз я быстро понял, что никакими уговорами ситуацию не исправить. Я пошел на конфликт, но это ничего не изменило: я был младшим партнером. И тогда я решил: хватит с меня, уйду на покой, как и собирался, и начну новую жизнь.

Мой уход из Quantum соответствовал семейным принципам. В детстве бабушка рассказывала, что один мой предок был партнером американского промышленника Корнелиуса Вандербильта, с которым разошелся по этическим соображениям. (Когда я только поступил в Йель, то жил там в Вандербильт-холле, который был построен в 1894 году на средства, пожертвованные Корнелиусом Вандербильтом II. Как я отметил, этот человек и без моего предка неплохо нажился.) Отец примерно по тем же соображениям разорвал деловые отношения со старшим братом. Итак, я продолжал унаследованные традиции.

Как я уже говорил, на Уолл-стрит я работал весь день, и мне это нравилось. Как-то перед Днем независимости, 3 июля, около семи вечера, мне позвонил Бертон Маклин, мой приятель по Йелю. Он работал в Brown Brothers Harriman – в старейшем частном банке США. Мы были лучшими друзьями, но двигались по жизни разными путями. Он остепенился, завел семью, и у них с Шарлоттой было четверо детей. В отличие от меня, у Бертона были в жизни другие приоритеты.

– Поехали с нами на пляж на длинные выходные? – предложил он.

– Нет, – отвечал я, – я работаю, надо кое-что сделать.

– Но ведь завтра 4 июля, ты забыл? – удивился он.

Я объяснил:

– У меня дела, их надо закончить, а то мы останемся без денег.

Тут я почувствовал, что он меня жалеет…

И когда я ушел из Quantum, Бертон позвонил мне в числе первых.

– Я слышал, то ли ты уволился, то ли тебя уволили?

– Я сам ушел, – ответил я. – И больше не буду работать вообще, если не случится чего-то необычного.

Время может разрушить даже самую близкую дружбу: внезапно прошли десять лет, потом тридцать лет – и мы с Бертоном Маклином потеряли связь. Но тот звонок я помню до сих пор. Я мысленно представляю себе, как он смотрит из окна своего дома на четверых детей и машину, причем за все это ему до сих пор надо платить, и думает, как и какой ценой он мог бы уйти с работы в тридцать семь лет…

И тогда я понял, как мне повезло, что я нашел дело, которым мог заниматься, не отвлекаясь.

Глава 5. Мотоциклист-инвестор

Первый мотоцикл я купил в 1969 году, сразу после начала работы на Уолл-стрит и первого развода. Это был мотоцикл не для кругосветного путешествия, а обычный BMW с двигателем 250 кубических сантиметров, которому для этой цели явно не хватило бы мощности. Частью истории этот мотоцикл не стал, хотя на нем мне удалось поучаствовать в важном событии в истории американской контркультуры.

Летом 1969 года я неоднократно слышал анонсы «Трех дней мира и музыки» – фестиваля, который должен был состояться в Вудстоке, но не очень заинтересовался и билеты брать не стал. Но потом, когда я услышал по радио, что это событие происходит в горах Кэтскилл, то загорелся желанием все же разделить общее веселье. Я ушел с работы в пятницу, 15 августа, вскочил на мотоцикл и направился на фестиваль. К тому времени полиция уже понаставила везде барьеры, чтобы никто не смог проехать, и мне приходилось двигаться по задним дворам местных жителей. Одна женщина с криками выбежала из дома, справедливо ругая меня. И как раз через 300–400 метров у меня спустило колесо, так что, можно сказать, она отомстила. Впрочем, я сменил покрышку и поехал дальше.

Сцену отгородили невысоким забором, я подъехал на мотоцикле вплотную к нему. У всех стюардов были зеленые жилеты с белым логотипом Вудстока на спине – голубь, сидящий на грифе гитары. День выдался жаркий, и все повесили свои жилеты на ограждение. Я подполз под ограждение, надел один из жилетов и направился к сцене. К тому времени царил уже полный хаос, и любой, кто проявил бы какую-либо инициативу, мог унести что угодно откуда угодно.

Так что бо́льшую часть фестиваля я провел на сцене. Я сам испугался того, что сделал, и, чтобы не потерять своего места и особого статуса, решил ему соответствовать: когда кто-то пытался взобраться на сцену, я просил его отойти. Словом, я был хорошим стюардом.

У меня было лучшее зрительское место: я мог видеть все вблизи, к тому же меня кормили. Это было потрясающе. В то время никто не подозревал, что это крупное историческое событие, хотя собралось почти полмиллиона человек. Все мы думали только об одном: как здесь классно. Мы все получили удовольствие и разъехались по домам.

Музыка продолжалась до понедельника, 18 августа, но я уехал в Нью-Йорк днем в воскресенье, потому что ведь на следующий день нужно было попасть на работу. (Джимми Хендрикс вышел на сцену только утром в понедельник, так что его выступление я пропустил.)

На работе, конечно, все уже говорили о Вудстоке, в то время это была ключевая новость.

И тут я сообщил коллегам:

– А я там был.

Тут все посмотрели на меня как на прокаженного.

– Что?! Зачем ты вообще это сделал? Это же просто ужас!

Можно сказать, что это был один из моих первых опытов разрушения шаблонов на Уолл-стрит.

У меня до сих пор остался тот вудстокский жилет, и я иногда его извлекаю на свет Божий. Когда-нибудь я покажу его детям, хотя вряд ли он будет для них что-то значить. Возможно, они почитают о Вудстоке. Может быть, когда об этом заговорят их друзья, одна из моих дочек скажет: «Да, у меня папа работал там стюардом»…

КРУГОСВЕТНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ вряд ли заслуживает такого названия, если приходится пропустить Китай и территорию, в то время называвшуюся Советским Союзом. Поэтому бо́льшую часть времени и энергии между уходом с Уолл-стрит и отъездом в путешествие я потратил на то, чтобы получить разрешение на посещение обеих стран. В ожидании документов я вернулся к преподаванию.

Вскоре после моего ухода с Уолл-стрит я встретил на одной вечеринке Сэнди Бертона, декана Колумбийской школы бизнеса.

– Почему бы тебе не прочесть у нас курс? – предложил он.

Я ответил:

– Я не считаю, что школа бизнеса полезна, особенно для тех, кто действительно хочет заниматься бизнесом.

Я давно уже принял близко к сердцу совет, который в первый год карьеры дал мне старший партнер в Dominick & Dominick. Он говорил, что поступление в школу бизнеса для меня станет пустой тратой времени. Я считал, как и он, что никакого смысла в обучении нет: в то первое лето на Уолл-стрит я больше узнал о рынках за столом трейдера, чем усвоил бы за два года в любой школе бизнеса в стране.

– Мне преподавание не очень интересно, – сказал я декану, – и я не думаю, что справлюсь.

– Да ладно, – сказал он с улыбкой, – сделай это для меня.

Пока я отдыхал, то вознамерился научиться делать два дела: играть в теннис и сквош. Я жил недалеко от Колумбийского университета, где был прекрасный спортзал, но, кроме студентов, туда имели право ходить только выпускники, преподаватели и технический персонал. Исключение было сделано только для тех чужаков, которые пожертвовали кучу денег на строительство нового общежития. Поэтому вскоре после той вечеринки я позвонил декану и сказал:

– Вот что я решил. Я проведу один курс занятий, длиной в семестр, бесплатно. В обмен хочу пожизненный доступ в ваш спортзал.

Вскоре после этого декан перезвонил мне и, к моему удивлению, согласился.

Я преподавал на выпускном курсе как адъюнкт-профессор. При этом я не знал, чему учить, и вообще ни разу не был ни в одном учебном заведении последние шестнадцать лет. Средний возраст моих студентов составлял примерно двадцать шесть лет, в группе было около пятнадцати человек. Все уже имели опыт работы. И я сказал им: «Я буду преподавать вам эту дисциплину, как если бы вы работали на меня. Представьте, что я глава исследовательско-инвестиционного отдела в фонде, а вы должны стать моими аналитиками. Я буду давать вам компании для анализа и учить, как это делать».

Я рассказал, как сам научился анализировать. Раздал студентам таблицы. Я пригласил прийти глав пары крупных корпораций и задавал им вопросы, как если бы я был аналитиком, ходил к ним в офисы и задавал те же вопросы, которые задал бы, чтобы выяснить, стоит ли инвестировать в эту компанию. Потом я предоставлял право задавать вопросы студентам. После этого давалось задание – написать одну страницу (ни в коем случае не больше и ни в коем случае не позже указанного срока) о том, что студент сделал бы с акциями компании: покупал бы, продавал, продавал без покрытия или вообще ничего не делал.

Через несколько недель я предложил каждому студенту выбрать себе отрасль для анализа – по выбору, но с моего одобрения. Допустим, вы студент моей группы и решили стать аналитиком авиакомпаний. Мы разговаривали бы с вами перед всем классом, и вы должны были бы рассказать мне все, что думаете. Нужно было бы посоветовать мне, как лучше заработать в этой индустрии: купить Delta, продать Southwest без покрытия – все, что показало бы ваше исследование. Каждый должен был пройти три раунда. Так работала вся группа.

Сначала я сказал группе, что мы будем действовать по методу сократического диалога, но потом большинству пришлось пояснять, кто такой Сократ. Все говорили, что я очень требовательный преподаватель. Я нечасто ставил хорошие отметки и часто «заваливал» студентов, говоря при этом: «Послушайте, если я трачу свое время и прихожу сюда на несколько часов в неделю, самое меньшее, чего я ожидаю от вас, – что вы потратите свое время на то, чтобы мне тоже стало интересно». Все студенты жаловались, говоря, что ни одна дисциплина не была для них такой трудной и не требовала такой напряженной подготовки. Мне даже напомнили, что случилось с Сократом: его, как известно, отравили. Когда же в конце семестра студенты оценивали предметы и преподавателей, я сидел в деканате в ожидании худшего, но, прочитав их анкеты, даже прослезился: мои оценки оказались просто блестящими. Никто и никогда до того так хорошо обо мне не отзывался: «Для меня это лучший предмет… Сделайте что угодно, но пусть он вернется…» Я был вне себя от счастья: я гонял их, как лошадей, но они оценили это.

Работа оказалась очень интересной, намного интереснее, чем я ожидал, и я дал себе слово продолжать. Я вел занятия в течение четырех или пяти семестров. Преподавал и в 1987 году, во время обвала фондового рынка – в понедельник, 19 октября. Я предсказывал крах, но все же не такой катастрофический. Американский рынок упал более чем на 20 % за день. Я во всеуслышание заявлял, что рынок опережает сам себя, что он перегрет, и публично утверждал, что когда-нибудь работники Уолл-стрит проснутся утром и обнаружат, что рынок упал на 300 пунктов. Но случившееся оказалось еще более ошеломительным: фондовый рынок упал на 512 пунктов – крупнейший обвал акций за день в американской истории. И поскольку я, разумеется, играл против рынка, это был в каком-то смысле мой лучший день рождения.

Поскольку все знали, что я предсказывал обвал, вокруг моего имени в прессе поднялась шумиха. В моей аудитории появились съемочные группы. К доске объявлений школы прикололи вырезку из одной газетной статьи, где меня цитировали, но ее сорвал другой профессор. Он тоже преподавал анализ рынков и в преддверии кризиса повторял студентам: «Роджерс просто дурак, он не знает, о чем говорит, у него даже степени нет». Наверное, это был не лучший преподаватель.

НЕ ДУМАЮ, что многие американцы сейчас могут утверждать, что среднее образование в их стране лучшее в мире. Более того, многие согласны в том, что американское начальное и среднее образование просто безнадежно. Но при этом те же люди неустанно повторяют, что американское высшее образование не имеет аналогов во всем мире.

Возможно, раньше так и было.

Некогда в американских университетах преподавали выдающиеся педагоги, и лучшие из них дорастали до самого верха. Но тут возникает проблема тенуры[15], и преподавательское мастерство никогда не было решающим фактором в достижении этой цели. К тенуре ведут публикации, исследования, кампусная политика. В результате порой сам процесс преподавания рассматривается как отвлекающий фактор. Однажды какой-то профессор сказал мне: «Здесь прекрасно, вот только студентов слишком много».

Именно тенура делает университеты прибежищем для некомпетентных преподавателей. Самыми влиятельными в академических кругах становятся как раз сотрудники с постоянным контрактом: они занимаются исследованиями, ходят по библиотекам. Вряд ли многие из них признаются, но снующие вокруг студенты, которые то жалуются на оценки, то просят помощи, то подсовывают контрольные работы, рассматриваются как препятствие на пути настоящей работы профессора колледжа.

Нигде в мире нет такой профессии, в которой, проработав семь лет, можно получить пожизненную гарантию занятости. Только в университете. Будучи врачом или партнером в юридической фирме, все равно нужно давать результат. Если же вы к тридцати пяти добились тенуры в университете, больше можно не доказывать свою профессиональную пригодность: если только вы не сожжете университет или кого-нибудь не убьете, ваша работа останется при вас на всю жизнь. А работа профессора колледжа при таком подходе превращается во что-то вроде политического патронажа или способа отмывания денег. Когда я был ординарным профессором, то подсчитал, что в среднем мог бы выполнять свои рабочие обязанности за пять часов в неделю.

Тенура – относительно недавнее изобретение американской системы образования. И основание для нее, академическая свобода, в наши дни кажется несколько нелепым. Должен ли профессор бухгалтерского дела обладать тенурой, чтобы защищать в аудитории свои политические взгляды? А профессор физики? И что это за политические убеждения – об активах и пассивах, о воздействии гравитации на падающие тела? Профессорам, возможно, нужна защита друг от друга, но это вряд ли может служить оправданием для пожизненного рабочего контракта.

Тенура – один из тех аспектов, которые делают американское высшее образование одним из самых больших пузырей нашего времени. Сейчас обучение в Принстоне стоит 56 тысяч долларов в год, и это только стоимость обучения, проживания и питания. Сюда не входят ни цены на перелет к месту учебы, ни пиво. Итак, четверть миллиона за четырехлетнее обучение, и каждый год эта сумма растет. Скоро она будет в пятьдесят раз выше, чем стоило мне в 1964 году отправиться в Йель. Все колледжи Лиги плюща – Стэнфорд и другие – убеждают нас, что это справедливая цена за великолепное образование, похоже, весь мир и попался на эту приманку, как было и в случае с пузырем на рынке недвижимости. Для участия в очередном пузыре всегда есть «хорошие» основания и «солидное» подкрепление. Между тем через три-четыре года стоимость базового курса в Принстоне составит уже 65 тысяч долларов в год.

Я учился в двух таких колледжах: в Йеле и Оксфорде. Мне нравилось там все, это были прекрасные времена, которые меня сформировали. Но хорошее образование сейчас можно получить где угодно, и все это уже давно знают. То, что предлагают сегодня эти организации, – не более чем наклейка, бренд, ярлык. А когда наступают нелегкие времена, все меньше людей может позволить себе платить так много за такую малость.

Если бы Принстон позиционировал себя как азиатский университет, его аудитории действительно могли бы наполниться умными студентами-иностранцами, которые смогли бы за себя платить. В Оксфорде можно сформировать все группы из способных китайцев, и за всех них их семьи могут охотно и довольно легко выложить плату в полном объеме. Но если американский мальчишка хочет поступить в один из таких колледжей и берет на это ссуду, то, выходя из колледжа, он несет бремя нескольких сотен тысяч долларов долга, что вряд ли можно считать блестящим будущим, которое обещают колледжи, основываясь исключительно на громком имени. Кредиты на образование, согласно американским законам о банкротстве, не списываются. В США, если вы обанкротились, можно списать почти что угодно, кроме того самого кредита на образование, который, по всей вероятности, и подтолкнул вас изначально к банкротству.

Поскольку на Западе, судя по всему, продолжается кризис, найти студентов этим вузам становится все сложнее. Расходы растут, образовательные учреждения продолжают вздувать цены, и в итоге все больше американцев не сможет оплатить обучение, а иностранные студенты найдут себе университеты поближе к дому и с лучшей репутацией. Если посмотреть на рейтинг университетов, публикующийся в течение последних двадцати лет, можно увидеть, что туда впервые вошли некоторые азиатские университеты, предоставляющие отличное образование. Наступает конкуренция.

Кроме того, технологии существенно облегчают жизнь современных студентов. Зачем вставать к восьми утра и тащиться на занятия по испанскому три раза в неделю, когда можно учиться эффективнее и по собственному графику с помощью компьютера? Действительно ли Америка нуждается в тридцати тысячах дорогостоящих преподавателях испанского на тенурах? Действительно ли профессор испанского в Принстоне научит вас испанскому лучше, чем кто-либо другой? Конечно, вы сможете освоить язык гораздо быстрее, возможно, лучше и уж точно на порядок дешевле с помощью онлайн-курсов. То же самое относится к бухгалтерскому учету, физике, математическому анализу. Все, что нужно, – это хороший учитель. Почему бы не найти одного очень талантливого профессора и не предложить ему читать курс через интернет? Почему бы не найти двух-трех отличных преподавателей, у которых могут учиться миллионы студентов, получая самое лучшее образование?

Для некоторых учебный заведений, возможно, уже слишком поздно. Несколько элитных американских университетов находятся сейчас на грани банкротства. Бремя расходов стало для них непосильным. Нельзя вести любой бизнес, если ведущие сотрудники работают всего пять, да пусть даже десять часов в неделю. Это неизбежно приведет к банкротству, особенно если отягощено такими прелестями, как тенура, когда никого нельзя уволить, даже тех, кто благодаря системе имеет право не ставить работу во главу угла. Добавим к этому, что университеты Лиги плюща традиционно перегружены персоналом, поскольку не хотят казаться грязными капиталистами, – и банкротство будет выглядеть уже благословением Божьим. Мы уже видели это на примере автомобильной промышленности: профсоюзы нажимают на автокомпании с требованием повысить зарплату, и те уступают, начиная просто раздавать прибыль. Это обанкротило в итоге всю индустрию.

Проблема обостряется тем, что этими учреждениями управляют ученые, а не менеджеры-профессионалы, и управляют плохо, так что спонсорские фонды уже не могут их спасти. Дело в том, что эти фонды во многом дутые: многие капиталовложения образовательных учреждений, сделанные за последние двадцать лет, оказались неликвидными; для ряда активов просто нет публичных рынков, будь то древесина, недвижимость или, что самое страшное, акции закрытых компаний.

В пузырях многим финансовым организациям принадлежат так называемые активы третьего уровня. Это такие активы, стоимость которых не более чем гипотетична, например краткосрочные субординированные заимствования. Их рыночная стоимость определяется с помощью «модели оценки справедливой стоимости». Если ваша компьютерная программа определила, что стоимость этой бумаги равна 96 долларам, вы так и пишете. Агентства Moody’s и Standard & Poor’s присваивают акциям рейтинг ААА, то есть они действительно стоят 96 долларам. Однако сейчас-то мы знаем, что все это по большей части ерунда. И такой ерунды в образовательных фондах очень много.

Гарвард, как и все элитные школы, самостоятельно не управляет большей частью этих денег: появляется какой-нибудь крутой парень с рынка прямых инвестиций, убеждает инвестировать в его фонд, и Гарвард дарит ему 100 миллионов. Он вкладывает их в новые предприятия или покупает компании, но так или иначе оценивает результаты на основе модели, и Гарвард доверяет его цифрам. Затем управляющий фонда испытывает искушение приподнять эти оценки, как это и сделали Fannie Mae и Citibank, да, впрочем, и все, кто использовал оценку на основе моделей. А Гарвард любит с гордостью принимать такие цифры.

И все они на бычьем рынке думали, что делают кучу денег. Они тратили, повышали зарплату сотрудникам. Гарвард даже купил большие участки земли в Бостоне, как и Йель. Они считали, что деньги есть, пора расширяться, можно быть щедрыми. А потом наружу выплыла правда, финансовый кризис, и многие из них стали залезать в долги – продавать облигации, спекулируя своими престижными названиями и оценками ААА, а рынок на это купился.

Сейчас некоторые университеты впервые в истории оказались в долгах. У них есть обязательства, по которым надо платить. В то же время многие управляющие активами покупали с маржей, увеличивая активы в долг, и это классический пример того, как компании и организации создают себе проблемы. Они берут в долг, и им говорят, что никаких проблем нет. Потом дела начинают идти плохо, потом еще хуже, и становится ясно, что теперь так будет всегда, что это серьезная проблема. И особенно для академических учреждений: они не могут урезать траты, ведь у них есть профсоюзы и преподаватели на тенуре.

Есть еще и обязательства, не входящие непосредственно в балансовую ведомость. Одно из самых абсурдных обязывает заведение платить за обучение в колледже детей любого сотрудника – не только профессора, – проработавшего в университете десять лет. Таким образом, сотрудник с тремя-четырьмя детьми – это будущие обязательства на миллион долларов. Инвестиционная деятельность может потребовать непрерывного потока расходов, который не найдет отражения в балансовом отчете: хорошо, если дела идут на лад, но когда администраторам требуются деньги и наступают черные дни, возникают проблемы. И подобных обязательств у каждого колледжа миллионы.

Некоторые руководители финансовых отделов этих университетов не отличаются особым умом. Такая же ситуация и в других фондах, например пенсионных. Многие государственные и муниципальные пенсионные программы давно банкроты. На следующем медвежьем рынке, когда он наступит (а наступит он явно скоро), все зайдет еще дальше. Мир будет в шоке, когда Гарвардский университет, Принстон или Стэнфорд обанкротятся, когда эти учреждения, существующие десятилетия, порой даже столетия, обнаружат, насколько все плохо у них с финансами.

Когда в 2008–2009 году случился большой кризис, учебные заведения столкнулись с необходимостью сокращения расходов. Раньше они просто брали, например, 5 % из фонда. Но внезапно в результате кризиса капитал фонда из 40-миллионного превращается в 24-миллионный и руководство начинает искать, на чем бы сэкономить. Но ведь они уже увеличили минимальные расходы, включили постоянные задолженности в балансовые отчеты, в результате чего погрязли в проблемах, и теперь могут только наделать еще больше долгов, потому что считают, что рынок вот-вот повернет вспять. Они уговаривают сами себя: у нас талантливые менеджеры, и они убеждают нас, что все будет в порядке.

Мы проходили это несколько раз. Все развивается по нисходящей спирали, и когда люди спохватываются, то бывает слишком поздно, как в случае с Lehman Brothers и Bear Stearns. Одно из преимуществ здесь, разумеется, состоит в том, что мы можем наконец-то разделаться с тенурой. Кроме того, поднимутся азиатские университеты, которые пока не испытывают таких проблем, как огромные зарплаты, огромные обязательства перед профсоюзами и по тенуре.

Один из наиболее характерных аспектов американского университетского образования переживет даже схлопывание нынешнего пузыря. Я говорю о возможности уехать из дома и учиться среди сотен и тысяч других молодых людей в возрасте от 18 до 22 лет. Спортивные команды, дискуссионные клубы, социализация – все это устоит, даже если бо́льшая часть университетской жизни будет проходить за компьютером в общежитии. Может быть, сохранятся даже лекционные аудитории, но лекции будут транслироваться через спутник. Библиотеки же исчезнут или будут переоборудованы под теннисные корты.

«Созидательное разрушение», вызванное развитием технологий в сочетании с абсурдной и неприемлемой финансовой структурой, даст жизнь совершенно новым способам и центрам образования, как мы уже видели в истории. Всеми давно забыты названия великих некогда университетов в Марокко, Тимбукту, Португалии, Италии, Азии… и этот список можно продолжать.

ПОКА я преподавал в Колумбийском университете, я получил от китайского правительства разрешение проехать на мотоцикле по территории Китая, что и сделал в 1988 году. Это нашло отражение в эпизоде документального сериала Travels («Путешествия») компании PBS под названием The Long Ride («Долгий путь»). После Китая я проехал пять тысяч миль по Пакистану и Индии.

Вернувшись домой из этого трехмесячного приключения, я получил от декана Колумбийской школы бизнеса предложение. Он заявлял, что предложение впечатляющее и от него невозможно отказаться. Я же понятия не имел, что такого университет мог бы мне предложить, чтобы я хотя бы заинтересовался.

– Мы собираемся, – сказал он, – сделать тебя ординарным профессором.

На Морнингсайд-Хайтс[16] и в кампусах колледжей это звучало громко. Академики проводят исследования, интригуют, спорят друг с другом, проводят всю жизнь в поисках возможности стать ординарным профессором. Мне вспомнилось наблюдение, которое последовательно приписывалось самым разным людям и восходит, в несколько другой форме, еще к Вудро Вильсону, но полную завершенность оно приобрело в законе Сейра (профессора политологии Колумбийского университета): «Борьба в академических кругах такая жестокая потому, что ставки слишком низкие».

Я занял предложенное место, но работал в университете всего год. Только я начал преподавать, как получил известие из Москвы: мне разрешили пробег по СССР. Теперь совершить кругосветное путешествие было возможно. Этого я и ждал, ради этого и работал почти десять лет.

Мне понравилось время, проведенное в Колумбийском университете. Вне колледжа я был очень занят и не так уж много вращался в преподавательской среде, зато тратил довольно много времени на то, чтобы помочь студентам вне аудиторных стен. Параллельно с преподаванием я вел на телевидении шоу «Погоня за прибылью с Джимом Роджерсом» на канале Financial News Network, где пять дней в неделю беседовал с гостями. FNN был первым каналом такого направления. Впоследствии его купила CNBC, что дало этой компании, по меньшей мере временно, монополию в данной отрасли.

Несколькими годами позже я был одним из ведущих передачи CNBC под названием «Мой портфель» вместе с финансовым журналистом Биллом Гриффитом. Это был все еще ранний этап эволюции финансовых телепрограмм, как, кстати, и в эволюции мобильных телефонов. Мы с Биллом вели передачу в прямом эфире, отвечали на звонки и давали комментарии, и однажды оба услышали, как раздался другой телефонный звонок.

– Это твой мобильный, – догадался Билл.

Я и не подумал отключить свой сотовый или, что было бы еще умнее, оставить его в гримерке перед выходом на сцену. Если этого недостаточно, чтобы понять, насколько малокомпетентным ведущим я был, то я добавлю, что я еще и ответил на звонок. Да, в прямом эфире.

Это была моя мама: она звонила просто узнать, как дела.

– Я только хотела проверить: ты же вроде болел.

Я сказал только:

– Мама, я сейчас не могу говорить, я сижу в телевизоре!

Да уж, я был великим тележурналистом!

Директор шоу, который был намного разумнее меня, быстро дал рекламу. Мне до сих пор припоминают эту историю…

ТОЛЬКО НА СВОЕМ пятом мотоцикле – BMW R100RT с объемом двигателя 1000 кубов, я сумел наконец осуществить свою мечту и отправиться в кругосветное путешествие. Когда русские прислали разрешение, я оставил работу и в университете, и на телевидении и вместе со своей девушкой Табитой Эстабрук, у которой был собственный BMW, собрался в путь летом 1990 года.

Мы с Табитой познакомились за пару лет до этого через мою давнюю подругу – ее маму. Она любила приключения больше, чем все мои знакомые девушки (я тогда еще не повстречал Пейдж Паркер). Табита проехала со мной на пассажирском месте по Пакистану и Индии. Она выросла на западе Манхэттена, недавно окончила колледж Амхерст, была на год младше меня (если мой возраст уменьшить наполовину!) и в то время распределяла гранты небольшого фонда в Нью-Йорке.

Отец Табиты, Ник, когда учился в Гарварде, провел как-то раз лето в Европе, колеся на тайно приобретенном BMW. Он так и не рассказал родителям о мотоцикле, который прятал в Европе. Тем не менее он твердо воспротивился тому, чтобы его дочь поехала на мотоцикле в кругосветное путешествие. Интересно, как бы отреагировал я, если бы с такой нелепой идеей ко мне обратились Хэппи или Бэби Би?

Мы с Табитой отправились из Ирландии в конце марта 1990 года, через Европу поехали в Центральную Азию, через Китай на восток, задержались в Японии, после чего направились назад, в Сибирь и европейскую часть России. После Польши мы вернулись в Ирландию, проехали через Западную Европу на юг, в Северную Африку, и оттуда наш маршрут лежал прямо в сердце континента. Из Южной Африки мы морем отправили мотоциклы в Австралию, а из Новой Зеландии – через Тихий океан в Аргентину, через Южную и Центральную Америку и Мексику, через все Соединенные Штаты в Нью-Йорк. Побыв там некоторое время, мы через США и Канаду поехали в Анкоридж на Аляску, а закончили свое путешествие в Северной Калифорнии, дома у моего приятеля по Йелю Лена Бейкера. Всего мы провели в дороге двадцать два месяца, покрыли расстояние в более чем 160 тысяч километров – и попали в Книгу рекордов Гиннесса. Мы пересекли шесть континентов[17] и более пятидесяти государств.

Я обнаружил, что пересечение дальних границ страны позволяет наилучшим образом узнать всю ее подноготную. Оказавшись за границей, первое, что выясняешь, – надо ли давать взятки. Все ли здесь честно и прямо? Насколько эффективен бюрократический процесс? Можно ли управиться за десять минут, как и должно быть, или на переход границы придется потратить целый день? Кроме того, сразу получаешь представление о местной валюте, ведь первое, что делаешь после пересечения границы, – меняешь деньги. Конечно, официальные обменники есть везде, и я всегда менял там немного денег, потому что знаю, что деньги, приобретенные у правительства, не являются контрабандой, так что их можно использовать для сравнения с наличными, которые я собираюсь купить на черном рынке. А потом я нахожу черный рынок, если он в стране есть, – или скорее черный рынок находит меня.

Наличие черного рынка – неотъемлемая часть оценки страны. Вы сразу узнаете, есть ли он здесь вообще и, если да, насколько расходится его курс с официальным. Черный рынок – как измерение температуры. Если я ставлю вам градусник и оказывается, что температура есть, напрашивается вывод: что-то не так. Мы точно не знаем, что именно не так, но что-то точно идет не так, как надо. Если температура высокая, становится ясно, насколько все плохо. Черный рынок работает примерно так же: если он существует, вы не знаете, что именно не так, но сразу чуете неладное. А уж если на черном рынке существует большая премия, то есть расхождение между официальным и рыночным курсом валюты, то дела совсем плохи. Чтобы узнать побольше о стране, лучше поговорить не с главой ее правительства, а с дельцом с черного рынка.

И вот вы отъехали от границы – и тут же можете оценить состояние дорог. Есть ли фонари? Есть ли по дороге хорошие магазины или за них выдают какие-то сараи? Есть ли настоящие гостиницы или приходится довольствоваться тем, что есть? Таким образом можно многое узнать о стране, и часто увиденное может оказаться большой неожиданностью, каким бы умным себя ни считал путешественник.

Мы с Табитой отправились из Туниса и Алжира к центру Африки, и, когда доехали до границы Ботсваны, я сразу понял (ну, если не сразу, то в течение часа), что в этой стране, какова бы она ни была, нет ничего такого, что мы видели повсюду в других африканских государствах, да и в других местах: в России, Азии… Ни черного рынка, ни взяток – полная эффективность, хорошие шоссе, фонари, дорожные знаки, торговые центры, которые могли бы стоять в любом американском городке. А в столице нас ожидали гостиницы. До того мы уже долго не видели ничего подобного.

Уезжая из Нью-Йорка, я столкнулся с проблемой: что делать с инвестициями, пока меня не будет? К счастью, я оптимистично оценивал несколько секторов, которые не требовали ежедневного мониторинга, поэтому поместил бо́льшую часть капитала в акции коммунальных компаний, государственные облигации и иностранную валюту, по сути, оставив в ожидании путешествия деньги там, где они и лежали. В случае своей правоты я получил бы доход, но, ошибившись, не разорился бы. Я отказался от фьючерсных позиций. Путешествие никак не было связано с инвестициями, но я остаюсь собой в любом случае и вижу открывающиеся возможности. Я знал, что в Ботсване есть биржа, и тут же начал вкладывать. Я купил все акции, которые там были.

Только не подумайте, что я олигарх: листинг на Ботсванской фондовой бирже в то время прошли всего семь компаний. Я держал акции пять или шесть лет. Когда выпускались новые акции или же акциями выплачивались дивиденды, я прикупал еще. Ботсвана – очень большая страна с небольшим населением, но ей повезло иметь на своей территории одну из самых крупных алмазных шахт на Земле. Я продолжал инвестиции в Ботсвану примерно до 2007 или 2008 года, когда решил продать все, что у меня было, на развивающихся рынках, поскольку посчитал, что они слишком интенсивно используются. Между тем по всему миру сновали двести тысяч выпускников программы MBA в поисках нового перспективного рынка. А я тем временем продал Ботсвану, после восемнадцати лет больших доходов.

Мы с Табитой вернулись с конечного этапа турне в конце лета 1992 года. К тому времени я закончил писать книгу «Мотоциклист-инвестор» о нашем путешествии, а Табита поступила в университет по специальности «Международные отношения». В то время она была лучше подготовлена к преподаванию этого предмета, чем ее учителя, которые изучали его, не выходя из аудиторий. Что с нею сейчас, я не знаю.

Глава 6. Подъем рынка сырьевых товаров

На встрече с читателями в рамках кампании по продвижению книги «Мотоциклист-инвестор» в музее искусств Минт в городе Шарлотт, я встретил женщину, которая стала матерью моих детей. Ее звали Пейдж Паркер. Она была родом из Роки-Маунта, что в трехстах двадцати километрах от Шарлотта, и это лучшее, на мой взгляд, что вышло из этого города кроме музыки его уроженца Телониуса Монка[18]. Пейдж было двадцать семь лет, и она работала специалистом по привлечению спонсорских средств в Квинс-колледже Шарлотта. «Мотоциклиста-инвестора» она прочитала по рекомендации президента колледжа, который сообщил ей, что я собираюсь приехать в их город, и предложил прийти на встречу.

Я шел в аудиторию, а она стояла в дверях. Мы разговорились. Она сказала: «В жизни вы выглядите лучше, чем по телевизору» (при этом по телевизору она меня не видела), потом добавила: «Я всегда хотела поездить по Соединенным Штатам»… И когда я спросил, что ей мешает, она ответила: «У меня нет необходимых оборотных средств…», пользуясь соответствующей терминологией.

На следующий день, приехав домой, я позвонил ей.

– Приезжай на выходные в Нью-Йорк, – сказал я. – Сходим на балет.

– Только я буду жить не у тебя, а в гостинице.

Она уже бывала несколько раз в Нью-Йорке, и ей было известно, что это дорогой город и что на Манхэттене в основном живут в маленьких квартирах, так что когда я сказал, что в моей квартире так просторно, что мы могли бы там вообще не встретиться за все время ее приезда, она решила, что я либо сумасшедший, либо сознательно ее обманываю. Она настаивала на гостинице, за которую заплатит самостоятельно. И я согласился.

Мы сходили на балет – парижская труппа давала «Баядерку». Мне нравился балет, и Пейдж, к моему удовольствию, тоже его любила, к тому же бо́льшую часть жизни танцевала сама. От Линкольн-центра мы поднялись по Бродвею до моего таунхауса на Риверсайд-драйв с видом на Гудзон. Там я выкатил велосипед-тандем, и мы поехали в Центральный парк на ужин в кафе Boathouse. Я рассказал, что собираюсь на Хенлейскую регату, и пригласил ее с собой. Она согласилась, через несколько недель мы вместе отправились на регату… Дальнейшее известно. Если вы не влюбитесь на Хенлейской регате, сидя под солнцем на деревянных стульях, попивая шампанское и смакуя клубнику с взбитыми сливками, то вы не влюбитесь вообще.

Мы встречались чуть больше года, прежде чем Пейдж решила уйти с работы в Шарлотте и переехала в Нью-Йорк. Она сняла отдельную квартиру осенью 1997 года и стала работать директором маркетинговой компании. Я уже прочно был на крючке и через год сделал ей предложение. К тому времени я разрабатывал планы трехлетнего «путешествия тысячелетия», во время которого мы должны были объехать весь мир на машине – специально построенном полноприводном кабриолете «мерседес», наполовину покрыв расстояние, которое я проехал на мотоцикле. Я хотел нажиться на историческом моменте, держать руку на пульсе мировых событий в конце одного тысячелетия и начале следующего. Мы не собирались обсуждать свадебные планы (кто знает, где мы окажемся или захотим оказаться), но назначили дату церемонии на 1 января 2000 года.

Мы начали путешествие 1 января 1999 года в Исландии и проехали 116 стран, включая некоторые из тех, которые посещаются нечасто: Саудовскую Аравию, Мьянму, Анголу, Судан, Конго, Восточный Тимор… Мы проезжали через джунгли, пустыни, зоны военных действий, эпидемий и метелей. Мы вставали лагерем рядом с кочевниками и верблюдами в Сахаре и потягивали пиво на сибирских пустошах с русскими рабочими и бандитами. Вместе с шестьюдесятью миллионами индуистов в Аллахабаде мы смывали свои грехи в Ганге во время Великой Кумбха-мелы[19], которая случается каждые 144 года. Мы ели шелковичных червей, игуан, змей, термитов, морских свинок, дикобразов, крокодилов и кузнечиков. И это было не только замечательное приключение, но и элемент самообразования, которым я непрерывно занимался всю свою жизнь.

На этот раз я решил проехать на юг по западному и на север по восточному побережью Африки, посетив при этом более тридцати стран. Из Африки через Аравию и Индийский субконтинент мы направились в Индокитай, Малайзию и Индонезию. За время путешествия мы оказались в зоне действия примерно половины из тридцати ведущихся гражданских войн. Пейдж планировала свадьбу по мобильному телефону и электронной почте за несколько месяцев до церемонии, пока мы проезжали по Сибири, Монголии и ряду европейских стран. Мы поженились во время смены тысячелетий[20], и церемония была сказочной: карета, белые лошади… Это было в Хенлее, где мы и влюбились друг в друга три с половиной года назад. В Нью-Йорк мы вернулись 5 января 2002 года, проехав 245 тысяч километров и установив очередной рекорд для книги Гиннесса как участники самого продолжительного путешествия на машине.

В течение всей поездки, где бы мы ни останавливались – в Африке ли, в Сибири или Соединенных Штатах, – наш эксклюзивный гибридный ярко-желтый «мерседес» привлекал внимание. В Калифорнии, в Пало-Альто, ближе к концу путешествия, поужинав в Spago (Вольфганг Пук закрыл этот ресторан в 2007 году), мы вступили в разговор с парнем, рассматривавшим нашу машину на улице. Когда мы рассказали ему, чем занимаемся, он сказал: «Вы осуществляете мечту многих людей».

Очарование и азарт путешествий по миру привлекало множество людей, повстречавшихся нам за три предыдущих года. Собственно говоря, независимый опрос, который случайно совпал с нашим возвращением, показал, что мечта номер один для людей по всему миру – послать все к черту, прыгнуть в машину и отправиться путешествовать.

– Я всегда хотел это попробовать, – сказал он.

Он рассказал, что недавно заработал кое-какие деньги благодаря буму доткомов и теперь думает, что наконец-то сможет реализовать эту мечту. Я одобрил его решение.

– Машина двухместная, – сказал он, глядя на нас с интересом. – То есть вы вдвоем сидели рядом друг с другом все это время?

На счетчике к тому времени было уже более двухсот тридцати тысяч километров.

– Да, – ответил я.

– Три года? И вы до сих пор вместе?

Казалось, он не верил. Он рассказал, что они с невестой решили отправиться в пятидневную поездку от одного побережья к другому и еще до конца путешествия разорвали помолвку. «В Денвере я вышел из машины, а она даже не замедлила ход».

ПРЕЖДЕ ЧЕМ мы с Пейдж отправились путешествовать, я создал товарный биржевой индекс Rogers International Commodity. В конце 1990-х я пришел к выводу: медвежий рынок сырьевых товаров скоро закончится. На эту тему я постоянно выступал в прессе, что теперь, после публикации «Мотоциклиста-инвестора», это стало важной частью моей жизни. Я видел, что на товарные биржи вскоре придет бычий рынок, но инвестировать в товары во время путешествия было практически невозможно: когда речь идет о сырьевых товарах, нужно держать руку на пульсе постоянно. Сырьевые контракты истекают, кто знает, будет ли у меня к ним доступ? Я подумал, что решением может стать товарный индекс и, чтобы инвестировать, нужно запустить собственный. В то время товарных индексов не существовало вовсе: сырьевые товары оставались малоизученным сектором, на который не обращали особого внимания.

За свою карьеру инвестора мне доводилось вкладывать в акции и облигации, валюты и сырье по всему миру, открывая длинные и короткие позиции. Когда я впервые начал читать товарные страницы в Wall Street Journal, страница там, собственно, была всего одна, я сразу осознал ее значимость. Я порылся у себя в библиотеке и выяснил, что первый ежегодник CRB[21] у меня за 1971 год. Так что по крайней мере с этого момента, то есть в промежуток между 1968 годом, когда я нашел первую постоянную работу на Уолл-стрит, и до времени получения этого ежегодника я не поленился найти главный источник информации по этой области знаний.

В то время, конечно, хотя я успешно вкладывал средства в сырьевые товары, большинство людей не обращали на них никакого внимания. Возможно, часть проблемы (или моего успеха) заключалась в том, что я не понимал, что и я должен был игнорировать сырьевые товары. Если бы я ходил в школу бизнеса, то узнал бы там, что сырьевые товары не имеют особого значения и ими можно пренебречь, но ведь я бизнес-школу не посещал и не проходил должного обучения в инвестиционном банке.

Как я уже говорил, мы неплохо обогатились на акциях, когда в августе 1971 года Ричард Никсон закрыл «золотое окно». Когда через три года он открыл его заново, мы нажились на товарах. За год до выхода в отставку Никсон в ответ на требования, звучавшие во всем мире, восстановил возможность конвертации американского доллара и золота для американских граждан, которую ликвидировал в 1933 году Франклин Рузвельт, хотя ранее обещал этого не делать. В то время золото на мировых рынках стоило 35 долларов за унцию. В первый день торгов, на которых золото могли купить американцы, 1 января 1974 года, цена золота в предвкушении ажиотажного спроса выросла на 600 % – до 200 долларов за унцию.

В тот день представители Merrill Lynch появились в компании London Gold Fixing, чтобы покупать золото для американских клиентов. И наш фонд продал им золото без покрытия, потому что мы знали о рынках достаточно, чтобы понять: весь ажиотаж связан с ожиданием крупного покупателя: цена выросла слишком быстро. Merrill Lynch запасался в предвкушении крупной покупки. Это принцип, освященный веками, но, оказалось, очень многие не понимали: когда рынок ожидает прихода крупного игрока, то соответствующим образом повышается цена. Рынки очень умны и всегда опережают события. В итоге за следующие несколько месяцев золото упало до 100 долларов за унцию, то есть на 50 %, и мы неплохо заработали.

Но даже 100 долларов – это уже вовсе не 35. К 1974 году производство золота не расширялось почти полвека. С установившейся международной ценой на золото (сначала 20 долларов за унцию, потом 35) не стоило разрабатывать новые месторождения. Если у промышленника не было доступа к крупной жиле, он заработал бы не много, ведь цены не собирались подниматься. Однако с повышением спроса и взлетом цен производство стало постепенно расширяться, ведь золотодобытчики не идиоты. Они могли сказать примерно следующее: «Ту жилу, которую я обнаружил в 1966 году, тогда не стоило разрабатывать, ведь золото стоило всего 35 долларов за унцию, но теперь, когда оно идет по 100 долларов за унцию и цена продолжает расти, пора снова открывать эту шахту».

Через шесть лет, весной 1980 года, когда основания были действительно достаточно вескими (недостаток предложения, подорванные позиции американского доллара, национальный долг, крупный торговый дефицит), цена золота достигла уровня 850 долларов за унцию.

Бычий сырьевой рынок длился более пятнадцати лет. Цены повышались, производство расширялось, но, когда предложение превысило спрос, цены на золото и другие сырьевые товары стали снижаться, и эта тенденция закрепилась почти на двадцать следующих лет. Наиболее заметно это было в энергетическом секторе. Цены на нефть в 1970-е годы выросли более чем на 1000 %, а потом на рынке появилось сырье с новых месторождений: нефть поступала из Северного моря, с Аляски, из Мексиканского залива. И в то же время мир начал, в великой мудрости своей, сокращать потребление. Джимми Картера показали по телевизору у камина в свитере. Опустили ручки термостатов. По всему миру распространились малолитражки. Потребление снизилось, предложение увеличилось, стоимость нефти пошла вниз на 18–19 лет. Медвежий сырьевой рынок продолжался до 1990-х.

Это классическая ситуация: средство от высоких цен – сами высокие цены. И это средство работает всегда.

На самом деле сырьевые товары просчитать проще, чем акции. Никто не может рассчитать истинную стоимость IBM, даже президент компании. Для анализа IBM нужно учитывать сотни, тысячи факторов: сотрудников, продукты, запасные части, поставщиков, конкурентов, балансовые отчеты, профсоюзы… Хлопок же, например, просчитать, напротив, очень просто. Все, что нужно знать о хлопке, сводится к следующему: его на рынке слишком мало или слишком много? На хлопок не оказывает влияние то, кто сейчас председатель Федеральной резервной системы. А главе IBM следует знать подобную информацию. Итак, хлопок: много его или мало? Вообще, конечно, ответить на этот вопрос может оказаться совсем непросто, но сам по себе он несложен, к тому же это вообще единственный вопрос, который должен вас интересовать.

Я собирался учредить сырьевой фонд, поэтому мне был нужен собственный индекс. В то время уже существовали товарные индексы, но я не мог доверить им свои деньги из-за плохой организации расчетов и слишком узкого взгляда на положение вещей. Например, сырьевой индекс Goldman Sachs на две трети состоял из энергоресурсов. Что это за индекс такой? С тем же успехом можно вложить средства просто в нефть. Более того, методика расчета индекса менялась ежегодно. Например, животноводческий сектор в один год составлял 26 %, а через несколько лет – 4 %. Нельзя было понять, чем вы будете владеть через три-четыре года. Причем в самом Goldman Sachs этого тоже не знали. А ведь я инвестировал не деньги клиентов, а свои. Банк Goldman Sachs массированно скупал ценные бумаги, играя против собственных клиентов. У меня клиентов не было, я хотел получить что-то, что принесло бы доход мне и тем, кто пожелает инвестировать вместе со мной.

Постоянно изменялся и товарный индекс Доу-Джонса. К тому же в нем, например, алюминий оценивался выше, чем пшеница. А ведь есть люди, которые не только никогда не использовали, но и вообще в глаза не видели алюминия. Зато все зависят от пшеницы! Индекс Reuters/Jefferies CRB (его я тоже рассматривал), одинаково оценивал апельсиновый сок и нефть-сырец.

Еще одна проблема индексов состояла в их географической близорукости. Большинство из них отражали только то, что происходило в тех часовых поясах, где они работали. Они ограничивались товарами, продаваемыми в Лондоне и США. Я не понимал, как с их помощью хоть кто-то может серьезно инвестировать. Это даже нельзя назвать игрой на бирже: в ходе азартной игры по крайней мере знаешь, сколько карт на столе.

Я начал использовать собственный индекс 1 августа 1998 года, что, как выяснилось впоследствии, было очень удачным временем: эта дата попала в пределы тех четырех или шести месяцев, когда девятнадцатилетний медвежий рынок достиг своего дна. Я не очень хорошо выбираю время для операций на рынке и занимаюсь краткосрочной торговлей, но здесь мои расчеты оказались абсолютно верными. Все свои успехи в инвестировании я обычно отношу к своему чутью на крупные изменения и развитие новых тенденций и, как я уже говорил, привык, что обычно я предвосхищаю рынок на год или два, порой даже на три. Но это заметное исключение.

Эпоха медвежьего рынка сырьевых товаров уходила в прошлое, наступало время бычьего. Индекс Rogers International Commodity стал универсальным инструментом для инвестиций в сырье, подсчитанным по котировкам тридцати шести товарно-сырьевых фьючерсов на тринадцати международных биржах. С самого начала его значение было больше, чем у других индексов. На август 2012 года этот показатель составил 281 %, в то время как, например, S&P – всего 62 %.

ВО ВРЕМЯ нашего с Пейдж кругосветного путешествия, я узнал, что экономист Goldman Sachs Джим О’Нил придумал термин BRIC[22]. Еще в 2001 году он предсказал перемещение центра мирового могущества от стран Большой семерки к развивающемуся миру, в частности Бразилии, России, Индии и Китаю (отсюда и аббревиатура). Эти четыре государства, каждое из которых мы объездили с Пейдж, занимают четверть земной суши, на их территории проживает 40 % населения земного шара, так что, согласно О’Нилу, их общая экономика к середине XXI века должна затмить суммарную экономику богатейших наций мира. Его предположения казались мне необоснованными, о чем я неоднократно говорил ему в разговорах с глазу на глаз (например, в год написания этой книги). Такой прогноз отражает непонимание логики изменений современного мира. Но отказаться от своих слов Джим О’Нил, конечно, уже не может, ведь именно благодаря этой концепции он стал мировой знаменитостью, и на публике он не выказывает ни тени сомнения в ее правильности.

Предсказание успеха Китаю – между прочим, это не единственная страна из группы, в которой О’Нилу не удалось побывать, – не делает его великим провидцем. К тому времени ее экономические достижения можно было разглядеть уже без особого труда. Я писал и рассказывал об этом по телевидению уже более десяти лет, со времени своей поездки по Китаю на мотоцикле в 1988 году.

Незнание бразильской истории заставляет О’Нила отрицать тот факт, что своим процветанием эта страна обязана сырьевому бычьему рынку, а все бычьи рынки когда-нибудь заканчиваются. Ограничения на покупку земли иностранцами, жесткий контроль валютных операций, протекционизм, повышение тарифов – все те глупости, к которым неизбежно скатываются политики, – все это негативно скажется на будущей эффективности экономики Бразилии. Жители этой страны любят повторять: «Бразилия – это еще одна великая мировая держава, она всегда была такой и всегда будет». Но при этом добавляют: «Бразилия – избранная Богом страна, Бог любит ее больше всех, но, к сожалению, послал управлять ею бразильцев».

Любое улучшение ситуации в России берет начало все с того же сырьевого бычьего рынка, который радует и Бразилию (соответственно, столь же непродолжительно). У России сейчас серьезные проблемы, в частности, демографическая: очень низкая рождаемость, быстрое старение населения, активная эмиграция. Все было бы совсем печально, если бы многих этнических русских, живших в бывших советских республиках, не заставили бы уехать с насиженных мест и вернуться в Россию. Учитывая низкую среднюю продолжительность жизни по сравнению с другими странами, сложно понять, как вообще можно принимать гипотезу О’Нила всерьез. В России, которая уже тяжело ранена, продолжатся сепаратистские тенденции. Они уже существуют в приграничных регионах, где живут различные этнические группы, со своими религиями и языками. Мне нравится нынешняя политика Москвы, но надо все же быть реалистом.

В отличие от России, в Индии высокая рождаемость, но это порождает еще больше проблем. Предполагается, что скоро Индия обгонит по населению Китай, в три раза превосходящий ее по размеру. И Индия не сможет накормить всех этих людей. Собственно, она уже доказала свою неспособность накормить и нынешнее население. Индия должна быть одной из ведущих сельскохозяйственных стран мира, но этому мешает политика правительства: индийские фермеры не могут пользоваться более чем пятью гектарами земли, так что массовое производство практически невозможно. Инфраструктура во многих сельскохозяйственных регионах либо заброшена, либо ее вовсе не существует, поэтому продукты даже в урожайные годы портятся еще до того, как попадут на рынок. Страна связана по рукам и ногам бюрократией, а правительство мало того что коррумпировано, так еще и на редкость некомпетентно.

Индия, какой мы видим ее на карте, – не естественное образование. Она не существовала в таком виде до 1947 года. Это земли, в панике брошенные англичанами, стремившимися оттуда убежать. Англичане определили границы Индии, в которые они заключили самые разные этнические группы, с различными языками и религиями, и очень многие из них не ладят друг с другом. В этом государстве есть мусульманское меньшинство, но в Индии проживает почти миллиард человек, поэтому она становится одним из крупнейших мусульманских государств в мире. И при этом мусульмане и индуистское большинство продолжают беспощадно убивать друг друга.

Однако в 1947 году, когда Индия обрела независимость, она была демократической страной, одной из самых преуспевающих в мире, но, несмотря на демократию, а может, и благодаря ей, не смогла реализовать свой потенциал. В 1980 году, когда Китай был отсталой, нищей страной, ситуация в Индии была намного лучше. Но с тех пор Китай обошел свою соседку по уровню развития: страна открыла границы и экономику миру, во многих провинциях уже появились супермаркеты Walmart. Меж тем в протекционистской Индии иностранцы не могут открывать магазины: это расценивается как угроза национальной безопасности. Китай процветает, а Индия продолжает пребывать в упадке. Соотношение ее долга к ВВП составляет уже 90 %, так что серьезный рост для нее практически невозможен.

Джим О’Нил, надо сказать, вообще никогда не бывал в Индии, тогда как мы с Пейдж два с половиной месяца колесили по этой стране. И он не единственный «знаток» этой страны. «Международный эксперт» Стивен Роуч, глава азиатского направления Morgan Stanley, впервые посетил Индию в 2004 году. Он еще долго вспоминал свой визит в Тадж-Махал, расположенный в Агре (действительно, нельзя упустить шанс его увидеть), и описывал множество неприятных ситуаций на дороге, из-за которых, по его мнению, поездка из Дели затянулась на целых пять часов. Само расстояние между городами составляет всего 200 километров. Но Стивен не мог знать и вряд ли понял бы за время своего трехдневного пребывания в стране, что дорога из Дели в Агру всегда занимает пять часов. И это еще если повезет. Но именно подобные рассуждения считаются на Уолл-стрит мудростью.

К 2001 году каждый на Уолл-стрит был знаком хотя бы с одним индийцем, поскольку именно они, как правило, управляли отделами деривативов. Когда в конце 1990-х я обедал с двумя топ-менеджерами из разных компаний, эти руководители обсуждали, как идет торговля, в частности говорили и о деривативах. В ответ на вопрос: «Как попасть на этот рынок?» прозвучал ответ: «Найдите себе индийца».

В Индии очень мало университетов, поэтому индийцы, если у них есть амбиции, получают образование за границей, преимущественно в США. Известно, что в основном их интересуют математика и инженерные специальности, но многие увлекаются и финансами. В итоге, отучившись, они попадали в трейдинговые залы, офисы и отделы управления средствами нью-йоркских финансовых компаний, где использовали свои математические способности для создания производных финансовых инструментов, с которыми в то время Уолл-стрит переживала настоящий роман.

Итак, в 2001 году, поскольку в совете директоров почти любой компании присутствовали индийцы, не самые умные ребята с Уолл-стрит решили, что в Индии что-то происходит. Джим О’Нил предположил, что страна станет одной из восходящих звезд наряду с Китаем. Он развернул карту и обнаружил, что эти государства находятся рядом. Так-так! Оба они занимают большую площадь, населены большим количеством людей – кстати, подумал он, это свойственно и Бразилии с Россией. Но все равно ясно, что он понятия не имел об Индии, как, между прочим, и Стивен Роуч, который был назначен главой Morgan Stanley по Азии, хотя в то время в Индии даже не был. Но, так или иначе, аббревиатура была готова: B – Бразилия, R – Россия, I – Индия, C – Китай… Собственно, О’Нил ошибся всего на три буквы!

(Здесь добавлю: хотя я порой не согласен с этими ребятами, оба они мне нравятся. Мое бурчание в основном отражает недовольство их «международными познаниями» в мире инвестиций.)

Глава 7. Дом на Гудзоне

«Путешествие тысячелетия» стало темой моей второй книги – «Приключения капиталиста» (Adventure Capitalist).

В Нью-Йорке через семнадцать месяцев после возвращения домой (первые восемь из которых были потрачены на ожидание результатов прививок) я впервые стал отцом: Пейдж родила дочь – Хилтон Огасту Паркер Роджерс, которая потом сама себе дала прозвище Хэппи. Еще до появления на свет нашей второй дочери, Билэнд Андерсон Паркер Роджерс по прозвищу Бэби Би, мы с Пейдж стали строить планы, связанные с продажей дома в Нью-Йорке и переездом в Азию.

В своем нью-йоркском доме я прожил к тому времени тридцать лет. Я купил его в 1976 году. Работая на Уолл-стрит, я жил в манхэттенской квартире, которую снимала Лоис, пока мы были женаты. Во время службы меня расквартировали в Форт-Хэмилтоне, и я понял, что жить в квартире мне не нравится. После развода я внимательно изучал объявления и по выходным разъезжал на мотоцикле по городу, осматривая дома. Моя квартира находилась на Риверсайд-драйв, и само место мне нравилось: не только рядом с Гудзоном, но еще и вблизи парка. Я исколесил все пять городских районов, забирался даже в Нью-Джерси и Коннектикут в поисках дома у воды рядом с парковым пространством. Я уже стал думать, что вряд ли смогу найти и то и другое, и уж точно не мог предположить, что нужный мне дом расположен прямо по соседству.

Однажды в 1976 году я катался на велосипеде по Риверсайд-драйв, и женщина, составлявшая мне компанию, указав на пятиэтажное здание, которое мы проезжали, сказала, зная, что я хочу переехать: «Этот дом, кажется, пуст».

Собственно, это был не дом, а два соединенных таунхауса, с северной и южной стороны окруженные двором. Дом, стоявший ближе к центру, граничил еще с одним домом с двором, поэтому по южную сторону владения было метров тринадцать открытого пространства. Здание – большое, величественное и красивое – действительно пустовало. В мэрии я узнал о владельце и отправил ему письмо с оплаченным конвертом для ответа, интересуясь, продается ли дом, и выражая готовность его купить.

Здание принадлежало католической церкви. Раньше оно было частью Вудстокского колледжа, старейшего иезуитского колледжа в США; он переехал в 1969 году из Вудстока на Манхэттен и потом из-за финансовых трудностей, а также из-за потери учеников, которые предпочли суетную жизнь большого города, в 1974 году закрылся. С тех пор церковь пыталась продать дом. Не получалось это во многом потому, что, в то время как северная часть была в 1930-х переделана в многоквартирный дом, южная по-прежнему оставалась домом на одну семью. Таков был первоначальный замысел архитектора в 1899 году, когда Нью-Йорк переживал бум и являл собой образцовый рынок для недвижимости на десять тысяч квадратных футов жилой площади. В церкви уже решили, что дом они смогут продать только в составе какой-нибудь крупной сделки.

Мое внимание привлекло южное здание, и меня беспокоило, что купив оба дома, я не смогу потом перепродать северную часть. Ремонт десяти квартир огромного дома – не то, на что мне хотелось бы тратить свое время и силы. Я работал на Уолл-стрит, управлял хедж-фондом, трудился по пятнадцать часов в день, и, хотя я смог бы заработать, сдавая квартиры внаем или продав их, это было бы для меня пустой тратой времени. Я поговорил с Дональдом Портером, моим приятелем из мира недвижимости, и рассказал ему о здании. Осмотрев его, он согласился купить северную половину владения. В то время галопировала инфляция, рынок недвижимости по всей стране был в сложном положении, процентные ставки взлетели до небес, получить долгосрочные кредиты было очень сложно, но церковь так обрадовалась, что сможет избавиться от зданий, что предложила нам тридцатилетнюю ипотеку по очень низкой цене. Дональд немедленно приступил к ремонту и довольно быстро продал все квартиры. Я же переехал в южное здание.

Я планировал немного пожить в доме, чтобы понять, насколько он мне по вкусу, а уж потом начать его ремонтировать и обставлять. Я продолжал работать на Уолл-стрит и отчаянно пытался пробиться наверх, поэтому располагал очень ограниченным временем. У меня никогда не было такого просторного жилья: я всегда жил в однокомнатной квартире почти без мебели и вот теперь оказался в совершенно пустом пятиэтажном особняке конца прошлого века площадью более трех тысяч квадратных метров.

Как-то раз, вскоре после покупки дома, я отправился осматривать его ночью. Пришлось взять с собой фонарик: освещение было тусклым. После этого я зашел в хозяйственный магазин и накупил там лампочек на 200 долларов. Наверное, хозяин никогда не продавал их в таком количестве. В 1977 году на 200 долларов можно было купить очень много лампочек, но их не хватало для того, чтобы хорошо осветить дом. Однажды я пригласил к себе девушку и нескольких ее друзей, один из них заметил: «Приближается Марди-Гра[23], а у тебя такой большой пустой дом, он очень подошел бы для бала».

Мы сколотили группу под названием «Команда Южного дома», которая состояла в основном из тех, кто был на той вечеринке: три журналиста, юрист, профессор Колумбийского университета, банкир и два финансиста с Уолл-стрит, – и устроили костюмированный бал Марди-Гра. Бал стал впоследствии ежегодным и приобрел известность в Нью-Йорке. Каждый из нас мог пригласить ограниченное число гостей, и мы рассылали особые приглашения… Шли годы, репутация вечеринки крепла, и появлялись люди, которые стали приходить на нее без приглашения. Мы их не выгоняли (это было бы негостеприимно). Мне эта атмосфера напоминала Вудсток.

Гостиную я сделал из комнаты, которую иезуиты использовали как часовню. Там был алтарь, он же один из восьми каминов в здании. Поднимаетесь по великолепной лестнице – и по левую руку оказывается большая столовая, разделяющая этаж пополам, а по правую – закрытая тяжелыми дверями из красного дерева часовня, где по-прежнему возвышается алтарь. Мы убрали дверь, сделали просторный зал для бала, он проходил в столовой под аккомпанемент музыкальной группы. В столовой мы организовали бар.

Бал проходил шесть лет подряд, потому что все эти шесть лет у меня не было времени начать дома ремонт. Когда же ремонт и отделка дошли до такой стадии, что проведение бала стало невозможным, мы отказались от этой идеи.

К 1982 году, через два года после ухода в отставку, я решил приступить к реконструкции. В доме были замечательные изделия из красного дерева и дуба, и я нанял специалистов для их реставрации. В некоторых случаях дерево нужно было сначала очистить от краски. Иезуиты мало интересовались дизайном помещения; они сосредоточивали усилия на попадании в рай, а не на построении мира земного. Инфраструктура, впрочем, была в прекрасном состоянии: конструкция стояла прочно, все трубы и проводка тоже находились в хорошей форме. Нужно было просто почистить дом, чтобы он заблестел. Я пригласил архитектора и дизайнера интерьеров и вместе с последним начал обставлять десять спален; некоторые из них мы приспособили для других целей – так, среди всего прочего, появились библиотека и бильярдная. Лифт изначально поднимался до пятого этажа, но я продлил его до крыши, где обустроил своего рода пентхаус (установил гидромассажную ванну, парную и летнюю кухню) – это дополнительное жилое пространство служило по большей части зоной отдыха. Ресторанный критик из New York Post, как-то раз заглянувшая ко мне, сказала, что это единственное барбекю, которое она видела на Манхэттене.

Здание потихоньку превращалось в мой дом в США. У меня было все, чего я хотел. Однажды ко мне в гости зашла семейная пара с детьми, через три-четыре часа их сын спросил: «А когда мы поедем обратно в Нью-Йорк?» Его семья жила в квартире, все его знакомые жили в квартирах, поэтому он решил, что они выехали за город. А ведь он мог собственными глазами видеть Риверсайд-драйв. Вряд ли я когда-нибудь еще смогу найти такой прекрасный дом…

ВЕРНУВШИСЬ ИЗ «путешествия тысячелетия», мы с Пейдж еще больше уверились, что Китай – следующая мировая сверхдержава. Я писал об этом и выступал с лекциями еще после первого посещения этой страны и много лет, появляясь на телевидении, рекомендовал зрителям учить детей китайскому. Сейчас, когда я сам стал отцом, настало время последовать собственному совету.

Плохое знание иностранных языков всегда казалось мне серьезным недостатком, особенно учитывая, что я занимался международными инвестициями и путешествовал по всему миру. Бывая во многих интересных местах, я понимал, что теряю отличные возможности из-за того, что должен воспринимать многое только через переводчика. Все мы знаем, как много теряется при переводе. Это было серьезное ограничение, и я, как и все родители, которые хотят исправить собственные ошибки и дать детям то, чего сами недополучили, считал очень важным сделать так, чтобы мои дети не прожили всю жизнь, страдая этим недостатком.

В демополисской школе я два года учил французский. В Йеле мне тоже нужно было учить иностранный язык, и, когда я туда поступил, меня направили в группу со студентами, которые тоже два года учили французский. Занятия проходили полностью на французском языке, вел их, как оказалось, француз, и я совершенно не понимал, что вообще происходит. Как я уже говорил, в Йеле я вообще чувствовал себя очень некомфортно: все здесь имели лучшее образование, чем у меня, происходили из лучших семей, многие ходили в частные школы и почти все приехали из зажиточных районов страны. Я чувствовал себя чужаком. Поэтому я стал считать изучение иностранного языка еще более важным.

Как путешественник я прекрасно понимаю значимость хорошего знания языка и возможности говорить на нем как носитель, то есть не задумываясь и без акцента. Опыт пребывания за границей убедил меня, что отъявленный злодей, если он хорошо разговаривает на иностранном языке, может встать рядом с доктором наук, мультимиллионером или дипломатом, если они не так хорошо владеют языком, и получит больше внимания и доверия слушателей, чем трое остальных, вместе взятые, которые, разумеется, не смогут так искусно вести беседу. Во мне крепло убеждение, что мои дети должны не просто отлично знать иностранный язык, но говорить на нем как на родном.

Конечно, я понимаю, что мои дочери могут уехать куда-нибудь в Боливию – и китайский им вообще до конца жизни не понадобится. Двуязычность вовсе не гарантирует успеха. В конце концов, есть посудомойки, прекрасно говорящие на китайском и английском, но их вряд ли можно считать успешными и состоявшимися людьми. Я встречал сотни настоящих билингвов, не преуспевающих в жизни. Но, так или иначе, это умение, которым не обладают многие люди, в том числе и я, дает большое преимущество умным, мотивированным, упорным. Если бы я считал, что в будущем самым могучим государством станет Бразилия, мы стали бы учить девочек португальскому и, вероятно, жили бы сейчас в Южной Америке.

В Нью-Йорке мы пригласили для Хэппи гувернантку Ширли Ни, говорящую на мандаринском диалекте китайского, а в 2006 году записали ее в школу святых Хильды и Гуго – единственную на Манхэттене, где трехлеткам преподавали китайский язык. Дети разговаривали на нем час в неделю – уже хорошо, но скоро стало ясно, что этого недостаточно. У меня много знакомых китайцев в США, которые разговаривают со своими детьми на родном языке, но к восьми-девяти годам дети начинают отвечать родителям исключительно по-английски: все их школьные и уличные друзья говорят на английском, мандаринский диалект не котируется – и они, как все дети, были настроены идти собственным путем. Однажды Хэппи, которой тогда было два или три года, прийдя домой из парка, заявила: «Хочу говорить на испанском». Оказалось, что в Риверсайд-парке на испанском говорят многие: все нянечки были из Пуэрто-Рико или Центральной Америки, поэтому и дети разговаривали на испанском, а Хэппи чувствовала себя чужой, «потому что я говорю на китайском».

Стало понятно, что в Нью-Йорке Хэппи никогда не будет говорить на мандаринском диалекте как его носитель. Если мы хотим, чтобы она знала китайский в совершенстве, нужно отправить ее туда, где она вынуждена будет говорить на этом языке, чтобы общаться. Куда-то, где она не могла бы сказать: «Я не хочу говорить на китайском». Естественно, это невозможно там, где все говорят по-китайски. И это решение совпадало с тем, которое я принял из-за периода серьезного упадка Америки – неконтролируемого долга, неприемлемой внешней политики и отсутствия в самом Нью-Йорке какой-либо финансовой дисциплины или контроля. Скоро в этом городе будет не так-то приятно жить. Все это подтолкнуло меня к решению о смене места жительства. Поэтому мы выставили дом на продажу и стали подыскивать жилье в Азии. Раньше я высмеивал родителей, которые переезжают ради блага своих детей; теперь сам стал одним из них.

Глава 8. Крупнейшая в истории нация должников

Когда мы с Пейдж продали дом, я испытал острый приступ сожаления, потому что понимал, что никогда больше не буду жить в таком прекрасном доме. Собственно, таких домов вообще мало. Я никак не мог перестать думать, что продал неотъемлемые права Хэппи и она больше никогда не сможет жить в этом доме. В контракт на продажу я добавил пункт, согласно которому имею первоочередное право обратной покупки дома, если покупатели решат его продать. Такая возможность позволила с более легким сердцем выставлять дом на продажу.

В то время, в 2007 году, я часто выступал с критикой пузыря в сфере недвижимости. Все те тридцать лет, что я владел домом, недвижимость неуклонно росла в цене, и я понимал, что рынок достиг своего пика. Я стал играть против девелоперских акций, в частности против Fannie Mae. На телевидении я публично предсказал кризис. «Почему бы тебе не помолчать насчет недвижимости? – спрашивала Пейдж. – Хватит уже обсуждать жилищный пузырь при каждом появлении в прессе, мы же пытаемся продать этот дом!»

Однако мы продали его на пике рынка. Кризис случился чуть позже. И если сегодня владельцы дома решат продать его мне, то, наверное, уже запросят меньшую цену, чем та, которую заплатили сами. Но теперь я его уже не куплю. Я и представить теперь не могу жизни в Нью-Йорке. По крайней мере раз в год мы ездим в США повидать родителей Пейдж и мою маму, которой уже за девяносто. Пользуясь случаем, мы навещаем и друзей в Нью-Йорке, но останавливаемся в гостиницах. Нью-Йорк всегда был и остается моим любимым городом, но, как бы я ни любил его, нужно смотреть правде в глаза.

Я прожил в Азии несколько лет, и теперь уверен: когда вы прибываете в аэропорт Нью-Йорка, вы прилетаете в аэропорт третьего мира. Потом садитесь в такси третьего мира, едете по автомагистралям третьего мира, и даже если вы остановились в пятизвездочном отеле, то это пятизвездочный отель в третьем мире. Пятизвездочные гостиницы Нью-Йорка не могут сравниться с такими же в Азии. Как и инфраструктура. Как и транспорт. Нью-Йорк больше не развивается. Аэропорт имени Кеннеди – самое настоящее недоразумение. Посмотрите для сравнения на Шанхай, Гонконг, Сингапур – это другой мир, живой и прогрессирующий.

Разумеется, Восток, и особенно Китай, вскоре столкнется с множеством проблем, с которыми всегда сталкиваются общества на подъеме, на пути к власти и славе. Америка на этом пути пережила крупные неудачи, долгую гражданскую войну, ряд экономических депрессий, нарушение гражданских прав, нежизнеспособность законов, массовые убийства, политическую коррумпированность. В Америке XIX века большинство людей даже не могли голосовать, существовало не так много гражданских прав, конгрессменов можно было покупать и продавать. (Собственно, покупать и продавать их можно до сих пор, просто тогда они стоили дешевле: на ту сумму, которую сейчас стоит один, раньше можно было купить четверых или пятерых.) В 1907 году вся эта система рухнула, когда Соединенные Штаты уже были готовы стать самой успешной страной ХХ века. Конечно, и у Китая будут свои неудачи. Но траектория, тем не менее, вполне ясна.

В Азии царит очевидное возбуждение. Выйдите на улицу, и вы сразу поймете, что регион движется вперед. Здесь ощущается тот динамизм, которого больше нет в Америке. Это чувство я испытывал в Нью-Йорке, но больше его там нет. Конечно, не везде оно есть и в Азии – например, ничего подобного я не ощущал в Дели. Но поезжайте в Гонконг, сходите там в рестораны, прогуляйтесь по улице, и вы поймете, что центр мира сейчас там. Иногда это можно почувствовать сегодня и в Нью-Йорке, но именно в Азии это ощущение присутствует сейчас всегда.

Нью-Йорк – экономическая и культурная страница самой большой в мире нации должников, самой большой в истории нации должников. А крупнейшие современные нации-кредиторы находятся как раз в Азии. Здесь сосредоточены все активы, здесь динамизм и энергия: Китай, Япония, Корея, Сингапур, Гонконг. Их уровень накоплений и инвестиций очень высок. У Китая, когда я пишу эти строки, он составлял более 30 %, а у Сингапура в 1980-е годы достигал 40 %, поэтому Сингапур и стал крупнейшей в мире историей успеха. Даже Карл Маркс понимал, что без капитала, накоплений и инвестирования развивать экономику очень трудно. (Его предположение, что страна будет прогрессировать, а люди станут богаче, если государство станет накапливать капитал и инвестировать его, оказалось в корне неверным. Но в вопросе развития капитала Маркс был совершенно прав.) Экономическая эффективность Америки сегодня составляет 4 %, а бо́льшую часть прошлого десятилетия колебалась на уровне 2 % и пару раз даже была отрицательной. Мы быстро истощаем свой капитал, следуя неверным путем Британии периода после Первой мировой войны.

Еще в 1987 году Соединенные Штаты Америки были нацией-кредитором. В 1945 году, после Второй мировой войны, мы, единственная в мире страна, не лежавшая в руинах, стали и крупнейшим в мире кредитором. Сменилось всего три поколения – и мы уже крупнейшие в мире должники, и вряд ли что-либо спасет нас от банкротства. Америка вышла из Второй мировой войны с большими долгами, но имела доступ к огромным накоплениям – к тем деньгам, которые нельзя было потратить во время войны и Великой депрессии; их пришлось накапливать. В течение пятнадцати лет спрос сдерживался. Америка обладала необходимой индустриальной мощью для его удовлетворения и благодаря большим объемам личных и корпоративных накоплений, продолжавшимся до середины 1960-х, имела здоровые банковские балансы, чтобы за этот спрос платить. Американцы стали тратить свои капиталы, что привело к крупным инвестициям, росту экономики и длительному периоду процветания, во время которого нация способна была оплачивать свои долги. Сейчас же США столкнулись с огромным долгом и отсутствием капитала.

В конце XIX века и вплоть до 1914 года США уже были нацией должников. Государство занимало крупные суммы. Но эти средства шли на постройку каналов, заводов, железных дорог. Нет ничего страшного в том, чтобы брать взаймы деньги, если вы умеете их правильно вкладывать или у вас есть другие активы. В итоге Америка стала страной-кредитором, оплатила эти долги и выросла в самое успешное государство ХХ века, пожиная плоды тщательно продуманных инвестиций. Сейчас же она занимает средства, чтобы платить за военную технику, без дела ржавеющую под открытым небом. Деньги получает владелец завода, но других выгодоприобретателей в этой ситуации нет. Инвестиции идут не в неиссякаемый источник производства, например в канал или железную дорогу. Сейчас мы тратим взятые взаймы деньги на социальные выплаты (на них уходит более 60 % всех государственных расходов), и те, кто получают эти деньги, безусловно, наслаждаются жизнью, но с будущей эффективностью это никак не связано. Если нация только потребляет, а не инвестирует и не копит капитал, то кредиты не принесут ничего хорошего.

Хуже всего, что люди, которым мы доверили ответственность за решение проблемы излишнего потребления и лишнего долга, сочли, что панацея состоит в еще бо́льших долгах и еще бо́льшем потреблении.

НАМИ УПРАВЛЯЮТ те же люди, которые привели нас к краху в 2008 году. Чтобы у вас не появилось искушения приписать мое недоверие к ним мстительности, вызванной, например, собственным убыткам, напомню, что к началу краха, вызванного схлопыванием жилищного пузыря, я уже вывел бо́льшую часть своего капитала из акций за следующими исключениями: я играл против Citibank, всех инвестиционных банков, девелоперов и Fannie Mae. Некомпетентность Вашингтона и Уолл-стрит таким людям, как я, только на руку. Пока многочисленные американцы смотрят на то, как испаряются их капиталы, циничный инвестор извлекает огромную выгоду. (Как, кстати, и многие некомпетентные банкиры, с чьей подачи американцы и лишились сбережений – еще одна позорная несправедливость, за которую можно благодарить только американское правительство.)

Некомпетентность политиков и бюрократов – то, на что я всегда могу рассчитывать. Мы уже не удивляемся, когда слышим очередное сообщение о плачевном состоянии американской системы образования, которое подтверждается результатами тестирования: европейские и азиатские дети лучше пишут стандартизированные тесты, чем американские. 63 % американских студентов в возрасте от 18 до 24 лет не могут найти Ирак на карте, а половина не покажут и штат Нью-Йорк; наконец, 11 % не могут обнаружить и собственно США. Другое исследование показало, что 28 % студентов считают, что Война за независимость завершилась битвой при Геттисберге[24]. Менее половины сумели узнать во фразе «Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными…» цитату из Декларации независимости. Наверняка вы знакомы и с другими исследованиями. В них утверждается, что американцев, способных перечислить пятерых членов семьи Гомера Симпсона[25], больше, чем тех, кто смог бы назвать хотя бы пять из первых десяти поправок к Конституции, которые образуют Билль о правах. Что ж, теперь эти люди заседают в конгрессе. И они гораздо более некомпетентны, чем предыдущее поколение политиков. Треть из них появляется в Вашингтоне даже без загранпаспорта. (Потом-то они, конечно, быстро оформляют себе паспорта, чтобы разъезжать по бессмысленным заграничным командировкам.) От иммигрантов, подающих документы на американское гражданство, требуется значительно более глубокое знание истории, географии и политологии, чем от тех, кого вы выбрали своими представителями.

Их познания в финансах и экономике не менее убоги. Однажды я вместе с несколькими финансистами был на ужине у сенатора-республиканца от Айовы Чарльза Грассли, который тогда возглавлял Финансовый комитет Сената. Кто-то за столом выразил обеспокоенность слабым долларом и спросил, что сенатор собирается делать, чтобы изменить ситуацию. Грассли ответил, что доллар не входит в сферу интересов его комитета. Все за столом были удивлены, и вовсе не тем, что он ничего не собирался предпринимать по поводу доллара (я бы тоже посоветовал не вмешиваться, поскольку рынок сам в состоянии определить его курс), но тем, что он проявил так мало познаний о финансовых рынках. Он не только совершенно не знал о том, что происходит с долларом и к чему это может привести, но даже не имел представления о том, что курс национальной валюты явно входит в сферу интересов его комитета и лежит в пределах его ответственности. И ведь он один из старейших членов законодательного собрания и сумел проскочить через американскую образовательную систему раньше, чем большинство его коллег.

Бездарностей из Вашингтона, которые поставили страну на грань выживания, много, но первый среди равных тот, кто руководил процессом в течение девятнадцати лет. Он был не избранным, а назначенным лицом. Это глава Федеральной резервной системы Алан Гринспен, сам Маэстро, как назвал его невежественный журналист Боб Вудворд в апологетической книге, которая так и называлась.

Гринспен, экономист средней руки с Уолл-стрит, постоянно просил о правительственном назначении, лет пятнадцать надоедая этим Вашингтону, пока в 1987 году президент Рейган наконец не вознаградил его за неадекватность. После этого он служил подряд трем следующим президентам. Сторонник теории легких денег, Гринспен печатал их каждый раз, когда в экономике начинались проблемы, особенно если они касались его бывших коллег из Нью-Йорка. Он запустил станок в 1987 году, когда произошел обвал рынка, к которому он тоже приложил руку, а потом еще раз в 1994 году, в качестве реакции на кризис мексиканского песо. За несколько следующих лет он включал станок еще трижды. Он заполонил мир долларами после азиатского кризиса, после того как стали раздаваться истерические звонки от его друзей из нью-йоркских финансовых контор. Все они были кредиторами одного предприятия с Уолл-стрит – Long Term Capital Management – хедж-фонда, который вот-вот должен был разориться.

Если зубной техник из Колорадо-Спрингс или пожарный из Омахи попробует позвонить в Федрезерв, он, конечно, не дозвонится. Но уж если звонок поступил от директора Citibank или главы J. P. Morgan, то, будьте уверены, трубку снимет сам председатель. И когда ему говорят, что это конец западной цивилизации в нынешнем виде, что катастрофа приведет к очередной Великой депрессии, председатель, поскольку он не очень-то умный и грамотный человек, начинает разбрасываться деньгами направо и налево. Именно так и поступает Гринспен, когда ему звонят друзья, – принимает меры по спасению сомнительных финансовых типов.

Если бы кто-нибудь из этих кредиторов в итоге обанкротился, начались бы проблемы. Наверняка последовал бы медвежий рынок. Прибыли уже находились под прессом американской экономики. Но если бы он оставил рынок в покое, дал бы ему следовать собственным курсом, Lehman Brothers и Bear Stearns все еще оставались бы на плаву. Эти компании потерпели бы такие убытки и испытали такие проблемы, что смогли бы уволить кучу некомпетентных сотрудников. Балансовые отчеты оказались бы не в порядке, но это сыграло бы им на руку. Именно переизбыток сомнительных денег, оказавшийся в распоряжении самоуверенных бездарей, которые организовали очень спорные финансовые структуры, неотвратимо увлек эти компании на дно.

Гринспен не дал рынку работать самостоятельно. Он вторгся на него, будучи уверенным в том, что выручить друзей из беды – значит принести пользу всем и каждому. У него не было долгосрочной стратегии, а действовал он из панических соображений. (Так, доктор Гринспен был убежден, что проблема нового тысячелетия 1 января 2000 года ввергнет мир в хаос, поэтому на всякий случай подготовил печатные станки.) Его самые сильные стороны – качества политика. Капитализм должен работать так: когда люди попадают в трудную ситуацию, они разоряются. Приходят умные, компетентные люди, овладевают активами, реорганизуются и начинают заново на более прочных основаниях. Гринспен же считал, что надо предотвратить падение. Он со своими друзьями-политиками забирал деньги у умных, отдавал их дуракам и говорил дуракам: «Смотрите, правительство на вашей стороне, теперь вы можете конкурировать с умниками с нашей поддержкой и их деньгами». Во-первых, это ужасно с моральной точки зрения (хотя ни политики, ни бюрократы все равно не руководствуются моралью), во-вторых, плохо с точки зрения экономики. Рецессии, банкротства, финансовый кризис подобны лесным пожарам. Лесные пожары опустошительны, но они расчищают подлесок, сжигают мертвые деревья, а когда все выгорает, лес вырастает более крепким и здоровым.

«Этот процесс созидательного разрушения ключевой в капитализме. В нем и заключается капитализм, и с этим должен мириться любой предприниматель», – писал экономист и политолог Йозеф Шумпетер в 1942 году.

Вспомните наши старые мобильные телефоны. На них сделали целые состояния, но в итоге они были сметены с рынка после создания BlackBerry, которые, в свою очередь, пострадали от появления продуктов Apple. Или вы предпочитаете вернуться к стационарной связи и постоянным поискам телефонов-автоматов? Даже Кларк Кент отказался от телефонных будок[26].

Если бы Гринспен предоставил рынку возможность работать по собственным законам, мы избежали бы пузыря доткомов. Компании с Уолл-стрит пережили бы свои лесные пожары. Когда лопнул и этот пузырь, Гринспен опять принялся печатать деньги, что в итоге привело к жилищному пузырю и пузырю потребления. Он никак не мог напечатать достаточно. Не подозревая о своей профнепригодности, Гринспен активно искал интеллектуальное прикрытие для своей пагубной политики – и нашел таковое: позвал в свою команду Бена Бернанке, члена научного сообщества Лиги плюща, профессора Принстона на тенуре, доктора экономики, марионетку, заменившую его в Федеральном резерве.

Перед заседанием Национального экономического клуба в Вашингтоне, вскоре после назначения в совет директоров Федеральной резервной системы в 2002 году, Бернанке сформулировал свой подход к монетарной политике. Известны его слова: «Американское правительство имеет в своем распоряжении технологию, известную как печатный станок (или в наши дни его электронный эквивалент), что позволяет практически бесплатно производить нужное количество долларов США… Мы заключаем из этого, что при системе бумажных денег последовательное в своих решениях правительство всегда может поддерживать высокий уровень расходов и при этом удерживать инфляцию».

Это просто Гринспен-младший, их целая династия. Вместе эти гиганты мысли начали игру в музыкальные стулья, которая привела к всемирному финансовому кризису 2008 года.

Пока Гринспен ободрял всех, призывая тратить как можно больше, брать закладные под выгодный процент и приобретать дома, а лучше два или три, и притом без всякой предоплаты, разве только покупатель – безработный; пока он сдерживал процентные ставки, чтобы удерживать покупательскую лихорадку, на том нелепом основании, что цены на недвижимость все равно не могут упасть; пока банки залезали в астрономические долги и выдавали плохие кредиты, а потом продавали их как ценные книги, тем самым снимая с себя всякую ответственность (с одобрения Гринспена); когда двадцатишестилетние молодцы из рейтинговых агентств, только что вышедшие из колледжа, без всякого опыта работы на рынках, стали ежедневно выдавать сотни рейтингов ААА этим мусорным деривативам; пока все это происходило, я и мои единомышленники не уставали повторять, что король-то голый.

Я предупреждал о жилищном пузыре еще в 2003 году (в «Приключениях капиталиста»), но, как бывает во время всех маний, скептикам мало кто верит: их или игнорируют, или высмеивают. Более того, я не только предсказал жилищный пузырь, но и удачно вывел все свои деньги в надежное место. Когда меня спросили, как я буду покрывать продажу без покрытий акций Citibank (тогда 50 долларов за акцию) и Fannie Mae, я ответил, что буду покупать, когда акции упадут до пятерки. Конечно, и пресса, и аналитики выказывали мне недоверие, но акции обеих компаний в итоге упали ниже доллара за штуку.

А ведь я предупреждал.

В любой игре в музыкальные стулья, как неоднократно случалось в истории рынков, проигрывает последний, число проигравших постоянно растет – и дела идут все хуже и хуже. Алан Гринспен, организатор игры, довел ситуацию до критической, но тут срок его работы в Федрезерве подошел к концу, и он предоставил право заключительного аккорда Бернанке и таким парням, как Хэнк Полсон.

В 2008 году Хэнк Полсон был секретарем Казначейства. Когда грянул кризис субстандартного ипотечного кредитования, все банкиры в Нью-Йорке стали обрывать ему телефон, вереща, что мир катится в пропасть. Да, их мир действительно близился к концу (или по крайней мере так казалось). И конечно, когда такие люди видят, что банкротство близко, они звонят своим друзьям из правительства! Полсон направился к президенту Джорджу Бушу-младшему, чтобы сообщить, что новая Великая депрессия на пороге. Буш (он сначала ничего не знал и вообще вряд ли знал, сколько букв «с» в слове «депрессия») сказал Полсону: «Делай что хочешь». Таким образом, он переложил ответственность на человека, за два года до этого бывшего СЕО Goldman Sachs – одного из банков, который сейчас и нужно было спасать. Именно Полсон в Goldman Sachs восемь лет стоял во главе неистовой обжираловки, в течение которой ненасытный банк объедался субстандартными закладными – мусорными бумагами, от каких теперь невозможно избавиться (от них задыхаются сейчас его коллеги по прежней работе).

Вопрос состоял даже не в том, нужна ли срочная эмиссия, а только в ее размере. И Полсон мог в любом случае рассчитывать на поддержку Бернанке, великого незнайки, который крайне талантливо организовал катастрофу, и Тимоти Гайтнера, президента Нью-Йоркского федерального резервного банка – на него легла обязанность руководить банковской системой, пошедшей ко всем чертям. Гайтнер, разумеется, понимал еще меньше, чем Бернанке. Президент же Джордж Буш-младший, у которого с мозгами было еще хуже, чем у любого из предыдущих, швырял деньги страны в крысиную нору в течение восьми лет: только на Ирак ушло по меньшей мере 845 миллиардов (прямые издержки Казначейства США; общие издержки составили приблизительно 3 триллиона). Потратить еще 700 миллиардов налогоплательщиков на поддержку банков ему ничего не стоило. Он уже посадил государственный корабль на мель и, первым выпрыгнув за борт, не нашел лучшего способа попрощаться, как сжечь все спасательные жилеты.

Прекрасный пенсионный вклад Полсона в Goldman Sachs, оставшийся нетронутым после всех потрясений, был лишь частью его состояния, которая составляла на момент его ухода из Казначейства около 700 миллионов долларов. Работать по-настоящему ему было не нужно, и он стал преподавать. Гайтнер был вознагражден за профнепригодность – его назначили новым секретарем Казначейства. Его навязало новой администрации Обамы банковское сообщество Нью-Йорка, которое ценило его как глупого маленького слизняка из Нью-Йоркского федерального резерва, делающего все что ни прикажут. Он стал лакеем, нужным им в Вашингтоне, простофилей, который должен был защитить банкиров, когда те скажут ему, что мир рушится. Что мог знать Обама? Он, возможно, был удивлен, так же как и все мы, когда оказалось, что Гайтнер не в состоянии правильно заполнить собственную налоговую декларацию. Наградой за некомпетентность Бернанке стало его переизбрание главой Федрезерва.

Глава 9. «Капитализм без банкротства – все равно что христианство без ада»

По закону, председатель Федеральной резервной системы должен дважды в год докладывать в конгрессе о монетарной политике своего учреждения, и иногда его вызывают для прояснения разных других вопросов. Я слышал несколько таких выступлений Бернанке – был в гостинице, где работал телевизор. Например, когда его попросили прокомментировать понижение курса доллара, он ответил, что ни для кого это не имеет никакого значения, кроме американцев, выезжающих за границу. Тут я бросил все и пристально посмотрел на человека на телеэкране, чтобы понять, врет он или правда ничего не понимает. Ведь то, что он сказал, было сродни уверениям в том, что восход солнца на востоке имеет для среднего американца значение только тогда, когда тот смотрит на восток.

Допустим, вы владелец акций IBM, которые подскочили в стоимости со 100 до 200 долларов. Вы получили прибыль в американских долларах, но если тем временем курс доллара упал на 50 %, то никакой прибыли нет: вы не сможете купить себе больше шотландского виски, чем раньше, не продвинетесь на пути к покупке «тойоты» – оба этих импортных товара удвоились в цене. Вы не сможете приобрести на полученный доход ничего поступающего из-за границы. В том числе, например, бензин. Даже если цена товара остается прежней, падение курса доллара означает падение качества вашей жизни.

Когда падает доллар, возрастает стоимость импортных шин, и это влияет на вас как на американцев, даже если вы не покупаете Michelin, потому что Goodyear тоже взвинтит цены, хотя бы для компенсации стоимости импортируемой резины. Если доллар падает, Саудовская Аравия, экспортирующая нефть, стоимость которой во всем мире привязана к доллару, получит меньше дохода. Сколько времени она будет это терпеть? Цена «мерседеса» каждого шейха растет, и саудовцы, чтобы не потерять в качестве жизни, повысят цены на нефть, а самый разумный и эффективный способ сделать это – сократить экспорт.

Это ночной кошмар инфляции. Вы думаете, что заработали, потому что стоимость акций IBM или, скажем, размер вашей зарплаты выросли вдвое, но, оглянувшись вокруг, вы поймете, что стали больше платить за все: за бензин, за еду… Доллар стоит меньше относительно всего – других валют, риса, золота…

Снижение курса доллара влияет на все, что покупает американец, на все, что он делает, да и вообще на все, что происходит в мире. Это начальный уровень понимания экономики. Бернанке, заявив перед конгрессом, что падение доллара пройдет без последствий, вроде бы не лгал, к тому же можно предположить, что под присягой он воздержался бы от подобных высказываний. Поэтому я посчитал, что он знает еще меньше, чем я думал.

Вспомните многочисленные заявления и проекты Бернанке, и вы увидите, что он редко оказывался прав. Он мало знает об экономике и финансах, не понимает, как работают рынки, а валюту умеет только печатать. Ему еще только предстоит понять, что текущий кризис связан не с ликвидностью, а с платежеспособностью. Вокруг достаточно ликвидности. Частично кризис наступил из-за того, что американские и европейские центробанки в течение 10–15 лет обеспечивали на рынке слишком большую ликвидность. Накопилось слишком много дешевых денег, что привело к жилищному и потребительскому пузырям, а после их схлопывания мир столкнулся с кредитной проблемой. Взяв на себя повышенные финансовые обязательства, люди, компании и даже целые государства не смогли их выплатить, в результате банки превратили все эти мусорные бумаги в субстандартные облигации. Нельзя сказать, что сейчас взять кредит – большая проблема для платежеспособного населения. Дело не в ликвидности, а в том, что слишком многие стали банкротами.

Бернанке, похоже, этого не понимает. Во время Великой депрессии проблема действительно состояла в ликвидности. Из-за непродуманной государственной политики начала замирать торговля, ликвидности было недостаточно для поддержки банков, и вся система рухнула. Бернанке же не может отличить ликвидность от платежеспособности и рассматривает оба кризиса как идентичные. Этого момента он ждал всю свою жизнь. Вся его карьера ученого была посвящена вопросам печатания денег. Дайте этому парню печатный станок, и он тут же его запустит, подобно тому как обладатель молотка во всем видит гвозди. Но нельзя решить проблему долга, наделав еще больше долгов. Если бы печатание денег вело к процветанию, больше всего преуспевали бы в Зимбабве.

С Бернанке у руля финансисты не становятся банкротами. На следующий год все получают большие бонусы и сохраняют свои «ламборгини», а бедная девушка – зубной техник из Колорадо-Спрингс теряет работу и дом, потому что государство закачивает кучу денег, отобранных у нее и других таких же налогоплательщиков, в финансовую систему, чтобы поддержать плохие активы банков. Поощряя крахи, некомпетентность и порой противозаконность, государство приобретает облигации зарекомендовавших свою несостоятельность предприятий, управляемых посредственностями. Хорошие деньги отправляются вслед за плохими, что в итоге препятствует росту. Все компетентные специалисты видят эти плохие активы, обладатели которых требуют себе хорошие, и вместе со своими деньгами стараются держаться от них подальше. Результатом становится стагнирующая экономика без каких-либо новых динамичных импульсов.

В начале 1990-х годов Швеция пала жертвой сходного пузыря на рынке недвижимости и пережила кризис. Но правительство отказалось приходить на выручку. Многие стали банкротами; это были ужасные два или три года. Но после этого в Швеции начался экономический бум, и теперь это одна из самых развитых экономик в мире. Сейчас у страны одна из сильнейших в мире валют, и во многом именно благодаря тому, что она пережила за то трудное время. То же самое происходило в Мексике в 1994 году, в России и Азии в конце 1990-х. Все эти нации прошли через свои кризисы. Люди становились банкротами, но благодаря этой жуткой боли экономика стала мощной, надежной и быстрорастущей.

В начале 1990-х в Японии лопнул большой пузырь недвижимости и акций. Когда я проезжал через эту страну на мотоцикле во время первого кругосветного путешествия, стоимость членства в загородном клубе в Японии превышала стоимость дома. Желание японцев поиграть в гольф просто поражало. Пузырь в то время был на пике. Естественно, он лопнул, и все пошло крахом. Правительство решило не давать никому обанкротиться. В результате мы имеем так называемые «зомби»-банки и «зомби»-компании – «организации – ходячие мертвецы». Когда я приехал в Японию десять лет спустя, во время второго кругосветного путешествия, число самоубийств там превышало показатели остальных развитых стран. Все были подавлены и искали хоть какой-то безопасности. Был огромный конкурс на места в госструктурах. Японцы называли 1990-е годы «потерянным десятилетием».

Сейчас таких десятилетий уже два. Прошло более двадцати лет, а японский рынок акций на 75 % ниже показателей 1990 года. Процент самоубийств по-прежнему высок, а рождаемость едва ли не самая низкая среди развитых стран. Чувство незащищенности, неуверенности не оставляет людей. Даже в самые тяжелые периоды Великой депрессии американский фондовый рынок, упав на 90 %, пребывал на дне всего несколько месяцев. В Японии же ничего не меняется вот уже больше двадцати лет. Поддерживая рушащиеся активы страны, японское правительство усугубило кризис. Этот подход взяли на вооружение теперь и Соединенные Штаты.

В Америке уже были великие кризисы. В 1907 году обвалилась вся финансовая система. Но в ХХ веке мы стали сильнее. В американской истории несложно найти примеры обвалов банков и страховых компаний, банкротств штатов, округов и муниципалитетов. После Первой мировой войны в США наблюдался серьезный экономический регресс, однако правительство сумело сбалансировать бюджет: Федрезерв повысил процентные ставки, чтобы обуздать инфляцию. Мы терпели лишения несколько месяцев, но затем были вознаграждены бурными двадцатыми годами. Возможно, если бы в Вашингтоне сейчас лучше знали историю или понимали экономику, мы перестали бы вкладывать деньги налогоплательщиков в спасение банкротов.

Мир страдает от финансовой паники и кризисов с начала времен. В этом нет ничего хорошего, но так бывает. И однако мир держится. В 1966 году Япония пережила страшнейший кризис. Все японские брокеры разорились. Повторяю, все брокеры! Был ли это конец света? Нет. Всем брокерам и инвестиционным банкам позволили стать банкротами. В течение следующих двадцати пяти лет Япония наслаждалась феноменальным успехом, беспрецедентным для второй половины XX века.

Но в США предпочитают пользоваться последними японскими «достижениями». Политики, беспокоясь о результатах следующих выборов, и банкиры, беспокоясь из-за следующего бонуса, диктуют свои правила игры. Как и любая другая группа заинтересованных лиц, входящих в состав самой крупной в истории нации должников, где у каждого свой интерес и где федеральное правительство действует подобно Таммани-холлу[27]: богатеи должны получить свое. Никакого кризиса не будет. Банкротство – что это такое? Богатые должны благоденствовать. «Ламборгини», дом в Хэмптонсе[28] – все это останется при них, а пожарный из Омахи и зубной техник из Колорадо-Спрингс будут только счастливы видеть это, особенно если у них есть другая работа. Чтобы не заставлять вас ликвидировать нестабильные активы, мы заплатим вам, чтобы вы держали их, а лучше сами их у вас купим. Вы получите полную компенсацию за ваш провал.

Японцы говорят о двух потерянных десятилетиях. В Америке их будет как минимум два, а то и больше.

ПЕРЕД КРИЗИСОМ субстандартных кредитов я обедал в Вашингтоне с сенатором-республиканцем Ричардом Шелби из моего родного штата Алабама; он в то время был председателем сенатского Комитета по банкам, недвижимости и градостроительству, к ведению которого относилась Fannie Mae. Я сказал: «Дик, надеюсь, это тебя не шокирует», – и пояснил, что играю против Fannie Mae и что, на мой взгляд, компания использует сомнительную бухгалтерию и совершает мошенничество. Обдумав это с минуту, Дик ответил, что я, возможно, прав, но постарался объяснить мне, что Fannie Mae и Freddie Mac сильнее связаны с людьми «в этом городе», чем любая другая компания в стране. Было в высшей степени маловероятно, чтобы правительство призвало их к ответу и чтобы ребята, состряпавшие липовые балансы, оказались в тюрьме, как я понял, по той простой причине, что их бумаги лежали в кармане у каждого. Сенатор Шелби был и остается проницательным наблюдателем.

Хотя я и знаю, что были выявлены случаи мошенничества, не верится, что кризис произошел в результате злого умысла. Как водится, значительно большее влияние оказал – и это, кстати, приводит в еще бо́льшую ярость – высокий уровень некомпетентности. Я очень часто спорил с разными людьми, пытаясь убедить их, что используются мошеннические схемы, рассказывая, что ожидается кризис, объясняя, почему он случится, – и эти на вид разумные, амбициозные люди с добрыми намерениями поднимали меня на смех. Все торопились отхватить быстрых легких денег, а тех, кто предупреждал, что дела могут пойти наперекосяк, считали дураками. Было дикое время; вокруг, благодаря Центробанку, лежали кипы легких денег, и их можно было преумножить почти в любой области, если ты быстрый и умный.

Немногие понимали, что замок построен на песке. Не думаю, что сотрудники Moody’s, ставившие рейтинги ААА, действительно считали, что дело в каком-то злодейском заговоре. У многих на кону стояла сама их работа. Поддержка оказывалась на высших уровнях. Председатель Федрезерва, секретарь Казначейства – все уверяли граждан, что недвижимость безопасна. Гринспен поощрял американцев брать кредиты, а банки – создавать деривативы. Он рассматривал это как способ вливания новых денег в систему и уверял всех, что для государства это хорошо. Fannie Mae придерживалась того же мнения, а на Уолл-стрит искренне верили, что трейдеры из Fannie Mae всех умней. И вся эта афера подпитывала сама себя: Алан Гринспен получал информацию от CNBC, те – от каких-то правительственных чиновников, а чиновники, вероятно, от Гринспена.

Чак Принс, руководитель Citibank, в 2007 году говорил в интервью Financial Times: «Пока играет музыка, нужно танцевать. Вот мы и танцуем». Не думаю, что Принс по-настоящему разбирался хоть в чем-то.

Да, некоторых следовало бы посадить в тюрьму. Например, трудно поверить в то, что Франклин Рейнс из Fannie Mae не знал, что его действия противозаконны. Он сообщал о 15-процентном росте доходов каждый квартал, год за годом. Я достаточно знаком с инвестиционным бизнесом, чтобы понять: обосновать эти цифры невозможно. Тем не менее Уолл-стрит, наживая огромные деньги на продаже облигаций компании, никогда не ставила их под сомнение. Те же, кто усомнился, вероятно, потеряли работу. Если бы все зависело от меня, Рейнс начал бы отбывать срок еще в 2008 году, но вместо этого, вопреки логике и разуму, его сделали советником во время кампании Обамы. Будь моя воля, управляющий Merrill Lynch Стэн О’Нил тянул бы лямку в Ливенворте[29] вместо 160 миллионов долларов золотого парашюта, когда его наконец-то выгнали из компании, которую он разрушил.

И такое происходит уже тысячи лет; история испещрена примерами. Дело в том, что людей – банкиров, церковных служителей, ученых, политиков – начинает обуревать жадность, особенно если дела идут исключительно хорошо. Они начинают действовать в обход правил, позволяя себе то, чего не стали бы делать в обычных условиях, и, поскольку дела идут хорошо и вокруг процветание, их не призывают к порядку. Акции идут вверх. Инвестиции окупаются. Аферы приносят много денег. Никто не ставит под сомнение сомнительные действия, да никому они и не интересны: ведь все так счастливы, что удалось заработать много денег.

За маниями часто скрываются грехи. Уоррен Баффет сказал: «Узнать, кто плавает голым, можно только во время отлива».

После Великой депрессии Ричард Уитни, президент Нью-Йоркской фондовой биржи, отпрыск почтенного семейства, в честь которого назван музей Уитни, был арестован и обвинен в растрате. Его признали виновным, и он провел больше трех лет в Синг-Синге. Если бы акции продолжали идти в гору, никто бы этого не заметил и не волновался, ведь все получали столько денег! Аналогичная история произошла с Enron в 2001 году. Финансовый директор Эндрю Фастоу заслужил одобрение коллег, выступив с креативными решениями, направленными на сокрытие убытков компании. Он был героем своей компании, пока на Уолл-стрит не начались волнения, и тут Комиссия по ценным бумагам и биржам обнаружила, что он вместе с коллегами по Enron обманывал акционеров. Его признали виновным в мошенничестве с акциями и вместе с товарищами по компании, которых он тут же сдал, отправили в федеральную тюрьму.

Такое случается не только в бизнесе. В 1960-х годах в той Америке, которую я еще застал, считалось немыслимым обвинить католического священника в аморальном поведении. Если бы кто-то на это решился, его бы в лучшем случае проигнорировали, а в худшем покрыли презрением. Но церковь становилась все менее могущественной, и мало-помалу в сознание прихожан стала проникать идея, что и церковнослужителям можно задавать вопросы и, более того, требовать ответов. Когда мирская власть вторглась в сферу церковной и число прихожан сократилось, только тогда обнаружилось, что среди церковных служителей полным-полно виновных в сексуальных домогательствах, и появилась возможность без опаски сказать: «Да, они настоящие извращенцы!»

Превышение полномочий встречается не только в бизнесе и никого уже не шокирует. Как и некомпетентность. Ни то ни другое не следует поощрять. Замедления экономического роста неизбежны. Одно из таких замедлений имело место в 2002 году. А то, что случилось в 2007–2008 годах, оказалось намного хуже, поскольку национальный долг составил уже внушительную сумму. Что будет делать Америка в дальнейшем? Нельзя же снова увеличивать размер долга. Нельзя снова напечатать мешки денег. Справимся ли мы в этот раз? Сомневаюсь. Особенно если это повторится дважды. Уже в следующее десятилетие всю систему ожидает обвал. В 1907 году, когда обвал случился, его последствия оказались не такими ужасными, потому что США были растущей нацией. Мы двигались от статуса должника к статусу кредитора и находились на восходящей кривой. Сейчас же мы должники на нисходящей кривой. Если бы в 2008 году правительство позволило неудачникам обанкротиться, в игру вступили бы определенные страховочные механизмы, ведь тогда само правительство оставалось в достаточной степени платежеспособным. Нас ожидали бы три ужасных года, но потом мы оправились бы. Но эта возможность упущена. Когда наступит очередной обвал, уже не будет ни денег, ни веры в правительство. Адам Смит говорил, что целой стране обанкротиться тяжело, но мы следуем этим курсом.

Федрезерв к 2008 году имел 800 миллиардов долларов, по большей части в правительственных облигациях. С тех пор их число увеличилось почти в четыре раза, и бо́льшая часть платежного баланса состоит из мусорных бумаг. А какой налогоплательщик лучше, чем американский? Бернанке заявляет, что продолжит скупать плохие активы. Таким образом он обеспечивает крах Центробанка. Если в ближайшее время ситуация ухудшится, можно будет упразднить Федрезерв еще до того, как он обанкротится. В истории США было три центробанка. Два первых прогорели. Та же участь, несомненно, постигнет и этот.

Капитал недоверчив. Это один из трюизмов системы, согласно которой мы живем. Капитал заботится только о своей безопасности и о том, чтобы обеспечить оборачиваемость. Некоторые критикуют его за это и считают доказательством порочности капитализма. Что ж, может, это и так. Но ведь мир жил в соответствии с этими законами тысячи лет. И никто не знает этого лучше и не ценит больше, чем капиталисты, нажившиеся на волне недавнего бычьего рынка. Всем им следовало обанкротиться. Чем больше из них разделили бы судьбу Lehman Brothers, тем лучше от этого было бы системе.

Как однажды сказал бывший астронавт Фрэнк Борман, возглавлявший в то время Eastern Airlines, «капитализм без банкротства – все равно что христианство без ада».

Глава 10. Путь на Восток

Хэппи было четыре года, когда мы переехали в Азию, но поиском новой родины мы занялись, еще когда дочери было два. Летом 2005 года мы ездили в Шанхай, который изначально значился первым в списке, поскольку, как я считал, должен был стать величайшим городом мира. Перед Второй мировой войной Шанхайская фондовая биржа была крупнейшей в Азии и крупнейшей в часовом поясе между Лондоном и Нью-Йорком. Город переживал бум в области искусства, культуры и финансов. Война разрушила его, а Мао усугубил ситуацию, но мы с Пейдж еще во время «путешествия тысячелетия» поняли, насколько быстро он развивается.

В 1988 году, путешествуя по Китаю, я побывал на Шанхайской фондовой бирже. Она располагалась на отшибе, на немощеной улице, в отвратительном здании. Офисное пространство занимало меньше ста квадратных метров, и там работал один-единственный сотрудник. Чтобы купить акции, нужно было подойти к прилавку и заплатить, как в обычном магазине. Продавец высчитывал стоимость сделки на счетах. Я купил банковские акции (в то время в свободной продаже их было не так много) скорее ради исторической ценности, чем для получения дохода. В документальной передаче PBS, снятой в то время, я предсказывал большие перемены в Китае. Мой голос за кадром говорил: «Сейчас здесь творится история. Когда-нибудь я буду вкладывать в эту страну большие деньги. До революции в Китае была крупнейшая фондовая биржа на Востоке, и если я не ошибаюсь, то он восстановит позиции».

Мы поселились в Шанхае в апартаментах с обслуживанием – это практически гостиница. Такая схема подходит для временного, но длительного пребывания: меблированная квартира с посудой, столовыми приборами, постельным бельем и всем необходимым для комфортной жизни, а также с услугами горничной. Такую форму размещения своих иностранных сотрудников используют многие компании. Заходите, включаете свет, садитесь за компьютер – и вы дома. В Шанхае нам понравилось все, за одним исключением: ужасно грязный воздух. Перед возвращением в Нью-Йорк мы чуть ли не в последнюю минуту решили провести три недели в Сингапуре в подобных апартаментах.

Мы повторили маршрут летом следующего, 2006 года, добавив на этот раз Гонконг. И там уровень загрязнения тоже был довольно высоким. К 2007 году путешествия превратились в ежегодный ритуал. Вновь посетив эти три города, а также заехав в Пекин и несколько других китайских городов, мы приняли решение поселиться в Сингапуре. Хотя китайские города можно было отмести только из-за состояния воздуха, были и другие факторы, определившие наш выбор. Сингапур, по сути, китайский город (75 % его жителей – этнические китайцы), но, в отличие от Шанхая, английский там является официальным языком государственных структур и бизнеса, а я, напомню вам, мандаринским китайским, в отличие от своих дочерей, не владею. Среди причин, по которым мы отклонили Гонконг, который, как и Шанхай, нам тоже очень нравится, не последнюю роль сыграло то, что местное население там в основном говорит на кантонском диалекте, а он уже сдает свои позиции мандаринскому.

Итак, выбор пал на Сингапур.

Помню, как во время кругосветного путешествия в апреле 2001 года мы побывали на концерте Сингапурского симфонического оркестра в Ботаническом саду и удивились отсутствию полиции. Не было ни одного человека в форме. Мне подумалось, что такое же мероприятие в Центральном парке Нью-Йорка охраняла бы целая армия, и я уже тогда сказал Пейдж: «Должно быть, отличное место для детей».

В пользу Сингапура говорило и то, что образовательная система в этой стране чуть ли не лучшая в мире, здравоохранение – одно из лучших. В отличие от многих азиатских государств, в Сингапуре все работает, и работает успешно. Мы с Пейдж даже решили: когда нам или детям понадобится какой-нибудь врач, например стоматолог, мы полетим в Сингапур откуда угодно, потому что качество услуг здесь непревзойденное. Мы попросили статус постоянного резидента и получили его. Это значит, что мы можем свободно въезжать и выезжать, а также записать детей в школу.

Оказавшись в Сингапуре, мы долго выбирали школу и просили местных жителей порекомендовать нам «самую китайскую». Мы рассчитывали, что обучение будет вестись на китайском, пока не обнаружили, что все начальные школы в Сингапуре двуязычны. Основной язык обучения – английский, но каждый обучается и на родном языке: им может быть тамильский, малайский или мандаринский, но до шестого класса все должны учиться на двух языках. В школе Хэппи, которая называется Наньянг, родной язык учащихся – мандаринский китайский. В течение одной недели все школьные мероприятия проходят на английском языке, а на следующей неделе школа переходит на мандаринский диалект. Язык, на котором ведется обучение, зависит от предмета: математику, например, преподают на английском, а обществоведение – на китайском. Бэби Би, которой сейчас четыре года, мы записали в детский сад Наньянг. Там говорят только на китайском, английский не используется. Три ее воспитательницы недавно приехали из Китая и знают только родной язык. Преимущество четырехлетнего возраста состоит в том, что, даже не зная китайского, ребенок осваивает его за несколько недель.

Записать детей в Наньянг оказалось непросто. Там большой конкурс, что объясняется хорошей репутацией директора школы мадам Хень. Сам министр образования отправил своих детей в эту школу. Мы с Пейдж посетили день открытых дверей – презентацию, которую мадам Хень проводила для родителей. На мероприятии директор объяснила, какие трудности ожидают участников конкурса. Мы были единственными представителями европейской расы в аудитории: экспаты в Сингапуре обычно отдают детей в международные частные школы, где обучение проходит на родном для них языке. Мы были твердо уверены, что Хэппи, наша голубоглазая блондиночка, прекрасно говорящая по-китайски, будет принята сразу же. В конце концов, должны быть учтены еще принципы мультикультурности и географического разнообразия, которые помогли мне поступить в Йель.

Мадам Хень поразила нас своим умом, любовью к порядку и приверженностью китайской культуре в обучении. Когда у нас появилась возможность пообщаться, она вежливо напомнила, что в Сингапуре много хороших школ, и посоветовала ознакомиться с ними, намекнув таким образом, чтобы мы не питали лишних надежд. На презентации она сказала: «В Сингапуре есть правила, и мы играем по ним. Как сингапурцы вы должны их знать». Нам стало ясно, что ни мадам Хень, ни остальных сингапурцев совершенно не интересовали принципы работы Йеля или Принстона. Среди правил, которым мы с радостью согласились следовать, были проживание семьи недалеко от школы и обязательная волонтерская деятельность на благо школы. Пейдж стала родителем-волонтером и начала работать в отделении английского языка, а также включилась в программу «Читающие мамы». Я читал лекции сотрудникам и помогал в сборе средств. Из апартаментов в центре города мы переселились поближе к школе, на расстояние примерно километра от нее.

Китайский – тональный язык. Я не очень хорошо различаю тона и не очень музыкален. Когда я впервые пригласил Пейдж потанцевать, она спросила меня: «Почему ты не держишь ритм?» Я ответил: «А что, здесь есть какой-то ритм?» В итоге жена всегда вела, когда мы танцевали, и если она отправлялась потанцевать с кем-то другим, то по привычке начинала вести, и партнерам приходилось напоминать ей, что вести должен мужчина. В мандаринском китайском четыре тона. Допустим, вы хотите сказать: «Я хочу познакомить тебя с моей мамой». Если вы выбираете неверный тон, у вас может получиться «Я хочу познакомить тебя с моей лошадью». Поскольку я не различаю тонов, то обычно придерживаюсь монотонного английского. Иногда, при необходимости, могу что-то сказать на китайском. Первые слова, которые я выучил, означают «холодное пиво».

Конечно, в Китае множество региональных диалектов, и даже не все китайцы понимают друг друга. А вот на письме общаться могут все, поскольку письменный язык для всех одинаковый. Иногда китайцы разговаривают друг с другом на английском, а переписываются на китайском. Это не исключительный случай: если вы когда-нибудь слышали разговор бангладешца и шотландца, то могли заметить, что оба они разговаривают на своем собственном английском, но совершенно не понимают друг друга, пока не переходят к письменному общению.

Оскар Уайльд сказал об Англии: «Англия и Америка – две нации, разделенные общим языком».

У нас дома мы с Пейдж говорим на английском, а экономка и гувернантка – на китайском. С нами они общаются на английском, но с детьми и друг с другом в их присутствии должны разговаривать по-китайски. Родной язык для девочек все же, как я понимаю, английский, по крайней мере при нас, но иногда они начинают болтать друг с другом на китайском. Я не знаю, от чего это зависит. Когда они станут подростками, я, может, перестану понимать их английский, но уж точно не буду ничего понимать, когда они будут говорить по-китайски. Им это известно, и, я уверен, они охотно воспользуются этой возможностью. И это прекрасно.

Бэби Би зачем-то занимается еще и испанским – четыре часа в неделю. Не знаю, чем это закончится. Я знаком с одним редактором из Time, который раньше жил в Париже, и его пятилетний сын бойко говорил по-французски. Однако к одиннадцати годам мальчик, переехав из Франции, забыл французский вовсе, так что сейчас этот язык для него – китайская грамота.

Когда мы впервые приехали на лето в Шанхай, нашу двухлетнюю Хэппи часто спрашивали, как она выучила китайский. Она никак не могла понять, о чем ее спрашивают, ведь китайский она не «учила». Как в детстве я мало-помалу обретал английский язык, так и она заговорила на мандаринском диалекте. Она понимала: «Некоторые говорят так, а некоторые иначе, и, чтобы общаться со вторыми, мне надо говорить, как они». Она и не знала, что «выучила» китайский. Теперь примерно то же самое я могу прочитать по лицу Бэби Би: «Ага, теперь я понимаю: есть два разных языка. Это отдельные языки, я могу говорить на обоих, но это могут не все, например, мой бедный глупый папа не может». Когда мы с ней вместе, она шепчет другим (европеоидам – на английском, азиатам – на китайском): «Мой папа не говорит по-китайски». Не знаю, почему она это делает. Возможно, ей неловко, поэтому она извиняется за позорный недостаток отца, или же просто хочет донести эту информацию до окружающих, чтобы они поняли то, что понимает она.

Хэппи и Бэби Би разговаривают на так называемом телевизионном мандаринском диалекте – это принятый, стандартный диалект, так разговаривают дикторы центрального китайского телевидения – CCTV; он, можно сказать, считается эквивалентом «английского языка BBC» – стандартного, нормированного произношения королевского английского языка. Сингапурцы же часто говорят на мандаринском диалекте довольно плохо: попадая в Китай, они обнаруживают, что их не очень хорошо понимают. В 1979 году в Сингапуре началась кампания «Говорите на мандаринском», ратующая за использование хорошего, стандартного мандаринского диалекта против употребления других китайских диалектов, в то время преобладавших в обществе. В 2009 году в рамках кампании было снято несколько видеороликов, в которых дети иностранцев свободно и правильно говорят на мандаринском диалекте. Среди них были и белые дети, в том числе Хэппи и Бэби Би.

В Нью-Йорке, с нашего благословения и одобрения, Хэппи и ее китайская гувернантка Ширли часто ходили в Чайна-таун за яичным заварным кремом (китайский десерт). Ширли пользовалась этой возможностью, чтобы погрузить Хэппи в языковую среду. Однажды они оказались в лавке, где говорили только на мандаринском, и Хэппи попросила молока. Владелица магазина, выступив в роли учителя, вступила с ней в беседу на китайском:

– Ты пьешь молоко?

– Да, – ответила Хэппи.

– А что пьет твоя учительница?

– Воду.

– А что пьет твой отец?

– Мой отец пьет арбузный сок.

– Хэппи, а что пьет твоя мама?

– Вино, – ответила Хэппи по-английски.

Прийдя домой, Ширли пересказала нам этот разговор, Пейдж, конечно, очень расстроилась: она иногда пила вино за ужином, но на ближайшие несколько недель решила от него отказаться («Смотри, я пью воду!»), чтобы девочка не считала маму пьяницей и не распространяла это мнение по всему городу.

РАДОСТЬ И ВЕСЕЛЬЕ, которые Хэппи, наш первенец, принесла в нашу жизнь (мы наблюдали за тем, как она растет, помогали ей взрослеть, просто проводили время с ней), оказались еще бо́льшими, чем я предполагал. Бэби Би родилась через пять лет, в 2008 году, и наша радость удвоилась. Мы бы решились на второго ребенка еще раньше, но в связи с событиями осени 2005 года даже мысль о том, чтобы еще один ребенок появился в этом мире, была невыносима. В октябре того года, незадолго до моего дня рождения, я оказался втянутым в преступный сговор. Следующие шесть лет мне пришлось провести в боях с американской системой правосудия, доказывая свою невиновность.

Основав в 1998 году сырьевой индекс Rogers International Commodity Index, я выдал лицензию на его использование нескольким компаниям (швейцарской UBS, японской Daiwa Secutities) за небольшое вознаграждение. Я поддерживал существование индекса, а они создавали на его основе инвестиционные продукты и предлагали их клиентам. Помимо этого у меня был контрольный пакет компании Beeland Management, которая управляла двумя основанными на индексе фондами – Rogers Raw Materials Fund и Rogers International Raw Materials Fund. Предоставив текущее управление фондами другим, я отправился в путешествие, надеясь, что моя гипотеза о повышении интереса к сырьевым товарам окажется верной.

Когда я вернулся из «путешествия тысячелетия», было уже ясно, что индекс становится популярным. Он работал лучше, чем все остальные индексы, и клиенты компании Beeland получали стабильную прибыль. Но сама компания, в отличие от инвесторов, большими доходами похвастаться не могла. За четыре года существования, на которые пришелся бум сырьевых товаров, фонд заработал всего 20 миллионов долларов. Нужно было что-то менять, и через несколько месяцев после моего возвращения мы пригласили управлять Beeland Management Уолтера Прайса из Uhlmann Price Securities с Чикагской торговой биржи.

В то же время я стал выступать на телевидении с рассуждениями о сырьевых товарах и упомянул эти и другие фонды, основанные на моем индексе. И фонды стали очень быстро расти. За три года, благодаря моему возвращению и усилиям Тома Прайса (он фактически спас дело), компания получила под управление несколько сотен миллионов долларов.

Бо́льшую часть времени Том занимался собственной компанией, работа в Beeland Management была для него своеобразным хобби. Сначала он мог справляться один, но потом, поскольку под его началом Beeland начала расти, ему понадобился помощник, который мог бы заниматься текущими делами.

В 2005 году меня пригласили выступить на ежегодном собрании Ассоциации фьючерсной торговли в качестве основного докладчика. После выступления я пообедал с председателем ассоциации Джозефом Мерфи и его коллегами, порекомендовавшими мне кандидата, который, по их мнению, идеально справится с обязанностями помогать Тому в Beeland. Через несколько дней мне позвонил Мерфи, сказал, что передумал, и предложил лучшего кандидата – Роберта Меркореллу, члена правления финансовой компании Refco. Refco была крупнейшим независимым брокером сырьевых акций в мире и крупнейшим брокером Чикагской товарной биржи. Кроме того, именно эта компания была основным работодателем Мерфи, который в то время возглавлял Refco Global Futures. (Уверен, что я слышал о ней, но в то время информация не всплыла у меня в памяти. Именно Refco устроила в 1978 году для Хиллари Клинтон вложения во фьючерсы на поставку скота. Всего за десять месяцев ее тысяча долларов превратилась в сотню тысяч, что на поверку оказалось скрытым подкупом Клинтона[30].)

Несколько раз я встречался с директором Refco, англичанином Филипом Беннеттом. Он учился в Кембридже, я в Оксфорде, так что мы порой об этом болтали. Я считал, что он пользуется уважением в своей отрасли, ведь он управлял одной из крупнейших брокерских контор, насчитывавшей около двухсот тысяч клиентов по всему миру, а один из его сотрудников, Мерфи, был председателем Ассоциации фьючерсной торговли, а это знак высочайшей репутации. Поэтому я выбрал Меркореллу. Он должен был перейти в Beeland на основную работу и повысить уровень инвестиций в фонд.

Для проведения сделок Том Прайс пользовался услугами респектабельного, немного старомодного брокерского агентства Man Group. После прихода Меркореллы речь зашла о переводе счетов нашего фонда из Man Group в Refco – это, по его мнению, сулило значительные выгоды.

В то время многие фонды испытывали острый недостаток в свободных денежных средствах. Акции можно было выводить только раз в месяц. Refco же обещала решить эту проблему. Кроме того, некоторые компании, например Fidelity, не давали покупателям возможности приобретать паи фондов и держать их на депозите, поскольку Uhlmann Price Securities просто была им не очень хорошо известна; в то время это имя еще не было так популярно в отрасли, как сейчас. С переходом в Refco ситуация изменилась бы. Можно было решить и другую проблему. Я считал, что наши фонды не должны использовать заемные средства: в случае привлечения заемных средств им пришлось бы выполнять маржинальные требования[31], что могло привести к катастрофе. Клиент вкладывает полную сумму, и брокер после выполнения маржевых требований инвестирует остаток в векселя Казначейства, выплачивая клиенту прибыль. В сырьевой отрасли это встречается часто и легко осуществимо. Однако сделки с Казначейством проводились неэффективно, и доходы фондов были непостоянными. Refco могла лучше управляться с казначейскими векселями и проводить сделки с более низкими комиссионными.

После перевода фондов в Refco действительно произошли некоторые улучшения, и однажды в августе Мерфи подошел ко мне и признался: «Слушай, мы на самом деле хотели бы купить твою компанию». (Это во многом объяснило тот его телефонный звонок, когда он уже после нашей встречи порекомендовал Меркореллу, отклонив изначально согласованного кандидата.) Акционеры-миноритарии Beeland Management уже заключили выгодные соглашения о продаже своих долей. Я тоже начал переговоры с Refco о продаже своего пакета, но сделка сорвалась: Diapason Commodities Management – швейцарская компания, вместе с которой я основал такой же фонд в Европе, – от продажи отказалась, а Refco не видела смысла в существовании двух одинаковых фондов.

И мы вернулись к изначальному плану. Перевод фондов из Man в Refco, направленный на обеспечение текущей ликвидности, расширение спектра услуг и улучшение репутации, продолжился. Управление фондами должно было стать более эффективным, более прибыльным и привлекательным для инвесторов.

В пятницу 7 октября 2005 года 362 миллиона долларов были выведены с отдельных счетов в Man с четкими письменными инструкциями о том, что их следует разместить на таких же счетах в Refco. Отдельный счет – это именно то, о чем вы подумали. Операция проводится от имени клиента, и никто, кроме него, не может воспользоваться этими деньгами, как если бы вы поместили их в депозитный сейф банка. Если банк разоряется, это вас не касается: деньги ваши, их можно забрать. Вместо этого Refco разместила средства на депозите фондов в Refco Capital Markets, где финансы были не защищены и руководство имело возможность пользоваться активами клиентов для собственных целей – практически беспрецедентное во фьючерсной отрасли преступление, так как на клиентские отдельные счета много десятилетий никто не покушался.

Вскоре стало ясно, что Refco постоянно пользовалась деньгами покупателей, нелегально прокручивала их, даже крала с отдельных счетов. Много лет компании удавалось обманывать людей: во время контактов с ними она собиралась размещать IPO, при этом ее инвестиционными банками были Goldman Sachs, Bank of America, Credit Suisse и First Boston – все они провели тщательную комплексную юридическую экспертизу. Если бы мы подождали еще хоть один рабочий день, пострадал бы кто-то другой. Но нам не повезло. В понедельник 10 октября распространилась новость о том, что Беннетт занимался крупными махинациями, и Refco обанкротилась. Беннетт был арестован через пять дней, а 17 октября, когда начался четвертый в американской истории по величине процесс о банкротстве (о чем был предоставлен соответствующий документ), незащищенные ныне 362 миллиона долларов были заморожены как часть активов Refco.

Юристы замерли в предвкушении – и понеслись иски. Иски были поданы на всех, включая Beeland Management и меня лично. Мое дело рассматривалось в нескольких судах, несмотря на то что в документах компании было четко зафиксировано, что я не имел отношения к ее управлению. Никто не понимал, почему мы оказались обвиняемыми, тогда как на самом деле мы сами были жертвами махинаций Refco. Это выглядело как банальное вымогательство со стороны адвокатов, которые несколько раз предлагали уладить дело. Мы отказывались пойти на мировое соглашение, будучи уверенными в своей правоте. К счастью, суды и судьи согласились с нами, и до суда дело так и не дошло. Все иски были отклонены, истцы исчезали один за другим, за исключением одного инвестора, Клэнси Ридли, который, как и его адвокат Стив Клэй, был моим одноклассником в Йеле. Они держались до самого конца и сдались, только когда судья отклонил все их жалобы.

Имя Beeland и мое собственное было обелено, и акционеры заслуженно получили обратно свои деньги, даже с небольшой прибылью. (Обычно при банкротствах удается вернуть лишь часть капитала.) Но цена победы была слишком высока. Несколько лет все мое время было поглощено этим процессом. Я понял, что даже невинного свидетеля могут затаскать по судам, притом адвокаты сделают все, чтобы создать впечатление, будто я на самом деле вошел в Refco с пистолетом в руке и забрал все деньги. Это могло продолжаться до бесконечности, но в итоге обвинители оставили свои попытки, как я понимаю, даже не выиграть процесс (надеяться на это не было оснований), а просто так надоесть мне, что я решил бы от них откупиться. Вся эта история серьезно подорвала мои силы. К концу я уже смертельно устал… Глядя сейчас на фотографии тех лет, я вижу, что старел прямо на глазах. Я часто слышал о том, что кто-то «постарел» после определенного события, но всегда думал, что это фигура речи. Теперь стало понятно, что нет.

Поскольку все время и энергию пришлось отдавать этой борьбе, нам было не до второго ребенка. Я был очень подавлен. Еще бы! Ведь я разработал индекс, удачно им управлял, один из фондов быстро развивался, я создал хорошие условия инвесторам. Все шло прекрасно, и тут внезапно эти же самые ребята, вроде бы прошедшие тщательную проверку, оказались самыми настоящими мошенниками – и сразу стало ясно, что в суд подадут на меня.

Не уверен, что Пейдж до конца понимала, насколько я был расстроен. Я поседел. Процесс полностью отбирал мои силы и время. Каждое утро я включал компьютер и видел сообщение от юриста («О господи, опять!»), понимая, что даже в случае успеха мне придется прочесть очередную кипу документов и по меньшей мере на них ответить. Каждая победа радовала все меньше. Промежуточные успехи в отдельных боях, казалось, не могут положить конец всей кампании. Шла постоянная травля, и я старался скрыть свою подавленность от Пейдж. Я оберегал ее как только мог. Я вступил в тот возраст, когда не очень хочется говорить о подобных проблемах. У меня была двухлетняя дочь. Нужно было удержать завоеванное.

ИСКОВОЕ ПРОИЗВОДСТВО – одна из самых процветающих отраслей в Америке. В США юристов больше, чем во всех остальных странах, вместе взятых. Стремительный рост исковых заявлений – причина значительной части деловых расходов в этой стране. Поразительная стоимость защиты от судебных исков, постоянные перепроверки в области бизнеса, образования, здравоохранения – все это приводит к снижению конкурентоспособности страны в международных масштабах.

Сейчас мы тратим на здравоохранение более 17 % ВВП, в два раза больше, чем в среднем по миру, и на несколько процентов больше, чем занимающая по этому показателю второе место Германия. И при этом мы не можем похвастаться особыми достижениями. Нельзя провести блестящую операцию на печени, если половина предпринимаемых действий связана с тем, чтобы защититься от возможных исков. И уж точно нельзя провести дешевую операцию на печени, учитывая, что требуются огромные расходы, проведение ненужных процедур и тестов пациентов – и все для того, чтобы удовлетворить нынешние абсурдные требования.

Нельзя производить конкурентоспособные машины, если компания вынуждена делать огромные выплаты по медицинской страховке, которые становятся все больше из-за увеличения медицинских расходов. Эти выплаты, в свою очередь, осуществляются по искам. Предприниматели в Германии и Японии с такими расходами не сталкиваются. Это значит, что немецкие машины и японские тракторы имеют конкурентные преимущества перед американскими. Добавьте к расходам любой американской компании на здравоохранение еще и расходы на страхование ответственности – стоимость защиты себя от любых исков, включая самые нелепые. А теперь вычтите эту сумму из той, которую автопроизводитель мог бы вместо этого потратить на улучшение самих автомобилей. General Motors расходует на удовлетворение финансовых аппетитов американских юристов столько, сколько BMW и Honda тратят на создание самих автомобилей.

Культура исковых заявлений процветает во всех отраслях американской экономики и влияет на стоимость любой продукции. Компания, продающая гамбургеры, тоже должна включать в свои расходы стоимость медицинской страховки и страхования ответственности. И это исключительно американский феномен, неизвестный за рубежом. Когда мы покупали в Сингапуре полис для домовладельцев, я попросил страхового агента включить страховку от судебных исков. Она сказала, что это возможно, но пояснила, что это не очень повлияет на общую страховую премию. «Здесь этого не бывает», – сказала она. И оказалась права. Но в Америке лет пятьдесят назад такого тоже не было.

Теперь это начинается и в Великобритании, где есть подразделения крупных американских юридических фирм, и в Европе, но, конечно, не в таких масштабах. Судебные системы в Европе далеко не так терпимы к бесконечным искам, как в США. Согласно законодательству большинства европейских стран, проигравший должен оплатить все судебные издержки того, кто выиграл дело. В Соединенных Штатах все иначе: здесь возбудить иск ничего не стоит. Как ни смехотворны ваши требования, никакого убытка они все равно не причинят.

Юристы работают по искам о гражданской ответственности так, что их услуги оплачиваются по результату работы: они получают процент от денег, которые для вас выиграют или, если быть более точным, на которые смогут договориться. Выигрывают-то они редко. Более того, часто и не пытаются. Юристы понимают: защищающаяся сторона вскоре осознает, что защита может стоить гораздо дороже, чем урегулирование дела. Помимо того, что вы можете потерять все деньги, даже выиграв дело, удачно направленный иск сожрет все ваше время и энергию, ухудшит вашу повседневную жизнь на ближайшие несколько лет – превратит ее, как однажды сказал глава Loews Corporation, в тюрьму. Можно перефразировать известную пословицу о рынках: юристы могут оставаться иррациональными дольше, чем вы можете оставаться платежеспособными. Или психически здоровыми.

Все вы видели по телевизору рекламу адвокатских услуг. В конторах есть специальные сотрудники, которые мониторят новости, выявляют бедствия, определяют жертв и, что более важно, тех, на кого можно подать в суд. Более того, они рассматривают и географию, определяя, где именно возбудить тот или иной иск, изучают судебные органы и судей, уже имевших дело с исками и присуждавших наивысшие компенсации. Поэтому-то я проходил в качестве ответчика в двух разных штатах по разным судам.

И мне еще повезло: дела развалились еще на предварительной стадии, до дачи основной массы показаний. Цель таких допросов – еще сильнее надавить на защищающуюся сторону, чтобы та согласилась на урегулирование («О Боже, они собираются вызвать мою престарелую учительницу третьего класса!»). Адвокаты затянут в свою петлю как можно больше народа, чтобы усилить ваши страдания.

Именно в качестве поверенного по делам об оскорблении личности Джон Эдвардс, бывший сенатор от Северной Каролины, скопил себе состояние, которое позволило ему баллотироваться на государственную должность. Обвиненный в тяжких преступлениях, связанных с его президентской кампанией 2008 года, и столкнувшийся с перспективой провести до тридцати лет в тюрьме (как преступник, а не как ответчик по гражданскому иску), он оказался по другую сторону зала суда, этого первого круга ада. Его ожидало правосудие, и обвинители использовали все те же дозволенные системой механизмы, которые когда-то обогатили его, пока судебный процесс не был аннулирован. Правовая система негативно относится к представителям фемиды, играющим в сомнительные игры с законом, – в тех редких случаях, когда это удается доказать. В уголовном процессе против Refco правительство обвиняло Джозефа Коллинза, главного консультанта компании, в мошенничестве с ценными бумагами. Обвинение было быстро опротестовано, и на момент написания книги еще не было известно, собирается ли Министерство юстиции его возобновить.

Правительство восторжествовало над организаторами махинаций. Беннетт был признан виновным по многим пунктам обвинения, его приговорили к шестнадцати годам тюремного заключения. Его предшественник Тоун Грант тоже был судим и получил десять лет. Санто Маджио, глава Refco Securities, и Роберт Тростен, бывший СЕО Refco, также были признаны виновными в махинациях и, испугавшись серьезных приговоров, согласились дать показания в обмен на снисхождение. (Тростен ожидает приговора, Маджио в январе 2012 года умер.) Джо Мерфи признали соучастником, не подлежащим обвинению.

Меркорелла, если и покидал компанию (позднее некоторые источники в Refco рассказывали мне, что его внедрили как двойного агента), вернулся в Refco и работал до ее банкротства. В ноябре, менее чем через месяц после краха, фьючерсный и товарный бизнес Refco были проданы Man Financial, брокерскому подразделению Man Group, которое впоследствии, через два года, отделилось и начало самостоятельную жизнь как MF Global. В октябре 2011 года MF Global, которую тогда возглавлял бывший губернатор Нью-Джерси Джон Корзин, попала в заголовки газет: началось дело о восьмом по масштабу в истории Америки банкротстве. В отдельных клиентских фондах недоставало средств на сумму примерно 1,6 миллиарда долларов.

Да уж, терпенье и труд все перетрут!

Глава 11. Нация иммигрантов

В Сингапуре жилье делится на три категории: квартиры Совета по жилищному строительству и застройке; частные апартаменты (в том числе кондоминиумы) и землевладения – частные резиденции с индивидуальным контрактом на землю. Сюда включаются также таунхаусы и то, что в Сингапуре называется «бунгало высшего класса». Бунгало высшего класса, которое мы и снимаем, – это отдельное жилье на одну семью, которая владеет этим домом.

В частных владениях живут только 12 % сингапурцев. Остальные 88 % проживают в квартирах Совета. Правительство Сингапура с самого начала осознало: чтобы построить стабильное общество, необходимо предложить гражданам долю в нем. Для этого правительство начало предоставлять всем жилье. Благодаря быстрому экономическому развитию Сингапура современное жилье Совета по жилищному строительству гораздо более комфортное, чем сорок пять лет назад. Старые многоквартирные дома постепенно снесли и заменили. Новые квартиры (в их постройке принимали участие всемирно известные архитекторы) обладают удобствами, которые в Соединенных Штатах ассоциируются с кондоминиумами высшего класса. Проживание в государственном жилье в Сингапуре не свидетельствует об экономических проблемах. Квартиры Совета по жилищному строительству выделяются представителям всех социальных групп, есть лишь одно ограничение: доход желающих получить жилье в первый раз не должен превышать определенной суммы. Сегодня 95 % жителей владеют своими квартирами.

Один из ключевых параметров успеха Сингапура – высокий уровень сбережений и инвестирования. Самый высокий уровень в мире на душу населения. Все накапливают и инвестируют для будущего, как и во многих азиатских странах. Но в Сингапуре уровень сбережений особенно высок: 20 % своих доходов вы обязаны здесь отдать в Центральный сберегательный фонд – это национальный пенсионный фонд, куда направляются и 16 % средств, которые платит ваш наниматель. (Эти средства имеют фиксированный месячный максимум, а старшие сотрудники, а также те, кто зарабатывает меньше прожиточного минимума, платят более низкие проценты.) Свои сбережения можно направить на здравоохранение, образование или покупку дома. Это ваши собственные деньги на собственном отдельном счете, но потратить средства из Центрального сберегательного фонда на «мазерати», ночные походы по дискотекам или отпуск в Канкуне[32] нельзя.

Мы живем всего в полумиле от школы, и в Сингапуре кто-то знает меня как «того белого парня, который возит своих дочерей в школу на велосипеде». Это трехколесный велосипед – хитроумное голландское устройство Taga, на его деревянной раме помещаются двое детей. Сингапур, как и Калифорния, – ориентированное на автомобили сообщество. Пятьдесят лет назад на велосипедах ездили все сингапурцы, но, как только они разбогатели, первым делом для доказательства процветания страны они избавились от велосипедов и пересели в автомобили. То же самое произошло в Шанхае и других азиатских городах. Но пробки представляют сейчас огромную проблему, и вот велосипеды уже наносят ответный удар.

Чтобы сократить загруженность улиц в часы пик, в Сингапуре в 1998 году ввели систему электронной оплаты проезда (ERP, или автоматизированного сбора платы за проезд. Сенсоры, расположенные на рамных знаках, связываются с внутренним устройством (IU) в вашей машине. В IU имеется карточка, с которой автоматически списывается плата за пользование дорогой. С помощью ERP-счета можно здорово облегчить себе жизнь – например, плата за парковку будет снята автоматически. В Соединенных Штатах приходится платить и сборщикам платы за проезд, и сотрудникам парковки. Но не в Сингапуре: остров и так маленький, и застраивать его пунктами оплаты вряд ли хорошая идея.

Одно из самых важных достоинств Сингапура, конечно, образование. Я в основном переехал сюда, чтобы мои дети получили более разностороннее образование. Я хотел, чтобы они знали Азию и китайский язык, но, помимо этого, понимал, что в Сингапуре к моим дочерям будут предъявлять высокие требования в учебе. Когда я в 1950-х годах учился в школе, учеников, серьезно относившихся к контрольным и домашним заданиям, часто поднимали на смех за такое отношение к делу. Даже в Йеле тех, кто учился всерьез, дразнили заучками. Не уверен, что с тех пор в США что-то сильно изменилось. Но в Сингапуре просто нет понятия «заучка». Здесь важность образования понимают все, это лежит в основе национальной культуры.

Однажды Хэппи пришла домой и объявила, что в Американской школе (крупное международное учебное заведение здесь, в Сингапуре) второклассникам не задают домашних заданий. Дочка не сердилась, а просто констатировала факт: у нее с первого класса было два часа домашних заданий в день, а в Американской школе их нет до сих пор. Признаться, я иногда сомневаюсь, правильно ли поступаю, требуя от Хэппи проводить столько времени за учебой. Нужно ли так беспокоиться по поводу домашних заданий? Может быть, девочке лучше поиграть, в соответствии со своим возрастом? Я спрашиваю себя: не придавит ли детей окончательно объем работы, которую они вынуждены выполнять с восьми лет? Что будет, когда Хэппи исполнится восемнадцать? В один прекрасный день она может заявить: ну его к черту, я хочу пойти в армию, чтобы больше не сталкиваться со всеми этими домашними заданиями. Она хорошо справляется, ей нравится, но это не так важно: меня беспокоит, как это повлияет на мою дочь, когда ей будет, например, сорок два года. Ведь есть вероятность, что мы, семья иммигрантов, хотя и не вполне типичных, можем разделить судьбу наших друзей-сингапурцев.

Недавно я разговаривал с одной женщиной, СЕО динамично развивающейся китайской компании, успешной дамой чуть за сорок, имеющей ученую степень и воспитывающей сына. Я рассказывал ей о своих дочерях, и она сказала, что с Хэппи я совершаю ошибку: школьницы, говорила она, должны играть и веселиться. Эта женщина родилась в 1970-е годы. Она защитила диссертацию как раз в то время, когда в Китае происходили резкие перемены. И теперь она сказала мне, что не нужно воспринимать школу и образование слишком серьезно: мол, если Хэппи захочет писать диссертацию – прекрасно, пусть пишет, но подталкивать девочку к этому нет причины. «Предоставьте ее самой себе», – убеждала меня эта дама. И, надо сказать, ее слова обоснованны. Сейчас дети очень перегружены. В моем детстве дверь была всегда открыта, мы часто бегали на улицу. Поэтому я сомневаюсь, правильно ли поступаю с дочками.

На стандартизированных международных тестах Сингапур всегда занимает места во главе таблицы. Азиатские дети всегда опережают на таких тестах американцев. В США детей призывают к самоуважению. Мы же с Пейдж считаем, что самоуважение надо завоевать самостоятельно. В двух первых классах Хэппи закончила обучение в первой пятерке. В этом году моя дочь в числе первых по китайскому языку. Так что она действительно заслужила право уважать себя. Здесь в школе действительно нужно учиться всерьез, и это пригождается и в реальной жизни. Думаю, это одна из причин, по которым Азия сейчас усиливает свои позиции в мире. Америка неконкурентоспособна, а причину этого можно отследить вплоть до отношения к делу учеников дома и в школе.

В Сингапуре существует суровое образовательное испытание – выпускной экзамен средней школы (PSLE). Этот экзамен сдают после шестого класса, полученная оценка с большой вероятностью определяет ваше будущее, по крайней мере на ближайшие несколько лет. Двенадцатилетний ученик, победивший в этом общенациональном тесте, а также его родители появляются на первых страницах газет, где печатаются результаты. Вот еще один пример того, какое значение отводится образованию в этом уголке мира. В прессе много места предоставлено рассказам о детях, которые хорошо учатся в школе. Такое внимание в Соединенных Штатах уделяется только спортсменам из старших классов и колледжей.

Однако мы все же взяли с собой в Сингапур одну американскую традицию, связанную с образованием Хэппи, – никакого телевизора. За те сорок лет, что я прожил в Нью-Йорке, у меня не было телевизора. Я и сейчас не могу понять, зачем он мне нужен. Насколько влиятельной окажется моя точка зрения – вопрос пока спорный. Когда мы куда-нибудь едем, первое, что делает Хэппи после заселения в гостиницу, – это включает телевизор. Ей хочется сидеть и смотреть его весь день.

– Ладно, Хэппи, пойдем.

– Я не хочу идти, я хочу смотреть телевизор!

– Хэппи, но тут же на немецком…

– Ну и что? Поучу немецкий.

Все мы любим Вену и иногда останавливаемся там в роскошном отеле «Захер», известном, помимо прочего, своим прекрасным тортом – шоколадным деликатесом, который в 1832 году изобрел отец основателя гостиницы. Отель был открыт в 1876 году. Во время разделения Вены на четыре оккупационные зоны после Второй мировой войны он служил штаб-квартирой британских войск. Хэппи однажды сказала мне, что, когда ей исполнится двадцать, она уедет из дома, снимет номер в «Захере» и будет там целый день смотреть телевизор. И мы ничего с этим не можем поделать.

Бэби Би еще не пришла к такому выводу, но, подозреваю, ждать осталось недолго.

В Сингапуре мы живем неплохо, и причин уезжать я не вижу. Конечно, на протяжении сорока лет я не видел и причин уезжать из Нью-Йорка. Если основания для отъезда появятся, то я предполагаю (и надеюсь), что мне хватит ума уехать. В Китае есть такое выражение: «Из грязи к грязи за три поколения». Думаю, в каждой культуре есть варианты подобных высказываний, есть такое и у нас: от бедности к богатству, а потом снова к бедности. Один член семьи добивается успеха, а его внуки или правнуки проматывают состояние и возвращаются к нищете. Китайскому выражению много веков. Оно характеризует не только семьи, но и государства: те растут, а потом переживают упадок. Так произошло с Великобританией и Испанией; так было с Египтом и Древним Римом; так происходит сейчас с США.

Только в Китае было три или четыре пика величия (за которыми следовали долгие периоды упадка). Вероятно, это имеет какую-то связь с их философией. Через всю историю Китая красной нитью проходит особое отношение к образованию. Конфуцианство высоко ценит учителей и ученых. Даже сейчас в Китае порой можно увидеть таблички, установленные еще при императорах, правивших много веков назад. Эти таблички увековечили память чиновников, преуспевших в императорских экзаменах по гражданской службе.

Но Сингапур – поразительно успешная страна. Сейчас она обладает такими богатствами и опытом, и я не думаю, что она сможет потерять их при моей жизни, разве что в результате совершения ряда серьезных ошибок. При жизни Бэби Би? Что ж, это долгий срок, сто лет тому вперед.

Сингапур – нация иммигрантов. Пятьдесят лет назад здесь была заболоченная местность, на которой проживало около миллиона человек. Сейчас население составляет пять миллионов. Иммигранты стали прибывать еще при британском правлении. Почти четверть граждан и постоянных жителей Сингапура родились за пределами страны. Сингапур поощряет въезд мигрантов по двум причинам. Сначала стране были необходимы капиталы и опыт. Сейчас же государство поощряет иммиграцию, потому что столкнулось с серьезными демографическими проблемами: уровень рождаемости в этой стране один из самых низких в мире.

Демографическая ситуация в Сингапуре настолько сложная, что правительство ввело в эксплуатацию новый тип квартир – так называемые полуторные квартиры, состоящие из стандартной квартиры и студии, где можно приютить пожилого родителя. Государство предлагает поощрительные программы для молодых пар, желающих обзавестись детьми. Оно учредило брачные агентства, чтобы повысить количество таких пар. Но во многом прирост населения зависит от иммиграции. Поскольку страна маленькая, она может выбирать – искать самых умных, успешных, образованных людей, не забывая при этом о том, что кто-то должен и водить автобусы. Другие страны (например, 300-миллионные Соединенные Штаты) не могут позволить себе подобной роскоши.

К сожалению, в последние несколько лет в Сингапуре наметилась в данном отношении некоторая отрицательная динамика. Жители жалуются, что автобусы и школы переполнены. Это не соответствует действительности, но правительство в ответ на жалобы, тем не менее, очень резко сократило число иммигрантов. Давая людям время приспособиться к наплыву иностранцев, правительство действует, по крайней мере в ближайшей перспективе, из соображений политической целесообразности. На выборах 2011 года Партия народного действия, которая выигрывала все выборы с момента введения самоуправления, уступила семь из восьмидесяти семи мест в парламенте Рабочей партии. Это лучший результат оппозиции со времени обретения независимости.

С одной стороны, Сингапур не отличается от любой другой страны в мире: при любых проблемах свалить все на мигрантов удобнее всего. Когда ищешь, кого бы обвинить, первыми жертвами становятся иностранцы. Они говорят на другом языке, у них другая религия, цвет кожи, их еда плохо пахнет, они сами плохо пахнут… Я слышал подобное мнение об иностранцах в разных концах земного шара, особенно когда дела шли неважно. В Сингапуре обвиняют обычно малайцев, индийцев, других жителей Евразии, даже китайцев: они не такие, как мои дедушка с бабушкой, которые приехали сюда из Китая. Собственно, они, вероятно, лучше ваших дедушки с бабушкой, ведь именно их выбрали за особые навыки и качество полученного образования.

Нигде в мире нетерпимость к иностранцам не попадает так часто в газетные заголовки, как в моей родной стране. Например, в июне 2011 года штат Алабама в припадке ксенофобии провел так называемый закон HB-56 – самый драконовский антииммиграционный закон в стране. Его воздействие на штат оказалось катастрофическим. В сентябре того же года, когда закон вступил в силу, тысячи иммигрантов в ужасе бежали из штата, бросая работу, школы, дома. Пшеница осталась гнить на полях, и штат понес убыток в 5,5 миллиарда долларов. Реконструкция зданий, разрушенных опустошительным торнадо в апреле 2010 года, почти остановилась, поскольку штат покинуло 25 % строительных рабочих.

Вопреки заявлениям сторонников закона о том, что он направлен на высвобождение рабочих мест для безработных американцев, жители Алабамы не спешили занимать должности, с которых ушли обвиненные во всех смертных грехах иммигранты. В секторах, где обычно работали испаноязычные сотрудники, не наблюдалось никакого роста занятости. Подсчитано, что в штате было утрачено 140 тысяч рабочих мест. Если учесть накопления штата в области здравоохранения и социальных служб, которых добились сторонники закона, то его общие убытки оцениваются примерно в 11 миллиардов долларов, то есть 6 % ВВП, притом сюда не входят убытки в 339 миллионов долларов от недополученных штатом и муниципалитетами налогов.

В ноябре 2011 года, вскоре после принятия закона, представитель Mercedes-Benz, приехавший из Германии по делам на завод компании под Тускалузой, был арестован и отправлен местной полицией в тюрьму по подозрению в нелегальной иммиграции: он забыл в гостинице паспорт и не смог его предъявить. Директор Министерства внутренней безопасности штата – да, в Алабаме есть такое! – сказал: «По всей видимости, офицер действовал согласно закону». Через месяц менеджер из Японии, работавший на заводе Honda Motors в Линкольне, был задержан полицией и привлечен к суду за нарушение закона – отсутствие действительных водительских прав (выданных в Алабаме или Японии: международных прав в сочетании с паспортом оказалось недостаточно).

В иностранных компаниях работает 5 % населения Алабамы. Испанские владельцы банка BBVA Compass уже отменили строительство небоскреба в Бирмингеме на сумму 80 миллионов долларов, а китайская группа компаний Golden Dragon Precise Copper Tube Group передумала строить 100-миллионный завод в Томасвилле. Адвокаты по вопросам иммиграции давят на корейского автопроизводителя Hyundai, чей 1,4-миллиардный завод в Монтгомери приносит 2 % ВВП Алабамы, побуждая опротестовать закон.

Из-за катастрофического экономического воздействия закона алабамские законодатели имеют глупый вид. Социальная и гуманитарная цена ксенофобии говорит сама за себя. Соответствие закона Конституции поставлено под сомнение в федеральных судах. Один судья определил законодательные дебаты, которые привели к принятию этого закона, как «пересыпанные уничижительными характеристиками испаноговорящих». Белый дом выступил против закона, заявив, что юрисдикция в вопросах иммиграции принадлежит федеральному правительству.

Как бы ни решился вопрос на федеральном уровне, принявшие его законодатели штата ныне пожинают плоды своей экономической и политической несостоятельности и вынуждены пересмотреть этот законодательный акт. Последствия такого пересмотра пока под вопросом.

Бои вокруг иммиграционных проблем ведутся по-разному во многих штатах.

ЭПОХА ВЕЛИЧАЙШЕГО процветания Америки наступила до введения в действие законов об иммиграции. Они появились в 1920-е годы, вызванные страхом и фантастическим невежеством, при подстрекательстве ку-клукс-клана, настроенного против всех иммигрантов: итальянцев, католиков, евреев – словом, против всех, кто хоть как-то отличался. До этого наши границы были открыты, как и границы всего земного шара. У Марко Поло не было паспорта, как и у Христофора Колумба. Если бы наши предки нуждались в разрешении на въезд в Соединенные Штаты, Америка никогда не стала бы таким государством, как сейчас. У нас не было бы такой Америки, если бы маркиз де Лафайет[33] или Томас Пейн[34] вынуждены были бы получать визу. Некоторые выдающиеся американские промышленники, люди, сделавшие нас великой нацией, были иммигрантами, например Эндрю Карнеги[35] и Джон Астор[36].

На всем протяжении истории самыми процветающими становились те государства, которые были в наибольшей степени открыты миру. В конце XIV века все мечтали собрать пожитки и переехать в Самарканд: этот знаменитый город на Великом шелковом пути между Китаем и Средиземноморьем, богатейший и полный жизни перекресток культур, был столицей монгольской империи Тамерлана – огромного международного плавильного котла языков и религий. За четыреста лет до этого, на исходе первого тысячелетия нашей эры, самым населенным городом мира была Кордоба в Андалусии, в Испании. Эта столица исламского халифата процветала сотню лет. Этнически, культурно и религиозно разнообразный город был интеллектуальным центром, в нем располагалась одна из крупнейших в мире библиотек, и на его почве появились существенные достижения в области науки, философии, географии, истории и искусств.

Люди со всего мира тянулись в такие города, и они обретали еще большее величие. Так бывает, когда оставляешь двери открытыми. Дэн Сяопин[37] говорил, что когда открываешь окно, в него залетают мухи, но без этого не будет солнечного света и свежего воздуха.

Как-то раз, во время нашего с Пейдж кругосветного путешествия, в австралийском Сиднее мы обедали с одним менеджером корпорации, и он жаловался на иммигрантов. Это показалось мне несколько странным: и сам этот бизнесмен, и его жена были иммигрантами, приехавшими из Новой Зеландии. Когда я напомнил ему об этом обстоятельстве, он не нашел ничего лучшего, как дать совершенно логичный, по его мнению, ответ: «Мы были другими. Тогда все было по-другому». С таким образом мыслей мы сталкиваемся постоянно: закройте дверь, ведь я уже вошел. Такой же ответ я получил в Калифорнии во время своего турне с лекциями от американского бизнесмена, чья семья переехала в Америку из Европы, когда тот был довольно молод. Он сказал: «Моя семья была другой». Самые резкие протесты против иммиграции часто исходят от самих иммигрантов.

Что до меня, то я открыл бы границы всех стран. Это сделало бы развитие событий более естественным, все государства стали бы более динамичными: новая кровь, новый капитал, новые идеи – все это всегда приносит пользу обществу и экономике. Они делают нас самих более креативными. Посмотрите на исторические прецеденты: те, кто больше всего хотел эмигрировать, были людьми амбициозными, умными и энергичными – как раз такими, которых вы желали бы видеть своими сотрудниками. В этом отношении между нынешними временами и эпохой Тамерлана нет никакой разницы.

Не помню, где в тот момент находился, но однажды я прочитал новость о кубинце, который приковал себя к бочке, пустился по морю и переплыл Флоридский залив, достигнув Соединенных Штатов. На пляж, куда он вышел, прибыла полиция, чтобы арестовать его и депортировать обратно на Кубу. Но если бы на берегу в тот момент был я, то предложил бы ему работу, а об аресте и не думал. Именно таких людей я и хочу видеть среди своих сотрудников – достаточно храбрых и целеустремленных. Чтобы сделать такое, нужно быть достаточно умным, чтобы понять, как это сделать и остаться в живых. Я хочу, чтобы такие люди работали на меня, хочу, чтобы они жили в Америке. Именно такие люди, приезжая в новую страну, создают корпорации и наживают состояния.

В 1990 году, совершая кругосветное путешествие, я прибыл в Находку, дальневосточный порт в восьмидесяти километрах[38] к востоку от Владивостока. Портовый служащий спросил меня, как мне разрешили эту поездку, причем не поездку по России, а выезд из США: «Неужели вы можете уезжать куда угодно и откуда угодно возвращаться?» – интересовался он. В числе прочего жителям Советского Союза при коммунизме лгали, что во всем мире люди не могут покидать собственное государство, а если уж уехали оттуда, то им не разрешается возвращаться. Однако чиновник, казалось, не удивился, когда я ответил на его вопрос утвердительно. Вероятно, ему так уже отвечали иностранные моряки разных судов, пришвартованных в Находкинском заливе. Но его вопрос иллюстрирует мою точку зрения: иммигранты и туристы открывают внешний мир, что в конце концов может привести только к хорошему.

«Беседовать с другом, приехавшим издалека, – разве это не радость!» – писал Конфуций. Это было два с половиной тысячелетия назад. Сейчас иметь друзей издалека не просто радостно, но и жизненно необходимо для государств со стареющим населением. В этом отношении Сингапур не одинок: быстро стареет Европа, седеет уже и Америка. Это проблема большинства стран развитого мира, с которой просто необходимо бороться. Пенсионеры не строят заводов, не открывают своего дела, не предоставляют рабочих мест. Это не те члены общества, создающие капитал, да мы и не ожидаем от них этого. Эти люди пользуются социальными удобствами, на которые имеют право, они потребители, а не производители капитала. Производят же его молодые люди трудоспособного возраста.

Уровень рождаемости в развитом мире снижается по мере роста благосостояния. Тем, у кого есть деньги, не нужны дети, чтобы поддерживать этих богачей в старости материально или заботиться о них. Не нужны дети в современном индустриальном обществе и для работ на ферме. Их воспитание стоит больших денег. Зачем тратить средства на то, чтобы отправить второго или третьего ребенка в частную школу на Манхэттене, если можно за эти деньги прокатиться на Багамы? Даже при отсутствии серьезных сбережений всегда можно опереться на социальную систему, не существовавшую еще сто лет назад. Религия тоже не такая серьезная сила, как ранее. Католики, например, с одобрения церкви всегда имели много детей. Сейчас же в двух католических по преимуществу странах – Италии и Испании – одни из самых низких в мире показателей рождаемости.

Возможно, если не поощрять иммиграцию, останется один способ обретения необходимого для нации количества молодых людей – пропаганда повышения рождаемости. Полагаю, есть и второй способ: если развить с демографической точки зрения идеи «Скромного предложения» Джонатана Свифта[39], можно продавать на мясо родителей. Но этот план Б все же никто не предлагает. Типичным примером может служить Япония. Показатель рождаемости в этой стране – один из самых низких в мире, а продолжительность жизни – одна из самых высоких. В Японии больше домашних животных, чем детей. Государство постепенно превращается в огромный дом престарелых: множество пожилых людей и никого, кто поддерживал бы их. Японское правительство подсчитало, что через 50 лет 40 % населения составят лица в возрасте 65 лет и больше. Еще острее эту проблему делает печально известный изоляционизм Японии. Это одна из самых ксенофобских стран в мире. Согласно заявлению ООН, сделанному в 2005 году, расизм в Японии «укоренен глубоко». В этой стране не более склонны поощрять иммиграцию, чем переходить к тому самому плану Б.

Любой разговор о свободной миграции населения немедленно приводит к размышлениям о природе самой свободы, и среди перемен, происходящих в мире, немногие более значительны, чем та свобода, которую мы принимаем – или принимали – как должное в Соединенных Штатах Америки.

Глава 12. Свободных страна?

[40]

Возможность правителя бросить человека в тюрьму без предъявления обвинения по какой-либо статье, а в особенности лишить его возможности быть судимым такими же, как он, в высшей степени ненавистна и является основой любого тоталитарного правительства, будь то нацистское или коммунистическое.

Уинстон Черчилль

Президент Джордж Буш-младший, объясняя нации, почему члены «Аль-Каиды» напали на США 11 сентября 2001 года, заявил: «Они ненавидят наши свободы…» Опустим здесь общий идиотизм рассуждений президента и поразмыслим над его ответом террористам. Он фактически выполнил их условия: в контексте собственной речи дал им то, чего они и добивались. Через шесть недель после атаки Буш подписал законопроект, лишивший американских граждан тех свобод, которыми они пользовались более двухсот лет, тех самых свобод, которые, по его же словам, так ненавидели террористы.

«Патриотический акт» – закон, продвинутый и подписанный Бушем (в его рамках теперь живем мы, современные американцы), включает в себя ряд положений, с которыми прекрасно знакомы и бойцы джихада. В него входят пункты, с помощью которых управляются авторитарные государства, где и живут эти террористы, государства, где отрицание правительством закона помогает растить новых экстремистов. Сейчас и мы живем в государстве, где прослушиваются телефонные переговоры, где проводятся необоснованные обыски и аресты, где могут удерживать человека в заключении неопределенный срок, где узаконены пытки. Как и там, где обитают террористы. Теперь и у нас есть комитет национальной слежки, зловеще именуемый Министерством внутренней безопасности.

У вас проблема с соседом? Вам не нравится, как пахнет его обед? Настучите на него, позвоните в министерство и скажите, что парень странно себя ведет. Его сразу на пять-шесть лет закроют в тюрьме Гуантанамо, забросают вопросами и избавят вас от нежелательной компании. Он американский гражданин? Какая разница! В Йемене в сентябре 2011 года ЦРУ направило беспилотник на двух американских граждан. Виновных? Возможно. С уверенностью ничего утверждать нельзя: ни арестов, ни адвокатов, ни судьи, ни присяжных, ни суда… Сейчас все эти вещи решаются в тайном комитете. В стране свободных наступили новые времена.

Да, в истории Америки были времена, когда орудовали банды линчевателей, государство и мафия преследовали невинных людей. Но хотя бы теоретически, хотя и не всегда на деле, существовали способы укрыться от преследования. Хотя бы теоретически правительству запрещалось казнить без суда даже виновных. Суть изменений заключается не в том, что правительство превысило свои полномочия – в конце концов, Авраам Линкольн однажды даже отменил презумпцию невиновности, – а в том, что такие действия государства стали приемлемыми, а порой еще и прославляются.

Я привык не доверять правительству и советую так поступать каждому американцу, и мой скептицизм очевиден в течение как минимум последних сорока пяти лет. Когда в 1967 году я учился в офицерской школе в Форт-Ли, то был среди ста тысяч демонстрантов, протестовавших против войны во время знаменитого марша на Пентагон[41]. Боюсь, впрочем, мой тогдашний скептицизм был отличительной чертой всех моих ровесников. Поколение же моего отца, как мне, во всяком случае, казалось, верило всему, что им говорили. А поколение, которое входит во взрослую жизнь сейчас, больше напоминает ровесников моего отца, чем моих собственных. Американцы сейчас не то чтобы верят тому, что говорит им правительство, но как будто не считают нужным этому не верить. За время, прошедшее от момента фальшивого подсчета потерь во Вьетнаме до столь же лживых оправданий вторжения в Ирак, мало что изменилось, вот только сейчас публика готова проглатывать искажение фактов нашими руководителями. Говорят, что правда – первая жертва войны. Хотя эта фраза всегда была иносказательной, сейчас, как ни странно, она обретает предписательный характер: американский политический истеблишмент пользуется ею, чтобы заявить, что война предоставляет правительству лицензию на ложь. А что может лучше помочь избранным чиновникам управлять страной, чем постоянные войны, которые и длятся с 2001 года.

Соединенные Штаты Америки были построены на убеждении, которое было совершенно чуждым всему остальному миру конца XVIII столетия: права – это не то, что дает правительство, но то, что правительство не может у вас отобрать. Это был революционный принцип, и для его претворения в жизнь действительно потребовалась революция. Что ж, теперь мы уже больше не та страна. Мы превратились в нацию, в которой интересы индивида подчинены потребностям государства.

В 1980 году мы выбрали президента, который лицемерно обещал нам удовлетворить желание большинства и «заставить правительство оставить граждан в покое»[42]. В 2004 году мы переизбрали президента – его популярность зиждилась на том, что он, как подразумевалось, обещал заставить граждан оставить правительство в покое. И теперь мы формируем именно такое правительство, от какого сюда на протяжении двухсот лет бежали эмигранты и диссиденты. Мы превзошли наших отцов-основателей. Сейчас мы те сыновья и дочери, которых в 1759 году Бенджамин Франклин предостерегал против такого шага: «Пожертвовавший свободой ради безопасности не заслуживает ни свободы, ни безопасности».

Радостно отвергнув собственные претензии быть «свободных страной», мы склонились перед правительством, которое держит нас в постоянном страхе, и передали ему свои права, так что довольно проблематично описывать нашу страну как «дом храбрецов».

К ТОМУ ВРЕМЕНИ, как эта книга будет опубликована, в силу вступит закон, который сделает практически невозможным для американцев открытие счетов за пределами страны. Допустим, вы менеджер в Ford и командированы в немецкую дочернюю компанию. Вы открываете счет в местном банке, чтобы оплачивать счета и снимать евро. Согласно Закону о соответствии иностранных счетов требованиям налогового законодательства (FATCA), который вступил в силу 1 января 2013 года, зарубежному банку может оказаться слишком обременительно держать вас в качестве клиента.

Уже давно от американских граждан требовалось сообщать правительству США обо всех своих иностранных счетах, как делаю я, когда плачу налоги. Но сотрудники уже двух зарубежных банков, где у меня были счета, о существовании которых я, в соответствии с законом, информировал много лет, позвонили мне и сказали, мол, извините, мы вас любим, но больше не открываем счета для американцев и избавляемся от тех клиентов, которые уже есть. Почему? Потому что требования по раскрытию счетов, что до того было моей обязанностью, теперь предъявляются к ним, и при этом в гораздо более жесткой форме.

По новому закону, зарубежные организации, не подписывающие соглашение со Службой по внутреннему налогообложению о раскрытии счетов американских клиентов, сталкиваются с карательной мерой – 30-процентным удержанием со всех сделок, связанных с этими американскими клиентами. Эти организации никак не считают себя подразделениями Федерального казначейства США; им не платят за то, чтобы они делали кучу лишней работы по идентификации и отслеживанию своих клиентов, по налогообложению некоторых клиентских депозитов. В итоге, посчитав сумасшедшие суммы, которые им приходится за это платить, они просто решили закрыть счета граждан США. Помимо этого, всегда есть дополнительный риск исков и штрафов, даже если просто допущена ошибка, поэтому лучший выход – изгнать американских клиентов. В 2011 году европейские банки (Deutsche Bank, Credit Suisse и HSBC) начали закрывать все брокерские счета, относящиеся к США.

Опасения оттока капитала в результате принятия закона, похоже, вполне оправданны. Мне говорили, что в Лондоне на отказ от американского гражданства записываются за шесть месяцев, в Женеве – за четырнадцать. Число же тех, кто отказался от него пятьдесят лет назад, даже тридцать лет назад, очень-очень мало. Возможно, самый известный пример – Джон Темплтон, миллиардер, пионер фондов совместного инвестирования и филантроп, отказавшийся от гражданства США в 1964 году, чтобы не платить более 100 миллионов долларов налогов по итогам продажи международного инвестиционного фонда Templeton Growth. Он стал жить на Багамах и получил гражданство не только в этом государстве, но и в Великобритании.

Сейчас для отказа от гражданства существуют листы ожидания. В консульстве США в Сингапуре на стене висит прейскурант, в котором указаны сборы за различные услуги, причем приведены цены как текущего, так и прошлого года. Недавно я был в консульстве (продлевал там паспорт) и заметил, что штраф за отказ от гражданства сейчас составляет 450 долларов. В 2010 году этот процесс был бесплатным (вплоть до июля того года). И тогда, вероятно, было время, когда можно было заявить об отказе без всякой предварительной записи. Сейчас же, разумеется, записаться придется. Нужно пройти процедуру, в течение которой офицер консульства будет вас отговаривать, отправлять домой, говорить, когда вернуться, использовать тактику отсрочек и все что угодно, чтобы вас разубедить. Частично это делается ради вашего блага – чтобы убедиться, что ваш отказ добровольный и обдуманный, а отчасти потому, что в наши дни отказ от гражданства превратился в своего рода общественное движение.

И невозможность сохранить иностранные счета – только одна причина такого поведения американских граждан. Банковские правила, установленные «Патриотическим актом», все больше усложняют американцам, живущим за рубежом, возможность иметь счета в расположенных в США банках. Согласно адвокатской группе «Американские граждане за рубежом», базирующейся в Женеве, американские банки, запуганные антитеррористическими положениями акта, закрывают счета своих давних клиентов, имеющих адреса за пределами Соединенных Штатов, «в качестве благоразумной самозащиты». В результате экспаты сейчас стали подозрительными гражданами.

Соединенные Штаты – одна из тех стран мира, которая начисляет налоги по гражданству, а не по месту проживания. Американские экспаты подвергаются двойному налогообложению: они платят американские налоги в дополнение к налогам тех стран, где живут. Если вы отказываетесь от гражданства США, в то время как чистая стоимость вашего капитала более двух миллионов долларов, возникает подозрение, что вы делаете это по налоговым соображениям. Даже если вы хотите стать буддистским монахом и прожить остаток жизни нищим в горах Тибета, все равно, если ваш собственный капитал превышает указанные два миллиона (или средняя сумма уплаченных налогов за пять последних лет превышает определенный показатель), то правительство заявляет, что вы собрались в Шангри-Ла не медитировать, а уклоняться от уплаты налогов. В связи с этим приходится заплатить налог на экспатриацию – так называемый налог на выезд (он высчитывается на основе ценности ваших активов). The Economist называет этот налог американской Берлинской стеной. Соединенные Штаты присоединились к бывшей ГДР, КНДР, Кубе, Ирану, бывшему СССР и Германии 1930-х годов в списке стран, законы которых призваны удержать граждан в пределах своей страны и в ряде случаев воспрепятствовать их возвращению, если эти граждане все же как-то сумели уехать.

ПОРОГ, СОГЛАСНО FATCA, составляет 50 тысяч долларов. О клиентских счетах американцев, на которых находится меньше денег, зарубежные банки не обязаны заявлять. Текущие и сберегательные счета во многих странах еще не затронуты. Но, вероятно, очень скоро я не смогу держать местный банковский счет, чтобы оплатить коммунальные услуги. Если, конечно… Что ж, в Сингапуре есть подразделение Citibank. У меня там нет счета, но может оказаться так, что мои деньги не примут больше нигде, так что я, как и все остальные американцы в Сингапуре, вынужден буду перевести свои счета туда или в один из других американских банков (Chase или Bank of America), которые тоже имеют здесь филиалы.

Если, как считают некоторые европейские банкиры, члены конгресса имели в виду такое развитие событий, принимая новый закон, то он является формой протекционизма. Его можно рассматривать как ограничение торговли. И не будет наивным со стороны зарубежных банкиров предполагать, что Citibank, возможно, принимал участие в создании закона: этот банк имеет крупную сеть зарубежных филиалов, а у конгресса есть много способов поддержать своих друзей.

В 2005 году палата представителей США запретила китайской нефтяной компании CNOOC купить калифорнийскую Union Oil. Теперь калифорнийцами полностью владеет Chevron, четвертая в Америке нефтяная корпорация. В 2006 году под давлением конгресса портовый оператор Dubai Ports World вынужден был продать только что приобретенные права на складские операции в американских портах подразделению американского страхового гиганта AIG. И это несмотря на то, что Дубай – один из самых верных наших союзников, на якоре в этом эмирате стоит часть американского флота. Политики говорят о национальной безопасности, но на самом деле все эти поступки мотивированы желанием ограничить свободу торговли от имени избирателей.

Мы ущемили права китайцев, права нашего постоянного союзника – Объединенных Арабских Эмиратов, и вскоре после этого нашему примеру стали следовать и другие страны, например Франция и Бразилия, прикрываясь нашей готовностью принимать протекционистские законы. Когда Бразилия установила акцизы на машины, импортируемые из Китая, она цитировала постоянные угрозы конгресса сделать это в США, якобы за манипуляции с китайской валютой. В мире господствует мнение, что если так может поступать Америка, то это можно всем. Мир вступил на путь политики «разори соседа», усугубившей некогда Великую депрессию.

Крах фондового рынка 1929 года разорил многих богачей, по большей части инвесторов, привлеченных предшествовавшим депрессии пузырем, но простых американцев, которых непосредственно затронуло схлопывание пузыря, было не так много. Не сам крах, каким бы серьезным он ни был, сделал депрессию «Великой». Конечно, экономический спад после него должен был быть хуже обычного (в то время банки могли покупать акции, и в результате общей мании многие небольшие местные банки попали в переплет), но тут в игру вступили политики. Закон Смута – Хоули о тарифе, принятый в 1930 году, и последовавшие за ним репрессивные пошлины, наложенные на торговых партнеров США, превратили чуть более серьезную, чем обычно, рецессию в Великую депрессию.

Сейчас еще не ведется масштабная торговая война, но шаги в этом направлении уже сделаны. В ограничениях на свободное движение капитала проявляется рост волны протекционизма. Можно сказать, что это политика «разори валюту своего соседа». Люди хотят, чтобы их деньги были защищены и приносили хороший оборот, поэтому следует разрешить перемещать их по своему желанию. Препятствование свободному движению капитала через границы вызывает инвестиционные ошибки и создает трудности для национальной экономики.

Когда экономика страны сталкивается с проблемами (дефицит торгового баланса, постоянно возрастающие долги), когда валюта страны, соответственно, девальвируется, поскольку все видят, что экономика в кризисе, то политики на протяжении всей истории находят способы еще и ухудшить положение дел, вводя валютное регулирование. Они бегут в газеты и говорят: «Слушайте, о вы, богобоязненные американцы, немцы, россияне, как вас там… У нас временная проблема на финансовом рынке, и ее вызвали те злонамеренные спекулянты, которые девальвируют нашу валюту! На самом деле с валютой все в порядке, мы сильная страна с твердой экономикой, и если бы не эти махинаторы, то все было бы в порядке».

Отвлекая внимание от истинной причины проблемы, то есть от собственных ошибок в экономической политике, они выбирают козлов отпущения из трех категорий. После спекулянтов следуют банкиры и иностранцы. Все равно никто не любит банкиров, даже в удачные времена; в трудные времена их не любят еще сильнее, ведь все видят, что они богаты и по-прежнему богатеют, пользуясь плохой экономической ситуацией. Столь же удачную мишень представляют собой иностранцы, потому что они не могут голосовать. Они не имеют права голоса в национальных вопросах, к тому же, как вы помните, их обед воняет. Политики обвиняют и журналистов: если бы репортеры не писали об обвале нашей экономики, она бы и не обваливалась. Поэтому, говорят они, мы вводим эту временную меру. Чтобы остановить падение валюты, мы воспрепятствуем или по крайней мере максимально затрудним вывод денег из страны – все равно это не затронет большинство населения, ведь вы не путешествуете и не тратите деньги за границей каким-то иным образом. (См. главу 9 и подобное же заблуждение Бернанке.)

Затем вводится жесткое валютное регулирование. Эта мера всегда «временная», но продолжается при этом много лет. Как и всегда, как только порожденный правительством закон вступает в силу, вокруг него создается бюрократический аппарат: появляются чиновники, чья единственная цель – защита валютного регулирования и обеспечение максимальной продолжительности его действия. При этом валютное регулирование всегда приводит к национальной катастрофе. Деньги заперты в ловушку внутри страны. И государство теряет конкурентоспособность. Если вы, например, производите тракторы в США во время действия валютного регулирования, вы извлекаете преимущество из того, что американцам трудно вывести деньги из страны и купить немецкие тракторы. И вы, и другие отечественные производители защищены от конкуренции, поэтому становитесь все менее аккуратны в работе, качество продукции резко снижается, цены взлетают до небес, а состояние национальной экономики продолжает ухудшаться.

В Великобритании валютное регулирование было введено в 1939 году, и в течение следующих сорока лет страна неуклонно шла ко дну. Как я уже указывал, состояние экономики стало улучшаться только тогда, когда Маргарет Тэтчер отменила регулирование в 1979 году (конечно, свою роль в подъеме сыграла и нефть Северного моря). Валютный контроль сейчас сдерживает рост, например, Китая: неэффективное размещение капитала – одна из причин инфляции в стране. Деньги должны двигаться, а если пространства для такого движения недостаточно, их начинают вкладывать, скажем, в собственность. В итоге в Китае надулся пузырь недвижимости, который через несколько лет приведет к банкротствам.

Каждый день совершаются сделки с валютой на сумму примерно 4 триллиона долларов. Валютный рынок – крупнейший в мире. Все мы, от туриста, путешествующего автостопом по Европе до покупателей и продавцов нефти, присутствуем на валютном рынке. Существуют краткосрочные трейдеры, которые находятся на своих позициях три минуты, три часа, три дня, и есть долгосрочные инвесторы вроде меня.

Сейчас я в основном владею сырьевыми товарами и валютой. Оценивая новые политические веяния, я ожидаю суматохи на валютном рынке. При этом разумному инвестору открывается гораздо больше возможностей. Для инвестирования в валюту есть много способов. Можно купить фьючерсы и получить огромный леверидж. Можно открыть банковский счет; можно купить облигации – например, швейцарские государственные облигации в швейцарских франках или немецкие – в евро. Сейчас американские банки и брокерские конторы могут на законных основаниях предлагать открытие счетов в иностранной валюте. Становятся доступными и новые инструменты. Вскоре американцы спохватятся и начнут выводить деньги за границу, так что все больше индексных фондов и фондов совместного инвестирования начнут вкладывать в валюту.

После этого, вероятно, правительство отреагирует введением новых правил валютного регулирования – так поступали все правительства в мировой истории. Вашингтон закроет для американцев рынки иностранной валюты, и это станет катастрофой и усугубит упадок страны. Но пока этого не случится, пока не появятся бюрократы с речами о злокозненных спекулянтах и не посчитают политически выгодным закрыть рынки, все больше людей будут инвестировать в валюту.

В 1994 году Китай столкнулся с различными экономическими проблемами и девальвировал валюту, привязав ее на определенном уровне к американскому доллару. Как разумно сказал на это Вашингтон: ну что за гении эти китайцы! Привязали женьминби[43] к американскому доллару; конечно, теперь их экономика вырастет и станет развиваться в лучшую сторону. Сейчас, ясное дело, Вашингтон уже винит китайцев в этом шаге. Ах, эти злобные, грязные китайцы! У них экономический бум, а мы страдаем, во всем виноваты они: зачем они девальвировали валюту! В 2005 году китайцы добавили гибкости валюте, позволив ей немного повыситься. С тех пор курс юаня вырос примерно на 30 %. На свободном рынке, вероятно, он повысился бы сильнее, и Вашингтон устроил по этому поводу совершенно бессмысленную истерику. Практически американские политики вслух говорят буквально следующее: «Мы хотим, чтобы наша валюта подешевела». А именно это и случается с долларом, когда юань идет вверх. Таким же образом политики ругают Японию и другие страны.

Итак, я американский гражданин, и мне не то чтобы очень хотелось, чтобы курс доллара упал, но вот мои избранные представители верещат о необходимости девальвировать доллар. Если же это действительно происходит, Тимоти Гайтнер заявляет: «Мы хотим сильного доллара». Для Казначейства это своего рода мантра, которая повторяется уже много десятилетий, между тем как курс национальной валюты неуклонно снижается все это время. Доллар, такой же сильный, как и нация, – вот обещание Вашингтона гражданам, но как только эти же политики отправляются за границу (в Китай или Японию), первое, что они говорят: «Поднимите свою валюту». Но ведь наша-то от этого опустится! На следующий день политик возвращается к первоначальному утверждению и убеждает какого-нибудь журналиста: «Мы хотим сильного доллара».

Дело в том, что политики и чиновники, включая и самого секретаря Казначейства, мало что понимают в валютах. Они говорят нечто взаимоисключающее, часто в одно и то же время, и из этих взаимоисключающих положений выбирают наиболее политически выгодное в данный момент.

Глава 13. Кризис бумажных денег

Когда родились мои дочки, каждой из них я, помимо глобусов на английском и китайском языках, подарил по шесть свиней-копилок, потому что хотел, чтобы они научились экономить. У моих девочек есть копилки для разных валют. Я не собираюсь вырастить из них валютных трейдеров, но просто хочу дать им понять, что есть разные деньги и все их нужно копить.

В различные периоды мировой истории обменные курсы были фиксированными. В XIX веке большинство валют были привязаны к золоту. После Второй мировой войны участники Бреттон-Вудской конференции согласились соотносить обменные курсы по всему миру с американским долларом, а цена золота была жестко фиксирована – 35 долларов за унцию.

Когда валютные курсы зафиксированы, стоимость национальной валюты не обязательно адекватно отражает здоровье экономики. Например, после войны дойчемарка была привязана к доллару по курсу 4:1. В то время Германия лежала в руинах. Но потом немцы начали возрождение своей страны: усердно работали, экономили деньги и добились очень высокой производительности. Они стали выпускать красивые и высококачественные автомобили и продавать многие из них за рубеж, основываясь на курсе, установленном в то время, когда страна была разорена. Американцы бросились покупать эти машины, поскольку те были удивительно дешевыми. У Volkswagen, Mercedes и BMW начался подъем, потому что курс дойчемарки был низким.

В течение пятнадцати лет все, что Германия экспортировала в США, продавалось дешевле своей реальной стоимости. Государство имело активное сальдо торгового баланса и привлекало капитал. Все захотели инвестировать в Германию. Немецкие товары были настолько высококачественными, что в итоге в стране осело большое количество резервов в иностранной валюте. То же самое происходило и в Японии, которая продавала в США беспрецедентно большое количество инновационных продуктов.

В обычных условиях курс валют обеих стран пошел бы вверх, а доллар стал бы падать: в США был большой торговый дефицит. Но поскольку стоимость валют не пересматривалась, нагнеталось давление. Мы живем в динамичном, меняющемся мире, и все, что подавляется искусственным путем, имеет тенденцию к резкому взрыву после высвобождения. Несоответствия становились все более и более очевидными, и в итоге произошел взрыв. Когда в начале 1970-х годов Никсон наконец закрыл «золотое окно», курс доллара резко пошел вниз, коренным образом изменив расстановку сил во всем мире.

В 1970-е годы в мире происходили колебания курсов валют относительно друг друга. Если по фунту стерлингов наблюдался бычий рынок, фунт шел вверх. Валюты могли повышаться или понижаться в цене на год, два, три; их стоимость могла изменяться каждый месяц, каждую неделю, каждый день и даже каждый час. Если страна вступала в черную полосу, рынок предпочитал снижать курс валюты постепенно, а не резко ее обваливать, что характерно для периода фиксированных курсов.

Сейчас, даже в условиях плавающих курсов, проблемы с валютой продолжаются, и флуктуации бывают очень значительными, частично потому, что правительства и банки продолжают искусственно поддерживать банкротов. Например, евро в настоящее время находится в кризисе. Даже сейчас есть те, кто мечтает вернуться к золотому стандарту. Это может на некоторое время сработать, но политикам всегда удавалось обходить любые ограничения, поэтому проблемы обязательно возникнут вновь.

В «Приключениях капиталиста» я писал о том, как римское правительство увеличивало количество простого металла в своих монетах на протяжении двух веков существования империи. Когда Нерон в 54 году нашей эры пришел к власти в Риме, римские монеты были либо из чистого серебра, либо из чистого золота. К 268 году нашей эры в серебряных монетах осталось всего 2 % серебра, а золотые монеты просто исчезли, потому что умные римские граждане припрятывали золото. Собственно, это и называется порча монеты. Примерно то же самое сделал Франклин Рузвельт в 1933 году, запретив американцам обменивать доллары на золото. Он конфисковал золотой запас и девальвировал доллар почти наполовину, в то время как цена золота поднялась с 20 до 35 долларов за унцию.

Когда у правительств кончаются деньги, представители власти не перестают их тратить. Что две тысячи лет назад, что сейчас – нет никакой разницы. У политиков нет чувства меры. Если в Риме заканчивалось серебро, а экономика империи ввиду плохого управления сталкивалась с дефицитом торгового баланса, вернуться к старым добрым временам можно было единственным способом – просто делать больше денег. Представьте себе Бена Бернанке в тоге… Порча монеты, запуск печатного станка – это одно и то же, меняется лишь технология. У правительств постоянно заканчиваются деньги, и каждый раз, когда это происходит, бюрократы и политики предлагают все то же решение – делать новые.

В качестве денег раньше использовали золото, серебро, медь, бронзу, морские раковины, слоновую кость, скот – все что угодно. Золото служило деньгами много тысячелетий, а серебро и того чаще. Христос был предан за тридцать сребреников, а не золотых монет. Но любая монетарная система – будь то монеты, бумажные деньги или физические активы, – бессильна перед политиками, которые находят способ ее обойти. Политики всегда придумают, как испортить деньги своей страны.

Единственный выход из такой ситуации, на мой взгляд, состоит в том, чтобы предоставить самим гражданам право решать, что они будут использовать в качестве валюты. Например, если мы с вами заключаем контракт и хотим использовать для расчета морские раковины, то можем пользоваться ими, как и всеми другими. Или сойтись, например, на сахаре. В этом случае рынок сам решает, что считать деньгами. А политики будут здесь бессильны. Если деньги испортятся, люди просто перестанут ими пользоваться. Мир в этом случае будет стоять на более здоровых основаниях.

Однако в нашей стране при оплате счетов мы с вами должны пользоваться только долларами, поэтому непрактично было бы составить контракт на основе серебра: тогда мне пришлось бы выйти на рынок, чтобы купить там серебро, а когда я отдал бы его вам – заплатить с него налог на реализованный прирост капитала. При отсутствии единой денежной системы политиков ожидал бы провал. В 1930-е годы, когда Великобритания находилась в затруднительном положении, британское правительство объявило изменой родине использование любого другого платежного средства, кроме фунта стерлингов. Но у британских граждан всегда был выбор, поэтому изменить их сознание было сложно.

Если бы мы смогли вернуться к золотому стандарту, к нам ненадолго возвратились бы дисциплина и стабильность (все что угодно в нынешних условиях, похоже, будет лучше), но такое решение проблемы было бы только временным, поскольку политики всегда изыщут способы нарушить финансовую дисциплину. Кризисы валюты будут происходить, пока мир не вернется к тому, что рынок, а не правительство будет решать, чему доверить роль платежной единицы в данный момент. Возможно, в следующие три года все мы будем пользоваться долларом; потом же по каким-то соображениям некоторые из нас перейдут на золото, некоторые – на швейцарские франки, а кто-то – на юани. В конце концов мы придем к тому, что, на наш взгляд или по мнению рынка, лучше. Сейчас все пользуются американским долларом, но у этой валюты множество недостатков, поэтому многие начинают отказываться от него, но и то недостаточно быстро.

Писатель и финансовый журналист Хартли Уизерс, бывший глава торгового банка, на собрании Королевского института международных отношений в Лондоне в 1934 году, посвященном будущему золота, сказал: «Тяга к золоту – пережиток примитивного варварства, она восходит к тем временам, когда красота этого яркого металла стимулировала человеческое тщеславие, когда золото служило непременным украшением вождя, из него делались чаши, оружие, в золото облачались жены вождя, им украшались храмы его богов. <…> Любой продукт, ценность которого твердо покоится на человеческом варварстве и человеческой глупости, имеет такие же прочные основания, как и любой другой». Кроме того, это был хороший способ гарантировать цену денег. Джон Кейнс в 1923 году в «Трактате о денежной реформе» написал: «Золотой стандарт – это варварский атавизм». Уоррен Баффет отвергал его как ненужную вещь и концепцию, основанную на страхе. Мнение Уизерса, на мой взгляд, – лучшее наблюдение по поводу золота. Оно (как и глупость) пережило Кейнса и, конечно, будет справедливым для многих грядущих столетий.

Я ОТКРЫЛ свой первый счет в швейцарском банке в 1970 году. Мне казалось, я знал, что произойдет дальше: постоянная девальвация доллара, постоянная инфляция. Я считал, что фиксированные курсы валют долго не протянут. К тому времени фунт стерлингов уже по крайней мере один раз девальвировался, а де Голль поднял крик и насчет доллара, и насчет золота.

Я направился в нью-йоркский офис Swiss Bank Corporation. Это был не какой-то мелкий филиал на углу, куда люди приносили чеки, а большой офис коммерческого банка. Сотрудник банка, разумеется, был в недоумении. Он привык иметь дела с General Motors, с компаниями, которые вели серьезные дела с Швейцарией и вообще с Европой. Для этого он и присутствовал в Нью-Йорке. И тут входит такой странный коротышка и хочет открыть счет, положив туда какую-то мелочь на карманные расходы!

Денег у меня было очень мало. Если вы помните, я тогда потерял все на фондовом рынке. Мою историю можно было приводить в пример опасности продажи без покрытия. Банковский служащий был рад помочь, но я готов был предложить такой небольшой капитал для вывоза за рубеж, что он даже не хотел звонить по этому поводу в Цюрих. Не помню, как мне удалось его убедить, но я изложил ему все причины, по которым мне нужно было открыть счет в швейцарском банке. Сначала клерк не очень-то хотел идти мне навстречу, но в итоге разрешил поместить средства. Он спросил, в каком филиале я хочу хранить деньги. Я ответил, что мне не нужны деньги в США, я хотел иметь настоящий счет в Швейцарии, в швейцарской валюте. Он открыл мне счет не в главном офисе в Цюрихе (несомненно, испугался, как бы его начальство не решило, что ему необходим отдых). Он поместил мои деньги в небольшом офисе в городке Винтертуре, неподалеку от Цюриха, пояснив, что Винтертур находится недалеко от цюрихского аэропорта, так что мне это будет удобно – как будто я действительно нуждался в удобстве такого рода и стал теперь настоящим международным дельцом. Никогда не знаешь, когда захочешь вновь повидать свои пятьдесят баксов.

Шло время, я продолжал инвестировать за рубежом и открывать за границей банковские счета. Это была естественная эволюция: если я хотел инвестировать в Германию, то мне нужен был немецкий счет (он был явно удобнее), и я всегда инвестировал через самый крупный банк страны, рассуждая так: если уж он попадет в беду, то правительство его по крайней мере национализирует, а я не подвергнусь риску все потерять. Когда-то, чтобы вложить деньги в банк, достаточно было просто зайти в него с улицы. Сейчас, конечно, для любого американца это практически невозможно. Если вы приходите в банк и вам вообще позволяют открыть счет, предстоит пройти серьезную серию проверок вашего прошлого и вашей надежности. А когда-то можно было открыть счет и по телефону, пару раз я просто звонил из Нью-Йорка. Я представлялся и говорил, что хочу открыть счет, что пришлю факсом копию паспорта и пошлю чек. Теперь так больше делать нельзя, ведь мы родом из «свободных страны».

Открывая счет в швейцарском банке, я мысленно перенесся в дни своей учебы в университете. В Оксфорде было не так много американцев, но те, кого я помню, как правило, вместе завтракали, и я с ними тоже. Они обычно разговаривали о политике, и однажды я сказал им, что – хотя все они мечтали стать президентами США, – планирую стать цюрихским гномом. Они сочли мои слова очень забавными, но, не будучи знакомыми с финансами, вряд ли до конца поняли, что я имел в виду.

Уничижительное прозвище швейцарских банкиров (которое впоследствии они, однако, приняли с проказливым удовольствием) появилось как раз в тот год, когда я приехал в Англию. Кто-то из левых политиков употребил его при обсуждении вопросов спекуляций с британским фунтом. Оно приписывается лидеру фракции Лейбористской партии Джорджу Брауну, который после совещания, посвященного краху валюты, объявил: «Цюрихские гномы опять за свое!» Это выражение должно было вызвать в памяти образ маленьких жадных подземных жителей, персонажей европейского фольклора, без конца тайно пересчитывающих свои сокровища. Премьер-министр Гарольд Уилсон пообещал противостоять этой «зловещей» силе.

Самые престижные швейцарские банки были учреждены сразу после Великой французской революции, во время смутного времени (оно окончилось приходом Наполеона к власти во Франции). Банкиры бежали из Франции и перевели свои деньги за горы, в Женеву, благо она была недалеко. Можно обнаружить, что некоторые старейшие частные швейцарские банки были основаны в 1795 и в 1803 году. Но уже к тому времени банковские традиции этой страны давно сложились. Швейцария была международным финансовым центром с конца эпохи Возрождения. С этого времени она известна своей стабильностью, здоровой экономикой и щепетильностью в финансовых вопросах. Страна предоставляла убежище состоятельным беглецам, скрывавшимся от политической смуты в Европе – от французских аристократов, бежавших от гильотины, до евреев, спасавшихся из Германии полутора веками позже. Сейчас Швейцария по некоторым причинам притягивает также деньги бесчисленных тиранов, преступных организаций и негодяев.

Швейцария традиционно хранит банковские тайны всех клиентов. Конечно, предполагается, что все банки ничего не рассказывают о ваших делах. Например, если вы вкладывали свои средства в чикагский банк лет пятьдесят назад, то могли надеяться на то, что этот факт будет храниться в секрете. Сегодня в Америке, как мы убедились, все уже не так. Государство может заглянуть в ваш банковский счет, в вашу спальню, почту – куда угодно. Таким образом, у нас отняли конфиденциальность личной информации, и швейцарцы тоже вынуждены частично поступиться своими тайнами под давлением Соединенных Штатов. Правила банковской тайны в Швейцарии, увы, сейчас соблюдаются уже не так свято.

Между тем первое, чего хотят люди, переводя средства за границу, – это безопасность. Им нужна стабильность. Они хотят быть уверенными, что точно получат свои деньги обратно, притом по меньшей мере столько же, сколько вкладывали. Это полностью зависит от состояния валюты. А швейцарский франк всегда был в данном отношении безупречен. Вопрос, однако, в том, долго ли это продлится.

Я открыл свой счет в 1970 году, предчувствуя суматоху на валютных рынках. К концу того десятилетия, когда рынки стали более волатильными, люди по всему миру предпринимали попытки открывать счета в швейцарских банках. То же самое происходит и сейчас. Доллар уязвим, евро уязвим, и теперь все ухватились за франк. В 2011 году швейцарский франк поднялся до рекордных уровней по отношению к евро и доллару. В августе 2011 года оказалось, что за полтора года он вырос к евро на 43 %. Это была «серьезная переоценка», согласно расчетам центробанка страны – Swiss National Bank (SNB). Под давлением экспортеров SNB заявил, что «стоимость франка угрожает экономике», и предупредил, что «готов покупать иностранную валюту в неограниченных количествах», чтобы сбить цену на франк.

Угроза экономике? Пусть ноют экспортеры: всем остальным в Швейцарии вроде бы хорошо. Когда франк растет, все, что Швейцария импортирует, падает в цене, будь то хлопчатобумажные рубашки, телевизоры или машины. Уровень жизни населения повышается. Каждый гражданин страны получает выгоду от сильного франка. В Женеве наш зубной техник не звонит в правительство и не жалуется, она счастлива. Все, что она покупает, становится дешевле. Зато звонят крупные экспортеры, и правительство к ним прислушивается.

В день заявления SNB франк упал на 7–8 %. Никто, по крайней мере сначала, не собирался принимать вызов центробанка. Но оказалось, что его манипуляции с валютой могут привести к катастрофическим последствиям. Таким образом, события могли развиваться по двум сценариям.

В соответствии с первым рынок продолжал бы покупать швейцарские франки, то есть Swiss National Bank вынужден был бы печатать все больше и больше денег, что в итоге, конечно, привело бы к девальвации валюты. От этого выиграли бы крупные швейцарские экспортеры, но ведь крупнейшая индустрия Швейцарии, единственная, в сущности, крупная отрасль бизнеса – это финансы. Экономика растет или деградирует в соответствии со способностью нации привлекать капитал. А почему Швейцария привлекает капитал? Потому что иностранцы уверены в стабильности швейцарской валюты. Они знают, что их деньги окажутся там в любой момент и не будут стоить существенно меньше, чем при первоначальном размещении. Но если государство добровольно и сознательно сбивает цену своей валюты, то вряд ли можно рассчитывать на очередь из инвесторов. После Второй мировой войны на протяжении следующих сорока лет все выводили деньги из Великобритании, потому что ее валюта была девальвирована (политики же обвиняли во всем цюрихских гномов). Лондон перестал быть мировым центром финансовых резервов, поскольку британские деньги ничего не стоили. Соответственно, если сейчас девальвируется франк, то со временем он тоже будет никому не нужен. Понизится его ценность не только в качестве платежного средства, но и как резервной валюты. Деньги переедут в Сингапур или Гонконг, а швейцарская финансовая индустрия впадет в стагнацию и вскоре исчезнет.

Альтернативный сценарий был разыгран в июле 2010 года. Тогда Швейцария в последний раз решила ослабить свою валюту и закупила иностранные валюты, чтобы держать их против франка, продавая его, чтобы сбить цену. Но рынок продолжал покупать франки, и швейцарский центробанк, учетверив свои капиталы в иностранной валюте, оставил эту попытку. Тут же, как только банк перестал продавать франки, эта валюта выросла в цене, а все валюты, которые Швейцария приобрела и теперь держала, пошли вниз, а страна потеряла 21 миллиард долларов. Рынок, в конце концов, располагает бо́льшими средствами, чем отдельно взятый банк, поэтому силы рынка одержали победу.

В конце 1970-х годов, когда все стали обращаться к франку, Swiss National Bank, чтобы предотвратить эту волну, ввел отрицательные процентные ставки для иностранных вкладчиков. Правительство учредило налог для всех, кто покупал валюту страны. Это была своего рода форма валютного регулирования. Купив 100 швейцарских франков, вы клали себе в карман всего 70, остальные 30 уходили на уплату налогов. Сейчас франковая лихорадка начинается вновь. The Economist описывает швейцарскую валюту как «непричастного наблюдателя в мире, в котором политики еврозоны оказались неспособны справиться с суверенным долговым кризисом, американская экономическая политика, похоже, направлена на запугивание инвесторов, а японцы проводят интервенции, чтобы ослабить иену».

Все это верно, но, я думаю, проблема значительно серьезнее. Многие десятилетия Швейцария была практически монополистом на финансовых рынках. В результате швейцарцы становились все менее и менее компетентными. Вся их экономика была чрезмерно защищенной. Почему обанкротилась Swiss Air? Потому что ей никогда не приходилось вступать в конкуренцию. Монополия всегда разрушает сама себя изнутри, и Швейцария, в соответствии с этим общим законом, тоже ржавеет изнутри. В результате появляются другие финансовые центры: Лондон, Лихтенштейн, Вена, Сингапур, Дубай, Гонконг.

У меня до сих пор остались те самые швейцарские франки, которые я купил в 1970 году. С тех пор стоимость франка выросла на 400 %. Да, прошло сорок лет, но 400 процентов – это 400 процентов. К тому же мне выплачивали проценты. Если бы я держал деньги на американском сберегательном счете, они подешевели бы в сравнении с франком на 80 %.

МЫ С ПЕЙДЖ во время «Путешествия тысячелетия» осенью 1999 года проехали через Западную Европу, выехав из России, и провели там три с половиной месяца в ожидании свадьбы. Если бы не церемония, мы бы отправились в Африку гораздо раньше. Однако это лишнее время оказалось полезным: я сумел обдумать свою позицию относительно введения Евросоюзом единой валюты – евро.

С самого начала мне казалось, что мир отчаянно нуждается в чем-то наподобие евро. Центробанки держали около 60 % своих валютных резервов в американских долларах, а доллар я считал валютой с серьезными недостатками, и перспектива того, что евро заменит его как основная резервная валюта и средство расчетов, казалась мне неплохим выходом из положения. Экономика и население Евросоюза крупнее, чем США, следовательно Европа обладает и размером, и мощью, чтобы поддерживать всемирную валюту. К тому же, опять же в отличие от США, Европа не страдает от серьезного дефицита торгового баланса. В конце 1999 года, во время моего пребывания в Европе, на исходе был первый год существования евро, и кое-кто подсчитал, что, если валюта будет иметь успех, 30 % мировой торговли будет деноминироваться в евро.

Однако я уже тогда считал (и продолжаю так думать до сих пор), что евро в том виде, в каком он существует сейчас, нежизнеспособен.

Евро, создание которого было запланировано Маастрихтским договором 1992 года, был официально введен 1 января 1999 года. Монеты и банкноты вошли в обращение в 2002 году. Планировалось, что это будет сильная валюта, созданная по образцу валют Германии, Нидерландов и Люксембурга, где экономики тоже были сильными. Эти три страны во главе с Германией, а также Бельгия, Франция и Италия, с их более слабыми экономиками и валютами, составили «Внутреннюю шестерку» стран – основателей Европейского сообщества. Когда евро наконец ввели, все члены еврозоны (сейчас таких стран семнадцать) согласились развивать свои экономики по немецкому образцу. Но, похоже, в этом пока не преуспевает даже Германия.

Маастрихтский договор предписывал правительствам всех стран удерживать дефицит госбюджета в рамках трех процентов. Французы, чтобы соответствовать соглашению, первыми учредили дутую бухгалтерию. Они решили: «Мы не будем выплачивать деньги по пенсионным обязательствам в этом году, заплатим в следующем. В этом году все будет выглядеть хорошо, в следующем, конечно, хуже, но ведь следующий год – это следующий год, так что незачем особенно беспокоиться». Это финансовая теория в стиле Скарлетт О’Хара: «Я подумаю об этом завтра». Такое решение казалось просто возмутительным. Даже итальянцы, которые пользовались дутой бухгалтерией многие десятилетия – да что там, века! – были шокированы. Выйдя из нокдауна, они, впрочем, взялись повторять французский метод, выступив со своим освященным веками рецептом состряпывания бухгалтерских книг.

Сейчас все бросают камни в Грецию, но в конце 1990-х годов все подделывали счета, чтобы выполнить условия договора.

Вскоре большинство стран зашли еще дальше и вообще перестали обращать внимание на договор. Они даже больше не притворялись. Зачем беспокоиться о соглашении? Ведь те, кто его когда-то подписал – те, кто понимал, что твердая валюта должна опираться на сильную экономику, – давно мертвы или на пенсии. Новых руководителей волновали в основном собственные перевыборы, и они не отвлекались на такие смешные фантазии, как фискальная дисциплина.

Сейчас уже при любой власти многие страны просто не смогут расплатиться с долгами. Никогда. Этого не произойдет. Что в таком случае делать Европе? Я предлагаю решение, которым рынок пользуется тысячи лет. Дать возможность этим странам разориться. Пусть обанкротятся. Их кредиторы, которые либо одалживали им деньги, либо инвестировали в эти государства, конечно, потерпят убытки, и в ряде случаев очень значительные, но после этого Греция, например, сможет начать заново строить свою экономику на более прочном фундаменте. Для этого не обязательно покидать еврозону. В Америке были случаи банкротств штатов, округов, городов, но штат Миссисипи ведь не вышел из состава США после того, как обанкротился, как и Нью-Йорк или Детройт. Они пережили болезненный период. Люди теряли деньги, урезались зарплаты, арендная плата и все остальное. Оказалось, смириться с новой реальностью непросто: у людей не было никаких денег, больше нечего было тратить, ведь их все равно не было, да никто и не одолжил бы никаких денег. Но в итоге все привыкли. И ни один из таких случаев не привел к исчезновению американского доллара.

К сожалению, политики Греции и других стран рассматривают выход из еврозоны как самое простое решение: «Черт с ним, с этим евро, вернемся к драхме!» И это будет ошибкой. Сначала, возможно, случится всплеск энтузиазма. Все будут рады новой драхме, и некоторое время будет казаться, что все хорошо. Но оптимизм не продлится долго. Возвращение к драхме даст правительству право печатать деньги, а грекам – право тратить деньги, которых у них нет. Драхма будет торговаться по такой низкой цене, что государство значительно улучшит свой торговый баланс, а вот доходы населения резко снизятся. Никто не будет доверять ни новой валюте, ни самим грекам. Никто не одолжит им денег, никто не будет инвестировать в их страну.

Нет и не может быть никакого другого сценария. Нужно принять как данность тот факт, что в следующие несколько десятилетий жизнь в Греции будет тяжелой для всех, а те, кто одалживал грекам деньги, понесут серьезные убытки. Все может измениться, если Ангела Меркель, собрав всех кредиторов в одной комнате, скажет: «Итак, этот банк будет закрыт, этот останется в бизнесе, этого парня уволят с работы… все вы понесете убытки, но мы удержим ситуацию под контролем, сохраним все сбережения, проведем клиринг чеков, защитим деньги депозиторов, окружим заботой банки, вся система не будет стагнировать и не развалится». Если бы канцлер Германии сумела это сделать, рынки поверили бы, потому что сейчас у европейских правительств достаточно денег и они внушают доверие. Если же это произойдет через пять лет, то Ангела Меркель может собрать всех членов правительства в одной комнате и проговорить с ними хоть весь день, никто не обратит на ее слова ни малейшего внимания. Проблема будет уже так запущена, что станет ясно: дело в системной ошибке. Рынок пошлет все к черту, и вся система рухнет.

И, на мой взгляд, именно так и произойдет, потому что политикам недостает ни ума, ни храбрости, чтобы предпринять необходимые меры. Никто не собирается спасать от банкротства самих греков – правительства хотят прийти на выручку банкам, их руководству, акционерам и держателям облигаций, которые имели неосторожность инвестировать в Грецию. Люди в Греции будут страдать, но банки выживут: топ-менеджеры компаний будут получать кругленькие суммы зарплат, акционеры – свои дивиденды, а держатели облигаций удержатся на плаву. А вот греки окажутся на улице и без работы. Впрочем, они все равно там окажутся. Разница в том, что в моем варианте развития событий со временем дела пойдут на лад, как произошло после 2009 года в Исландии, а в альтернативном – все будет только хуже.

Глава 14. Никто пока не отменял законы спроса и предложения

В ближайшем будущем в мире ожидается повышение цен на продукты питания, во многом потому что их запасы повсеместно очень малы. Если природа нам не поможет – например, в Бразилии не будет дождей, – товарные запасы уменьшатся, а цены взлетят еще выше. Политики снова обвинят во всем злобных спекулянтов, но дело в том, что если цены не повысятся, то фермеры просто не будут ничего производить. Бедный фермер, выращивающий пшеницу, понимает, что продать ее можно только за три доллара, и вряд ли он захочет продолжать свое дело, если ему самому это обходится в четыре доллара (цифры, конечно, условные). Но если цена дойдет до восьми, то все, кто выращивает пшеницу, и даже некоторые из тех, кто этим раньше не занимался, сразу же устремятся на поля.

Тем временем мы с вами будем злиться на то, что хлеб стоит так дорого. Но если мы не станем платить за хлеб эту цену, то никакого хлеба не будет вообще. На том стоит мир уже тысячи лет. Коммунисты в бывшем Советском Союзе пытались переписать законы спроса и предложения, но в итоге оказалось, что у них вообще ничего нет. Дефицит стал фактом повседневной жизни. В России люди проводили по два-три часа в день в очереди за помидорами – да почти за всем. Увидев на улице очередь перед магазином, люди без размышлений становились туда. Очередь означала, что в магазин поступил какой-то товар, и нужно было его заполучить – что бы это ни было. Даже если вам самому этот товар был не нужен (например, как мужчине женская одежда), вы все равно занимали очередь, потому что покупку можно было обменять на что-нибудь стоящее.

Никто из тех, кто пытался перехитрить рынок, не преуспел. Ни папа, ни имам не могут отменить закон спроса и предложения. Но политиков это не останавливает. Вот увидите, вскоре они установят ценовой контроль. Политики поступали так тысячи лет, сделают это и теперь, хотя такая мера ни разу не сработала. Так, несколько лет назад на Филиппинах пытались остановить рост цен на рис. Фермеры отказались его выращивать. Филиппинцы продолжали есть рис, так как он был дешевле других продуктов, и, когда цены на кукурузу и пшеницу повысились, стали есть еще больше риса. Увеличение потребления и снижение производства привело к предсказуемому финалу. Оказалось, риса уже очень мало, и его невыгодно производить. И закон пришлось отменить.

В конце 1890-х годов, когда росли цены на пшеницу, политики в Германии, чтобы остановить «злобных спекулянтов», провели закон, запрещающий торговать пшеницей на товарной бирже. Тут же цены на пшеницу взлетели до небес; политики, к их чести, осознали свою ошибку, и через три года закон отменили. Но в Соединенных Штатах в 1950-х годах в подобных же обстоятельствах конгресс принял точно такой же закон относительно лука. И он до сих пор продолжает действовать. Сейчас в Америке лук – единственный товар, которым нельзя торговать на фьючерсном рынке. Как только закон приняли, цены на лук выросли вдвое, а за последнее десятилетие они росли быстрее, чем цены на другие продукты питания.

В СССР ничего не было, потому что никто ничего не производил, а никто ничего не производил, потому что на все были установлены слишком низкие цены. Когда я проезжал через Россию на мотоцикле, мальчишки там играли хлебными булками в футбол. Цены на хлеб искусственно удерживались на таком низком уровне, что дешевле было купить несколько буханок, чем футбольный мяч (который к тому же надо было еще найти), и вот на улицах вместо мяча пинали хлеб. Квас, который делают из ферментированного хлеба, был самым распространенным напитком в СССР. Хлеб стоил очень дешево, но это значило, что больше у людей нет ничего. Филиппинцы и немцы быстро осознали, что ценовой контроль обречен. В СССР же этого не понимали, пока государство попросту не развалилось.

Международное энергетическое агентство заявляет, что известные мировые запасы нефти уменьшаются на 6 % в год, включая открытие новых месторождений. Следовательно, если не случится новых открытий или не будет достигнут серьезный успех в нефтепереработке (например, во фракционировании), то через шестнадцать лет ни по какой цене нельзя будет достать нефти. К счастью, благодаря фракционированию, по крайней мере ненадолго, удается увеличить поставки. Именно существенные проблемы с предложением привели к бычьему рынку на товарных биржах, и цены будут продолжать значительно расти. Это приведет к нестабильности.

Повышение цены на медь не ударит немедленно по большинству людей. Но если увеличится цена на пшеницу и сахар, в тот же день об этом узнают все, и никому это не принесет радости. Часто рост цен ведет к социальным потрясениям: Тунис, Египет, Ливия, Йемен, Сирия… и это только начало. Когда цены на продукты повышаются, растет и недовольство народа, соответственно, многие правительства ждет отставка, многие государства распадутся.

В книге «Приключения капиталиста» я писал о том, как мы с Пейдж путешествовали по Египту: «Мы поняли, почему на улицах ненавидят правительство Хосни Мубарака. У правительства повсюду шпионы, оно удушает любую инициативу или несогласие… Мубарака удерживает на посту только поддержка США, и гнев на него распространен настолько повсеместно, что, когда его свергнут или он просто умрет, в крупнейшей стране Ближнего Востока наверняка вспыхнет смута… Если же вы приедете в Каир, возьмете такси до пирамид, а потом автобусом доедете до Луксора, ничего такого вы не поймете». Дело было осенью 2000 года.

Мубарак был свергнут народным восстанием, которое потрясло Египет в 2011 году. Сейчас подданные диктаторов, долго пребывавших у власти, имеют доступ к интернету, различным социальным сетям – словом, к бесконечным потокам информации и возможности немедленной связи для политической самоорганизации. И люди выносят свое недовольство на улицы. Но искра, разжигающая такую активность, скорее не политическая, а экономическая: галопирующая инфляция, высокая безработица, постоянное повышение стоимости жизни, которое особенно проявляется в повышении цен на продукты питания. Именно это и делает людей озлобленными. (Протесты в Пекине на площади Тяньаньмынь весной 1989 года начинались как протесты против инфляции и роста цен. Только после того как показалась западная пресса, студенты начали выкрикивать лозунги типа «демократия».) Египтянам не очень интересно, поддерживает ли их госсекретарь США Хиллари Клинтон в их «борьбе против политического угнетения», тем более что именно Америка была основной опорой свергнутого режима много лет. Они беспокоятся из-за того, что до небес взлетает цена на хлеб и с этим ничего нельзя поделать. Их беспокоит, что невозможно найти работу.

Это происходит сейчас на Ближнем Востоке, но вскоре так будет и в других странах. Сейчас подобные движения начинаются в Европе и в Соединенных Штатах. И не в первый раз.

В марте 1894 года – второго подряд года тяжелейшей на тот момент в истории США экономической депрессии – состоятельный бизнесмен из Массильона в штате Огайо по имени Джейкоб Кокси организовал марш на Вашингтон в знак протеста против бездействия правительства перед лицом кризиса. Он хотел повлиять на конгресс, чтобы тот выделил средства на обширную программу общественных работ. В разгар четырехлетней депрессии, которая усиливалась биржевой паникой 1893 года, примерно одна пятая трудоспособного населения осталась без работы. До конца депрессии обанкротились около 15 тысяч бизнесменов, в том числе более пятисот банков и многие национальные железные дороги, например: Union Pacific, Northern Pacific и Atchison, Topeka & Santa Fe.

Армия Кокси, как стали называть участников протеста, была одной из нескольких групп безработных, насчитывавших несколько тысяч, которые отправились в столицу той весной со всех концов страны. Но только люди добрались до места, Кокси и пятьсот его сторонников 1 мая были остановлены полицией, избиты дубинками и изгнаны с лужайки перед Капитолием, где организатор протеста собирался произнести речь. Участники марша рассеялись, Кокси и его помощников арестовали, и руководитель провел в тюрьме двадцать дней по единственному обвинению: он топтал траву Капитолия.

Через тридцать восемь лет, в 1932 году, католический священник из Питсбурга Джеймс Кокс возглавил 25 тысяч безработных пенсильванцев – армию Кокса – в их марше на Вашингтон, тоже с целью побудить конгресс создать программу поддержки населения. Это была крупнейшая в истории демонстрация в столице. В том году Кокс баллотировался в президенты как первый в истории кандидат от Партии безработных. Двумя месяцами позже он снял свою кандидатуру в поддержку Франклина Рузвельта.

В своей речи 1894 года, напечатанной в газете Congressional Record через восемь дней после его ареста, Джейкоб Кокси цитировал неназванного американского сенатора, утверждавшего, что «за последние двадцать пять лет богатые стали еще богаче, бедные – еще беднее, а к концу нынешнего столетия средний класс исчезнет, поскольку борьба за существование становится все более жестокой и безжалостной».

Звучит знакомо? Недавно возникшее движение Occupy Wall Street[44] как будто выписывает свои лозунги из той же книги. И конца таким протестам не видно.

Сейчас я хотел бы поспорить с аргументацией участников этого движения. Они заявляют, что 1 % населения владеет слишком большой долей богатств нации. На это я отвечаю, что 50 % населения Америки вообще не платит федеральных налогов на доходы, так что обвинения в адрес других 50 %, наверное, не лучший способ решения проблемы. По крайней мере хоть кто-то работает, копит деньги и инвестирует, платит налоги и создает рабочие места.

«Нельзя позволять тому, у кого нет дома, ломать дома других, – писал Авраам Линкольн. – Но если дать ему возможность усердно трудиться и построить свой дом, это убедит человека, что его собственному дому ничто не угрожает».

Для тех активистов, которые выставляют миллиардеров силами зла, приведу простую арифметику. Согласно списку, составленному недавно одной крупной торговой компанией, 42 американские компании, основанные миллиардерами и представленные на международных торгах, создают более 4 миллионов рабочих мест по всему миру.

В середине 1960-х годов в Великобритании кабинет премьер-министра Гарольда Уилсона рассматривал меры, которые следовало принять для создания индустрии полупроводников. В то время было очевидно, что за компьютерами и полупроводниками будущее. Кабинет отказался принимать план развития, поскольку, как объяснил один министр, «если мы будем развивать индустрию полупроводников, некоторые люди станут очень богатыми, а мы не хотим создавать миллионеров». Конечно, через десять лет Великобритания пришла к кризису.

В любой стране, в любой компании, в жизни любой семьи или отдельного человека наступает такое время, когда приходится исправлять ошибки прошлого. Рецессии в целом присущи нашей национальной экономике. Спад наступает каждые четыре года или шесть лет. Сейчас мы находимся в середине цикла рецессии. Но правительство при этом отказывается исправлять сделанные ранее ошибки. Что случится в следующий раз или, может быть, через раз? Америка истощит запасы денег. В следующий раз наши проблемы станут еще серьезнее, поскольку долг будет еще больше. На улице окажется еще больше плачущих и попрошайничающих людей, а у нации кончится финансовый капитал, чтобы помочь нуждающимся.

НЕДОСТАТОК СЫРЬЯ в мире приведет к росту социального напряжения – это происходит и сейчас и при этом все усиливается, – и наиболее уязвимыми окажутся именно правительства, которые сейчас возглавляют диктаторы с тридцатилетним стажем.

И тут возникает вопрос о Китае. В Америке политики часто муссируют тему коммунистической диктатуры в Китае. Что это за диктатура? Что за диктатор? Как его зовут? Китайское правительство автоматически меняется каждые пять лет, и ни один лидер не может оставаться на посту более двух сроков подряд. Такой порядок вряд ли можно назвать диктатурой.

Стать китайским лидером можно только в результате тщательного и очень строгого отбора. Нужно иметь большой опыт. Проработать лет тридцать-сорок, прокладывая себе путь наверх и подвергаясь при этом постоянным испытаниям. В Коммунистической партии состоят миллионы, и ее генеральный секретарь избирается с общего согласия после нескольких лет подготовки – за это время кандидат должен доказать свою пригодность. В каком-то смысле эта система лучше американской, где президентом может стать любой парень с деньгами, который отлично смотрится по телевизору, так что порой для этого достаточно хорошего костюма и стрижки.

Генеральный секретарь Ху Цзиньтао (он также был и президентом страны) оставил первый пост в 2012 году и ушел в отставку со второго в 2013 году. То же самое сделал и премьер-министр государственного совета Вэнь Цзябао, разделявший с ним власть. Все эти три поста предполагают большое бремя ответственности. Болтовня о диктатуре выглядит идиотизмом для любого, кто хоть немного разбирается в вопросе. В Китае нет диктаторов со дня смерти Мао Цзэдуна. Вот в руках президента России Владимира Путина сосредоточено больше власти, чем у любого из китайских лидеров. В рамках китайской политической системы добиться такой концентрации власти в одних руках невозможно. Я не утверждаю, что их политическая система наилучшая, но она определенно работает, и свидетельством тому служит успех страны.

Когда тридцать лет назад я впервые побывал в Китае, там была лишь одна радиостанция, один телеканал, одна газета и один стиль одежды. Сейчас в стране функционирует множество средств массовой информации, у миллионов есть доступ к интернету. Каждую неделю на улицы выходят демонстранты (китайское правительство сообщало о 110 тысячах демонстраций в 2010 году). Люди требуют того, чего, по их мнению, достойны, либо выступая против нечестного руководителя, либо обвиняя какого-либо чиновника в коррупции. И эти протесты отражаются в прессе. Таких явлений сегодня, в XXI веке, не скрыть. Руководство подразумевает ответственность. Правительство сажает бюрократов в тюрьму, а иногда, по причине особой ненависти населения, даже казнит их. В декабре 2011 года в деревне Вукан в южной провинции Гуандун жители деревни устроили массовую демонстрацию и свергли местную администрацию, затем провели выборы и стали поступать так, как считали нужным. Так что Китай очень изменился. Конечно, это не Нидерланды и не другие открытые общества, но Китай определенно становится все более открытой страной. Этот процесс, разумеется, имеет свои недостатки, но разве их нет в нашей политической системе? Наша система гораздо менее строга, что отражается на калибре наших руководителей: Клинтон, Буш, Обама… Куда уж хуже?

Китайские лидеры добровольно складывают свои полномочия после определенного количества лет, проведенных на посту, и передают их тщательно отобранным, строго проверенным преемникам. Уверен, Конфуций от души одобрил бы такую систему. Он составил тексты, на основе которых экзаменовались тогдашние чиновники – мандарины. Это классика императорских экзаменационных материалов. Если вы демонстрировали владение навыками, ум и знания, то могли получить одну из руководящих позиций. Много веков Китай проводит общенациональные испытания. В стране с давних пор уважают и почитают образование. Не знаю, насколько хороша эта система, но она определенно отличается от нашей.

Многие азиаты говорят, что азиатский путь состоит в том, чтобы сначала сделать открытой экономику, добиться процветания своей страны и только после этого сделать открытой политическую систему. Поэтому, по их мнению, неудача постигла русских, избравших другой порядок. Россия сделала свою политическую систему открытой при отсутствии здоровой экономики, все стали ныть и жаловаться, и неизбежно воцарился хаос. В качестве доказательства азиатской политической открытости указывают на Южную Корею и Тайвань. Обе эти страны некогда возглавлялись жестокими диктаторскими режимами, опиравшимися на поддержку Соединенных Штатов. Япония тоже когда-то была однопартийным государством, поддерживавшимся вооруженными силами США. Сингапур добился нынешнего положения при однопартийном авторитарном управлении. С тех пор все эти страны стали более зажиточными и открытыми.

Платон в «Республике» говорит, что общества развиваются путем перехода от диктатуры к олигархии, демократии, хаосу и затем снова к диктатуре. В этом есть определенная логика, да и вообще древнегреческий философ был очень умен. Не знаю, читали ли в Азии Платона, но, судя по азиатскому пути, они понимают, что он имел в виду.

Азиатская модель отличает Китай не только от Советского Союза, но и в значительной степени от тех тридцатилетних диктатур, о которых мы говорили ранее. Китайские лидеры серьезно занимаются изменением экономики страны, очевидно, заботясь о процветании 1,3 миллиарда человек, живущих в этом государстве. Если взглянуть на Ближний Восток, то становится понятно, что мало кто из тамошних руководителей руководствуется теми же приоритетами. Диктаторы хватают деньги и перебрасывают их на швейцарские счета, готовые покинуть страну при первой же опасности, как только станет ясно, что надо спасаться бегством. Они главным образом хотят обогатить свои семьи, друзей и тайно вывести кучу денег из страны.

Конечно, некоторые китайцы занимаются тем же. Коррупция существует и в Китае, как, впрочем, и повсюду, включая США. Коррупция органически присуща людям – и китайцам, и африканцам, и американцам. Но когда китайцы выявляют коррупционеров, то поступают с ними очень жестоко. Взяточников бросают в тюрьму или казнят, и притом казнят очень быстро. Согласно данным государственного новостного агентства Синьхуа, с 2003 по 2008 год за коррупцию были наказаны более 880 тысяч членов партии, что составляет резкий контраст с западным миром, где за подобные нарушения в правительстве или коммерческой области задержаны немногие.

ГРАЖДАНСКИЕ ВЫСТУПЛЕНИЯ, или так называемая Арабская весна, на мой взгляд, вряд ли приведет к возрождению той культуры, которая сделала Ближний Восток колыбелью цивилизации. Медицина, физика, астрономия, математика – все эти науки пришли из арабского мира. Пока европейцы вылезали из пещер и раскрашивали себя краской, арабы создавали алфавит и развивали для мира алгебру и навигацию по звездам. Сегодня же единственная сила в регионе, которая выглядит политически организованной, – это движение за возрождение исламского фундаментализма. Америке, поддерживавшей диктаторские режимы в Тунисе, Египте и Йемене, но при этом разглагольствовавшей о стремлении к свободе в этих странах, вряд ли понравится то, что принесет с собой это движение. Вместо сдвига в сторону демократии мы будем наблюдать антиамериканскую, антиизраильскую политику. Как я уже говорил, в тяжелые времена начинается поиск козлов отпущения. Обычно это иностранцы, а на Ближнем Востоке традиционный, исторический козел отпущения – Соединенные Штаты.

За тридцать лет диктаторства Мубарака в Египте Китай достиг небывалых темпов экономического роста, Египет же не прогрессировал вовсе. На Ближнем Востоке эффективность экономики очень низка, почти нет никаких изменений. Существенные экономические изменения обычно умеряют недовольство народа. Если люди хорошо питаются, имеют дом и машину, они вряд ли выйдут на улицы. Так, например, происходит в Сингапуре. Один из приоритетов любого правительства состоит в том, чтобы дать каждому собственный дом, которым он может гордиться. С самого начала сингапурцы принялись сносить трущобы и строить государственные многоквартирные дома. Если у вас есть собственный дом, вам уже не так захочется вступать в Коммунистическую партию или становиться членом профсоюза. Вы участвуете в росте экономики.

В некоторых азиатских странах процветание очевидно, и порой оно наступало даже раньше, чем демократия. Интересно проследить, как в Сингапуре благосостояние привело тех, кто пользовался его плодами, к изменениям в способе управления. Старожилы помнят, как тяжело было прежде и как эффективно правительство смогло улучшить свои экономические перспективы. В то же время иммигранты вроде нас знают, как плохо обстоят дела в других странах. Следующее поколение знавало только хорошие времена. Те, кому меньше сорока, выросли в процветании, и именно они требуют многопартийной демократии. Так было в Тайване, Южной Корее, Японии. Молодые люди добиваются успеха и хотят, чтобы правительство можно было менять, как и говорил когда-то Платон. Ничего нового в этом нет.

Конечно, в конце концов так произойдет и в Китае. Перед государством стоит сложная задача – добиться благосостояния представителей многочисленного и широко рассредоточенного населения, живущего за пределами крупных городов. Но правительство быстро оправилось от ударов. Культурная революция Мао Цзедуна и «Большой скачок» стали апофеозом многолетнего упадка, в итоге последовал крутой обрыв. Через два года после смерти Мао в правление Дэна Сяопина начался целый ряд положительных изменений. В ноябре 1978 года Дэн посетил в числе прочих стран и Сингапур, где встретился с премьер-министром Ли Куан Ю. И именно Сингапур помог разработать модель реформ, введенных в Китае, и способствовал выходу страны на международный рынок. Причина нынешнего экономического бума Китая – разрешение свободного предпринимательства. Все могут делать, что хотят. Конечно, есть централизованное планирование, есть государственные компании – да, да, да, все это есть. Но это не какой-нибудь социализм по-китайски, а скорее рудимент, отражение того факта, что в течение тридцати лет в Китае всем владело государство. То, что вы сейчас видите в Китае, – это капитализм.

Китайцы – одни из самых успешных капиталистов в мире. Калифорния – более коммунистическая территория, чем Китай. Массачусетс – более социалистическое место, чем Китай. Мне доводилось общаться со многими бизнесменами, предпочитающими вести дела в Китае, потому что, как только их пускают на этот рынок, то больше практически и не трогают. А получить разрешение не так уж сложно. Конечно, есть некоторые препятствия, рассказывают разные ужасные истории, но по большей части заниматься бизнесом в Китае предпочтительнее, чем почти в любом другом уголке мира, включая Южную Корею, Европу и, уж разумеется, США.

Глава 15. Солнце всходит на Востоке

Записные мудрецы, часто выступающие в прессе, с большим удовольствием предсказывают Китаю жесткую посадку или даже банкротство в результате, как они считают, чрезмерного роста населения. Они говорят о 8 или 7,5 %. Ну, во-первых, любое государство, в том числе и США, хотело бы поддерживать высокий естественный прирост. Без него страдали бы все политики. Наконец, что более важно, цифры, о которых объявляет любое правительство, – это не более чем мираж.

Все данные о росте населения ненадежны. Мне, например, просто не верится, что индийское правительство имеет хоть малейшее представление о том, что происходит в стране, не говоря уж о правительствах Китая или США. В Америке постоянно пересматривают свои показатели, и большинство данных высосаны из пальца. За много лет я научился не обращать на них никакого внимания – это просто упражнения в пиаре.

Когда дело касается естественного прироста, индийцы опираются на сообщения из Китая, чтобы убедиться, что их данные будут выше китайских или по крайней мере одинаковыми. Все разговоры о том, как быстро растет или не растет число жителей Китая, – обычная пропаганда. Съездив туда самостоятельно, я узнал именно то, что мне действительно хотелось знать.

Впрочем, все вышесказанное вовсе не служит Китаю гарантированной защитой от рецессии. Руководители прилагают большие усилия, чтобы сдержать рост населения, и за последние несколько лет делают это гораздо успешнее, чем большинство стран в управлении экономикой. Но, как бы ни были умны эти руководители, при этом они остаются бюрократами, так что кризис не только возможен, но и весьма вероятен. Китаю грозит множество неприятностей. Любой, кто думает иначе, просто не знает истории этой страны и не понимает, как устроен мир. Итак, допустим, в Китае начнется рецессия. Что тогда может случиться? В худшем случае свержение коммунистов.

За десятилетия, прошедшие после Второй мировой войны, из Вашингтона с завидной регулярностью раздаются широковещательные заявления: политики-антикоммунисты мечут громы и молнии, пытаясь разобраться, кто потерял Китай. Через несколько лет начнется очередная истерия – все у тех же лиц, которые станут спрашивать, как же так получилось, что у китайцев есть все, а США остались на обочине. Ответ такой: просто китайцы – великие капиталисты. Они продолжают искать возможности и пользоваться ими, как и положено настоящим капиталистам.

Китайцы путешествуют по всему миру и покупают продуктивные активы любого рода: нефтеносные районы, плантации, шахты – все, что найдут, поскольку видят то, что вижу я, а именно недостаток сырья. И таким образом они приобретают множество друзей. Их метод составляет резкий контраст с методами США и старых колониальных стран Европы, которые обычно отбирали все силой, платили существенно ниже стоимости, если вообще платили, а сами третировали местных жителей, указывая им, как жить и кому молиться.

Никто не возражает против того, как бизнесом занимаются китайцы. Они никем не помыкают, а просто появляются в нужном месте с деньгами и говорят: «Давайте заключим сделку. Она выгодна и нам и вам». Сделка заключена, все довольны, и после этого китайцы уезжают. Никакой пропаганды. «Ребята, это просто бизнес – и ничего больше. Не так, как в старые времена».

В Африке китайцев очень любят, потому что они дают лучшую цену. За последние лет десять китайские лидеры посетили почти все африканские страны. Они также привозят руководителей ряда стран этого континента в Китай, организуя у себя масштабные встречи, на которых присутствуют лидеры более чем пятидесяти африканских стран. А вот американский президент только дважды или трижды показывался на африканском континенте.

То же самое китайцы делают в Южной Америке и Центральной Азии. Они покупают все что могут. Совершают массированные набеги, прибирая к рукам минералы и другое сырье, в то время как многие страны, в том числе США, то ли игнорируют, то ли закрывают глаза на то, что сырья в мире осталось мало. Китайцы же мыслят стратегически. Они присутствуют во всем мире, реагируя на то, что происходит. Именно они сейчас играют роль хороших капиталистов, в то время как Америка как раз ведет себя как агрессивная сверхдержава 1950-х годов – послевоенного периода, в течение которого стране не о чем было беспокоиться.

Конечно, те дни давно позади. Но Штаты этого еще не поняли.

Тратя деньги без выкручивания рук и предоставляя в какой-то степени рабочие места, Китай демонстрирует свою добрую волю и приобретает политическое влияние. Для этой же цели китайцы поговаривают о покупке европейских правительственных обязательств, в то время как Европа сейчас переживает проблемы. Теперь посмотрим на это с китайской точки зрения: допустим, китайцы никогда не получат назад свои деньги ни от Греции, ни от Португалии, ни от кого-то еще. Итак, эти деньги они потеряют. С точки зрения китайцев, это недорогая международная помощь, низкая цена за обретение международного влияния, за появление на международной арене в качестве реальной силы. Даже если случится самое худшее и Китай лишится своих инвестиций, он станет весомой политической силой в МВФ и Всемирном банке. Европейцы будут говорить, что Китай пришел им на выручку, что китайцы – славные ребята, они купили облигации, когда никто другой не мог или не хотел этого сделать.

Америка, может, и купила бы облигации, но у США нет денег: перегруженность долгами снова играет свою негативную роль, как показывают даже исследования Министерства обороны США.

МЫ С ПЕЙДЖ недавно вернулись из поездки в Мьянму. Эта страна, похоже, станет очередным символом упущенных Америкой возможностей.

В 1962 году Мьянма, которая тогда называлась Бирмой, была самой богатой страной мира. И тогда к власти пришел Не Вин, генерал и поклонник нумерологии, за чем последовало пятьдесят лет военной хунты. С тех пор страной управляли астрологи и нумерологи. Не Вин и его последователи объявили о принятии экономической программы советского типа – бирманского пути к социализму. Страна стала закрытой, и с тех пор Мьянма (официальное переименование состоялось в 1989 году) превратилась, конечно, в одну из беднейших стран мира.

Сейчас власть перешла к гражданскому правительству, и после пятидесяти лет скверного руководства, стагнации и международной изоляции Мьянма оказалась там же, где был Китай Дэна Сяопина в 1978 году. Экономика страны одна из наименее развитых в мире. И это одна из самых впечатляющих возможностей для инвестирования, которую только можно придумать: 60 миллионов жителей, большое количество природных ресурсов, образованная и дисциплинированная рабочая сила, выгодное расположение между Индией и Китаем. Я очень хотел инвестировать туда, но ограничения были настолько нелепыми, что, казалось, проще вложить деньги в Северной Корее (о ней речь пойдет позже), и притом не Мьянма, но США виноваты в этой нелепости. Я попросил своего адвоката изучить соответствующие законы, и, похоже, американцу даже произносить слово «Мьянма» – все равно что совершить преступление. Я решился на тяготы получения лицензии от правительства – американского правительства – на инвестиции в Мьянму, но, как и предполагал, ничего не вышло.

Остальной же мир вливает деньги в эту страну, и другие азиатские государства тоже уже присутствуют на этом рынке. Британцы, колониальное правление которых трансформировало некогда феодальное сообщество, совершенно не считаются там персонами нон грата. Только мы, представители «страны свободных», не принимаем участия в происходящих здесь великих переменах. Все наши конкуренты на всех парах несутся в Мьянму, зная, что там не придется соревноваться с США. Если бы вы, занимаясь нефтью, знали, что не придется соперничать с Exxon, то тоже поспешили бы на такой рынок. Когда американцы наконец смогли принять участие в гонке, остальные уже скупили все лучшие товары.

И это всего лишь один из примеров близорукости американцев. Даже для Ирана, где я размещал инвестиции лет двадцать назад, можно получить американскую лицензию на вклады, если только вы не инвестируете свыше определенной суммы в миллионах долларов. Но когда речь зашла о Мьянме, оказалось, как поняли и я, и мой юрист, что даже простая поездка американского гражданина в эту страну граничит с преступлением – по крайней мере так рассматривает ситуацию правительство США.

Мы с Пейдж въехали в Мьянму как простые туристы, получив визы в Сингапуре. Мы побывали там уже второй раз – проезжали через эту страну десятью годами раньше, во время «Путешествия тысячелетия». В течение обеих поездок мы встречали многих людей на своем пути. Я виделся с президентами банков и главами горнодобывающих компаний, чтобы обсудить перемены, происходящие в Мьянме, и все были убеждены, что эти изменения реальны; я встречался с главой Торговой палаты (всего несколькими месяцами раньше на этот пост назначало правительство, но этот человек уже был избран самими членами палаты). «Мне нужно соответствовать должности, иначе я потеряю работу», – объяснил он.

Пейдж – увлеченный геммолог. Она уже получила множество сертификатов и постоянно продолжает изучать ювелирные камни, проводит различные тесты. Находясь в Мьянме, где есть месторождения сапфиров, рубинов и нефрита, моя жена смогла продолжить самообразование. Наш друг познакомил ее с одной бирманкой с хорошими связями, которая знала всех в Янгоне. Прослышав об интересе Пейдж к драгоценным камням, ее новая знакомая позвонила нескольким ювелирам, так что в какой-то момент Пейдж оказалась наедине с драгоценностями на сумму от 15 до 20 миллионов долларов: ей разрешили их изучать. Жена была на седьмом небе от счастья!

Как-то раз меня пригласили на ужин, и я, сидя рядом с главой крупного турагентства, рассказывал ему о том, как мы ездили по их стране в 2001 году. Он ответил, что такая поездка была бы невозможной: в 2001 году ее никто бы не разрешил, как, собственно, и сейчас. Я согласился, что это действительно было бы невозможно ни тогда, ни сейчас, но добавил, что мы все-таки сделали это. В доказательство я предложил ему посетить наш сайт. Разумеется, мой собеседник был как громом поражен, что доставило мне большое удовольствие: его неверие снова напомнило мне о том, какой сложной и необычной была наша поездка, и воспоминания о ней стали еще более приятными.

В 2001 году, во время нашего первого посещения Мьянмы, с ней уже вели дела многие страны: Япония, Китай, Малайзия, Россия, Сингапур. Эти государства могли пользоваться множеством природных ресурсов Мьянмы (древесиной, природным газом, золотом, другими минералами), а также делать деньги на неизбежном притоке туристов. Через месяц после пребывания в Мьянме мы встретили в Дели одну американку, которая как раз ехала туда и очень возмущалась, когда мы упомянули, что уже побывали там, заявив, что санкции США запрещают это своим гражданам.

– Почему вам можно, а мне нельзя? – поинтересовался я.

– Потому что я работаю в неправительственной организации. Я еду в Мьянму для изучения ситуации.

– Я тоже, – ответил я. – Почему я должен отправлять в Мьянму вас, чтобы вы изучили тамошнюю ситуацию и все решили за меня?

(Более подробно мое мнение о мошеннических конторах, которые представляют собой неправительственные организации, а также об американских экспатах, тяготеющих к ним, можно прочесть в «Приключениях капиталиста».)

Когда мы ездили по Мьянме, да и по всему миру в течение трехлетнего путешествия, всюду обнаруживалось, что санкции США неэффективны. Страны – «жертвы» этих санкций наводнялись конкурирующими товарами, а американские продукты исчезали с полок. И страдали от этого вовсе не «агрессивные» страны, а американские рабочие, бизнесмены и налогоплательщики. Сегодня, как мы выяснили во время последней поездки, в Мьянме до сих пор можно найти что угодно. Еще одно десятилетие санкций имело мало успеха.

После прихода к власти нового правительства и обещания демократических реформ США одними из последних объявили о смягчении санкций. Что ж, будем надеяться на это.

Тем временем Мьянма, которая, кстати, примет в 2013 году Игры Юго-Восточной Азии, была избрана президентом Ассоциации стран Юго-Восточной Азии (АСЕАН) на 2014 год. Все ее соседи рады происходящим переменам.

В стране организована новая валютная система. Прежняя вышла из-под контроля, и МВФ помог ей в решении этого вопроса. Мьянма – страна наличности. Никаких кредиток, почти нет чеков. Я побывал там в нескольких банках, и, надо сказать, нигде больше ничего подобного не видел (а ведь я бывал во многих местах): заходишь в банк, заглядываешь за стойку и видишь маленькую комнатку, забитую денежными купюрами до потолка!

Когда летом 2011 года мы были в Мьянме, официальный обменный курс составлял 6 кьят за доллар. На черном рынке же давали 800 кьят за доллар. Но в предыдущем году цена на черном рынке была еще на 50 % выше – 1200 кьят за доллар. Черный рынок понимал то, что понимаю я: все меняется к лучшему, страна становится более открытой. Черный и валютный рынки чаще всего реагируют первыми. Им уже понятно, что происходит.

В Мьянме и в 2012 году еще нельзя было воспользоваться кредитной карточкой, так что до открытия Игр Юго-Восточной Азии еще предстоят большие перемены. Нельзя пригласить жителей девяти других стран к себе и не разрешать им пользоваться кредитками. Но систему кредитных карт нельзя ввести, если валюта не находится под контролем. Мьянма осознала эту проблему; государство понимает, что валютный вопрос должен быть решен в первую очередь. Туристы не станут использовать кредитные карты, чтобы покупать на черном рынке, и просто не приедут, если не будет гостиниц. Должны появиться новые отели и рестораны, а следовательно, по мере необходимости и кредитные карты.

В 2007 ГОДУ мы с Пейдж получили разрешение посетить КНДР. Я хотел поехать туда, чувствуя, что назревают перемены, и увидеть их своими глазами. Мы четыре дня провели в стране как туристы; в то время Пейдж уже несколько месяцев была беременна Бэби Би.

Я не люблю путешествовать в группе туристов. Мне нравится ездить одному, прокладывать собственный маршрут, самому решать, куда ехать и что есть. В КНДР такой возможности не было: каждую минуту нашего пребывания там за нами следили правительственные агенты. Проходя по главной артерии Пхеньяна, я увидел парикмахерскую. Мне надо было подстричься, и я проскользнул внутрь. Там сидел пожилой мужчина. Он пришел в ужас, когда появился я и стал показывать руками ножницы. Меня без лишних слов вытолкал один из правительственных агентов. Он заверил меня, что стрижка не входит в расписание турпоездки.

К 2007 году, кажется, всего около трехсот американцев побывало в Северной Корее после Второй мировой войны – я видел подобную статистику. Почти никому из американцев не разрешали въезд со времени вывода войск генерала Дугласа Макартура в начале 1950-х годов.

Мне было очевидно, что жители КНДР осознают необходимость перемен в стране. И понятно почему. Все северокорейские генералы молодыми офицерами тридцать лет назад бывали в Пекине, Москве, Шанхае. Теперь они приезжают туда уже генералами, видят, как изменились эти города, и, возвращаясь в Пхеньян, говорят себе: «Только посмотри, что сталось с этими городами, а теперь взгляни на наш: здесь не изменилось ничего, по-прежнему какой-то кошмар».

Руководитель страны Ким Чен Ын получил образование в швейцарской частной школе. Не верится, что тридцатилетний парень, который к тому же сформировался в Европе, вернувшись, скажет: «Мне здесь так нравится: никаких баров, развлечении, машин – ничего».

Эти люди подвергаются влиянию извне и знают, что происходит за пределами страны. Поэтому, на мой взгляд, рано или поздно Северная Корея станет открытой страной. А когда это произойдет, государство превратится во влиятельного игрока на мировой арене. Китайцы уже рвутся в страну. На северо-западе они строят новые мосты, соединяющие два государства. Создаются новые торговые зоны. Перемены в действии.

Повсюду, где бывали, мы видели пропагандистские лозунги типа «Одна страна, две системы», напоминавшие о конце 1990-х, когда Гонконг вернулся в состав Китая. Если верить этой пропаганде, то страна, что бы ни писали в США, мечтает об объединении. Объединенная Корея станет сильной командой в области экономики. Единственные противники этого позитивного шага – США и Япония.

Если Северная и Южная Корея объединятся, Япония столкнется с новым крупным конкурентом, намного более сильным, чем Южная Корея сегодня. Это будет страна с населением от 75 до 80 миллионов жителей, прямо на китайской границе, с дисциплинированной и недорогой рабочей силой и природными ресурсами на севере и капиталом, опытом и управленческим потенциалом на юге. И она станет угрозой Японии. Стоимость ведения дел в Японии высока и постоянно увеличивается. Помимо всего прочего, в стране больше нет дешевой рабочей силы.

Понятно, по каким причинам Япония возражает против объединения. Однако не очень понятно, почему ее поддерживают США, разве что просто по инерции. Американские бюрократы пребывают в интеллектуальном летаргическом сне, им тяжело изменить свой образ мыслей, и разделенная Корея для них просто данность. В Южной Корее базируются тысячи американских солдат – это целая индустрия, и на ней основан соответствующий бюрократический аппарат.

Подобный же образ мыслей характерен и для изоляции Кубы. Когда-то для нее имелись политические причины, обоснованные или нет, но сейчас на экономической блокаде этого государства настаивает лишь горстка бюрократов и вашингтонских лоббистов, обязанных ей всей своей карьерой.

Бо́льшую часть времени они напоминают народным избранникам о кубинских беженцах, голосующих во Флориде, которые на самом деле истинные американцы. Это дети и внуки кубинских беженцев. Им плевать на злого Фиделя Кастро, если они вообще знают, кто это такой. И вновь США сами себя высекли: европейцы, мексиканцы, канадцы, южноамериканцы вливают деньги в Кубу, покупая собственность и делая инвестиции, а мы продолжаем стоять к ней спиной. В конце концов кубинцы, дождавшись нас на берегу острова, перепродадут нам собственность по тройной цене.

Что ж, и тут мы, американцы, живущие в «стране свободных», прибыли к шапочному разбору, потому что наше правительство защищает нас, как оно защищает нас от Северной Кореи. Я скептически отношусь к американской пропаганде относительно «стран-изгоев». Она слишком негативна, и получаемая нами информация (если история нас чему-то учит) наверняка серьезно искажена.

«Но какие могут быть вообще возможности для инвестиций в Северной Корее?» – спросите вы. Я инвестирую в рынки, а если рынка нет, то ищу компании, например китайские или другие азиатские, которые выиграют от открытия границ Северной Кореи. Сейчас мне такие компании неизвестны. Но Северной Корее явно нужны новые фабрики, гостиницы, рестораны и все в таком духе. Сейчас там нет ни мобильных телефонов, ни интернета. Эта страна, как и Мьянма, не имеет ничего – от самых основных товаров и услуг до высоких технологий. Впрочем, в Мьянме есть интернет, но покрытие невелико. И в обеих странах есть мыло, но его мало. Да, есть электричество, но и его мало.

Мне кажется, что туристический бизнес в Северной Корее предоставляет немалые инвестиционные возможности. В КНДР живет всего двадцать пять миллионов, и вряд ли их поездки по миру приведут к туристическому буму, но посещение южнокорейцами северной части полуострова вполне может вызвать бум. Откроется брачный бизнес, тем более что в Южной Корее не хватает молодых женщин. Южнокорейцы порой ищут жен в Лос-Анджелесе или Квинсе, но основным поставщиком жен для них должна стать Северная Корея. Север не страдает от демографической проблемы, которая есть на юге.

Мне не терпится найти способ инвестировать и в Северную Корею, и в Мьянму. Серьезные изменения в этих странах, пожалуй, самое интересное из того, что происходит сейчас и будет происходить в дальнейшем.

Еще одна отрасль, на которую я очень рассчитываю в ближайшие двадцать или тридцать лет, – китайский туризм. Китайцы много лет были лишены возможности путешествовать, и вот теперь она появилась. Китайские граждане легко получают паспорта, вывести деньги из Китая стало несложно. Вспоминаю, как в 1980-е годы в Нью-Йорке вдруг началось нашествие японских туристов на Мэдисон-авеню. Все удивлялись, откуда же они нахлынули. Японцы тогда путешествовали толпами. Что ж, японцев 125 миллионов, а вот китайцев 1,3 миллиарда – в десять с лишним раз больше, и их можно встретить уже по всему миру. И китайцы будут путешествовать не только за рубежом, но и интенсивно исследовать свою страну. Китайский туризм (как внешний, так и внутренний) завоюет солидные позиции.

Недавно я побывал в двух китайских городах. Один из них – Чэнду, столица провинции Сычуань, известный своей кухней и центром изучения больших панд; сюда мы с Пейдж и привезли дочек. 80 % больших панд в мире живут в юго-восточной провинции Китая – в Сычуань. В центре изучения панд бывает около сотни тысяч посетителей в год. Был я и в Чанша – семимиллионном городе в южном Китае, столице провинции Хунань. Я отметил, в частности, что все гостиницы были переполнены, а все достопримечательности и места развлечений набиты китайскими туристами.

Когда во время «путешествия тысячелетия» мы с Пейдж ездили по Китаю, на ярмарке в Ланьчжоу мы видели выставку ледовых скульптур из северо-восточного города Харбина. Мы пропустили красочный Харбинский международный фестиваль снежных и ледовых скульптур, который проводится там ежегодно, но дали себе обещание когда-нибудь все же побывать там… Нам удалось попасть туда с детьми во время китайского Нового года, в 2012 году. Стоял холод, температура ниже нуля держалась благодаря холодным ветрам из Сибири, и мы любовались огромными скульптурами размером с футбольное поле или здание в натуральную величину, любовались памятниками, подсвеченными изнутри, целыми городскими пейзажами, составленными из метровых блоков чистого льда. Хэппи с удовольствием присоединилась к местным, которые, отмечая праздник, жгли фейерверки… Фестиваль привлекает в среднем 100 тысяч посетителей ежегодно.

Вскоре китайский и азиатский туризм ожидает большой скачок. Эта индустрия станет одной из самых быстрорастущих в мире.

Глава 16. Созидательное разрушение

«А ныне Круглый стол, сей образ мира могучего и славного, распался»[45], – восклицает храбрый сэр Бедивер, последний рыцарь Круглого стола, прощаясь с умирающим королем Артуром в «Смерти Артура» Альфреда Теннисона.

Чтобы поднять дух Бедивера – ему «суждено остаться одному, последнему», – смертельно раненный Артур, перенесенный на корабль, который доставит его в Авалон, произносит одни из самых известных строчек в английской литературе, медленно роняя в ответ:

Уходит старое и уступает

Путь новому; так Бог устроил мир,

Чтоб в нем добро от ветхости не сгнило.

Ничто не длится и не должно длиться вечно, напоминает Артур, даже столь благородный обычай, как великое собрание рыцарей.

Инвесторы на рынках всегда спрашивают моих советов. Главный совет, с моей точки зрения, – прислушаться к королю Артуру. Я не могу сказать, куда вложить деньги, чтобы это окупилось в кратчайшие сроки, да и не обязан этого делать. Все, что я могу и всегда делал, – это говорил, на что можно рассчитывать в следующем столетии. Дать представление о том, чего ожидать через сто лет, – чертовски полезный совет, если вы смотрите на мир, как я, – через призму тысячелетий.

Мировая экономика – это система созидательного разрушения, которое Шумпетер называл «ключевым фактом капитализма». Старое уходит и уступает путь новому. Пришел автомобиль и сменил лошадей и повозки. Пришла Toyota и сменила General Motors. Пришло телевидение – и многое изменилось. Мы больше не сидим по ночам с книгой у огня. Так происходит, всегда происходило и будет происходить в мире. Растут государства, компании, семьи, личности, в то же время другие клонятся к упадку. Это можно пытаться изменить, отменить закон спроса и предложения, но такие попытки никогда не приносили плодов. Политики бессильны в борьбе с законами, управляющими созидательным разрушением.

Но они продолжают пытаться. Это видно в простейших проявлениях. Например, деловой центр какого-либо города начинает приходить в упадок, и политики тратят деньги на то, чтобы поддерживать его работу, чем делают только хуже. Город увязает в долгах. Так случилось в моем родном городе Демополисе. Так было и в родном городе Пейдж Роки-Маунте в Северной Каролине. Так было во всей Америке. Деловые центры пустеют, потому что рядом с ними вырастают современные торговые центры, и никто не может прийти к очевидному выводу: пусть так и будет, снесем старые дома и построим современный торговый комплекс!

Мнение проницательных людей, способных видеть на пятнадцать лет вперед и понимающих, в частности, что скоро все покупки будут делаться в торговых центрах за городской чертой, не принимается в расчет. Пророков всегда высмеивают. Принять неизбежное нелегко. (Прямо противоположная ситуация сложилась в Сингапуре и Китае. Меня всегда удивляло, с какой легкостью там сносят старые здания. Конечно, существует движение за сохранение старины, но созидательное разрушение является ключевым принципом.)

Все империи кончили плохо по одной причине: они тратили слишком много денег. Наделали долгов, пришли в упадок и развалились. К сожалению, я не вижу спасения и от упадка Америки. После Второй мировой войны США были в зените могущества – самая богатая, самая влиятельная нация мира. С тех пор сменилось три поколения. Британия, разваливаясь на куски, теряя имперское величие и колонии, не до конца осознавала масштаб своих трудностей, пока не оказалась совсем на дне. Не понимаю, что может нас спасти, пока мы сами не окажемся там же.

Оптимисты скажут, что Америка всегда славилась своими инновациями. Да, правильно, всегда славилась. Американским студентам больше не хочется изучать математику и технически науки, а в Азии этому по-прежнему придают большое значение. На этой стадии экономического развития Азии именно техника предоставляет наибольшие возможности. Именно вера в инженерный гений и науку помогла Дэну Сяопину поднять Китай на тот уровень, на котором он находится сейчас. Инженеры доминировали в руководстве Китая после Мао. Ху Цзиньтао, Вэнь Цзябао, Цзян Цзэминь – все они инженеры.

Допустим, в Китае не лучшие в мире инженеры, но несложно понять, что рано или поздно там появятся великолепные специалисты такого рода с великими идеями. В моем детстве Америка доминировала и в автомобилестроении, и в электронике, да и во многих других областях, в том числе и финансовой. Мы продолжаем оставаться в числе первых в авиации, но сейчас китайцы создают свою индустрию самолетостроения, которая, уверен, оставит нашу далеко позади. Финансы у нас уже в упадке. По объему средств, собранных с фондовых бирж, уже лидирует Гонконг.

Не могу сказать, что Америка сохраняет позиции во многих отраслях. Конечно, Microsoft была прекрасной идеей, как и Apple, и Google, но мы больше не лидеры в области цифровых технологий. Съездите в Скандинавию, еще в пару мест, и вы увидите, насколько они опережают нас по распространению интернета. Apple – самая дорогая компания в мире на данный момент, но не уверен, что следующий Стив Джобс будет родом из Америки.

Я вижу два позитивных сигнала на американском горизонте, но даже вместе взятые они не могут привести к полному оздоровлению. Один такой сигнал – сельское хозяйство. Как я упоминал в своей лекции для студентов Бэллиол-колледжа, я придерживаюсь оптимистического взгляда на сельское хозяйство. Этот сектор мировой экономики будет процветать в следующие двадцать-тридцать лет, и Америка не только занимает в нем прочные позиции, но и обладает большими земельными ресурсами. На юго-западе начинаются проблемы, потому что грунтовые воды истощаются, в результате уменьшается площадь земли, пригодной для хозяйствования. Но если цены на сельскохозяйственную продукцию поднимутся в два, три, четыре раза (как, с моей точки зрения, и произойдет), то США от этого выиграют.

Второе позитивное изменение в будущем для США связано с добычей сланцевого газа и нефти – природного газа и нефти, которые находятся в скальных породах США. На данный момент было либо невозможно, либо чрезмерно дорого добывать углеводороды из скал. Новая технология сделала такую добычу возможной и рентабельной. Где-то бурение еще запрещено, потому что для него требуется множество воды и возможно загрязнение почвы и грунтовых вод из-за гидравлического фракционирования. Технология пока несовершенна. Но исследования, если они точны, показывают, что в США огромный потенциал добычи сланцевого газа и нефти. (Как и в Китае, России, Австралии и многих других странах.) Когда технология станет более совершенной, добыча сланцевого газа и нефти, на мой взгляд, сможет несколько затормозить темпы упадка страны. Возможно, сланцевый газ положит конец нынешнему бычьему рынку в области энергетики (все бычьи рынки в энергетике и сырьевых товарах когда-нибудь заканчиваются), но это вопрос нескольких лет, поскольку сейчас мы пока теряем все известные разведанные запасы нефти.

Говоря об упадке страны, я не имею в виду, что Америка исчезнет с лица земли. Нация, на мой взгляд, пойдет путем Великобритании, Испании и Португалии. Все они были великими империями и неизбежно пришли в упадок, но остаются на карте. Я не одинок в таком понимании, но, кажется, в Соединенных Штатах большинство не понимают этого факта или, если и видят, не принимают. Мне не нравится, что США пришли в упадок. Я вовсе не радуюсь этому. Я американский налогоплательщик, но нельзя жить мечтами. Нужно опираться на факты.

Соединенные Штаты уже долго находятся на пути к упадку. Неужели спасти страну уже слишком поздно? Если я расскажу вам, как можно решить наши проблемы, вы, скорее всего, ответите: «Да, уже слишком поздно».

Для начала США должны отозвать все свои войска домой из-за границы. Нужно вернуть всех своих солдат из более чем сотни зарубежных стран, где они дислоцированы. Это сэкономит нам кучу денег, а также существенно сократит число врагов. Разумеется, в то же время мы должны выйти из всех войн, которые ведем в настоящее время.

Я уже указывал на необходимость судебной реформы. Бешеное увлечение исками повышает стоимость ведения бизнеса и сказывается на способности страны к конкуренции в мире; во многом за это надо винить стоимость здравоохранения в Штатах. Мы тратим на медицину 17 % ВВП – в два раза больше, чем мир в среднем, – и что мы имеем? Средняя продолжительность жизни в стране – пятидесятая в мире, сорок восемь стран в мире имеют более низкие показатели детской смертности. Единственное, на чем медицинское руководство США сумело сэкономить, – это гигиена. Больничные инфекции – четвертая по распространенности причина смерти в США после сердечных заболеваний, рака и инсульта, это результат применения антисанитарных методов. Вот почему я сказал Пейдж, чтобы, если я заболею, она везла меня в Сингапур.

Я уже отмечал прискорбное состояние американского образования, говорил о том, что наши дети постоянно проигрывают на международных тестах школьникам из других стран, хотя мы, наряду со Швейцарией, тратим на образование (в пересчете на одного студента) больше, чем любая другая страна мира. 75 % наших школ по рейтингу уступают школам самых развитых стран, как и оценки наших студентов по литературе, математике и точным наукам. Сообщалось, что 75 % американцев в возрасте от 17 до 24 лет негодны к армейской службе, частично из-за плохого образования. Треть страдает ожирением или находится в плохой физической форме; у одного из четырех нет аттестата о среднем образовании, а многие из тех, у кого он есть, срезаются на армейском квалификационном тесте, выявляющем базовые речевые и арифметические навыки. Наша система образования представляет собой угрозу национальной безопасности, как говорится в отчете 2012 года об исследованиях, проводимых по заказу Совета по международным отношениям. Сообщалось также, что 50 % недавних выпускников колледжа не могут понять предложение по кредитной карте или смысл газетной передовицы. И этот ужасающий результат показывает не только современное поколение. Частично задачи бесплатного общественного образования в демократических обществах состоят в воспитании разумного, хорошо информированного электората. Наша же система настолько плоха, что те самые люди, которым мы, избиратели, поручаем нас представлять, не могут сдать тест по обществоведению.

Наша федеральная налоговая система похожа на ночной кошмар. Если в США у вас есть работа, вы платите налог на доходы. Если вы кладете деньги в банк, то платите налог на проценты. Если покупаете акцию – платите налог на дивиденды и прирост капитала. И главное, с этих денег вы уже заплатили налоги, когда их зарабатывали. Таким образом, вы платите налоги трижды! По негласному, но подразумеваемому договору с социальной службой вы откладываете немного денег и получаете их обратно, когда выходите на пенсию. Но когда правительство возвращает эти деньги, то вы, хотя вроде бы их накопили, вынуждены снова платить налог. Вы платите налог, чтобы получить обратно собственные деньги. Даже умирая, вы платите очень много налогов. А ведь это деньги, которые вы накопили. Вы заработали их тяжким трудом и экономией. Когда вы зарабатывали деньги, то уже платили с них налоги, а теперь правительство облагает их налогом еще четыре, пять, шесть, раз!

Успешные государства не облагают налогом сбережения и инвестиции, а поощряют к ним своих граждан. Налогом там облагается потребление. В Америке же все наоборот: мы поощряем потребление. Любой процент с капитала – предмет налогообложения. Поэтому лучше тратить деньги, чем экономить их и вкладывать. Налоговый кодекс словно предостерегает нас от экономии и инвестирования. Один из основных принципов экономики гласит, что сбережения уравновешивают инвестиции: S = I. Наверное, эту фразу можно найти в первой главе любого учебника по экономике. Чтобы вернуться к процветанию, необходимо поменять приоритеты.

Налоговая система стала настолько сложной и непонятной, что американцы, согласно информации Федерального налогового управления, тратят в год 6,6 миллиарда часов на заполнение налоговых деклараций. Ежегодная стоимость соблюдения налогового законодательства для физических лиц, корпораций и некоммерческих организаций колеблется, согласно различным надежным оценкам, между 300 и 400 миллиардами долларов. Всему этому положил бы конец налог на потребление. Вам больше не пришлось бы заполнять налоговые формы или платить всем юристам и бухгалтерам, которые наживаются на абсурдности нынешней системы. Исчез бы черный рынок. Наркодилер, купивший «мерседес», вынужден был бы платить налог на потребление. Перестала бы существовать теневая экономика.

Измените налоговую и образовательную системы, проведите реформу здравоохранения и судопроизводства, верните домой солдат… Но произойдет ли все это? Судя по тому, как развивается мир, большинство правительств, в том числе и наше, контролируются людьми со своими особыми интересами. И бо́льшая часть таких интересов, как и отстаивающие их лоббисты, допускаются действующей системой. Нет, работа правительства не дает оснований предположить, что нужные реформы будут проведены.

В своей книге «Мотоциклист-инвестор» я парой фраз описал свое радикальное предложение: наши конгрессмены не должны отправляться в Вашингтон. Сейчас благодаря одной жительнице Калифорнии, Дженнифер Райан, эта идея выросла в движение местного уровня «Правительство дома». Оно выдвигает требование о том, чтобы конгрессмены и сенаторы работали из своих округов и штатов, соответственно, для обеспечения прозрачности и ответственности правительства.

В 1789 году, когда было учреждено правительство, не было телефонов, почтовая служба была медленной, а видеоконференций и представить себе было нельзя. Поэтому мы поместили правительство в одном городе – в Вашингтоне, где могли бы встречаться наши представители. Если бы мы впервые учреждали правительство в 2015 году, местом встречи, наверное, был бы избран интернет. Сейчас нет никакой необходимости ездить в Вашингтон, особенно учитывая то, что после рождения нации сформировалась гигантская бюрократическая машина, окруженная лоббистами и контролируемая ими.

Каждый раз при голосовании на Капитолийском холме вы видите очереди из лоббистов, которые взирают на вашего представителя и постоянно напоминают: «Не забудь обо мне». Все сотрудники конгресса едят у лоббистов с рук. Именно лоббисты в основном пишут наши законы. Избиратели мало на что могут повлиять. Простые милые люди, которых выбирают в конгресс, едва прибыв в Вашингтон, сразу же меняются.

Недавно стало еще более очевидно, каким порочным, если не прямо коррумпированным, стал Вашингтон. Принимается закон на двух тысячах страниц, которые никто не читал, кроме самих законодателей и, возможно, лоббистов. В нем предлагается создать комитет экспертов для проработки деталей, который будет неизбежно состоять из множества лоббистов, а они с помощью этого закона и примутся отстаивать свои интересы.

Такую пародию на представительное правление легко можно прекратить, просто запретив конгрессменам и сенаторам посещать Вашингтон чаще, чем, например, пару раз в год. Конгрессмен (мужчина или женщина) не поедет в Вашингтон, скажем, из Калифорнии, а останется дома. Дети этого политика будут ходить в ту же школу, что и дети его избирателей. Он будет ездить по тем же дорогам на том же общественном транспорте, что и те, кого он представляет. Голосовать по законодательным вопросам конгрессмен будет в офисе местной газеты, школьном спортзале или ратуше, где все смогут его видеть. Лоббисты тоже смогут войти с ним в контакт, но им придется рассредоточиться по 535 офисам по всей стране, а не дойти с Кей-стрит до Капитолия, где им преподносят 535 человек, как на блюде.

Пусть они сидят дома, голосуют из дома, проводят из дома конференции… Зашифровать сейчас можно что угодно (это доказывает наше Министерство обороны), так что вопрос безопасности не стоит. С практической и философской точек зрения это здравая идея, и ее осуществление коренным образом изменит ход событий. Многие нелепые законы, которые не всегда понимают и сами законодатели, возможно, теперь провалятся. Какой-нибудь банкир, водопроводчик или школьный учитель сможет прийти в офис своего представителя и сказать: «Черт возьми, вы понимаете, что написано в этом законе? С ума посходили? Так нельзя!» Подумайте только о затратах на проезд и жилье, которые можно сэкономить, о моральном износе самих представителей.

Еще более продвинутым решением было бы, как ни странно это звучит, избирать граждан контролируемым случайным образом и назначать их в палату представителей и сенат, чтобы при этом физически они оставались дома. Их можно назначать на эти должности на краткое время – своего рода упражнение в гражданском долге. И нежелание занимать высокие посты следует рассматривать как достоинство. Исследования показали: когда люди оказываются на ответственных постах неожиданно, случайно, просто из-за стечения обстоятельств, это дает им огромную мотивацию – они тратят много времени и энергии на изучение новых для себя вопросов. Здесь не может быть лучшего примера, чем набор присяжных. Хотя они не всегда охотно идут в суд, но исполняют свои обязанности, преследуя только одну цель – поступить правильно, и почти всегда хорошо справляются с поставленной задачей. В истории нашей страны есть примеры того, как многие великие воины, усердно выполнявшие свой долг и порой становившиеся генералами, начинали свою карьеру как рекруты.

Лучший пример, иллюстрирующий пользу этой практики, – Луций Квинкций Цинциннат, бывший консул, который был призван в 458 году до нашей эры служить Римской республике, столкнувшейся с угрозой вторжения врагов. Он немедленно сложил с себя полномочия диктатора после того, как его задача была выполнена. Он поступил так еще раз, в 439 году до нашей эры, отказавшись от практически абсолютной власти во имя высшего блага. Его имя стало синонимом гражданской доблести. Так же поступил и Джордж Вашингтон, отказавшись занимать пост президента США более двух сроков.

Конечно, не от каждого приходится ожидать проявления таких выдающихся лидерских качеств при отсутствии личных амбиций. Несомненно, будут и плуты. Но и сейчас плутов вполне достаточно. Их 535. Плюс еще один.

Да, все может измениться, но не при мне, не при вас и не при наших детях. Мы должны будем каким-то образом отказаться от наших обязательств. Великобритания, Рим, Египет, Китай, великие цивилизации Западного полушария когда-то были могущественны, но ни одна страна, за исключением Китая, не смогла оправиться от упадка и разрушения и снова стать мировым лидером. Возможно, США смогут решить непосильную для остальных задачу. Когда-нибудь мы опустимся на самое дно – и затем в последующие триста-четыреста лет вновь будем развиваться на пути к величию.

ПОЧЕМУ Я ВЛЮБИЛСЯ в Уолл-стрит в 1964 году? Я всегда хотел знать, как обстоят дела в мире, и, даже если я не сделаю за всю жизнь больше ни одной инвестиции, я буду следить за мировыми событиями двадцать четыре часа в сутки. Так уж я устроен. Когда я был маленьким, у меня были другие увлечения. Я мог рассказать о любом бейсболисте из Американской и Национальной лиги. Но эти времена в прошлом. Сейчас я не смогу назвать ни одного игрока из MLB или NBA, но многое могу рассказать о Северной Корее и Мьянме. Я всегда с большим вниманием отношусь к происходящему в мире. Мои антенны всегда настроены на нужные волны. На что я трачу время – на бизнес или на удовлетворение своей страсти к познанию?

Тридцать пять лет назад я целыми днями читал годовые отчеты, изучал отраслевые журналы и продирался через таблицы, впитывая в себя сложную цифирь различных компаний. В свободное от этого время я посещал эти компании. Сейчас я если и занимаюсь этим, то очень мало. Я по-прежнему открыт миру и часто изучаю цифры и факты, но теперь заниматься этим гораздо проще: многое можно узнать в интернете. Сегодня у меня больше опыта, так что принимать решения стало проще.

В наши дни инвестор может владеть торгуемыми индексными фондами (ETF). Они появились недавно – в последние лет двадцать, но сейчас в мире их уже множество. Если я решаю, что на каком-то развивающемся рынке надулся пузырь, мне не потребуется решать, как сыграть против него. Мне не нужно высчитывать, против каких компаний и акций играть. Сейчас можно играть против ETF – объединения развивающихся рынков. Если я хочу играть против Индии, я атакую индийский ETF, если против Европы – то европейский. Можно больше не сидеть и не копаться в годовых отчетах, не оценивать управление сотни компаний. Существует множество специализированных ETF. Можно продавать или покупать нефтяные компании. Я изучаю, из чего эти фонды состоят, и до сих пор уверен: если бы до сих пор пришлось выбирать из сотен акций, я все равно нашел бы идеальные для игры на понижение, но сегодня достаточно позвонить и дать указание играть против ETF. Я не говорю, что это лучше, зато гораздо проще. А я стал ленивым.

(ETF не только упрощают жизнь в этом смысле, но и открывают возможности для поиска и изучения компаний, которые не присутствуют в ETF и индексах. В мире тысячи компаний, о которых мало что известно, потому что они не входят в индексы. Амбициозный аналитик может плодотворно провести время за их изучением и практически не столкнуться с конкуренцией.)

Все свое свободное время я стараюсь посвятить жене и детям. Я лучше побуду с дочками, чем займусь чем-нибудь еще. Ни с кем я не встречаюсь за обедом с таким удовольствием, как с Хэппи, Бэби Би и Пейдж.

Всю свою жизнь я следовал известной мудрости сэра Фрэнсиса Бэкона: «Имеющий жену и детей – заложник судьбы: они препятствуют великим свершениям, доблестным или низким». Мне всегда было жаль своих друзей с детьми, и я никогда не хотел быть отцом. Мне казалось, что это жуткая трата времени, денег и энергии. Я не мог представить себе ничего подобного, возможно, потому что сам был старшим ребенком в семье с пятью детьми, помогал растить младших братьев и сестер и знал, как это обременительно.

Как же я ошибался!

Собственно, если у кого-то из читателей еще нет детей, я настоятельно рекомендую ими обзавестись. Если нужно, возьмите отгул… нет, сейчас тяжелые времена, отгул брать не нужно… сходите домой на обед… Я говорю это другим с тех пор, как у нас родилась первая дочь. А чтобы вы не думали, что я даю советы, которым не следую, мы с Пейдж родили еще одну дочь.

Хэппи и Бэби Би для меня – источник чистой постоянной радости. Они открыли мне глаза на целую категорию людей – на родителей. Я их никогда не понимал. А став отцом, впервые понял собственных родителей, испытал эмоции, которых никогда не переживал раньше. Сейчас я часто плачу от радости, хотя раньше редко плакал по какому бы то ни было поводу. Я смотрю, как Бэби Би несется через зал, и мои глаза наполняются слезами. Дети такие забавные, так интересно себя ведут! Часто в конце дня я оглядываюсь назад и понимаю, что провел с девочками три, четыре, пять часов… Я часто срываюсь с детьми на дни рождения – собственно говоря, всегда хожу с ними. Понимаю, что когда-нибудь стану нежеланным гостем…

Сейчас у меня такие отношения с дочерьми, каких никогда бы не было, если бы я завел детей в тридцать два года. В то время я целыми днями либо инвестировал, либо колесил по миру. Сейчас же я инвестирую в основном в своих дочурок, чтобы они выросли умными и восприимчивыми. Я играю роль Сократа, передающего мудрость Платону. Мне хочется не просто заработать для них побольше денег, а убедиться, что девочки смогут добиться чего-то сами. Если бы сегодня мне предложили удвоить, учетверить мой капитал, то дочери, возможно, от этого не выиграли бы – и многое стало бы бесполезным.

У меня были друзья, с которыми я соперничал на регатах в Оксфорде и Кембридже; для них эти гонки значили очень много. С тех пор они добились успеха, как и некоторые мои приятели по Лиге плюща. Кому-то повезло унаследовать капитал, так что больше не пришлось ничего делать в жизни, и теперь они только разговаривают – о гребле, о Регате, о том о сем. Они редко за всю свою жизнь работали. А те из них, кто действительно работал, не смогли добиться особого успеха. В американском правительстве есть 115 агентств, надзирающих и регулирующих деятельность различных секторов экономики США, и никто из их сотрудников, включая многочисленных выпускников Лиги плюща, не предвидел, что произойдет в 2007–2008 годах; не понимали этого и многие высокообразованные специалисты, работающие в секторах, регулируемых этими агентствами. Так что я не уверен, что послать детей в Йель или Оксфорд – правильное решение. Для меня это было хорошо: я бежал из Алабамы, узнал новый мир и приобрел определенную долю уверенности. Я думаю отдать дочерей в более скромные университеты, возможно азиатские, где магия имени не такая всепроникающая и откуда мало кто выпускается уже в возрасте двадцати двух лет. Если они, конечно, вообще захотят поступать в университет. (Пейдж считает, что лучше отправить их в самые лучшие школы, чтобы потом они у них не было никаких отговорок.)

Я все время говорю девочкам, что у нас не так много денег. Когда им три, четыре, шесть лет, этого достичь сравнительно легко. Но они видят, как живут их подруги и как живем мы. В школе все говорят им, что они богаты. Мне все труднее убеждать Хэппи, что это не так. Мы приезжаем в аэропорт, и дочь сразу спрашивает: «Где салон?», имея в виду салон ожидания первого класса. Она говорит: «Может быть, нам сесть в самолете сзади, а не спереди?» Она уже начинает понимать. Когда мы прибываем в пункт назначения, она спрашивает, кто нас встретит; обычно меня встречают представители принимающей стороны и иногда репортеры. У нее высокие ожидания, и готовить ее к тому, что нужно самой зарабатывать деньги, будет трудно.

Нет ничего лучше, чем бороться и прокладывать собственный путь. Конечно, если у вас есть деньги, этого можно не делать. Я не пожелал бы своим детям таких жертв, на которые шел сам, но все же хочется оставить им больше, чем материальное благосостояние. Если они будут умными, образованными, знающими, амбициозными, целеустремленными людьми, я могу потерять все, и это никак не отразится на них. Такая инвестиция переживет их самих. Это портфель ценностей, превосходящих любые суммы денег, которые я мог бы для них заработать. Я могу подготовить их прокладывать свой путь в жизни без всяких средств, и это гораздо лучше. Любое наследство можно прожить за пять или пятьдесят лет, но привить детям правильный образ мыслей – это всегда бесценный дар.

Я хотел бы оставить им в наследство хотя бы смелость в мечтах, реализации своих надежд, готовность пытаться, даже если ничего не получается. Я хочу, чтобы они поняли: единственная ошибка – даже не попробовать, единственный неподходящий вопрос тот, который не был задан. Если я как отец смогу добиться, чтобы мои дочери не боялись мечтать и действовать, то они, дожив до моих лет, не будут сожалеть о прожитом, а история их жизни будет читаться как рыцарский роман о временах короля Артура: поиски приключений, крестовый поход для завоевания новых территорий, устрашение драконов под каждой горой… Они должны понять, проникнуться твердым убеждением, что деньги – это копье, а не святой Грааль, средство, а не цель.

От автора

Я хочу поблагодарить своих родителей – Джеймса Роджерса и Эрнестину Роджерс. Сейчас у меня самого есть дети, и наконец я стал понимать своих родителей после многих лет непонимания. Мои дочери научили меня многому, открыли мне глаза на целую категорию людей – на родителей; я о них ничего не знал много десятилетий. Девочки подарили мне такие чувства и эмоции, которые я и не думал испытать. Надеюсь, что родители, хотя бы частично, получили от меня такую же радость. Именно они сделали меня тем, кто я есть.

Примечания

1

Пер. К. Бальмонта.

2

Книга Иисуса Навина – шестая книга в Ветхом Завете и первая книга пророков. Прим. ред.

3

Key Club – организация по развитию лидерства в школах США, основана в 1925 году. Прим. перев.

4

Kiwanis International – международная некоммерческая организация, цель которой – улучшение мира через развитие партнерских и дружеских связей; основана в 1915 году. Прим. перев.

5

Привилегированное общество студентов и выпускников колледжей, основанное в 1776 г. Прим. перев.

6

По стобалльной шкале. Прим. перев.

7

Пер. Е. Витковского.

8

Украина и Россия входили в состав СССР и были единым государством. Прим. перев.

9

Площадь в центре Манхэттена, место пребывания штаб-квартир многих финансовых корпораций. Прим. перев.

10

Луи Пастер (1822–1895) – французский ученый, основоположник современной микробиологии и иммунологии, иностранный член-корреспондент и почетный член Петербургской АН. Прим. ред.

11

Дотком – компания, чья концепция бизнеса целиком основана на работе в интернете. Прим. перев.

12

Роджерс Дж. Товарные биржи: Самые горячие сырьевые рынки в мире. Как каждый может инвестировать и получать прибыль. – М.: Олимп-Бизнес, 2008.

13

Маккей Ч. Наиболее распространенные заблуждения и безумства толпы. – М.: Альпина Паблишерз, 2003.

14

Римский политический деятель (340–273 г. до н. э.). Прим. ред.

15

Тенура – пожизненный контракт преподавателя без права увольнения администрацией. Как правило, заключается после семилетнего испытательного срока. Прим. перев.

16

Квартал, где расположен Колумбийский университет. Прим. перев.

17

В российской традиции Евразия считается единым континентом, так что мы бы сказали, что Джим и Табита пересекли пять континентов. Прим. ред.

18

Джазовый пианист и композитор (1917–1982). Прим. перев.

19

Обряд омовения у индуистов. Последняя Великая Кумбха-мела, о которой и говорит Роджерс, состоялась в 2001 году. Прим. перев.

20

На самом деле третье тысячелетие наступило 1 января 2001 года. Прим. перев.

21

Commodity Research Bureau – Бюро исследования товарных рынков США. Прим. ред.

22

C 2011 года, после присоединения ЮАР, группа носит название BRICS. Прим. ред.

23

Марди-Гра – «жирный вторник», день карнавала перед началом католического Великого поста. Прим. перев.

24

Битва при Геттисберге – важный эпизод в истории Гражданской войны. Сражение происходило 1–3 июля 1863 года, то есть примерно через сто лет после Войны за независимость. Прим. перев.

25

Персонаж из популярного американского мультсериала «Симпсоны», глава семьи. Прим. ред.

26

Кларк Кент – имя Супермена в обычной жизни. В телефонной будке Кларк Кент переодевался в костюм Супермена. Прим. перев.

27

Таммани-холл – лоббистское общество, действовавшее в интересах Демократической партии в 1790–1850-х гг. и прибегавшее к сомнительным методам политической борьбы. Прим. перев.

28

Хэмптонс – курорт на берегу Атлантического океана, в двух часах езды от Нью-Йорка. Прим. перев.

29

Ливенворт – федеральная тюрьма в штате Канзас. Прим. перев.

30

Билл Клинтон в то время был губернатором Арканзаса. Прим. ред.

31

Минимальные или начальные требования внесения гарантийных депозитов по срочным контрактам на биржах или по счетам клиентов у фондовых брокеров. Прим. ред.

32

Канкун – модный дорогой курорт в Мексике. Прим. перев.

33

Жильбер де Лафайет (1757–1834) – французский генерал, герой американской Войны за независимость. Прим. ред.

34

Томас Пейн (1737–1809) – англо-американский публицист, один из идеологов Войны за независимость. Прим. ред.

35

Эндрю Карнеги (1835–1919) – крупный сталепромышленник шотландского происхождения. Прим. ред.

36

Джон Астор (1763–1848) – американский промышленник немецкого происхождения. Прим. ред.

37

Дэн Сяопин (1904–1997) – китайский политик, реформатор Коммунистической партии Китая, с именем которого связывают экономический рост страны. Прим. ред.

38

На самом деле это расстояние существенно больше – 169 км. Прим. ред.

39

«Скромное предложение» (1729) – сатирический памфлет Джонатана Свифта, в котором предлагается продавать детей ирландских бедняков для употребления в пищу высшим слоям общества. Прим. ред.

40

«Только звездный наш флаг не умрет никогда // Там, где дом храбрецов, где свободных страна» – строки из гимна США. Прим. перев.

41

Марш на Пентагон – акция протеста против войны во Вьетнаме. В демонстрации 21 октября 1967 года, по разным оценкам, приняло участие от 50 до 100 тысяч человек. Прим. перев.

42

Имеется в виду Рональд Рейган. Прим. ред.

43

Женьминби – буквально «народные деньги»; обобщенное название китайских денег, основная единица женьминби – юань. Прим. перев.

44

Захвати Уолл-стрит. Прим. ред.

45

Здесь и далее перевод Г. Кружкова.

Content

Джим Роджерс
Будущее глазами одного из самых влиятельных инвесторов в мире. Почему Азия станет доминировать, у России есть хорошие шансы, а Европа и Америка продолжат падение

Предисловие от партнера издания

Озимандия

Глава 1. Портрет инвестора в юности

Глава 2. Простак за границей

Глава 3. Сам по себе

Глава 4. Обогнать медвежий рынок

Глава 5. Мотоциклист-инвестор

Глава 6. Подъем рынка сырьевых товаров

Глава 7. Дом на Гудзоне

Глава 8. Крупнейшая в истории нация должников

Глава 9. «Капитализм без банкротства – все равно что христианство без ада»

Глава 10. Путь на Восток

Глава 11. Нация иммигрантов

Глава 12. Свободных страна?

Глава 13. Кризис бумажных денег

Глава 14. Никто пока не отменял законы спроса и предложения

Глава 15. Солнце всходит на Востоке

Глава 16. Созидательное разрушение

От автора

Примечания