Патрисия Корнуэлл

Причина смерти

Сюзанне Керк — воображаемому редактору и другу

Он в третий раз сказал им: какое же зло сделал Он? я ничего достойного смерти не нашел в Нем.

Лк. 23: 22

1

В то последнее утро года, самого кровавого со времен Гражданской войны в истории Вирджинии, я, растопив камин, устроилась у окна, глядя в темноту, туда, где рассвет встречается с морем. В халате, с включенной настольной лампой, я просматривала ежегодные статистические данные по дорожным авариям, повешениям, избиениям, стрельбе и нападениям с использованием холодного оружия. Телефон зазвонил в четверть шестого.

— Черт, — пробормотала я. Отвечать на звонки, адресованные доктору Филиппу Манту, мне уже изрядно надоело. — Ладно, ладно, сейчас.

Старенький, изрядно пострадавший от разнообразных стихий природы коттедж притулился возле дюны на голом, продуваемом всеми ветрами побережье, точнее, том его отрезке, что называется Сэндбридж и простирается от военно-морской базы до Национального заповедника Бэк-Бэй. Мант был моим заместителем в должности судмедэксперта по округу Тайдуотер. Так случилось, что его мать умерла в последнюю неделю перед Новым годом. В обычных обстоятельствах эта причина не считалась бы для судебно-медицинской системы штата достаточно основательной, чтобы предоставить доктору Манту разрешение на поездку в Лондон для улаживания семейных дел. Но его помощница уже ушла в декретный отпуск, а заведующий моргом не так давно уволился.

— Дом Манта, — ответила я, сняв телефонную трубку. За окном ветер трепал темные силуэты сосен.

— Офицер Янг, полиция Чесапика, — представился незнакомец, о котором я подумала, что он белый и уроженец Юга. — Мне нужен доктор Мант.

— Он в отъезде. Чем могу помочь?

— Вы — миссис Мант?

— Я — доктор Скарпетта, главный судмедэксперт. Временно замещаю доктора Манта.

Небольшая пауза, потом последовало сообщение:

— К нам поступило сообщение о смерти. Анонимный звонок.

— Вам известно, где, предположительно, это случилось? — Я уже приготовилась записывать.

— Предположительно, на территории ныне бездействующей военно-морской верфи.

— Извините? — Я подняла голову.

Он повторил свое сообщение.

— Речь идет, если я правильно понимаю, о базе спецназа ВМС США? — Вообще-то пользоваться базой и пришвартованными там старыми кораблями разрешалось только спецназовским ныряльщикам; они проводили там учения. Этим и объяснялось мое недоумение.

— Мы не знаем, кто этот человек, но, возможно, он искал какие-то реликвии времен Гражданской войны.

— В темноте?

— Мэм, доступ на базу без специального разрешения воспрещен.

Но любопытных это никогда не останавливало. Они не раз проникали на базу, и всегда в темное время суток.

— Об этом вам сказал тот, кто сообщил о несчастном случае?

— В общем, да.

— Интересно.

— Я тоже так подумал.

— И тело пока еще не обнаружено? — продолжала я, удивляясь тому, что полицейский решился позвонить судмедэксперту в столь ранний час, даже не убедившись в том, что тела погибшего нет на месте.

— Мы уже выехали, да и военные отправили на поиски своих водолазов, так что ситуация будет под контролем. Я просто хотел известить вас заранее. И передайте мои соболезнования доктору Манту.

— Соболезнования? — недоуменно повторила я. Если он знал о горе, постигшем Манта, то зачем его спрашивал?

— Да, я слышал, что у него умерла мать.

Я пододвинула листок бумаги.

— Пожалуйста, ваше полное имя и как с вами связаться?

— С. Т. Янг. — Он продиктовал номер телефона и положил трубку.

Огонь в камине почти погас, и я поднялась, чтобы подбросить дров. Мне было как-то не по себе, тревожно и одиноко. Как бы я хотела оказаться сейчас дома, в Ричмонде, где окна освещены теплым светом горящих свечей, а елка украшена рождественскими игрушками из моего далекого прошлого. Я бы слушала чудную музыку Моцарта и Генделя, а не завывания проносящегося по крыше ветра. Я уже жалела, что воспользовалась благородным предложением Манта и согласилась пожить в его доме, вместо того чтобы снять номер в отеле. Вздохнув, я снова попыталась читать отчет, но собраться с мыслями мне не удавалось. Воображение рисовало неторопливые воды реки Элизабет, температура которых была, наверно, никак не выше 60 градусов,[1] а видимость даже в лучшем случае не превышала восемнадцати дюймов.[2]

Одно дело нырять зимой в Чесапикском заливе, чтобы наловить устриц, другое — уходить за тридцать миль от берега в Атлантический океан, чтобы обследовать утонувший самолет, или потопленную немецкую подлодку, или какие-нибудь прочие удивительные вещи, достойные внимания аквалангиста. В реке Элизабет, куда ВМС приводил на стоянку списанные корабли, на мой взгляд, не было ничего соблазнительного. Я просто не могла себе представить, чтобы кто-то отправился туда на поиск каких-то артефактов зимой, в одиночку, да еще в полной темноте. Скорее всего, неизвестный информатор просто пошутил.

Поднявшись с кресла, я прошла в главную спальню, выстуженную, неприветливую комнату. Мои вещи казались здесь чем-то инородным. Я быстро разделась и торопливо приняла душ; опыт первого дня показал, что силы здешнего водонагревателя далеко не безграничны. Сказать по правде, дом доктора Манта, — продуваемый сквозняками, обшитый сучковатыми сосновыми досками янтарного цвета, — мне не понравился. На полу, выкрашенном темно-коричневой краской, бросалась в глаза каждая пылинка. Похоже, мой заместитель жил в довольно мрачных условиях: ветер и холод пронизывали его полупустой дом, наполненный странными, тревожными звуками, от которых я порой вскакивала посреди ночи и хваталась за пистолет.

Завернувшись в халат и соорудив тюрбан из полотенца на голове, я заглянула в гостевую спальню и ванную — убедиться, что там все в порядке и готово к приезду моей племянницы, Люси. Потом придирчиво осмотрела довольно убогую, по сравнению с моей, кухню. Накануне я ездила в магазин и вроде бы купила все необходимое, а вот чесночницы, лапшерезки, кухонного комбайна и микроволновки в кухне не нашлось. Я уже всерьез начала сомневаться, что доктор Мант вообще питался дома. Может быть, он даже и не ночевал здесь? Хорошо еще, что я захватила с собой столовые приборы и посуду; а с хорошими ножами и кастрюлями можно приготовить все что угодно.

Немного почитав, я заснула, так и не выключив лампу.

А потом снова зазвонил телефон, и я, жмурясь от солнечного света, схватила трубку.

— Детектив Рош из чесапикской полиции, — произнес незнакомый мужской голос. — Насколько я понимаю, вы заменяете доктора Манта. Необходимо, чтобы вы как можно быстрее приехали на место происшествия. Похоже, у нас несчастный случай с ныряльщиком на территории военно-морской судоверфи. Мы хотим поднять тело.

— Это тот самый случай, в связи с которым мне уже звонил один из ваших коллег?

Ответ, последовавший после продолжительной паузы, прозвучал несколько настороженно.

— Насколько мне известно, я первый, кто извещает вас об этом.

— В четверть шестого утра сюда звонил человек, представившийся неким Янгом. — Я посмотрела в блокнот. — Инициалы — «С» и «Т».

Еще одна пауза.

— Понятия не имею, о ком вы говорите, — тем же тоном ответил Рош. — У нас вообще нет никого с такой фамилией.

Я сделала пометку в блокноте. В крови уже шумел адреналин. Часы показывали десять тридцать. Я не знала, что и думать. Если первый звонивший не был полицейским, то кто же он тогда, почему звонил и откуда знает доктора Манта?

— Где обнаружено тело?

— Около шести утра охранник заметил за одним из кораблей стоящую на якоре мотолодку «джонбот». Он также заметил шланг, уходящий в воду. Через час мы обнаружили, что лодка и шланг оставались в том же положении, и тогда нам позвонили. Мы отправили водолаза, который и обнаружил тело.

— Личность установлена?

— В лодке найден бумажник. Водительское удостоверение на имя белого мужчины по имени Теодор Эндрю Эддингс.

— Репортер? — Я не поверила своим ушам. — Тот самый Тед Эддингс?

— Тридцать два года, волосы русые, судя по фотографии, глаза голубые. Адрес — Ричмонд, Уэст-Грейс-стрит.

Тот Тед Эддингс, которого я знала, был известным, отмеченным многочисленными премиями репортером, и работал он на «Ассошиэйтед пресс». Мне он звонил едва ли не каждую неделю — по разным вопросам. На мгновение я даже потеряла дар речи.

— Кроме того, в лодке был также девятимиллиметровый пистолет, — добавил Рош.

Придя в себя, я твердо заявила:

— Информация о личности погибшего ни в коем случае не должна стать достоянием прессы или кого-либо еще до полного подтверждения.

— Я так всем и сказал. Можете не беспокоиться.

— Хорошо. И что же, ни у кого нет никаких предположений относительно того, почему этот человек спускался под воду в районе верфи?

— Возможно, искал какие-то старые штуковины, оставшиеся со времен Гражданской войны.[3]

— И на чем основано такое предположение?

— Здесь ведь многие ищут в речках снаряды и все такое. В общем, мы его вытащим. Нечего ему там больше делать.

— Я возражаю. Не хочу, чтобы его трогали, а от того, что он проведет в воде еще немного времени, уже ничего не изменится.

— И что вы намерены делать? — настороженно спросил детектив.

— Пока не знаю. Мне нужно добраться до места происшествия.

— Ну, думаю, вам приезжать вовсе не обязательно…

— Детектив Рош, — оборвала его я. — Нужно ли мне приезжать или нет, какие действия производить и когда — это решать не вам.

— Видите ли, у меня здесь пара человек, а после полудня ожидается снег. Ждать на пирсе, на ветру удовольствие небольшое.

— В соответствии с законами штата Вирджиния, тело — в пределах моей юрисдикции, а не вашей. Ни полиция, ни другие службы — пожарная, спасательная, похоронная — заниматься им не в праве. Никто не должен притрагиваться к телу без моего разрешения.

Я произнесла это достаточно жестко, чтобы он понял — я могу быть и такой.

— Но мне придется задержать людей, спасателей и работников верфи, а им это не понравится. Военные требуют очистить место, пока не появилась пресса.

— Военных это тоже не касается.

— Это вы им сами скажите. Корабли-то им принадлежат.

— Обязательно скажу. А пока сообщите своим подчиненным, что я уже выезжаю.

Я понимала, что могу вернуться не скоро, через несколько часов, поэтому приклеила к входной двери записку с зашифрованными инструкциями для Люси — как попасть в коттедж, если меня еще не будет.

Я спрятала ключ так, чтобы найти его могла только она, собрала медицинский чемоданчик и положила в багажник своего черного «мерседеса» гидрокостюм.

К 9.45 температура поднялась до 38 градусов. Мои попытки дозвониться в Ричмонд, до капитана Пита Марино, оказались безуспешными.

— Слава богу, — пробормотала я, хватая трубку, когда телефон в машине наконец-то подал голос. — Скарпетта.

— Привет.

— У тебя включен пейджер — я в шоке.

— Если в шоке, тогда какого черта звонила? — Марино явно был рад, что я его побеспокоила. — Что стряслось?

— Помнишь того репортера, которого ты недолюбливал? — Разговор могли прослушивать, поэтому я старалась обойтись без подробностей.

— Это какого?

— Того, что работает на «АП» и частенько ко мне заскакивает.

Он на секунду задумался.

— Так в чем дело? Ты с ним поцапалась?

— Ну-у… Может быть. Я еду сейчас к реке Элизабет. Звонили из чесапикской полиции.

— Минутку. Так у тебя с ним что-то другое.

— Боюсь, что да.

— Ни хрена себе.

— У нас только водительское удостоверение, так что полной ясности пока нет. Хочу посмотреть, что и как, прежде чем его уберут.

— Подожди-ка. А на кой черт тебе что-то делать? Другие разве не могут?

— Мне нужно посмотреть самой, — повторила я.

Марино всегда старался, порой излишне рьяно, оберегать меня от неприятностей, и услышанное ему явно не понравилось. Я почувствовала это даже по его молчанию.

— Просто я подумала, что ты, возможно, захочешь проверить его квартиру в Ричмонде.

— Да уж, проверю.

— Я не знаю, что мы там найдем.

— Будет лучше, если сначала найдут они.

В Чесапике я повернула налево на Хай-стрит и некоторое время ехала мимо каменных церквей, стоянок подержанных автомобилей и трейлеров. Дальше, за городской тюрьмой и управлением полиции, шли казармы, постепенно растворявшиеся в бескрайнем, угнетающем однообразием пейзаже, самой примечательной деталью которого была автосвалка, окруженная проржавевшей оградой с протянутой поверху колючей проволокой. В центре этой территории, заваленной железяками и заросшей сорняками, находилась электростанция, сжигавшая мусор и уголь, чтобы поставлять энергию судоверфи, уныло, словно по инерции, продолжавшей свой обреченный бизнес. Сегодня здесь было тихо, над трубами не вился дым, не громыхали по рельсам вагонетки, замерли краны. Как-никак канун Нового года.

Я повернула к административному зданию, сложенному из серо-коричневых шлакоблоков. За ним показались длинные, вымощенные брусчаткой пирсы. Из будки у опущенного шлагбаума решительно выступил парень в штатском. Я опустила стекло. Ветер гнал по небу серые тучки.

— Режимная зона, — бесстрастно объявил он.

— Доктор Кей Скарпетта, главный судмедэксперт. — Я предъявила латунную бляху, удостоверявшую мое право заниматься всеми случаями внезапной, необъяснимой или насильственной смерти на территории штата Вирджиния.

Он наклонился и внимательно, несколько раз взглянув на меня, изучил документ, после чего посмотрел на машину.

— Значит, вы — главный судмедэксперт? Тогда почему не на катафалке?

Такого рода вопрос мне задавали и раньше, поэтому я терпеливо ответила:

— На катафалках ездят работники похоронных бюро. Я там не работаю. Я — судмедэксперт.

— Мне нужно какое-то другое удостоверение.

Я показала ему водительские права, уже не сомневаясь, что это лишь первое препятствие и за ним последуют другие. Охранник отступил от машины.

— Одиннадцатый — второму, — произнес он в рацию и отвернулся, как будто собирался сообщить своему товарищу какую-то секретную информацию.

— Второй, — последовал ответ.

— У меня здесь какая-то доктор Скайлатта. — Не исковеркать мое имя он, конечно, не мог. Но это обычное дело.

— Десять-четыре.[4] Мы ее ждем.

— Мэм. — Охранник повернулся ко мне. — Проезжайте. Парковка будет справа. — Он протянул руку. — Оставьте там машину и идите к пирсу номер два. Спросите капитана Грина. Вам нужно к нему.

— А где мне найти детектива Роша? — спросила я.

— Вам нужно к капитану Грину, — повторил охранник.

Я опустила стекло, а он поднял шлагбаум, на котором была прикреплена табличка с предупредительными знаками. Они оповещали о том, что впереди промышленная зона, где можно испачкаться, где требуется защитное снаряжение, а безопасность парковки не гарантируется. Вдалеке, на сером, холодном горизонте, громоздились серые махины грузовых судов, заправщиков, минных тральщиков, фрегатов и СПК.[5] У второго пирса теснились полицейские автомобили и машины «скорой помощи». Там же собралась небольшая группка людей.

Оставив машину на указанном месте, я направилась к ним. Без медицинского чемоданчика и гидрокостюма, с пустыми руками, я выглядела самой обыкновенной женщиной — среднего возраста, в высоких ботинках, шерстяных слаксах и светло-зеленой, полевого армейского цвета куртке. Едва я ступила на пирс, как навстречу мне твердо, словно на перехват нарушителя, выступил представительный, седоволосый мужчина с серьезным, неулыбчивым лицом и в форме.

— Чем могу помочь? — строгим тоном часового спросил он. Ветер трепал его волосы и хлестал по раскрасневшимся щекам.

Пришлось еще раз объяснять, кто я такая.

— О, хорошо. — Ничего хорошего тон его, однако, не предвещал. — Я — капитан Грин, следственная служба флота. Нам нужно поскорее со всем этим разобраться. Послушайте… — Он отвернулся, обращаясь к кому-то. — Уберите их оттуда…

— Извините, вы из ССФ? — вмешалась я, чтобы с самого начала прояснить ситуацию. — Я полагала, что верфь не является собственностью ВМС. Если ею все же владеет флот, то меня здесь быть не должно. Тогда этим делом положено заниматься вам, а вскрытие надлежит проводить флотским патологоанатомам.

— Мэм. — Он произнес это так, словно я испытывала его терпение. — Эта судоверфь — гражданский объект и, следовательно, не является собственностью флота. Тем не менее наш интерес понятен, поскольку кто-то, очевидно не имея на то соответствующего разрешения, находился возле кораблей.

— У вас есть какое-то объяснение, почему кому-то понадобилось это делать? — Я огляделась.

— Есть любители, которые считают, что здесь можно найти пушечные снаряды, корабельные колокола и что-то в этом роде.

Мы стояли между транспортом «Эль-Пасо» и подлодкой «Эксплойтер», серыми, неподвижными, безжизненными. Цвет воды напоминал капучино, и я подумала, что видимость, должно быть, даже хуже, чем мне казалось. Возле подлодки уже покачивалась водолазная платформа. Но ни жертвы, ни спасателей, ни полицейских на ней не было. Я спросила Грина, почему никто не готовится к подъему тела. В лицо ударил очередной порыв ветра, и Грин вместо ответа снова повернулся ко мне спиной.

— Послушай, я не могу весь день ждать здесь Стю, — сказал он мужчине в комбинезоне и замасленной лыжной куртке.

— Можно вызвать Бо, — последовал ответ. — Возьмем за задницу да притащим сюда.

— Ну уж нет, — возразил капитан, чувствовавший себя вполне комфортно в компании работников верфи. — Не вижу смысла.

— Черт, — выругался еще один, мужчина с длинной спутанной бородой. — Мы же все знаем, что он уже в стельку.

— Кто бы говорил, — ухмыльнулся Грин, и остальные рассмеялись.

Цвет лица бородатого и впрямь напоминал сырой гамбургер. Он хитровато взглянул на меня, достал сигарету и закурил, прикрывшись от ветра ладонью.

— Со вчерашнего не пил. Даже воды во рту не было, — поклялся он под смех товарищей и обхватил себя руками, пытаясь удержать тепло. — Ну и холодрыга, как у ведьмы под юбкой. Не додумался утеплиться как следует.

— Холодрыга там, внизу, — щелкая коронками, подал голос еще один рабочий. Я не сразу поняла, что он говорит о погибшем ныряльщике. — То-то парень, должно быть, околел.

— Ему уже все равно.

Сдерживая нарастающее раздражение, я снова обратилась к Грину:

— Я знаю, что вам не терпится побыстрее начать. Мне тоже. Но я не вижу здесь ни спасателей, ни полицейских. И лодки на том участке реки, где обнаружено тело, тоже не заметно.

В мою сторону обратилась дюжина глаз, и я скользнула взглядом по несвежим физиономиям мужчин, которые вполне могли сойти за шайку пиратов, вырядившихся в одежды, соответствующие эпохе. Меня в их тайный клуб явно приглашать не собирались, и я вспомнила те далекие уже времена, когда, сталкиваясь с грубостью и чувствуя себя отверженной, вполне могла расплакаться.

— Полицейские в здании, названивают. Вон в том, возле которого большой якорь, — снизошел до ответа капитан Грин. — Водолазы, наверно, тоже там, отогреваются. А спасатели на другом берегу. Ждут, пока вы туда приедете. Кстати, к вашему сведению, на той же парковке полиция обнаружила грузовичок и трейлер, принадлежащие, как они считают, погибшему. Идемте. — Он зашагал по пирсу. — Раз уж вам так хочется, покажу вам то самое место. Я так понимаю, вы планируете спуститься вместе с другими водолазами?

— Верно. — Я прибавила шагу.

— Уж и не представляю, что вы там ожидаете увидеть.

— Я давно ничего не ожидаю, капитан Грин.

Проходя мимо старых, как будто уставших кораблей, я обратила внимание на тонкие металлические провода, спускающиеся от бортов в воду.

— А это что такое?

— Катодная защита. Суда под напряжением для снижения коррозии.

— Надеюсь, эту защиту кто-то отключил?

— Электрик вот-вот придет, он и отключит электричество на всем пирсе.

— Получается, что ныряльщик мог наткнуться на провода. Заметить их под водой довольно трудно.

— Это не страшно. Напряжение здесь небольшое, — с видом знатока объяснил капитан Грин. — Это примерно так же, как дотронуться до девятивольтовой батарейки. Но его убила не катодная защита. Можете вычеркнуть этот вариант из своего списка.

Мы остановились у края пирса, напротив полузатопленной субмарины. Футах в двадцати от нее покачивалась на волнах темно-зеленая лодка «джонбот». От компрессора, установленного в камере на пассажирской стороне, тянулся длинный черный шланг. На дне лодки валялись инструменты, акваланг и еще какие-то вещи, в которых, как я заподозрила, уже успели порыться, причем весьма бесцеремонно. Грудь сдавило. Меня душила злость.

— Наверно, он просто утонул, — рассуждал капитан Грин. — Почти все ныряльщики умирают именно так. Даже на таком вот мелководье. Скорее всего, именно это и произошло.

— Оборудование у него необычное, — заметила я, пропуская мимо ушей его откровения.

Капитан Грин уставился на едва заметно покачивавшуюся лодку.

— Хука.[6] Да, здесь такое встретишь нечасто.

— Когда лодку нашли, компрессор еще работал?

— Нет, топливо кончилось.

— Что можете сказать? Оборудование самодельное?

— Нет, это коммерческое производство. Мощность компрессора пять лошадиных сил. Работает на бензине. Подает атмосферный воздух через шланг низкого давления, соединенный с двухтактным регулятором. Позволяет оставаться под водой четыре-пять часов. Пока есть топливо. — Грин по-прежнему смотрел на лодку.

— Четыре или пять часов? Так долго? Но зачем? Я понимаю, если кто-то собирает лобстеров или морские ушки…

Капитан молчал.

— Что там, внизу? — спросила я. — Только не надо про артефакты времен Гражданской войны, потому что мы оба знаем, что здесь их не найти.

— Сказать по правде, ни черта там, внизу, нет.

— Ну он, похоже, думал, что есть.

— И, к несчастью для себя, ошибался. Посмотрите на те тучи. Лучше погода не станет. — Капитан Грин поднял воротник, прикрывая уши. — Вы ведь квалифицированный ныряльщик.

— Уже много лет.

— Мне надо проверить ваше удостоверение.

Я посмотрела на лодку, на застывшую неподалеку субмарину. Сотрудничать эти люди не желали, это явно. Но как долго они будут держать против меня оборону?

— Если собираетесь спускаться, вам нужно иметь при себе удостоверение. Уж это вы должны знать.

— Я думала, что военные на верфи не имеют права командовать.

— Я прекрасно знаю здешние правила. А кто тут распоряжается, мне все равно.

Наконец Грин посмотрел на меня.

— Понятно. — Я ответила таким же взглядом. — Наверно, если я захочу подъехать к пирсу поближе, чтобы не тащить на себе полмили снаряжение, мне понадобится дополнительное разрешение.

— Для парковки на пирсе действительно требуется разрешение.

— Ну, так вот его у меня нет. И удостоверения ныряльщика нет, и журнала дайвера нет. У меня нет даже лицензии, предоставляющей право заниматься медицинской практикой в Вирджинии, Мэриленде и Флориде.

Я говорила спокойно и негромко. Грин пару раз моргнул, и я кожей почувствовала исходящую от него ненависть.

— Я в последний раз прошу позволить мне сделать свою работу. Налицо случай противоестественной смерти, и это уже моя юрисдикция. Если вы не готовы сотрудничать, я с удовольствием извещу об этом полицию штата, федерального маршала и ФБР. Выбирайте. Минут через двадцать кто-то из них уже будет здесь. Телефон со мной. — Я похлопала по карману.

— Все-таки хотите спуститься под воду? — Он пожал плечами. — Что ж, валяйте. Но прежде вам придется подписать отказ от каких-либо претензий к судоверфи, если вдруг что-то пойдет не так. И я сильно сомневаюсь, что на этот случай заготовлены соответствующие бланки.

— Понятно. Теперь мне нужно подписать что-то, чего у вас нет.

— Точно.

— Тогда я просто подпишу отказ от претензий на ваше имя.

— Такого рода документы готовит юрист, а сегодня воскресенье.

— Я — юрист и работаю по воскресеньям.

Он стиснул зубы, так что на скулах проступили желваки, и я поняла — никакие бумажки ему больше не нужны.

Грин повернулся и зашагал назад, а у меня от страха заныло под ложечкой. Я не хотела совершать погружение, и мне не нравились люди, с которыми я здесь встретилась. Разумеется, мне и раньше случалось впутываться в колючую проволоку бюрократии, но только в тех случаях, когда дело касалось правительства или крупного бизнеса.

— Скажите-ка мне, главный судмедэксперт всегда лично забирает трупы? — с презрительной ноткой осведомился Грин.

— Нет, такое случается редко.

— Тогда объясните, почему вы настаиваете на этом сегодня?

— Специфика места происшествия такова, что оно тут же изменится, как только тело будет изъято. Думаю, обстоятельства трагедии достаточно необычны, поэтому хотелось бы изучить их непосредственно на месте. Поскольку в данный момент обязанности судмедэксперта округа Тайдуотер временно исполняю я, то и выезжать по сигналу пришлось именно мне.

— Жаль, что с матерью доктора Манта случилось такое, — после небольшой паузы промолвил Грин и, словно желая позлить меня, добавил: — Когда он вернется на работу?

Я попыталась вспомнить утренний звонок и человека, назвавшегося Янгом, который старательно изображал акцент южанина.

В голосе Грина южных интонаций не чувствовалось, но, с другой стороны, я и сама не была южанкой, а растягивать гласные мог любой.

— Не могу сказать точно, — осторожно ответила я. — Интересно, откуда вы его знаете?

— Дела иногда пересекаются, накладываются одно на другое, и это происходит независимо от нашего желания.

Я так и не поняла, что он имел в виду.

— Доктор Мант понимает, как важно иногда не вмешиваться, — продолжал Грин. — С такими людьми приятно работать.

— Не вмешиваться? Хотите сказать, не мешать вам?

— Можно вмешиваться по-разному. Соответственно, и проблемы могут быть разные. Взять, к примеру, этого дайвера. Сунул нос туда, куда его не просили, и посмотрите, что случилось.

Я невольно остановилась и посмотрела на него, не веря своим ушам.

— Вы, что же, мне угрожаете?

— Идите за своим снаряжением. Припарковаться можете поближе, вон там, у забора. — Он пошел прочь.

2

Капитан исчез в здании с якорем на фасаде, а я, усевшись на пирсе, принялась натягивать толстый гидрокостюм поверх тонкого, защитного. Времени на переодевание ушло порядком — он никак не желал натягиваться на мое тело.

Неподалеку несколько спасателей готовили моторку. Рабочие верфи слонялись вокруг, с любопытством наблюдая за мной. На платформе двое в ярко-синей форме из неопрена проверяли работу телефонов и, особенно тщательно, готовность оборудования.

Я слышала, как дайверы переговариваются друг с другом, но не могла разобрать ни слова. Поглядывая время от времени в мою сторону, они развернули шланги и подвесили к поясам грузила. Потом один из них, симпатичный чернокожий с фигурой и мускулатурой олимпийского чемпиона, вдруг поднялся по лестнице, которая вела на мой пирс, подошел и присел рядом со мной на холодную брусчатку.

— Не занято? — поинтересовался он.

— Желающих была целая очередь, но все куда-то подевались, — ответила я, продолжая борьбу с гидрокостюмом. — Черт. До чего я все это не люблю.

— Ерунда. Нужно всего лишь представить, что натягиваешь на себя автомобильную камеру.

— Да, спасибо за помощь.

— Вообще-то надо поговорить насчет связи. Знакомы с переговорными устройствами? — уточнил он.

— Вы из здешней команды? — спросила я, подняв голову. Лицо у него было серьезное.

— Нет. Обычный моряк. Не знаю, как вы, а я вовсе не так рассчитывал встречать Новый год. Не знаю, с чего кому-то стукнуло в голову понырять в этой речке — наверное, хотел почувствовать себя слепым головастиком в грязной луже. Или, может, у парня не хватало в крови железа, и он решил поправить положение за счет всей этой ржавчины.

— С помощью этой ржавчины можно только столбняк заработать, — сказала я и оглянулась. — А кто здесь еще из флотских?

— Те двое в лодке — спасатели. Кай Су — тот парень на платформе — тоже флотский. Ну и наш бесстрашный капитан из следственной службы. Кай — хороший парень. Мой приятель.

Он жестом показал Кай Су, что все о’кей, и тот ответил таким же жестом. Все это показалось мне довольно интересным и уж во всяком случае совершенно не похожим на то, с чем я сталкивалась прежде.

— Теперь слушайте внимательно. — Мой новый знакомый заговорил так, словно работал со мной не первый год. — Оборудование довольно мудреное, если вы не имели с ним дела раньше. Опасность вполне реальная.

— Я с ним знакома, — заявила я с несколько большей, чем следовало бы, уверенностью.

— Если только знакомы, то этого мало. С ним надо подружиться, потому что коммуникатор, как и напарник, может спасти вам жизнь. — Он выдержал паузу и добавил: — Или убить.

Пользоваться подводным переговорным устройством мне довелось лишь однажды, к тому же я немного нервничала из-за того, что регулятор здесь заменяла плотно прилегающая к лицу маска с загубником. Продувочный вентиль отсутствовал вообще. Мне казалось, что под маску может протечь вода, и тогда мне придется срывать ее, отчаянно хватаясь за запасной клапан принудительной подачи воздуха, называемый также октопусом. Но делиться своими страхами я не собиралась.

— Все будет в полном порядке.

— Отлично. Слышал, вы профи, — сказал он. — Кстати, меня зовут Джерод, а кто вы, я уже знаю. — Он уселся со скрещенными ногами и принялся швырять в воду камешки, с любопытством наблюдая за расходящейся кругами рябью. — Я о вас много интересного слышал. Вот жена узнает, что я с вами познакомился, то-то заревнует.

Я не очень представляла, что мог слышать обо мне военный ныряльщик, кроме того немногого — и не всегда приятного, — что сообщали в новостях. Но его слова пролились бальзамом на мое подпорченное настроение. Я даже почти сказала ему об этом, но тут он взглянул сначала на часы, затем на платформу и обменялся взглядом с Кай Су.

— Доктор Скарпетта, думаю, у нас все готово. Как вы?

— Как и полагается быть, — ответила я и тоже поднялась. — Что предлагаете?

— Лучший и, пожалуй, единственный способ — следовать вниз по шлангу.

Мы подошли к самому краю пирса, и он указал мне на спасательную лодку.

— Я уже нырял. Если не держаться за шланг, вы его никогда не найдете. Не приходилось идти вброд по канализационной трубе без фонаря?

— Нет, такого со мной еще не случалось.

— Так вот там ни черта не видно. И здесь то же самое.

— По-вашему, тело никто не трогал? — поинтересовалась я.

— Там никого, кроме меня, и не было.

Чувствуя на себе его внимательный взгляд, я надела жилет-компенсатор и сунула в карман фонарик.

— Берете с собой? При таких условиях только мешать будет.

Но я все же собиралась взять фонарик, хотя бы просто для успокоения. Мы с Джеродом стали спускаться по лестнице на платформу, где нам предстояли последние приготовления. Я делала вид, что не обращаю внимания на откровенное любопытство, с которым слоняющиеся по пирсу рабочие верфи наблюдали, как я намазываю кремом волосы и натягиваю неопреновый капюшон.

Я закрепила нож на внутренней поверхности правой икры, затем, взявшись за противоположные концы пятнадцатифунтового пояса, быстро зафиксировала его на талии. Проверила, легко ли он отстегивается, и натянула перчатки.

— Готова, — обратилась я к Кай Су.

Он подошел ко мне с переговорным устройством и регулятором.

— Я присоединю воздушный шланг к маске. Пользоваться переговорным устройством вам уже приходилось?

— Да, — подтвердила я.

Он присел рядом со мной на корточки и сказал так тихо, словно мы о чем-то сговаривались:

— Вы, Джерод и я постоянно будем на телефонной связи.

Коммуникатор напоминал ярко-красный респиратор с пятью ремешками, застегивавшимися на затылке. Джерод подошел ко мне и помог справиться с баллоном. Его напарник продолжал меня инструктировать:

— Дышите как обычно, а если захотите что-то сказать, нажмите переговорную кнопку на микрофоне. Вот так. — Он показал, как это делается. — Надеваем аккуратно поверх капюшона, закрепляем. Заправьте волосы, а я посмотрю, чтобы сзади тоже все было в порядке.

Самые неприятные ощущения мне доставляло переговорное устройство, потому что оно затрудняло дыхание. Я изо всех сил втягивала воздух, вглядываясь сквозь пластик маски в двух ныряльщиков, которым только что вверила свою жизнь.

— В лодке останутся двое спасателей, которые будут следить за нами по опущенному в воду датчику. Все, что мы будем говорить под водой, будет слышно тем, кто наверху. Вы меня понимаете? — спросил Кай Су, глядя мне в глаза. Я поняла, что услышала предостережение.

Я кивнула, и дыхание громко и тяжело отозвалось в ушах.

— Хотите надеть ласты сейчас?

Я покачала головой и указала на воду.

— Тогда идите вперед, я их вам сброшу.

Потяжелев едва ли не на восемьдесят фунтов, я осторожно двинулась к краю платформы, на ходу еще раз проверяя, насколько хорошо маска подсунута под капюшон. Нити катодной защиты, похожие на усы сома, спускались с громадных дремлющих кораблей. Вода от ветра была покрыта рябью. Усилием воли я заставила себя сделать самый широкий и отчаянный шаг из всех, что когда-либо делала.

Холод пронзил меня насквозь; пришлось немного подождать, пока вода, просочившаяся в костюм, пока я натягивала ласты, хоть немного согреется. Хуже было то, что я не могла рассмотреть ни компьютерную консоль, ни компас, ни даже собственную руку. Фонарик был абсолютно бесполезен. Взвешенные в воде частицы задерживали свет, впитывая его, как промокашка. Приходилось всплывать, чтобы сориентироваться и убедиться, что я плыву к той точке, где с лодки под воду уходил шланг.

— Все десять-четыре? — донесся голос Ки Су из динамика, прижатого к моему черепу.

— Десять-четыре, — ответила я, пытаясь расслабиться и осторожно продвигаясь вперед едва ли не у самой поверхности воды.

— Вы на шланге? — спросил Джерод.

— Взялась, — ответила я, чувствуя под руками странно натянувшийся шланг и стараясь как можно меньше на него налегать.

— Спускайтесь по нему. Футов на тридцать. Он может дрейфовать над самым дном.

Я начала погружение, то и дело останавливаясь, чтобы унять панику и выровнять давление. Видимость оставалась нулевой. Сердце колотилось, и я как могла старалась заставить себя успокоиться и дышать поглубже. Пауза. Закрыть глаза. Медленный вдох. Выдох. Шланг уходил в глубину, ведя меня за собой. Паника накатила снова, когда в мутной воде, прямо перед моим лицом, вдруг возник толстый ржавый кабель.

Я хотела поднырнуть под него, но так и не смогла рассмотреть ни откуда он идет, ни куда уходит. Мешала и избыточная плавучесть — груза явно оказалось недостаточно. Кабель, оказавшийся теперь за спиной, крепко зацепился за клапан. Регулятор дрогнул, меня как будто схватили сзади и потянули. Баллон с кислородом пополз по спине, увлекая меня за собой. Рванув липучки на жилете, я быстро выскользнула из него, стараясь блокировать посторонние мысли и действовать строго по инструкции.

— Все десять-четыре? — донесся голос Кай Су.

— Техническая проблема.

Зажав баллон между ног, я, словно на ракете, повисла в холодном мутном пространстве. Поправила ремни, переборола страх.

— Требуется помощь?

— Нет. Напоролась на кабель.

— Осторожнее. Там есть на что напороться.

Пока я снова продевала руки в жилет, в голову пришла бодрящая мысль о том, что у меня есть много вариантов остаться здесь, внизу, навсегда. Перевернувшись на бок, я крепко прижала липучки.

— Все десять-четыре? — снова подал голос Кай Су.

— Четыре-десять. Вы пропадаете.

— Слишком много помех. Все из-за этих корыт. Спускаемся сразу за вами. Подойти поближе?

— Пока не надо.

Приближаться они не стали, зная, что мне нужно осмотреть тело, не отвлекаясь и без лишних помех. Я медленно опускалась ниже, ближе ко дну, думая о том, что шланг мог зацепиться за что-то, чем и объясняется его натяжение. Куда дальше? Сдвинувшись на несколько футов влево, я ощутила легкое прикосновение, развернулась и оказалась лицом к лицу с мертвецом. Паника толкнула меня назад, и тело дернулось и закачалось. Вяло повернувшись на привязи, оно стало перемещаться, вытянув перед собой, как сомнамбула, обтянутые резиновыми перчатками руки. Вызванный резким движением водоворот увлек труп в моем направлении.

Я подождала, пока тело приблизится ко мне. Покачиваясь, оно наконец остановилось, но теперь мне не было страшно. Мертвец как будто пытался привлечь к себе внимание или, может, приглашал потанцевать с ним в этой дьявольской темноте поглотившей его реки. Я держалась в нейтральном положении, лишь слегка шевеля ластами. Мне совсем не хотелось поднять со дна ил или напороться на какой-нибудь ржавый обломок.

— Я нашла его. Или, лучше сказать, он нашел меня, — сообщила я, нажав кнопку телефона. — Видите?

— С трудом. Мы над вами, футах в десяти. Ждем.

— Подождите еще несколько минут. Потом будем поднимать.

Я сделала последнюю, безнадежную попытку воспользоваться фонариком — на всякий случай — и, только еще раз убедившись в его полной бесполезности, вынуждена была признаться себе в том, что осмотр придется проводить на ощупь. Запихивая фонарик в карман, я поднесла консоль практически к самой маске и по едва различимым цифрам определила, что нахожусь на глубине около тридцати футов и что у меня остается еще чуть больше половины баллона воздуха. Я зависла на уровне лица трупа, всматриваясь в кромешной тьме в его смутные очертания, но разглядела только выбившиеся из-под капюшона пряди волос.

Обхватив его за плечи, я стала осторожно ощупывать грудь, надеясь определить состояние шланга. Он проходил под поясом, и я на ощупь начала продвигаться по нему туда, где его, по-видимому, что-то удерживало.

Футах в десяти от меня вдруг появился из тьмы и расцвел огромный ржавый цветок корабельного винта. Я уперлась рукой в покрытый мелкими ракушками корпус, чтобы не подплывать ближе. Не хватало только оказаться под днищем этой посудины размером с игровое поле и потом вслепую нащупывать путь, зная, что воздух вот-вот закончится.

Я продолжала продвигаться вдоль шланга, стараясь определить, нет ли где-нибудь сжатий и перегибов, которые могли бы перекрыть доступ воздуха. Ничего подобного не обнаружилось. Более того, когда я попыталась освободить шланг, то никакого труда мне это не составило. Теперь стало ясно, что ныряльщик мог легко с ним справиться сам, поэтому осталось предположить, что шланг зацепился уже после смерти дайвера.

— Воздушный шланг зацепился, — сообщила я. — За один из кораблей. Точнее определить не могу.

— Требуется помощь? — спросил Джерод.

— Нет. Я его держу. Можете вытаскивать.

Шланг зашевелился.

— Пошел. Буду его направлять. Продолжайте тянуть. Очень медленно.

Я сомкнула руки под телом и осторожно задвигала ногами.

— Легче, — предупредила я в микрофон, поскольку скорость подъема не должна была превышать один фут в секунду. — Легче.

Несколько раз я смотрела вверх, но так ничего и не увидела, пока мы не вынырнули на поверхность. Внезапно появившееся над головой небо закрывали шиферно-серые облака. Неподалеку покачивалась спасательная лодка. Подкачав оба жилета, свой и трупа, я повернула тело на живот и принялась расстегивать пояс, оказавшийся неожиданно настолько тяжелым, что я едва его удержала. Мне все же удалось, приподняв, передать утопленника спасателям, одетым в гидрокостюмы и чувствовавшим себя в старой лодке вполне уверенно.

Джероду, Кай Су и мне снимать маски было еще рано, поскольку нам еще предстояло доплыть обратно до платформы. Продолжая переговариваться, мы подвели под тело корзину из мелкой сетки, установили ее на уровне борта и помогли поднять утопленника на борт.

— Надо снять с него маску, — сказала я, обращаясь к спасателям.

Они посмотрели на меня как-то растерянно. Если у них и была связь, то явно не в лодке. Нас они не слышали.

— Вам помочь снять маску? — прокричал один из них, делая движение в мою сторону.

Я отмахнулась, покачала головой и, схватившись за борт лодки, приподнялась и дотянулась до корзины.

Сняв с мертвеца маску, я выплеснула из нее воду и положила рядом с затянутой капюшоном головой и мокрыми длинными прядями выбившихся волос. И только теперь я наконец узнала его, несмотря на глубоко вдавленные овальные отпечатки вокруг глаз. Узнала прямой нос и темные усы, обрамляющие чувственные губы. Узнала репортера, проявлявшего в отношениях со мной неизменную порядочность.

— Все? — пожав плечами, спросил один из спасателей.

Я утвердительно кивнула. Они просто не имели представления о том, насколько важно то, что я сейчас сделала. По косметическим соображениям маску требовалось снять как можно быстрее, иначе вмятины на потерявшей эластичность коже остались бы навсегда. Для следователей и спасателей это не имело значения, но для близких, тех, кто любил Теда Эддингса и захотел бы в последний раз увидеть его лицо, было важно.

— Слышите меня? — спросила я у Кай Су и Джерода.

— Да, прекрасно. Что вы хотите делать со шлангом? — поинтересовался Джерод.

— Срезать в восьми футах от тела и зажать срез. И запечатать вместе с регулятором в пластиковом пакете.

— У меня в жилете есть спасательный пакет, — с готовностью отозвался Кай Су.

— Хорошо, подойдет.

Сделав все необходимое, мы немного передохнули, поглядывая на лодку и хука. Осмотревшись, я поняла, что шланг Эддингса зацепился за винт «Эксплойтера». Подводная лодка, построенная, по-видимому, сразу после Второй мировой, возможно, в период Корейской войны,[7] терпеливо стояла на приколе, ожидая, пока ее разрежут на мелкие части и продадут на металлолом. Интересно, случайно Эддингс нырял именно возле этой лодки или у него была какая-то определенная цель? А может, его, уже мертвого, просто прибило туда течением?

Спасательная лодка прошла уже полпути к противоположному берегу реки, где ее ожидала машина «скорой», чтобы отвезти тело в морг. Джерод показал пальцами «о’кей», и я ответила ему тем же, хотя и чувствовала, что здесь далеко не все в порядке. Воздух с шумом рванулся из жилетов, и мы снова погрузились в холодную воду, своим цветом напоминающую почерневшие старинные монеты.

По одной лестнице на платформу, по другой — на пирс. Ноги дрожали. А вот Джерод и Кай Су двигались с полным снаряжением так, словно оно ничего и не весило. Но я все же без посторонней помощи сняла жилет и баллон. Полицейский джип урчал рядом с моим «мерседесом», и кто-то уже буксировал шлюпку Эддингса по реке к пристани. Официальное опознание было еще впереди, но у меня сомнений не осталось.

— Так что вы обо всем этом думаете? — раздался у меня над головой голос.

Взглянув вверх, я увидела капитана Грина, стоявшего рядом с высоким, стройным мужчиной. Теперь капитан был настроен благосклонно и даже протянул руку, предлагая мне свою помощь.

— Давайте сюда ваш баллон.

— Пока не осмотрю, ничего сказать не могу, — ответила я, передавая баллон, а потом и остальное снаряжение. — Спасибо. Шлюпку со шлангом и прочими деталями нужно отправить в морг.

— Вот как? И что вы собираетесь со всем этим делать? — спросил он.

— Аппарат тоже придется вскрыть.

— Промойте хорошенько аппарат, — обратился ко мне второй, судя по тону знавший тему лучше самого Жака Кусто. Его голос показался мне знакомым. — Там полно масла и ржавчины.

— Конечно, — согласилась я, поднимаясь на пирс.

— Детектив Рош, — представился он. Выглядел детектив странно — в джинсах и старой спортивной куртке с литерами. — Вы вроде бы сказали, что шланг за что-то зацепился там, внизу?

— Верно, удивительно только, что вы это слышали.

К этому времени я уже поднялась на пирс и без особенного энтузиазма думала о том, как потащу в машину свое грязное и мокрое снаряжение.

— Естественно, мы отслеживали, как идет подъем тела, — ответил за него Грин, — и слышали все ваши переговоры.

Я вспомнила предупреждение Кай Су и посмотрела на нижнюю платформу, где моряки возились со своей экипировкой.

— Шланг действительно зацепился. Но сказать точно, когда это произошло, я не могу. Возможно, до его смерти, возможно, и после.

Роша все это, похоже, ничуть не интересовало. Ни капли не смущаясь, он рассматривал меня с той откровенностью, от которой становилось не по себе. Он был молод и довольно приятен на вид: тонкие черты лица, полные губы, коротко постриженные темные вьющиеся волосы. Но его глаза мне не понравились. Слишком настойчивым и самодовольным был взгляд. Я стянула капюшон, пригладила скользкие волосы, расстегнула молнию гидрокостюма и стянула верхнюю часть вниз, на бедра, а он все смотрел на меня. Затекшая под нижний, тонкий костюм вода быстро охлаждалась на воздухе. Я знала, что вот-вот окоченею. Ногти уже посинели.

— Один из спасателей сказал, что у него красное лицо, — продолжал капитан, пока я завязывала рукава костюма вокруг талии. — Интересно, что бы это значило?

— Холодовая травма.

Грин выжидающе посмотрел на меня.

— Тела, пребывавшие в условиях низкой температуры, краснеют.

— Ясно. Значит, он не…

— Нет, — оборвала я, поскольку мне совершенно не хотелось сейчас кого-то выслушивать. — Это вовсе не обязательно должно что-либо означать. Слушайте, здесь есть дамская комната, где можно переодеться? — Быстро оглядевшись, я не заметила ничего похожего.

— Вон там. — Грин указал на маленький вагончик рядом со зданием администрации. — Хотите, детектив Рош проводит вас и все покажет?

— В этом нет необходимости.

— Будем надеяться, там не заперто, — добавил вдогонку Грин.

Вот повезло, подумала я, но тут же с ужасом поняла, что кроме туалета и умывальника, грязных до отвращения, особенно рассчитывать не на что. Дверь расположенного напротив мужского туалета украшал увесистый навесной замок с цепью, недвусмысленно указывая на то, сколь трепетно противоположный пол заботится о своей приватности.

Отопление не работало. Раздевшись, я обнаружила, что нет горячей воды. Пришлось кое-как обтереться и срочно натянуть теплый спортивный костюм, потом — лыжные ботинки и шапку. Часы показывали 13.30, и Люси, должно быть, уже ждала меня в доме Манта, а я даже томатный соус еще не приготовила. Сейчас я хотела только одного: принять горячий душ или ванну.

Грин, отделаться от которого так и не удалось, проводил меня до машины и помог забросить снаряжение в багажник. К этому времени лодку уже погрузили в трейлер, и он, должно быть, уже следовал в мой офис в Норфолке. Я с удовольствием попрощалась бы с Джеродом и Кай Су, но их, к сожалению, видно не было.

— Когда планируете приступить к вскрытию? — поинтересовался Грин.

Я посмотрела на него. До чего же это характерно для слабохарактерных людей, особенно тех, кто обладает властью или определенным положением: сначала попытаться нагнать страху, а если не удастся, навязаться в лучшие друзья.

— Сразу же и начну, — заводя машину и одновременно врубая на полную мощность обогреватель, ответила я.

— А разве ваш офис сегодня работает? — озадаченно спросил он.

— Я только что его открыла.

Но дверцу машины я закрыть не успела, и Грин, опершись на нее, смотрел на меня сверху. Он был так близко, что я без труда различала на скулах и крыльях носа лопнувшие капилляры и пигментные пятна.

— Ознакомите меня с вашим отчетом?

— Как только определю причину и род смерти[8] — конечно, буду готова обсудить с вами результаты, — нехотя ответила я.

— Род смерти? — хмуро переспросил он. — То есть вы хотите сказать, что несчастный случай под вопросом?

— В таких случаях могут быть и всегда будут вопросы, капитан Грин. Задавать и решать их — моя работа.

— Что ж, если обнаружите у него в спине нож или пулю, сразу звоните. Надеюсь стать первым, кто об этом узнает, — с намеком на иронию произнес он, передавая мне свою визитку.

Отъехав на небольшое расстояние, я сразу же занялась поиском номера ассистента Манта, с которым он работал в морге. Мне очень хотелось застать его дома. И на этот раз удача была со мной.

— Дэнни, это доктор Скарпетта, — представилась я.

— О да, мэм, — удивленно отозвался он.

Я слышала рождественскую музыку и голоса спорящих. Дэнни Уэбстеру было чуть больше двадцати, и он все еще жил вместе с родителями.

— Жаль, что приходится беспокоить в новогодний вечер, но у меня срочный случай. Необходимо вскрытие. Я уже еду в офис.

— Требуется моя помощь? — спросил он так, словно эта идея его вполне устраивала.

— Даже не могу передать, как была бы вам благодарна. Тело и лодку везут в морг.

— Без проблем, доктор Скарпетта, — бодро откликнулся Дэнни. — Уже выезжаю.

Еще один звонок домой, но Люси трубку не подняла. Я набрала код, чтобы прослушать сообщения на автоответчике. Их оказалось два, но оба были оставлены друзьями Манта с выражениями соболезнований. Со свинцового неба медленно падал снег, а дорога была забита теми, кто, презрев опасность быть занесенным снегопадом, торопился добраться до дома. Я пыталась представить, что могло задержать мою племянницу и почему она до сих пор не созвонилась со мной. Люси исполнилось двадцать три, и она только что закончила Академию ФБР, но я переживала за нее так, словно она все еще нуждалась в моей опеке.

Офис судмедэксперта округа Тайдуотер, то есть мой, располагался в маленькой, тесной пристройке на территории принадлежащей «Сентара»[9] общей больницы Норфолка. Мы делили помещение с департаментом здравоохранения, который, совсем некстати, включал в себя отдел по санации предприятий рыбного хозяйства. Мысль устроить автостоянку, на которой в любое время дня и года воняло разлагающимися телами и протухающей рыбой, вряд ли можно было назвать удачной. Старенькая «тойота» Дэнни уже стояла на парковке, а открыв бокс, я с удивлением обнаружила там лодку.

Опустив за собою дверь, я медленно обошла лодку. Длинный шланг был аккуратно свернут, а обрезанный участок вместе с прикрепленным к нему регулятором, о чем я и просила, лежал отдельно в запечатанном пластиковом пакете. Другой конец был все еще подсоединен к небольшому компрессору. Неподалеку стояла емкость с бензином. Здесь же находился и обычный набор водолазного и лодочного снаряжения: дополнительные грузила, баллон со сжатым под давлением в три тысячи атмосфер на квадратный дюйм воздухом, весло, спасательный пояс, фонарь, одеяло и ракетница.

Эддингс также оснастил свою лодку дополнительным двигателем на пять лошадиных сил, который явно понадобился ему специально для проникновения в запретную зону, где он и нашел свою смерть. Основной, тридцатипятисильный, двигатель был сдвинут назад, так что его винт находился над поверхностью воды, в том положении, в котором я и увидела его, когда осматривала лодку на месте.

Но больше всего меня заинтересовал крепкий пластмассовый кейс, открытым стоявший на полу. В гнездах из пенополистирола размещались различные насадки к камере и коробки с пленкой марки «Кодак 100 ASA». Но самой камеры и стробоскопа я не увидела. Похоже, они упокоились на илистом дне реки Элизабет. И, по всей видимости, навсегда.

Поднявшись по пандусу, я открыла дверь в офис. В облицованном белой плиткой коридоре меня ожидал Тед Эддингс. Его тело было помещено в застегнутый на молнию пластиковый мешок и лежало на каталке, оставленной возле рентгеновского кабинета.

Негнущиеся руки приподнимали черный винил, словно Тед старался выбраться наружу, а вода тем временем продолжала тихонько сочиться на пол. Я уже собралась искать Дэнни, но в это время он сам, прихрамывая, вышел из-за поворота коридора. В руках у него была стопка полотенец, а на правом колене — ярко-красный спортивный наколенник, который он носил с тех пор, как получил футбольную травму. Теперь Дэнни проходил курс восстановления после операции на передней крестообразной связке.

— Надо бы перевезти его в прозекторскую, — предложила я. — Ты же знаешь, как я не люблю, когда тела бросают без присмотра в коридоре.

— Боялся, что кто-нибудь здесь поскользнется, — пробормотал он, старательно промокая воду полотенцами.

— Разве что мы, — улыбнулась я. — Но мне вовсе не хотелось бы, чтобы это случилось с тобой. Как колено?

— Похоже, лучше уже не станет. Прошло почти три месяца, а я с трудом спускаюсь по лестнице.

— Терпи, разрабатывай колено. Постепенно все наладится, — обнадежила я, повторив то, что уже не раз говорила прежде. — Ты его просвечивал?

Дэнни уже приходилось иметь дело со случаями, когда смерть наступала во время погружения под воду. Он хорошо знал, что снимок наверняка не покажет пулевых ранений или сломанных костей, зато поможет выявить наличие воздуха в легких или смещение средостения, вызванного просачиванием воздуха из легких в связи с баротравмой.

— Да, мэм. Снимок проявляется. — Он сделал паузу и, слегка нахмурившись, добавил: — Из Чесапика собирался приехать детектив Рош. Хочет присутствовать при осмотре.

Хотя я, в принципе, одобряла присутствие детективов на вскрытии, если оно имело отношение к их расследованию, видеть Роша мне хотелось меньше всего.

— Ты его знаешь? — поинтересовалась я.

— Бывал тут раньше. Скоро сами с ним познакомитесь.

Он выпрямился, собирая в хвост упавшие на глаза темные пряди. Гибкий и грациозный, похожий на молодого индейца чероки, с открытой ухмылкой — я часто ломала голову над тем, почему он согласился работать в таком месте. Мы перевезли тело в анатомичку, и, пока Дэнни занимался взвешиванием и измерением, я прошла в раздевалку и приняла душ. Марино позвонил на пейджер, когда я уже надевала операционный халат.

— В чем дело?

— Это тот, о ком мы думали, ведь так? — поинтересовался он.

— Предполагаю, что да.

— Ты сейчас его осматриваешь?

— Готовлюсь приступить.

— Дай мне еще пятнадцать минут. Я уже подъезжаю.

— Ты едешь сюда? — несколько озадаченно спросила я.

— Звоню из машины. Поговорим позже. Скоро буду.

Этот звонок меня смутил. Очевидно, Марино удалось что-то обнаружить в Ричмонде. В противном случае его поездка в Норфолк не имела смысла. Смерть Теда Эддингса не входила в юрисдикцию Марино, если только ФБР не взяло дело под свой контроль. Но для этого не было никаких оснований.

Мы оба, Марино и я, значились консультантами по программе анализа уголовных расследований, осуществляемой отделом профайлинга[10] ФБР, который специализировался на оказании помощи полиции в тех случаях, когда она затруднялась с установлением причины смерти или само преступление отличалось особой бесчеловечностью. Нас регулярно привлекали к рассмотрению дел в других регионах, но чтобы полиция Чесапика так быстро связалась с ФБР по поводу этого происшествия… В это верилось с трудом.

Детектив Рош прибыл первым, опередив Марино. В руках у него был бумажный пакет. Он потребовал, чтобы я обеспечила его халатом, перчатками, маской, шапочкой и бахилами. Пока он переодевался, мы с Дэнни сфотографировали тело и осмотрели его в том виде, в каком он прибыл к нам, то есть в костюме дайвера, из которого продолжала медленно капать на пол вода.

— С момента смерти прошло немного времени, — сказала я. — У меня такое ощущение, что смерть наступила вскоре после погружения.

— Нам известно, когда это произошло? — поинтересовался Дэнни, меняя лезвия скальпеля.

— Можно предположить, что сразу с наступлением темноты.

— Он не выглядит старым.

— Тридцать два.

Дэнни вгляделся в лицо Эддингса и опечалился.

— Помните те случаи, когда у нас оказываются дети? Или как тогда, с баскетболистом, который насмерть разбился во время тренировки в спортзале на прошлой неделе, — продолжал он, взглянув на меня. — Вас такое когда-нибудь выбивало из колеи?

— Я просто не могу себе этого позволить, — ответила я, продолжая делать записи. — Я обязана хорошо выполнять свою работу.

— Ну а когда закончите? — не отставал он.

— Это не закончится, Дэнни. Разбитое сердце уже не склеишь. Те, что прошли мимо нас здесь, останутся с нами навсегда.

— Потому, что мы никогда не сможем их забыть, — сказал он, вкладывая пакет в ведро для внутренностей и ставя его на пол рядом со мной. — По крайней мере, я не смогу.

— Если мы забудем о них, значит, что-то не в порядке с нами, — подытожила я.

Наконец из раздевалки вышел Рош; в защитной маске и бумажном халате он походил на астронавта, вышедшего в космическое пространство. Он старался держаться подальше от каталки, но поближе ко мне.

— Я заглянула в лодку. Что вы оттуда изъяли?

— Пистолет и бумажник. И то и другое у меня с собой. Вон там, в пакете. Сколько пар перчаток нужно надевать?

— А что насчет камеры, отснятой пленки?

— Все, что было в лодке, лежит в пакете. Похоже, вы надели больше, чем одну пару, — заметил он, склоняясь ближе и прижимаясь плечом ко мне.

— У меня — две, — ответила я, отодвигаясь.

— Наверно, мне стоит надеть еще одни перчатки.

— Они вон в том шкафу, — сказала я, расстегивая сырые боты Эддингса.

Оба гидрокостюма, нижний и верхний, пришлось вспарывать по швам скальпелем — полностью извлечь окоченевший труп иначе было невозможно. Тело, освобожденное от неопрена, выглядело розовым из-за длительного пребывания в холоде. Я сняла с него синие плавательные шорты, и мы с Дэнни, подняв тело, переложили его на стол. Нам пришлось силой распрямить окоченевшие руки, чтобы сделать еще несколько фотографий.

У Эддингса не было никаких ранений, за исключением нескольких старых шрамов, преимущественно на коленях. Но выявилась одна врожденная особенность — гипоспадия, то есть выход мочеиспускательного канала на нижней стороне пениса, а не в его центре. Этот небольшой дефект, должно быть, доставлял немало неудобств, когда он был мальчиком. Став мужчиной, он мог стесняться своей особенности и неохотно вступать в сексуальные отношения.

Что касалось профессиональной деятельности Теда Эддингса, он определенно не был ни стеснительным, ни пассивным. Наоборот, он производил впечатление уверенного в себе и очень обаятельного мужчины. Я ощущала его очарование, хотя меня поразить нелегко. Особенно репортеру. Вместе с тем я прекрасно понимала, что внешние проявления ничего не значат, когда двое остаются наедине друг с другом.

Прочь посторонние мысли!

Я не хотела думать о нем как о живом человеке, проводя измерения и делая пометки в диаграммах на рабочем планшете. Но какая-то часть сознания не соглашалась подчиняться воле, и память упорно возвращала меня к последней нашей встрече. Это было за неделю до Рождества. Я сидела спиной к двери в своем ричмондском офисе, сортируя слайды, и не слышала, как он вошел. Потом он заговорил, и я повернулась. Эддингс стоял в дверях с кустиком рождественского перца, густо усыпанным ярко-красными плодами.

— Не возражаете, если я войду? — спросил он. — Не тащиться же мне с этим в машину?

Я поздоровалась с ним, мысленно упрекнув своих подчиненных. Пропускать репортеров за закрытую пуленепробиваемую перегородку вестибюля без моего разрешения не разрешалось. Но мои коллеги, в особенности женская половина, питали к Эддингсу особые чувства. Он прошел от дверей к моему столу и поставил горшок на ковер. А потом улыбнулся так, что его лицо как будто осветилось.

— Должно ведь даже здесь быть что-то живое и веселое, — сказал он, глядя на меня своими голубыми глазами.

— Уж и не знаю, принимать ли ваше замечание на свой счет? — невольно рассмеялась я.

— Ну, что, перевернем?

Я снова увидела перед собой диаграмму и поняла, что Дэнни о чем-то спрашивает.

— Извини.

Он озабоченно посмотрел на меня. Тем временем Рош бродил по прозекторской с таким видом, словно впервые попал в морг, рассматривая содержимое стеклянных шкафов и то и дело посматривая на меня.

— Все нормально? — ненавязчиво поинтересовался Дэнни.

— Можно переворачивать, — ответила я.

Душа моя затрепетала, как огонек на ветру. В тот день на Эддингсе были поношенные брюки цвета хаки и черный свитер армейского образца. Мне очень хотелось бы вспомнить выражение его глаз. Может быть, уже тогда в них было что-то, предрекавшее его судьбу.

После долгого пребывания в реке тело было очень холодным на ощупь. Чем дальше, тем больше я ощущала непонятное беспокойство. Отсутствие первого коренного зуба указывало на вмешательство стоматолога. Эддингс поставил несколько очень дорогих фарфоровых коронок, а контактные линзы, зрительно увеличивая глаза, делали взгляд ярким и живым. Примечательно, что, когда под маску хлынула вода, уцелела только правая линза, и теперь его застывший взгляд был несколько асимметричен, отчего создавалось впечатление, будто на меня из-под полуопущенных век смотрят два разных человека.

Я практически закончила с внешним осмотром, но оставались еще инвазивные процедуры, необходимые в случаях, когда рассматривается вероятность насильственной смерти. В первую очередь требовалось исследовать сексуальные наклонности пациента. Столь очевидные знаки, как татуировки, указывающие на ту или иную ориентацию, встречались мне редко, а уж желающих добровольно поделиться со мной подробностями интимной жизни покойника не встречалось вообще. Впрочем, меня мало интересовало чужое мнение — я бы в любом случае искала свидетельства анальных сношений.

— Что вы ищете? — поинтересовался Рош, останавливаясь у меня за спиной.

— Проктит, анальные трещины, утолщение эпителия в результате травм, — ответила я, не прекращая работы.

— Значит, вы допускаете, что он — гей? — заключил Рош, выглядывая из-за моего плеча.

Дэнни залился краской, глаза его полыхнули злобой.

— Анальное кольцо, эпителий — не изменены, — ответила я, делая соответствующие пометки. — Другими словами, никаких травм, связанных с активным гомосексуальным поведением. А вам, детектив Рош, следовало бы отступить подальше, чтобы не мешать мне.

Я даже чувствовала его дыхание у себя на шее.

— Вы в курсе, что он часто бывал в том районе — брал интервью?

— Что за интервью? — поинтересовалась я. Детектив действовал мне на нервы.

— Не знаю.

— У кого он их брал?

— Прошлой осенью готовил материал о списанных кораблях. Возможно, капитан Грин рассказал бы больше.

— Я разговаривала с капитаном Грином совсем недавно, но он даже не упомянул ни о чем подобном.

— Материал вышел в «Вирджиниен пайлот» в октябре прошлого года… кажется, так. Ничего особенного. По-моему, он вынюхивал что-то еще.

— Например?

— Меня не спрашивайте. Я же не журналист, — резко отреагировал Рош, взглянув через стол на Дэнни. — Лично я их ненавижу, всю эту прессу. Лезут со своими дикими теориями и ничего не делают, чтобы их доказать. Этот парень такой же — один из ведущих репортеров, работал на «Ассошиэйтед пресс» и еще много на кого. По слухам, за девушками волочился только так, для видимости. Как говорится, картинка хороша, а за ней пустота. Ну, вы же понимаете, — добавил он с мерзкой ухмылкой.

Невероятно, но как же сильно он невзлюбил человека, с которым познакомился только сегодня.

— Откуда такая информация? — спросила я.

— Держу ухо востро.

— Дэнни, давай возьмем образцы волос и ногтей.

— Я, знаете ли, люблю послушать, что говорят на улице, — продолжал Рош, касаясь бедром моего бедра.

— Образцы волос из усов тоже нужны? — спросил Дэнни, беря с хирургической тележки пинцет и конверты.

— Да, не помешает.

— Хотите проверить его на ВИЧ? — Рош повторил свой маневр.

— Да.

— Значит, все-таки допускаете, что он может оказаться геем.

Все, хватит.

— Детектив Рош, — резко развернувшись, твердо произнесла я. — Намерены оставаться в моем морге — освободите мне место для работы. Прекратите тереться о меня и постарайтесь относиться с уважением к моим пациентам. Этот человек ничем не виноват в том, что оказался здесь мертвым и голым, на столе, под чужими взглядами. Кроме того, мне совсем не по вкусу слово «гей».

— Ну, как ни называйте, а ориентация тем не менее может оказаться важной. — Он ничуть не смутился, а мое раздражение, похоже, его даже порадовало.

— Я не знаю, был этот человек геем или нет. Но могу сообщить, что умер он явно не от синдрома приобретенного иммунодефицита.

Я схватила скальпель с операционного столика, и поведение Роша вдруг резко изменилось. Он попятился и даже занервничал, поняв, что я собираюсь сделать первый разрез. Еще одна проблема.

— Вы когда-нибудь присутствовали при вскрытии?

— Несколько раз, — ответил он, и мне показалось, что его вот-вот вырвет.

— Почему бы вам не присесть вон там, — предложила я не слишком любезно. И кому только в чесапикской полиции пришло в голову назначить его вести это дело? Да и вообще, как можно поручать такому хоть что-то? — Или выйдите.

— Просто тут жарко.

— Или идите к ближайшему мусорному ведру, если подкатывает, — добавил Дэнни с усмешкой.

— Я лучше посижу вон там, — сказал Рош, отходя к столу возле двери.

Я быстро сделала Y-образный разрез. Лезвие прошло от плеч до таза. Как только кровь соприкоснулась с воздухом, я поняла, что чувствую запах, заставивший меня остановиться.

— Знаете, у «Липшоу»[11] есть замечательная точилка — вот бы и нам такую, — проговорил Дэнни. — Она водяная, вставляешь ножи и гуляй.

Запах, который ударил мне в нос, нельзя было спутать ни с чем другим, но мне все еще не верилось.

— Я только что просматривал их новый каталог, — продолжал мой ассистент. — Меня просто сводят с ума все эти крутые штуки, которые мы не в состоянии себе позволить.

Нет, не может быть.

— Дэнни, открой двери. — Я произнесла это с такой поспешностью, что напугала парня.

— Что такое? — с тревогой спросил он.

— Здесь необходимо немедленно проветрить. Ну же, — поторопила я.

Он быстро, несмотря на больное колено, прошел по прозекторской и открыл ведущие в холл двойные двери.

— Что-то не так? — воспрянул Рош.

— Своеобразный запах. — Мне не хотелось озвучивать свои подозрения, тем более в его присутствии.

— Ничего не чувствую. — Он встал и повертел головой, словно мог увидеть загадочный, неуловимый для его обоняния душок.

Кровь Эддингса отдавала горьким миндалем. Меня совсем не удивило, что ни Рош, ни Дэнни его не чувствуют. Способность ощущать запах цианидов — рецессивный признак, обусловленный половой принадлежностью, но обладают им всего тридцать процентов от общего числа — мне в этом отношении просто повезло.

— Поверьте на слово, — сказала я, отделяя кожу от ребер и стараясь не повредить межреберные мышцы. — Запах очень странный.

— И что это может значить? — спросил Рош.

— Не могу ответить, пока не проведу все тесты. А сейчас мы займемся тщательной проверкой его оборудования. Надо удостовериться, что все работает как положено и что Эддингс не мог, к примеру, получить порцию угарного газа через дыхательный шланг.

— Знаете, как работает хука? — спросил Дэнни, возвращаясь к столу, чтобы помочь мне.

— Я сама никогда этим не пользовалась.

Подведя инструмент под срединный разрез грудины, я зашла сбоку. Сдвинула назад мягкие ткани, и таким образом образовался карман, который Дэнни наполнил водой. Я вставила скальпель между двумя ребрами. Тест должен был показать, не появятся ли пузырьки воздуха, которые означали бы полученную при погружении травму. При этом воздух из легких просачивается в грудную полость. Но ничего подобного я не увидела.

— Принеси из лодки хуку и шланг, — решила я. — Неплохо бы подключить консультанта по дайвингу и получить экспертное мнение. Есть в округе кто-нибудь, кто не откажется приехать, несмотря на праздник?

— Есть магазин для дайверов, неподалеку, на Хэмптом-роудз. Туда и доктор Мант обращался.

Он нашел номер и позвонил, но к телефону никто не подходил, очевидно, в этот снежный предновогодний день магазин был закрыт. Дэнни вышел в бокс, а когда вернулся, я услышала знакомый громкий голос и тяжелые, громыхающие шаги.

— Будь ты копом, тебе бы этого не позволили, — донесся голос Пита Марино.

— Знаю, но не понимаю, — ответил Дэнни. — Почему?

— Одну причину я тебе, так и быть, назову. За такие длинные волосы, как у тебя, любой говнюк может ухватиться. Я бы постригся. Между прочим, и девчонки больше любить будут.

Он приехал как раз вовремя, чтобы помочь внести хуку и скрученный шланг. К тому же походя дал Дэнни отцовское наставление. Я никогда не удивлялась, отчего у Марино жуткие проблемы с собственным сыном-подростком.

— Ты знаешь что-нибудь о хуке? — спросила я, как только Марино появился на пороге.

Он равнодушно взглянул на тело.

— Что? Подхватил какую-то чудную заразу?

— Та штука, которую ты принес, называется хука, — пояснила я.

Они с Дэнни сгрузили все на стальной стол, стоявший рядом с моим.

— Похоже, магазины будут закрыты еще несколько дней, — добавила я. — Компрессор выглядит достаточно просто — насос, который приводится в действие двигателем в пять лошадиных сил, прогоняет воздух сквозь фильтрующий впускной клапан, затем через шланг под низким давлением подает на регулятор второго уровня, тот, что у дайвера. С фильтром, по всей видимости, все в порядке. Топливопровод не поврежден. Это все, что я могу сказать.

— Баллон пуст, — отметил Марино.

— Думаю, газ закончился уже после смерти.

— Почему это? — спросил Рош. Подойдя к нам, он уставился не то на меня, не то на мой халат так пристально, словно, кроме нас двоих, в комнате больше никого не было. — Откуда вы можете знать, что он, потеряв счет времени, не израсходовал под водой весь воздух?

— Потому, что, если бы у него закончился воздух, времени на всплытие все равно бы хватало. Там глубина всего-то тридцать футов.

— Не так уж и мало, если учесть, что шланг за что-то зацепился.

— Такое могло бы случиться, но тогда он должен был сбросить пояс.

— Запах исчез? — спросил Рош.

— Нет, но уже слабее.

— Что за запах? — заинтересовался Марино.

— У его крови странный запах.

— Ты имеешь в виду выпивку?

— Нет, это совсем другое.

Он потянул носом несколько раз и только пожал плечами. Рош снова прошел мимо меня, старательно отводя взгляд от того, что лежало на столе. Невероятно, но он снова попытался прикоснуться к моему телу, хотя места было более чем достаточно. Пришлось сделать еще одно предупреждение. Марино, потный и громоздкий в своем флисовом пальто, проследил за ним взглядом.

— А это еще кто такой? — обратился он ко мне.

— Ах да, вы ведь еще не знакомы. Детектив Рош из Чесапика — капитан Марино, полиция Ричмонда.

Рош, разглядывавший вблизи хуку, услышал звук ножниц, которыми Дэнни перерезал ребра за соседним столом. Лицо его снова приняло молочный оттенок, уголки рта поползли вниз.

Марино закурил сигарету. По выражению его лица было ясно, что он уже сделал определенный вывод относительно Роша. И не собирался держать это мнение при себе.

— Не знаю, как вы, — обратился он к детективу, — но одно я понял сразу: побывав в этом местечке, на печенку я буду смотреть уже другими глазами. Сами увидите. — Он засунул зажигалку в карман рубашки и выпустил струю дыма. — Раньше так любил ее с лучком, а теперь и под страхом смерти к ней не прикоснусь.

Рош низко склонился над хукой, едва не уткнувшись в нее носом, будто запахи резины и бензина были спасительным антидотом. Я продолжала работать.

— Эй, Дэнни, — продолжал между тем Марино, — ты, с тех пор как начал работать здесь, ел хоть раз дерьмо вроде почек или желудка?

— Да я за всю жизнь ни разу ничего подобного не пробовал, — ответил Дэнни, помогая мне передвинуть грудину. — Но я понимаю, о чем вы. Когда вижу, как кто-то в ресторане заказывает большие куски печени, меня так и подмывает поискать выход. Особенно, если она хоть чуть розоватая.

Запах от открывшихся органов ударил в нос так сильно, что я невольно подалась назад.

— Чувствуете? — спросил Дэнни.

— О да.

Рош немедленно ретировался в облюбованный им дальний угол, и теперь уже Марино, поразвлекшийся за его счет, воспользовался моментом и встал рядом со мной.

— Думаешь, утопили? — быстро спросил он.

— В данный момент я ничего такого не думаю. Но, конечно, проверю эту версию.

— И как узнаешь, что он не сам утонул?

Случаи, когда человека убивают с помощью утопления, встречаются нечасто, так что интерес Марино был мне понятен. Он всегда старался вникнуть во все мои дела.

— Ну, вообще-то, способов много, — заговорила я, не прекращая работать. — У меня уже есть подкожный карман со стороны груди, и я наполнила его водой и ввела скальпель в грудную полость, чтобы проверить наличие в ней пузырьков воздуха. Теперь собираюсь заполнить водой сердечную сумку и ввести в сердце иглу, опять-таки для того, чтобы проследить, не станут ли выделяться пузырьки воздуха. Потом проверю головной мозг на наличие точечных кровоизлияний и осмотрю мягкие ткани средостения для определения наличия альвеолярного воздуха.

— И что же все это может показать?

— Возможно, пневмоторакс или воздушную эмболию. Они могут возникнуть даже на глубине менее пятнадцати метров, если ныряльщик неправильно дышит. Это происходит из-за избыточного давления в легких, которое приводит к маленьким разрывам альвеолярных стенок. Это вызывает кровоизлияния и утечку воздуха в одну или обе плевральные полости.

— А это, как я понимаю, может убить, — подытожил он.

— Да. С очень большой долей вероятности.

— А как насчет слишком быстрого всплытия и погружения?

Он перешел на другую сторону стола, чтобы удобнее было наблюдать.

— Изменение давления, или баротравма, связанная с погружением или подъемом, не слишком вероятна на той глубине, где ему приходилось нырять. И, как видишь, ткани не рыхлые, как можно было бы ожидать в случае баротравмы. Не хочешь надеть халат?

— Чтобы я стал похож на какого-нибудь Терминекса?[12] — спросил Марино, поглядывая в сторону Роша.

— Смотрите не подхватите там СПИД, — вяло откликнулся тот из своего дальнего угла.

Марино надел фартук и перчатки, а я тем временем начала объяснять, что необходимо принять во внимание в качестве аргументов, чтобы исключить смерть от декомпрессии, кессонной болезни или утопления. Как раз в тот момент, когда я стала вводить иглу в трахею, чтобы взять образец воздуха на цианид, Рошу захотелось выйти. Хрустя бумажным пакетом для вещдоков, детектив торопливо прошел через комнату.

— Значит, мы ничего толком не узнаем, пока не будет результатов теста, — бросил он уже из дверей.

— Именно так. В данный момент причина и способ причинения смерти еще не определены. — Я остановилась и взглянула на него. — Вы получите копию моего отчета, как только все будет готово. И, прежде чем уйдете, я хотела бы осмотреть его личные вещи.

Он не спешил подходить ближе, ведь мои руки были испачканы кровью.

— Ты не против? — обратилась я к Марино.

— С удовольствием поучаствую.

Он шагнул к Рошу, поднял сумку и грубовато бросил:

— Пошли. Осмотрим все в холле, так что сможете глотнуть свежего воздуха.

Они уже вышли за дверь, когда я услышала, как снова захрустела бумага. Марино вытряхнул обойму, открыл патронник и громко пожаловался, что пистолет не поставлен на предохранитель.

— Просто не могу поверить, что вы повсюду таскали эту штуку заряженной. Боже правый! Это же не завтрак хренов таскать!

— С него еще не сняты отпечатки пальцев.

— Ну так надели бы перчатки да разрядили, как я и сделал. Эй, вы это куда? Вас что, в Кистоунской полицейской академии хорошим манерам не научили?

Марино продолжал в том же роде, и я поняла, зачем он прихватил Роша в холл. Разумеется, не для того, чтобы тот глотнул свежего воздуха. Дэнни глянул на меня через стол и ухмыльнулся.

Скоро Марино вернулся, качая головой. Рош удалился. Я испытала облегчение и не собиралась этого скрывать.

— О господи! Что же это за тип!

— Силен тем умом, что дал Всевышний, — отозвался Марино. — Тем, что у него между ног, — уточнил он.

— Вот и я бы так сказал, — поддержал Дэнни. — Он уже бывал здесь пару раз, досаждал доктору Манту по разным поводам. Но они всегда разговаривали наверху. Он никогда раньше не спускался в морг.

— Я потрясен! — с комическим ужасом воскликнул Марино.

— Говорят, что он, когда учился в полицейской академии, всегда ссылался на болезнь, если курсантов отправляли на вскрытие, — продолжал Дэнни. — К тому же его лишь недавно перевели из отдела по работе с несовершеннолетними. Так что в детективах этот Рош от силы месяца два.

— Отлично, — пробормотал Марино. — Для такого дела, как это, лучшего кандидата не найти.

— Ты чувствуешь запах цианида? — спросила я.

— Нет. Единственное, что я чувствую, это запах моей сигареты, а он в точности такой, каким и должен быть.

— Дэнни?

— Нет, мэм, — ответил он с некоторым разочарованием.

— Я до сих пор не нашла никаких подтверждений тому, что это смерть от утопления. Никаких пузырьков ни в сердце, ни в легких. Нет подкожной эмфиземы. Нет воды ни в желудке, ни в легких. Не могу пока сказать, есть ли гиперемия, — комментировала я, разрезая другой сектор сердца. — Да, гиперемия присутствует, но только в левом желудочке, но из-за чего? Есть покраснение на стенках желудка, но это согласуется с воздействием цианида.

— Док, — спросил Марино, — насколько хорошо ты его знала?

— В личном плане, можно сказать, совсем не знала.

— Ну, так я расскажу, что было в пакете. Рош не понял, что видит, а я не захотел ему объяснять.

Марино наконец-то выбрался из своего пальто и подыскивал подходящее место, чтобы его повесить. В конце концов он пристроил его на спинку стула и закурил очередную сигарету.

— Черт, на этом полу ноги переломаешь, — проворчал он, продвигаясь к столу, на котором лежали хука и свернутый шланг. — Погубишь ты здесь свое колено, — наклонившись над краем стола, добавил он, обращаясь к Дэнни.

— Точно.

— У Эддингса был девятимиллиметровый пистолет марки «браунинг» со спецпокрытием «бердсонг».

— «Бердсонг»? И что это такое? — спросил Дэнни, кладя селезенку на ручные весы.

— Рембрандт в отделке пистолетов. Мистер Бердсонг — тот самый парень, которому посылают свое оружие, если хотят сделать водоотталкивающее покрытие и окрасить его под цвет среды, — пояснил Марино. — В общих чертах это выглядит так: сначала зачистка, потом пескоструйная обработка, потом тефлоновое покрытие и обжиг. В КСЗ у всех пистолеты с покрытием «бердсонг».

КСЗ — это команда по спасению заложников, специальное подразделение в составе ФБР. Учитывая, сколько статей Эддингс написал о правоохранительных органах, он должен был иметь дело с Академией ФБР в Квантико и ее лучшими агентами.

— Похоже, у «морских котиков» такие же, — предположил Дэнни.

— У них, у полицейского спецназа, антитеррористических подразделений и ребят вроде меня, — дополнил Марино, снова принимаясь осматривать топливопровод и клапан хуки. — И у большинства прицел «новак», такой же, как у него. Чего у нас нет, так это KTW — пуль, способных пробивать металл, их еще называют убийцами копов.

— Пули с тефлоновым покрытием? — Я подняла голову и взглянула на Марино.

— Семнадцать, одна в патроннике. Все с красной лаковой обводкой вокруг запала для водонепроницаемости.

— Ну, здесь ему вряд ли где-нибудь удалось бы достать такие патроны. Во всяком случае, легальным путем. В Вирджинии они запрещены к продаже уже несколько лет. А что касается покрытия на пистолете, ты уверен, что это фирменный «бердсонг»? К этой компании ведь и Бюро обращается?

— Да, вроде бы настоящий «бердсонг», — ответил Марино. — Хотя, конечно, есть и другие места, где можно заказать такое покрытие.

Я приступила к вскрытию желудка, и мой собственный сжался в кулачок. Похоже, Эддингс был большим фанатом силовых ведомств. Я слышала, что он выезжал на происшествия вместе с полицией, принимал участие в их пикниках и баскетбольных турнирах. Но страстным любителем огнестрельного оружия он мне не казался. Вот почему меня поразил тот факт, что его собственный пистолет был заряжен нелегальными патронами, предназначенными убивать и калечить именно тех, кого Эддингс хорошо знал и с кем, возможно, даже дружил.

— Содержимое желудка состоит из небольшого количества коричневатой жидкости, — продолжала я. — Перед смертью пищу он не принимал, что неудивительно, если планировалось погружение.

— А есть вероятность того, что он надышался топливными выхлопами, скажем, при соответствующем ветре? — продолжая осматривать хуку, спросил Марино. — От этого кожа могла покраснеть?

— Тест на наличие угарного газа мы, конечно, проведем. Но это не объясняет присутствия запаха, который я чувствую.

— Уверена?

— Я не могу спутать этот запах ни с чем другим.

— Вы ведь считаете, что его убили, да? — спросил Дэнни.

— Так нельзя говорить. — Я потянула вниз шнур от прикрепленной вверху катушки и подключила хирургическую пилу. — Такого права нет ни у чесапикской полиции, ни у кого бы то ни было еще. Ровно до тех пор, пока не проведены все тесты и не вынесено официальное заключение. Я еще не знаю, что откроется дальше. Не знаю, что найдено на месте событий. Это значит, что нам необходимо соблюдать даже большую, чем обычно, осторожность.

— Ты давно здесь работаешь? — спросил Марино, глядя на Дэнни.

— Восемь месяцев.

— Слышал, что док сказала?

Дэнни поднял голову и посмотрел на Марино, удивленный тем, как изменился его тон.

— И ты знаешь, как держать рот на замке, ведь так? — продолжал Марино. — Это значит, что нельзя ни похваляться перед парнями, ни пытаться произвести впечатление на родственников или подружку. Усвоил?

Дэнни, производивший в это время круговой надрез по задней части головы, от уха до уха, вспыхнул, но сдержался.

— Смотри, если только что-то просочится за эти стены, мы сразу же поймем, кто источник информации, — продолжал наступление Марино, хотя повода для этого, по существу, и не было.

Дэнни оттянул скальп и сдвинул его вперед, к глазам, так, чтобы обнажить череп. Лицо Эддингса сжалось и обвисло, словно он знал, что здесь происходит, и очень огорчился. Я включила пилу, и комната наполнилась пронзительным воем вгрызающегося в кость диска.

3

Солнце погрузилось в серую пелену, снежный покров достиг уже нескольких дюймов, и в воздухе висела белая пелена. Мы с Марино прошли через парковку по следам Дэнни. Он уже уехал, и я переживала за него.

— Марино, нельзя так разговаривать с людьми. Мои служащие соблюдают осторожность. Ты грубо вел себя с Дэнни, а ведь он ни в чем не виноват. Мне это не нравится.

— Дэнни еще сопляк. Ребенка надо воспитывать правильно, тогда и он позаботится о тебе. А тебе следует больше думать о дисциплине.

— В моем офисе дисциплина — моя забота. И потом, у меня никогда не было с ним проблем.

— Вот как? А может, сейчас именно тот случай, когда эти проблемы особенно не нужны, — возразил он.

— Я была бы очень признательна, если бы ты не пытался руководить моим офисом.

Я устала и была не в настроении, а Люси все еще не отвечала на мои звонки. Марино припарковался рядом со мной. Я открыла дверцу.

— Ну, и что Люси собирается делать на Новый год? — спросил он, словно угадав мои тревожные мысли.

— Надеюсь, проведет его вместе со мной. Но она еще не звонила.

— Снег надвигается с севера, значит, Квантико непогода накрыла первым, — сказал он. — Может, и ее захватило. Ты же знаешь, как это бывает на 95-й.

— У нее в машине есть телефон. И вообще, она едет из Шарлотсвилла, — заметила я.

— Как это?

— В Академии решили снова направить ее в Вирджинский университет — на спецкурс.

— В какой области? Передовые ракетные технологии?

— Похоже, она занимается специальными исследованиями в области виртуальной реальности.

— Так, может, она и застряла где-то там, в виртуальной реальности, на полпути от Шарлотсвилла? — Уезжать Марино явно не торопился.

— Могла бы оставить сообщение.

Он оглядел парковочную площадку. Она была абсолютно пуста, за исключением принадлежащего моргу фургона. Сейчас его красиво укрывал снег. Снежинки путались в редких волосах Марино, падали на лысину, но он как будто не обращал на это внимания.

— У тебя есть планы на Новый год? — спросила я, включая мотор и дворники, чтобы счистить снег с лобового стекла.

— Собирался поиграть в покер с парнями и поесть чили.

— Похоже, будет весело, — сказала я, вглядываясь в его большое красное лицо. Он по-прежнему смотрел куда-то в сторону.

— Док, я побывал в доме Эддингса по пути в Ричмонд, но не хотел говорить об этом в присутствии Дэнни. Думаю, тебе тоже стоило бы на это посмотреть.

Марино хотелось поговорить. Его не тянуло к парням, его не прельщало одиночество. Ему хотелось быть со мной, но он никогда бы в этом не признался. Все годы нашего знакомства его чувства ко мне оставались признанием, которое он так и не смог сделать при всей их очевидности.

— Мне сложно конкурировать с покером, — заметила я, перебрасывая через плечо ремень безопасности. — Зато вечером я собираюсь делать лазанью. А Люси, кажется, сегодня так и не приедет. Поэтому, если…

— Меня не слишком греет тащиться домой после полуночи, — заметил он в ответ на мое предложение, наблюдая, как ветер метет по дороге снежную поземку.

— У меня есть гостевая комната, — продолжала я.

Он посмотрел на часы и решил, что самое время закурить.

— Возвращаться на ночь глядя — идея и впрямь не самая хорошая. И нам, похоже, есть о чем поговорить.

— Вот как? Ты, возможно, права, — согласился он.

Единственное, на что мы не рассчитывали, медленно двигаясь по направлению к Сэндбриджу, так это на то, что из трубы дома будет подниматься дымок. Зеленый винтажный «субурбан» Люси стоял на подъездной дорожке. Его уже успело укрыть снегом, а значит, она приехала уже довольно давно.

— Не понимаю. Ведь я звонила три раза. — Я захлопнула дверцу.

Марино, не зная, что ему теперь делать, неловко топтался у своего «форда».

— Ну, это уже просто смешно. Пошли. Что-нибудь сообразим. Есть диван. Да и Люси будет рада с тобой увидеться.

— Ну, где там эти твои ныряльные причиндалы?

— В багажнике.

Он взял сразу все и понес к дому Манта, выглядевшему в такую погоду маленьким и заброшенным. Мы прошли через боковую пристройку, оставив мою экипировку на деревянном полу.

Люси открыла дверь в кухню, и нас встретил аромат томатов и чеснока. Увидев Марино и гидрокостюм, она недоуменно посмотрела на меня.

— В чем дело, черт побери?

Я чувствовала, что племянница расстроилась. Этот вечер мы должны были провести вдвоем, а при нашей, заполненной до краев, жизни такое удавалось нечасто.

— Долго объяснять, — встретив ее взгляд, ответила я.

Мы прошли за ней в кухню, где на медленном огне стояла большая кастрюля. Рядом, на разделочном столе, лежала доска, на которой Люси уже начала нарезать перец и лук. На ней была форменная фэбээровская фуфайка и лыжные носки, и выглядела она на удивление здоровой, хотя, как мне показалось, и невыспавшейся.

— В кладовке есть шланг, а сразу возле веранды — пустой пластмассовый контейнер для мусора, — сказала я Марино. — Если ты его наполнишь, то можно будет замочить мое снаряжение.

— Я помогу, — предложила Люси.

— Вот уж нет, — возразила я, обнимая племянницу. — Не сейчас.

Мы подождали, пока Марино выйдет. Я потащила ее к плите, подняла крышку с кастрюли, вдохнула аромат и поняла, что счастлива.

— Даже не верится, — воскликнула я. — Благослови тебя Господь!

— Когда ты не вернулась к четырем, я подумала, что пора заняться соусом, а то на лазанью сегодня вечером рассчитывать не придется.

— Может быть, стоило добавить чуточку красного вина. А еще я бы положила базилика и щепотку соли. Хорошо бы положить артишоки вместо мяса, хотя Марино такой вариант вряд ли обрадует. Но для него у меня есть прошутто. Что ты об этом думаешь?

Я повернулась, чтобы снова накрыть кастрюлю крышкой.

— Тетя Кей, почему он здесь? — спросила Люси.

— Ты получила мою записку?

— Конечно. А то как бы я попала сюда? Но в ней сказано только, что ты выехала на место происшествия.

— Прости, но я звонила сюда несколько раз.

— Я никогда не отвечаю на звонки в чужом доме. А послать сообщение ты не догадалась?

— Вот видишь, как получилось: я решила, что тебя нет, и пригласила Марино. Не хотелось, чтобы он возвращался в Ричмонд по такому снегу.

В ярко-зеленых глазах Люси промелькнуло разочарование.

— Пустяки. Лишь бы не пришлось спать в одной комнате, — сухо заметила она. — Но мне совершенно непонятно, какие дела могут быть у него здесь, в Тайдуотере.

— Долгая история, — повторила я. — Дело попадает под юрисдикцию Ричмонда.

Мы вышли на холодное крыльцо и быстро забросили ласты, оба гидрокостюма и прочее снаряжение в ледяную воду. Потом перетащили все это наверх, в мансарду, где было потеплее, и оставили там все это хозяйство, укрыв сверху несколькими слоями полотенец. Я сидела в душе столько, сколько позволяла мощность нагревателя, думая о том, как это необычно, что Люси, Марино и я вместе встретим Новый год в крошечном домике на побережье.

Выйдя из спальни, я обнаружила их на кухне, попивающими итальянское пиво и перечитывающими рецепт выпечки хлеба.

— Ладно, — сказала я им. — А теперь командовать буду я.

— Осторожно, — запротестовала Люси.

Но я уже приступила к делу: отмерила нужное количество высокосортной муки, положила дрожжи, немного сахара, налила в большую миску оливковое масло. Потом включила духовку на низкую температуру и открыла бутылку «Кот-Роти», потягивать которое положено лишь кухарке, приступающей к серьезной работе. К столу я предполагала подать кьянти.

— Ты просматривал бумажник Эддингса? — спросила я Марино, нарезая белые грибы.

— Кто такой Эддингс? — поинтересовалась Люси.

Она присела на столешницу, потягивая перони. В окнах за ее спиной сгущалась прочерченная падающим снегом темнота.

Я в общих чертах рассказала о том, что произошло сегодня, и Люси больше не задавала мне вопросов. Повисла тишина. Вдруг заговорил Марино.

— Ничего из ряда вон выходящего, — сообщил он. — Одна карточка «мастеркард», одна — «виза», информация по облигациям фондовой биржи. Еще кое-какие бумажки и парочка квитанций. Похоже, счета из ресторанов, но мы это выясним. Не возражаете, если я возьму еще одну? — спросил он, ловким движением бросая пустую бутылку в ведро и открывая дверцу холодильника.

— Посмотрим, что тут еще есть. — Зазвенело стекло. — Много денег при себе не носил. Двадцать семь баксов.

— А как насчет фотографий? — спросила я, вымешивая тесто на посыпанной мукой доске.

— Ничего, — констатировал он, закрывая дверцу холодильника. — Как ты знаешь, он был не женат.

— Но мы не знаем, был ли у него кто-то, с кем он поддерживал близкие отношения.

— Вот именно. Мы не знаем о нем чертову прорву вещей. — Марино взглянул на Люси. — В курсе, что такое «бердсонг»?

— У меня «зиг-зауэр» с таким покрытием, — ответила она, переводя взгляд на меня. — И у «браунинга» тети Кей такое же.

— У этого парня, Эддингса, был девятимиллиметровый «браунинг», в точности, как у твоей тети, и с таким же покрытием. Плюс пули с тефлоном и красной лаковой обводкой по капсюлю. Можно запросто стрелять в любое дерьмо через двенадцать телефонных книг в жуткий ливень.

— Интересно, зачем все это репортеру? — удивилась Люси.

— Есть люди, которые обзаводятся такими штучками только из горячей любви к оружию, — сказала я. — Хотя я не знаю, имеет ли это отношение к Эддингсу. При мне он никогда об оружии не говорил, хотя это ничего и не значит — с какой бы стати?

— Я в Ричмонде вообще KTW не встречал, — заметил Марино, имея в виду пули с тефлоновым покрытием. — Ни легальные, ни нелегальные.

— А на выставках их приобрести можно? — спросила я.

— Все возможно. В одном я уверен на все сто: на выставках этот парень точно бывал. Я еще не рассказал вам про его квартиру.

Я накрыла тесто влажным полотенцем и поставила миску в духовку с минимальной температурой.

— Не могу представить вашему вниманию полный отчет, — продолжал Марино. — Расскажу лишь о самых важных моментах. Начнем с той комнаты, где он, видно, держал личное оружие. Где брал, никто уже не скажет, но у него целый арсенал, было из чего выбрать. И не только пистолеты — AK-47, МР-5 и M-16. С такими в мелочь не стреляют. К тому же он выписывал несколько журналов по проблемам выживания, я нашел «Солджер оф форчун», «Ю-Эс кэвелри мэгазин» и «Бригейд куортермейстер». И, наконец, — Марино сделал глоток пива, — обнаружилось несколько видеокурсов по снайперской стрельбе. Ну, знаете, тренировки подразделений спецназа и тому подобное дерьмо.

Я сварила яйца и смешала пармезан с творогом.

— И что, никаких намеков на то, чем он мог заниматься?

Вокруг мертвеца сгущалась зловещая завеса тайны, и мне все больше становилось не по себе.

— Нет, но он точно охотился за чем-то крупным.

— Или кто-то охотился за ним, — добавила я.

— Он боялся, — уверенно, словно уж она-то точно все знала, заявила Люси. — Никто не пойдет нырять в темноте, прихватив с собой девятимиллиметровый пистолет с водоотталкивающим покрытием, если ему нечего бояться. Так может вести себя только человек, который знает, что его заказали.

Тут я и поведала о странном утреннем звонке неведомого офицера Янга, а заодно упомянула капитана Грина и его поведение, показавшееся мне странным.

— Зачем было ему звонить, если он замешан в этом деле? — нахмурился Марино.

— Ему определенно не хотелось, чтобы я выезжала на место происшествия. И если бы я удовольствовалась информацией, полученной от полиции, то стала бы ждать, когда доставят тело, как, впрочем, обычно и бывает.

— Ну, а мне кажется, что тебя просто хотели запугать, — заметила Люси.

— Пожалуй, что так, — согласилась я.

— А ты пробовала звонить по тому телефону, что оставил несуществующий офицер Янг? — продолжала моя племянница.

— Нет.

— Где он?

Я продиктовала номер, и она тут же его набрала.

— Это номер местного метеобюро, — сообщила Люси, кладя трубку.

Марино вытащил стул из-под покрытого скатертью обеденного стола и сел, широко расставив ноги и опершись руками на спинку. Никто не проронил ни слова, каждый обдумывал факты, выглядевшие с каждой минутой все более странными.

— Послушай, док. — Марино хрустнул костяшками пальцев. — Мне бы надо покурить. Разрешишь здесь или выйти на улицу?

— На улицу, — сказала Люси, тыча пальцем в сторону двери и демонстрируя неожиданную строгость.

— А если я провалюсь в сугроб, маленькая ты негодница? — возмутился он.

— Да там глубина всего дюйма четыре. Так что сугробы только у тебя в голове.

— Завтра пойдем на берег стрелять по жестянкам, — сказал Марино. — Надо же кому-то ставить тебя на место, спецагент Люси.

— Никуда вы не пойдете, — твердо отрезала я. — И никакой стрельбы не будет.

— Ладно уж, давай разрешим Питу открыть окно — пусть подымит, — смилостивилась Люси. — Но это только лишний раз доказывает, что привычки трудно искоренить.

— Кури, но побыстрее, — сказала я. — В этом доме и без того холодно.

Оконная рама заупрямилась, но Марино не уступал, и в конце концов ему удалось отворить окно. Передвинув стул поближе, он зажег сигарету, затянулся и выдохнул дым в москитную сетку.

— Ты так и не рассказала, как твои дела, — обратилась я к племяннице, пока она возилась с огнем.

— У меня все просто здорово.

Она подбросила поленьев, и искры роем взметнулись в закопченный дымоход. На ее руках выступили вены, мускулы рельефно вырисовывались на спине. Она была одаренным IT-специалистом, а в последнее время серьезно увлеклась еще и робототехникой, которую изучала в Массачусетском технологическом институте. Именно эти таланты и привлекли к ней внимание КСЗ. Но ожидали от Люси, разумеется, мозгового штурма, а не физического участия в операциях. До сих пор ни одна женщина не прошла изнуряющих испытаний, практиковавшихся в этом подразделении, и меня огорчало, что она не желает признавать никаких ограничений в этом деле.

— Сколько времени ты тренируешься? — спросила я.

Она закрыла заслонку и примостилась у камина.

— Много.

— Если подкожный слой жира истончится, это будет сказываться на здоровье.

— У меня просто избыток и здоровья, и жира.

— Я буду чувствовать себя виноватой, если ты в результате заработаешь анорексию. Уж мне-то известно, что неправильное питание способно убить человека. Ты сама видела жертв подобных диет.

— У меня нет проблем с питанием.

Я подошла к ней и села рядом, повернувшись спиной к мягкому теплу очага.

— Ну что ж, похоже, мне придется поверить тебе на слово.

— Ага.

— Послушай, — продолжала я, похлопав Люси по ноге, — ты ведь была приписана к КСЗ в качестве технического консультанта. Подразумевалось, что тебе не придется ни спускаться по веревке из вертолета, ни бегать наравне с мужчинами.

— И это ты говоришь мне про всякие ограничения, — вспыхнула она. — Что-то я не помню, чтобы ты делала себе какие-то поблажки только потому, что ты женщина.

— Я знаю свои пределы, — возразила я, — и к тому же стараюсь по возможности работать головой. Вот так и выживаю.

— Послушай, — с чувством откликнулась Люси. — Я устала от программирования и роботов. И потом, каждый раз, когда происходит что-то важное, допустим, взрывы в Оклахома-Сити, парней отправляют на авиабазу Эндрюс, а я остаюсь. Или если даже и еду с ними, то меня запирают где-нибудь в маленькой комнатушке, как полную дуру. А я не дура, черт побери! Я не хочу быть просто девочкой с ключом.

В ее глазах блеснули слезы, и она отвернулась.

— Я в состоянии пройти любую полосу препятствий. Могу спускаться по веревке, могу быть снайпером и нырять с аквалангом. Более того, я не показываю виду, даже когда они ведут себя как придурки. Ты же знаешь, что не все рады видеть меня рядом.

Я ничуть в этом не сомневалась. К Люси относились по-разному, поскольку она обладала прекрасным аналитическим умом, но отличалась неуживчивостью. К тому же она была красива в том классическом смысле, который предполагает сочетание здоровья и силы, и меня изумляло, как ей удается выживать в спецподразделении, состоящем из пятидесяти мужчин, ни одному из которых она никогда не назначила свидания.

— Как Джанет?

— Ее перевели в периферийное отделение в Вашингтоне, будет работать по административным преступлениям.

— Это, наверное, произошло совсем недавно? — озадаченно поинтересовалась я.

— Да, — подтвердила Люси, сложив руки на коленях.

— А где она проводит сегодняшний вечер?

— У ее семьи есть кондоминиум в Аспене.

Мое молчание можно было расценить как вопрос, и ее голос прозвучал довольно раздраженно.

— Нет, меня не пригласили. И совсем не потому, что мы с Джанет не ладим. Просто это была не такая уж блестящая идея.

— Понимаю. Значит, ее родители еще не знают, — немного поколебавшись, добавила я.

— Черт, а кто вообще знает? Думаешь, мы не скрываем это на работе? Делаем все вместе, но каждая при этом следит, чтобы к другой кто-то не приклеился. Это такое удовольствие, — с горечью добавила она.

— Я знаю, как бывает на работе. И я тебя об этом предупреждала. Но гораздо больше меня интересует семья Джанет.

— В основном все из-за ее матери. Сказать по правде, не думаю, чтобы ее отцу было до чего-то дело. Но принимать это он не желает, потому что это означало бы его признание, что он упустил что-то в воспитании дочери. Моя мать, кстати, рассуждает в том же духе. Но она хотя бы допускает мысль о том, что не она, а ты что-то сделала неправильно. Ведь это ты, как она утверждает, занималась моим воспитанием и была моей «матерью».

Защищаться от нападок моей единственной сестры Дороти, которой, к несчастью, довелось стать матерью Люси, не имело смысла.

— Теперь, правда, у матери появилась другая теория. Она говорит, что ты и была той самой первой женщиной, в которую я влюбилась. И этим все объясняется, — с иронией продолжала Люси. — Ее не интересуют такие мелочи, как кровосмешение, и то, что у тебя нормальная ориентация. Ты же знаешь, она ведь пишет все эти глубокомысленные детские книжонки — значит, она знаток психологии и заодно сексотерапевт.

— Мне жаль, что, кроме всего прочего, тебе приходится расхлебывать еще и это, — с сочувствием произнесла я. Говорить на такие темы было нелегко, и я не знала, как правильно себя вести. Я еще к этому не привыкла и даже боялась подобных откровений.

— Знаешь… — в гостиную вошел Марино, и Люси поднялась, — с некоторыми вещами приходится уживаться.

— Ну, а у меня есть для вас новости, — объявил Марино. — По прогнозу, вся эта дрянь начнет таять. Так что отправляемся завтра с утра, все должны быть готовы к отъезду.

— Завтра же Новый год, — напомнила Люси. — И что-то я не пойму, почему мы должны уехать отсюда?

— Потому что мне необходимо доставить твою тетю на квартиру к Эддингсу. И Бентону тоже не мешало бы притащить туда свою задницу, — чуть помедлив, добавил он.

Я постаралась не реагировать на его слова. Бентон Уэсли был начальником отдела уголовно-следственного анализа ФБР, и я очень надеялась, что не увижусь с ним в праздники.

— Что ты хочешь этим сказать? — спокойно спросила я.

Он уселся на диван и некоторое время задумчиво смотрел на меня. А потом ответил вопросом на вопрос:

— Мне вот что любопытно, док. Как можно отравить человека под водой?

— Возможно, это случилось не под водой, — предположила Люси. — Может, он глотнул цианида перед тем, как нырнуть.

— Нет, это невозможно, — сказала я. — Цианид обладает сильным разъедающим действием, и, если бы Эддингс проглотил его, я бы обнаружила обширное повреждение слизистой желудка. И, возможно, полости рта и пищевода.

— Так как же все произошло? — спросил Марино.

— Думаю, он вдохнул цианид вместе с газом.

Марино озадаченно моргнул.

— Как? Через компрессор?

— Он прогоняет воздух через выпускной вентиль, который закрыт фильтром, — напомнила я. — Смешать немного соляной кислоты с таблеткой цианида — вот и все, что нужно было сделать. Потом поднести флакон поближе к вентилю, чтобы газ всосался.

— Если Эддингс вдохнул цианид там, внизу, что должно было произойти?

— Приступ, а потом смерть. Причем за считаные секунды.

Я подумала о зацепившемся воздушном шланге и удивилась тому, насколько близко Эддингс оказался от винта «Эксплойтера», когда получил тот глоток цианида. Все случилось внезапно. Это объясняло положение, в котором я обнаружила его тело.

— Ты можешь проверить хуку на цианид? — спросила Люси.

— Ну, попробовать можно, но надежды мало. Скорее всего, таблетка цианида была расположена непосредственно на фильтре. Если это было именно так, то кто-нибудь мог успеть покопаться в нем к тому времени, как я приехала. Лучше заняться тем отрезком шланга, который находился ближе всего к телу. Я завтра же назначу токсикологические тесты, если только найду кого-нибудь, кто согласится прийти в лабораторию в праздничный день.

Моя племянница подошла и посмотрела в окно.

— Снегопад все еще сильный. Просто удивительно, насколько светлее становится от выпавшего снега. Я даже могу рассмотреть отсюда океан. Он — как черная стена, — задумчиво произнесла она.

— То, что ты видишь, и есть стена. Кирпичная стена в задней части двора, — заметил Марино.

Какое-то время Люси молчала, а я думала о том, как сильно все это время скучала по ней. Я мало виделась с ней в те годы, когда она училась в университете, но теперь мы стали встречаться еще реже. Даже тогда, когда случай приводил меня в Квантико, это вовсе не значило, что у нее найдется для меня время. Она стала совсем взрослой, и в глубине души я очень хотела, чтобы ее жизнь и работа были менее суровыми. Но она сделала другой выбор.

— Итак, — заговорила моя племянница, по-прежнему глядя в окно, — у нас есть репортер, и у него такое оружие, которое обеспечивает выживание в любых условиях. И этот репортер отравлен цианидом ночью, при спуске под воду на закрытой территории верфи для списанных кораблей.

— Но все это не более, чем наши предположения, — напомнила я. — Выводы делать преждевременно. Так что поосторожнее с версиями.

Она обернулась.

— А где бы ты взяла цианид, если бы захотела кого-нибудь отравить? Его сложно достать?

— Достать можно… на различных промышленных производствах, — ответила я.

— Например?

— Ну, например, его используют в процессе извлечения золота из руды. И в металлических покрытиях, и как фумигант.[13] И при производстве фосфорной кислоты из костей, — перечисляла я. — Одним словом, любой — от ювелира до рабочего на заводе или дезинсектора — имеет доступ к цианиду. Что касается соляной кислоты, то ее можно позаимствовать из любой химической лаборатории.

— Но, заметьте, — вступил в разговор Марино, — тот, кто отравил Эддингса, должен был знать, куда он отправляется. Знать время и место.

— И не только это, но и многое другое, — согласилась я. — Например, какой тип дыхательного аппарата Эддингс собирается использовать. Если бы он нырял с аквалангом, а не с хукой, то и план был бы другой.

— Хотелось бы мне знать, какого черта его туда понесло, — проговорил Марино, открывая заслонку и наклоняясь к огню.

— Что бы это ни было, но он, похоже, собирался фотографировать. И, судя по оснащению его камеры, настраивался на серьезную работу.

— Но камеру ведь не нашли, — заметила Люси.

— Не нашли, — подтвердила я. — Ее могло отнести куда-нибудь течением или, например, засосало в ил. К сожалению, такие вещи не плавают в воде.

— Интересно было бы взглянуть на эту пленку, — задумчиво сказала моя племянница, глядя в снежное небо и думая… Об Аспене?

— Мне ясно одно: полез он туда не рыбешек щелкать. — Марино запихнул в камин толстенное сырое полено. — Остаются, значит, корабли. А еще я думаю, что он готовил материал, который был кому-то поперек горла.

— Возможно, он и собирал материал, — согласилась я, — но это совсем не обязательно связано с его смертью. Кто-то вполне мог воспользоваться этим погружением для того, чтобы убить его, но по совсем другой причине.

— Где тут у тебя растопка? — спросил Марино, отчаявшись раздуть огонь.

— На улице, под навесом, — ответила я. — Доктор Мант не хочет держать ее в доме. Боится термитов.

— Лучше бы боялся пожаров да сквозняков. Эту развалину продувает насквозь.

— Сзади, прямо за верандой, — сказала я. — Спасибо, Марино.

Он натянул перчатки и вышел на улицу без пальто. Камин упрямо чадил, в покосившейся кирпичной трубе жутко завывал ветер. Я посмотрела на свою племянницу, которая так и стояла у окна.

— Давай-ка займемся обедом, ты не возражаешь? — предложила я.

— Что он там делает? — спросила она, вглядываясь в темень за окном.

— Марино?

— Да. Представь, этот увалень умудрился заблудиться. Посмотри, пошел к стене. Подожди-ка. Я что-то его не вижу. Выключил фонарик. Странно.

От ее слов по спине пробежал холодок. Я вскочила, метнулась в спальню и схватила лежавший на тумбочке пистолет. Люси следовала за мной по пятам.

— В чем дело? — воскликнула она.

— У него не было с собой фонарика.

4

Я бросилась открывать дверь, ведущую из кухни на веранду, и столкнулась с Марино. Мы едва не сбили друг друга с ног.

— Что за дерьмо? — послышалось из-за охапки щепок.

— Кто-то ходит вокруг дома — торопливо объяснила я.

Все, что Марино держал в руках, глухо грохнуло на пол, а сам он метнулся во двор, на ходу вытаскивая пистолет. К этому времени Люси уже была снаружи. Все приготовились к схватке.

— Проверьте вокруг дома, — приказал Марино. — Я останусь здесь.

Я возвратилась за фонарем, и мы обогнули дом, все время держась настороже. Но единственным звуком был скрип снега, на котором четко отпечатывались наши следы. Я услышала, как Марино снова поставил пистолет на предохранитель, а еще через секунду мы снова собрались у веранды.

— Там, у стены, какие-то следы. Это очень странно, потому что ведут они на берег и обрываются у воды. — Он огляделся, выдыхая пар в морозный воздух. — У тебя есть соседи, которые могли бы здесь прогуливаться?

— Я не знакома с соседями доктора Манта. Но в чужом дворе им все равно делать нечего. И кому взбредет в голову прогуливаться в такую погоду по берегу?

— Как расположены следы? — спросила Люси.

— Похоже, он сначала перелез через стену и прошел примерно шесть футов в глубь двора, а потом повернул назад.

Я вспомнила, как Люси стояла перед окном. Ее силуэт должен был четко вырисовываться на фоне освещенного окна. Тот, кто оставил следы на заснеженной земле, прекрасно ее видел, — это, возможно, его и спугнуло.

На смену одной мысли пришла другая.

— Откуда нам знать, что это — «он»?

— Ну, если «она», то мне жаль женщину с такими ножищами, — парировал Марино. — Размер туфель, похоже, такой же, как у меня.

— Туфель или ботинок? — поинтересовалась я, направляясь к стене.

— Не знаю. Но у них такая рубчатая подошва, — отозвался Марино, следуя за мной.

Я осмотрела отпечатки, но легче от этого не стало. Следы были оставлены не ботинками и не кроссовками.

— Господи! Да это же что-то вроде бот для подводного плавания или, может, мокасин, которые по форме напоминают такие боты. Смотрите.

Я указала на один из следов. Люси и Марино присели рядом со мной, чтобы лучше рассмотреть отпечатки в косом луче фонаря.

— Не заметно подъема, — заметила Люси. — Это определенно выглядит как след от дайверских бот или аквашузов. Но в такую пору это действительно странно.

Я встала и пристально посмотрела туда, где за стеной начиналась полоса темной, неспокойной воды. Казалось невероятным, что кто-то мог прийти сюда со стороны моря.

— Ты мог бы это сфотографировать? — спросила я у Марино.

— Конечно. Но слепки сделать нечем.

Наконец мы вернулись в дом. Марино собрал с пола растопку и отнес ее в гостиную. Мы с Люси снова занялись обедом, хотя я и сомневалась, что смогу теперь что-то съесть — нервы были натянуты до предела и меня разве что не трясло. Я налила себе еще стакан вина и попыталась представить все происшествие как безобидную мелочь, невинную шалость какого-то любителя пройтись по первому снегу или понырять в ночном море.

Не помогло — на душе было тяжело, я оставила пистолет под рукой и часто поглядывала в окно. Взяв из холодильника пармезан, я его натерла, разложила по тарелкам инжир и кружочки дыни, щедро добавив ломти ветчины к порции Марино. Люси приготовила салат. Все это время мы молчали.

Люси нарушила его первой, и голос ее прозвучал совсем невесело:

— Ты и в самом деле во что-то вляпалась, тетя Кей. Ну почему с тобой всегда что-то приключается?

— Давай не будем об этом, — ответила я.

— Ты оказалась бог знает где, совсем одна, тревожной сигнализации в доме нет, замки здесь открыть не сложнее, чем жестянку с пивом…

— Послушай, ты уже поставила охлаждаться шампанское? — перебила я. — Скоро полночь. Через десять, от силы пятнадцать, минут лазанья будет готова, если только духовка в этом доме работает хоть немного лучше, чем все остальное. Иначе, согласно примете, весь год прождем. Никогда не могла понять тех, кто готовит лазанью часами. А потом еще люди удивляются, что все жесткое, как подметка.

Люси внимательно посмотрела на меня, оставив на минуту нож на краю миски с салатом. Сельдерея и моркови она нарезала столько, что их вполне хватило бы на небольшой уличный оркестр.

— Как-нибудь я сделаю для вас настоящую лазанью с артишоками. В том рецепте нужны артишоки и соус бешамель вместо маринары…

— Тетя Кей, — нетерпеливо перебила Люси. — Просто ненавижу, когда ты так себя ведешь. И я не собираюсь делать вид, что так и должно быть. Наплевать мне на эту лазанью! Сегодня утром тебе был очень странный звонок. Потом эта непонятная смерть, эти люди, которые так подозрительно встретили тебя там, на месте происшествия. И, наконец, сегодняшний вечер, когда возле дома бродит некто в водолазном костюме.

— Кто бы он ни был, сюда он вряд ли вернется. Разве что пожелает иметь дело со всеми нами.

— Тетя Кей, тебе просто нельзя здесь оставаться, — настаивала Люси.

— Но я отвечаю за участок доктора Манта и не могу выполнять свои обязанности, находясь в Ричмонде. — Я невольно выглянула в окно, которое находилось как раз над раковиной. — Где Марино? Что он там делает? Фотографирует?

— Он уже давным-давно вернулся, — заметила Люси с раздражением, предвещавшим надвигающийся шторм.

Войдя в гостиную, я увидела Марино, который дремал на диване у весело потрескивавшего камина. Мой взгляд невольно скользнул к окну, в которое кокое-то время назад смотрела Люси, и я подошла к нему. За морозным стеклом бледно светился двор, напоминая лунный пейзаж, помеченный округлыми лунками наших следов.

Дальше темнела кирпичная стена, за которой лежал невидимый берег.

— Люси права, — сонно пробормотал Марино у меня за спиной.

Я обернулась.

— А мне казалось, ты сладко спишь.

— Я всегда все слышу и вижу, даже когда крепко сплю, — ответил он.

Я невольно улыбнулась.

— Убираться надо отсюда к чертовой матери. Вот что я тебе скажу, — проворчал он, усаживаясь на диване. — Ни за что не останусь в этой хибаре, да еще в таком безлюдном месте. Случись что, никто твоего крика не услышит. А когда тебя все-таки обнаружат, ты уже будешь в свежемороженом виде. Если прежде не снесет ураганом в море.

— Хватит, — попросила я.

Он забрал пистолет с кофейного столика, встал и заткнул его за пояс брюк.

— Ты могла бы вызвать сюда одного из своих докторов, чтобы прикрыть пока Тайдуотер.

— Семьи нет только у меня. Мне переехать легче, особенно в это время года.

— Что за бред собачий! Может, ты еще начнешь извиняться за то, что развелась и у тебя нет детей?

— А я и не извиняюсь.

— Но просить кого-то переехать сюда на шесть месяцев ты не станешь. Но ты же, черт возьми, начальник, и это ты должна переводить подчиненных, независимо от того, семейные они или нет. А сама должна оставаться в собственном доме.

— Вообще-то я и не предполагала, что будет столько неприятностей. Другие платят большие деньги за то, чтобы провести время в коттедже на берегу океана.

— Слушай, здесь есть какая-нибудь американская выпивка? — потянувшись, спросил Марино.

— Молоко.

— Ну, я-то думал про что-нибудь вроде «миллера».

— А мне бы хотелось узнать, зачем ты собираешься вызвать Бентона. Лично я думаю, что привлекать к этому делу Бюро как-то рановато.

— А вот я думаю, что ты просто не можешь объективно оценить ситуацию.

— Не надо ко мне придираться. Уже очень поздно, и я слишком устала.

— Я просто хочу быть откровенным с тобой, — выбив щелчком сигарету из пачки «Мальборо» и воткнув ее между губами, произнес Марино. — А что, Бентон приедет в Ричмонд. Ничуть в этом не сомневаюсь. Они с женой никуда на праздники не уезжали, так что, смею предположить, вполне в состоянии совершить эту маленькую экскурсию прямо сейчас. И поездочка может оказаться очень даже занимательной.

Я не выдержала его взгляда, и мне не нравилось, что Марино знает почему.

— Между прочим, по состоянию дел на данный момент не Чесапик обращается к ФБР, а я. Имею такое право. Если ты еще не забыла, я начальник того самого полицейского участка, где находится дом Эддингса, и, насколько могу судить, это дело попадает сразу под несколько юрисдикций.

— Это дело должно расследоваться местной полицией, а не ричмондской, — заявила я.

— Чесапик — это место, где было найдено тело. Ты не сможешь ничего пробить на их территории и прекрасно знаешь об этом. Ты не сможешь привлечь к делу ФБР от их имени. Послушай, — продолжил он, — после того, что я нашел в доме Эддингса…

— После того, что ты там нашел? Ты все время говоришь о какой-то находке. Ты имеешь в виду его арсенал?

— Нет, намного круче. То есть намного хуже. Мы об этом еще не говорили, — продолжал Марино, вынув сигарету изо рта. — Подоплека дела такова, что у Ричмонда есть все основания заинтересоваться этим расследованием. Так что считай себя в деле.

— Боюсь, я в деле с того самого момента, когда Эддингс умудрился умереть в моем штате.

— Что-то мне подсказывает, что ты совсем не ожидала такого поворота событий, когда ввязалась в эту заварушку сегодня утром на заброшенной верфи.

Я промолчала, потому как он был прав.

— Может, вечерний гость у нас во дворе появился именно для того, чтобы ты наконец осознала, насколько нежелательно для кого-то твое участие в этом деле? — продолжал он. — Я хочу, чтобы ФБР занялось расследованием — речь идет не просто о каком-то там парне с лодкой, которого тебе пришлось выуживать из реки.

— Так что же все-таки ты нашел в доме Эддингса?

Я видела, что Марино не хочется говорить об этом, но не понимала почему.

— Ладно, сначала накрою обед, а потом мы сядем и поговорим.

— Если бы ты согласилась перенести этот разговор на завтра, было бы куда лучше, — обеспокоенно взглянув в сторону кухни, словно опасаясь, что Люси может подслушать наш разговор, предложил Марино.

— С каких это пор ты так переживаешь из-за того, что хочешь мне сообщить?

— С таких, что это нечто особенное, — ответил он, растирая лицо. — Эддингс каким-то образом впутался в дела неосионистов.

Лазанья была просто великолепна. Я слегка подсушила моцареллу, разложив ее на кухонном полотенце, чтобы сыр не слишком отдавал влагу во время выпечки, и подала блюдо на стол чуть подрумяненным, не дав ему запечься до пузыристой коричневой корки. Идеальную картину завершали легкие вкрапления пармезана.

Марино съел практически весь хлеб, намазывая его толстым слоем масла и прослаивая прошутто, а потом прихлебывая из стакана томатный сок. Люси ковырялась с крохотным кусочком на своей тарелке. Снег все усиливался, а Марино наконец рассказал нам свою историю о библии неосионистов. Над Сэндбриджем как раз начали грохотать первые фейерверки.

Я отодвинула стул.

— Полночь. Пора открыть шампанское.

Я разволновалась сильнее, чем ожидала. Рассказ Марино превзошел мои худшие предположения. Уже на протяжении нескольких лет мне приходилось слышать о Джоэле Хэнде и его фашиствующих молодчиках, которые называли себя неосионистами и собирались приступить к выполнению новой задачи — созданию идеального государства. На территории Вирджинии у них был свой лагерь, где они сидели подозрительно тихо и, как я опасалась, замышляли какую-то большую гадость.

— Все, что следовало бы сделать, это провести облаву на долбаной ферме этого недоумка, — сказал Марино, когда мы уже вставали из-за стола. — Давным-давно бы следовало.

— А под каким предлогом? — поинтересовалась Люси.

— С такими придурками, как они, можно обойтись и без особого предлога.

— А что, очень интересная мысль. Ты бы поделился ею с Градецки, — состроив комическую гримаску, предложила Люси, намекая на генерального прокурора США.

— Послушай, я знаю несколько парней в Саффолке, где живет этот самый Хэнд. Его соседи говорят, что там творится что-то по-настоящему дерьмовое.

— Ну, уж соседи-то всегда уверены, что у них под боком творится что-то по-настоящему дерьмовое, — иронично заметила Люси.

Пока я расставляла бокалы, Марино принес из холодильника шампанское.

— И что же это за дерьмо? — спросила я.

— С барж, которые подходят по реке Нансемонд, на берег выгружают ящики такого размера, что приходится использовать краны. Что там происходит, никто толком не знает. Только лоцманы часто видят по ночам костры, возможно ритуального характера. Местные утверждают, что постоянно слышат выстрелы и что на ферме убивают.

Я пошла в гостиную, решив, что со стола уберу позже.

— Я знаю, что в штате происходят убийства, но мне никогда не приходилось слышать, чтобы в связи с каким-либо из них упоминались неосионисты. Мне никогда не приходилось слышать, что они практикуют что-то оккультное. Я знаю только про экстремизм, в том числе политический. Что они вроде бы ненавидят Америку и, возможно, были бы счастливы создать свое собственное маленькое государство во главе с Хэндом. В качестве короля или даже бога. Или кем там они его считают.

— Хочешь, чтобы я открыл эту бутылку? — спросил Мариино, держа в руках шампанское.

— Новый год не будет ждать. А теперь давай начистоту. У Эддингса были связи с неосионистами?

— Только в том смысле, что у него оказалась одна из их библий, как я тебе уже говорил. Ее я и нашел при обыске.

— Это и есть то самое, что ты так не хотел мне показывать? — насмешливо взглянув на него, спросила я.

— Не сегодня — это точно, — ответил Марино. — Меня больше беспокоило то, что Люси ее увидит, раз уж ты хочешь знать.

Он выразительно посмотрел на мою племянницу.

— Пит, — резонно возразила девушка, — ты вовсе не обязан меня защищать, хоть я и ценю твою заботу.

Марино промолчал.

— Что же это за библия? — поинтересовалась я.

— Совсем не та, с которой ходят на службу в храм.

— Сатанистская?

— Нет, я бы так не сказал. Во всяком случае, она мало напоминает те, что мне доводилось видеть. В ней ничего не говорится о служении сатане, нет никакого символизма. Но это точно не та книга, которую стоит читать перед сном, — сказал он, снова взглянув на Люси.

— А где она сейчас? — поинтересовалась я.

Марино снял с горлышка фольгу и размотал проволоку. Пробка громко хлопнула, и он разлил шампанское так, как обычно разливал пиво — сильно наклоняя бокал, чтобы оно не пенилось.

— Люси, не принесешь сюда мой портфель? Он там, в кухне, — попросил Марино, а когда она вышла, посмотрел на меня и заговорил, понизив голос: — Я бы не притащил ее сюда, если бы знал, что здесь будет твоя племянница.

— Люси — взрослая женщина. Ради бога, она уже агент ФБР.

— Ну-ну. Только у нее тоже иногда бывают срывы, и ты об этом прекрасно знаешь. Не надо бы ей смотреть на такую жуть. Говорю тебе: я сам прочитал ее только потому, что это необходимо по службе. Меня от нее просто колотит. Мне даже на службу в храм захотелось сходить. Ты когда-нибудь слышала от меня такое?

Мне и вправду никогда прежде не приходилось слышать подобных слов от Марино. На душе снова стало тревожно. Люси переживала тяжелые времена, и это меня сильно пугало. Ее и раньше отличала психологическая нестабильность и стремление к саморазрушению.

— Вряд ли у меня есть право ограждать ее от чего-либо, — ответила я, когда она вернулась в гостиную.

— Надеюсь, вы здесь говорили не обо мне, — заметила моя племянница, вручая Марино портфель.

— Так и есть, мы говорили о тебе, — ответил он, — и я не уверен, что тебе стоит на это смотреть.

Замок щелкнул, и Марино открыл портфель.

— Решай ты, — сказала Люси, остановив на мне спокойный взгляд. — Мне интересно, и я хотела бы хоть немного помочь в этом деле, если, конечно, смогу. Но могу и уйти, если ты решишь, что мне не следует на это смотреть.

Странно, но я никак не могла найти выход из положения. Мое разрешение рассмотреть улику, пересилившее желание уберечь Люси от возможного негативного воздействия, было признанием профессиональных достижений девушки. Порывы ветра сотрясали оконные стекла, налетали на крышу и завывали, как бедные, неприкаянные души. Я подвинулась, освобождая место на диване.

— Давай, садись рядом со мной. Мы посмотрим это вместе.

Библия неосионистов называлась «Книга Хэнда», так как ее автор, по-видимому, почитался кем-то вроде бога и «скромно» назвал отпечатанный текст своим именем. Хорошо выделанная черная кожа переплета со следами капель, готический шрифт, китайская бумага…

Больше часа, склонившись друг к другу, мы с Люси читали, пока Марино тревожно кружил по комнате, то подбрасывая дрова, то закуривая. Его беспокойство было таким же осязаемым, как и колеблющийся свет пламени.

Подобно христианской Библии, в этой рукописи многое выражалось в иносказательной форме, в пророчествах и поговорках, благодаря которым текст приобретал более иллюстративный и самобытный характер. Из-за этого читать ее было довольно трудно. Ее страницы населяли персонажи и образы, проникавшие в самые отдаленные уголки мозга. «Книга», как мы начали называть ее в эти первые дни нового года, с непостижимой изысканностью описывала, как следует убивать и калечить, запугивать, промывать мозги и пытать. Отдельный раздел был посвящен обоснованию необходимости погромов и содержал иллюстрации, заставившие меня содрогнуться.

Своей жестокостью все это напомнило мне времена инквизиции. И это вполне согласовалось с желанием неосионистов установить на земле эру новой инквизиции или что-то подобное.

«Мы вступили в эпоху, когда все неверные должны быть изгнаны из наших рядов. Мы выполняем свою миссию, и наш голос должен звучать громко и ясно, подобно звону медных кимвал. Мы должны ощутить, как остывает на нашей обнаженной коже их жидкая кровь, когда искупаемся в ней, истребляя наших врагов. Мы должны следовать за нашим пророком к славе и даже к смерти», — писал Хэнд.

Я читала и другие наставления, внимательно ознакомилась с главами, указывавшими на странную заинтересованность в ядерном и других видах топлива, способных изменить мировой баланс. Заканчивая читать Книгу, я ощутила ужасную тьму, окутавшую мое сознание и воцарившуюся в доме. Я чувствовала себя грязной и больной от одной лишь мысли о том, что среди нас могут оказаться люди, которым близки эти идеи.

Больше часа в комнате царило полное молчание, которое наконец нарушила Люси.

— Здесь говорится о пророке и преданности ему. Имеется в виду реальный человек или это что-то вроде божества?

— Этот Хэнд, возможно, и считает себя кем-то вроде Иисуса Христа, но только с противоположным знаком, — ответил Марино, подливая шампанского. — Помнишь, мы видели его в суде? — спросил он, взглянув на меня.

— Такое скоро не забудешь, — ответила я.

— Он вошел со всей своей свитой, включая вашингтонского адвоката, у которого были большие золотые карманные часы и трость с серебряным набалдашником. Модный дизайнерский костюм, длинные светлые волосы собраны в хвост, и женщины толпами ждали его на улице перед зданием суда, лишь бы только взглянуть на него, словно это Майкл Болтон[14] или кто-то в этом роде. Невероятно.

— Зачем его вызывали в суд? — спросила Люси, глядя на меня.

— Он подал заявление о разглашении, которое было отклонено генеральным прокурором, поэтому дело слушалось в суде.

— Чего он добивался?

— Если говорить в общих чертах, то он пытался заставить меня отдать копии документов о смерти сенатора Лена Купера.

— Зачем?

— Он утверждал, что сенатор был отравлен политическими врагами. На самом деле причиной смерти явилось обильное кровоизлияние, связанное с опухолью головного мозга. Судья оставил Хэнда ни с чем.

— Думаю, после этого Джоэл Хэнд не питает к тебе теплых чувств, — предположила Люси.

— Мне тоже так кажется, — согласилась я, глядя на Книгу, которая лежала на кофейном столике. — Ты знаешь, кто такой этот Дэвид Шапиро, имя которого указано на переплете?

— Я к этому как раз и подходил. Вот что нам удалось вытянуть из компьютера. Он жил в поселении неосионистов в Саффолке вплоть до конца прошлого года. В самом начале этого года погиб при вооруженном нападении с целью угона автомобиля в Мэриленде.

Некоторое время мы снова молчали. Большие темные окна дома, словно большие квадратные глаза, наблюдали за нами.

— Есть подозреваемые или очевидцы? — поинтересовалась я.

— Никого и ничего.

— Как могла библия, принадлежащая Шапиро, оказаться у Эддингса? — спросила Люси.

— Вопрос на двадцать тысяч долларов, — откликнулся Марино. — Может, Эддингсу удалось как-то договориться с ним или с кем-то из его родственников. Эта книга — не фотокопия. Кроме того, передача Книги в другие руки не допускается. А тот, кто прихватит чужую Книгу, может послать своей заднице прощальный поцелуй.

— Да, Эддингс здорово за это поплатился, — согласилась Люси.

В этот момент мне совсем не хотелось, чтобы эта проклятая Книга находилась где-то поблизости. Лучше всего было бы спалить ее в огне.

— Мне все это не нравится, — сказала я. — Совсем не нравится.

Люси с удивлением посмотрела на меня.

— Ты же не веришь во всякие суеверия и несчастья, которые Книга может навлечь на нас?

— Эти люди общаются с дьяволом. А я вполне уверена в том, что зло в мире действительно существует, и нельзя относиться к этому несерьезно. Где именно в доме Эддингса ты нашел эту Богом проклятую Книгу? — спросила я у Марино.

— Под кроватью.

— Серьезно?

— Совершенно серьезно.

— А мы можем быть уверены в том, что Эддингс жил один?

— Похоже, что так.

— А что известно о его семье?

— Отец уже умер, брат живет в Мэне, а мать — в Ричмонде. Между прочим, недалеко от тебя.

— Ты с ней уже разговаривал?

— Заезжал, сообщил плохие новости. Еще попросил разрешения на осмотр дома сына. Проведем его завтра. — Марино взглянул на часы. — Хотя нет, уже сегодня.

Люси встала и подошла к очагу. Усевшись в кресло, оперлась локтем о колено и положила подбородок на руку. Позади нее в ложе из серого пепла мягко светились угли.

— Откуда ты знаешь, что это оригинал, принадлежащий неосионистам? — спросила она. — По-моему, нам известно только то, что Книга принадлежала Шапиро. Но как она попала к нему?

— Шапиро сам был неосионистом всего три месяца тому назад. Я слышал, что Хэнд не прощает тех, кто отрекается от его учения. Позвольте-ка спросить: сколько бывших неосионистов вы знаете?

Люси не смогла назвать ни одного. Собственно, и я тоже.

— Это течение существует уже около десяти лет. А мы когда-нибудь слышали о тех, кто решил покинуть его ряды? — продолжал Марино. — Кто, черт возьми, нам расскажет, сколько человек он уже похоронил там, на своей ферме?

— Как же так получилось, что мы практически ничего о нем не знаем?

Марино заткнул шампанское пробкой.

— Потому что про таких не рассказывают ни в Массачусетском технологическом институте, ни в Вирджинском университете.

5

Я лежала в постели и смотрела в окно на задний двор доктора Манта. За ночь навалило столько снега, но ветер смел его к стене. Вдалеке, за дюной, солнце полировало поверхность моря. Я ненадолго закрыла глаза, позволив себе подумать о Бентоне Уэсли. Что он скажет, когда узнает, где я теперь живу? И что мы оба скажем друг другу, когда встретимся сегодня? Мы уже долго не разговаривали, со второй недели декабря. Тогда мы договорились прекратить наши отношения.

Я повернулась на бок, натянула повыше одеяло и тут же услышала тихие шаги. Люси опустилась на край моей кровати.

— Доброе утро, моя самая любимая племянница, — пробормотала я.

— Я у тебя единственная племянница, — ответила она, как говорила всегда, — это был наш ритуал.

— И как ты узнала, что это я?

— Это было нетрудно. Ты лучше, чем кто-то еще — ему бы не поздоровилось.

— Принесла тебе кофе.

— Ты — ангел.

— Мне все так и говорят.

Она наклонилась, обняла меня, и я уловила запах английского мыла, которое положила в ее ванную. Я ощутила ее силу, упругую твердость тела и неожиданно почувствовала себя старой.

— С тобой я кажусь себе развалиной. — Я перекатилась на спину, положила руку под голову.

— Почему ты так говоришь? — Она озадаченно посмотрела на меня.

— Потому что теперь не пройду даже Желтую кирпичную дорогу,[15] — ответила я, имея в виду полосу препятствий в Академии.

— Никогда не слышала, чтобы для кого-то это было легко.

— Для тебя — да.

— Ну, теперь — да, — неуверенно произнесла Люси. Она помолчала, потом со вздохом добавила: — Знаешь, я так разозлилась, когда Академия решила отослать меня на месяц в университет. А теперь думаю: может, оно и к лучшему. Я могу работать в лаборатории, ездить на велосипеде и бегать по утрам по кампусу, как нормальный человек.

Нормальным человеком Люси не была и никогда уже не будет. Я давно и на самых печальных примерах убедилась, что люди с таким высоким IQ, как у нее, отличаются от других так же, как душевнобольные от психически здоровых людей. Она смотрела в окно на блестящий на солнце снег. Ее волосы в робком утреннем свете отливали розовым золотом, и я уже не в первый раз подивилась тому, что имею отношение к такой красоте.

— Наверно, и от Квантико отдохнуть тоже будет нелишним. — Люси помолчала, а потом с серьезным лицом повернулась ко мне. — Тетя Кей, я должна кое-что тебе сказать. Не уверена, что ты захочешь это слушать. Я бы рассказала вчера, если бы здесь не было Марино.

— Говори. Я тебя слушаю. — Я мгновенно напряглась.

Она снова помолчала.

— Думаю, ты тем более должна это знать, что сегодня встречаешься с Уэсли. В Бюро поговаривают, что они с Конни расстались.

Я не знала, что сказать.

— Не могу утверждать, что так оно и есть, — продолжала Люси, — но кое-что об этом слышала. И это «кое-что» касается тебя.

— Почему это должно меня касаться? — тут же спросила я.

— Ох, перестань. — Она посмотрела мне в глаза. — Разговоры начались уже тогда, когда ты только начала работать с ним. Некоторые агенты считают, что ты только поэтому и согласилась быть консультантом. Ну, знаешь, чтобы быть с ним рядом, ездить с ним.

— Это абсолютная неправда, — рассердилась я, садясь в постели. — Я согласилась поработать консультантом-медэкспертом, потому что директор попросил об этом Бентона, который, в свою очередь, попросил об этом меня. Было именно так, а не наоборот. Я помогаю в расследованиях, оказывая услугу ФБР и…

— Тетя Кей, — перебила меня Люси, — ты вовсе не обязана в чем-то оправдываться.

Но меня было уже не остановить.

— Это возмутительно, что люди говорят такие вещи. Я никогда не смешивала дружеские отношения с профессиональными.

Люси немного помолчала, потом покачала головой.

— Речь идет не просто о дружбе.

— Мы с Бентоном очень хорошие друзья.

— Не просто друзья.

— В данный момент — да, просто друзья. И тебя это, кстати, не касается!

Люси вспыхнула и встала с кровати.

— Тебе не за что злиться на меня.

Она ждала ответа, но я молчала, потому что едва сдерживала слезы.

— Я лишь передаю тебе то, что слышала сама, чтобы для тебя не стало сюрпризом, когда ты услышишь это от других.

Я опять ничего не сказала, и она повернулась к двери.

— Подожди. — Я удержала ее за руку. — Я не злюсь на тебя. Постарайся понять. Пожалуйста. Это естественная реакция на то, что мне приходится слышать. Думаю, ты сама чувствуешь то же самое.

Люси отстранилась.

— А почему ты думаешь, что я никак не реагировала, когда слышала что-то такое?

Она выбежала из комнаты, а я с отчаянием подумала, что моя племянница — самый трудный для общения человек из всех моих знакомых. Мы схватывались и спорили постоянно, и она никогда не смягчалась, не убедившись, что я получила, по ее мнению, по заслугам. Как же это несправедливо, с горечью подумала я, спуская ноги на пол.

Я провела ладонью по волосам — день обещал быть нелегким. Настроения не добавляли и мои ночные сны, полузабытые, стершиеся, но оставившие странное, неприятное ощущение. Я смутно помнила воду и каких-то грубых, жестоких людей. Помнила, что у меня не ладилась работа и что мне было страшно. Я приняла душ, накинула халат, сунула ноги в шлепанцы, а когда вышла, Марино и Люси, уже полностью одетая, сидели в кухне.

— Доброе утро, — сказала я, словно ни с кем из них сегодня еще и не виделась.

— Привет. Да уж, доброе. — Марино выглядел так, словно не спал всю ночь и теперь ненавидел весь мир.

Я пододвинула стул и подсела к маленькому кухонному столику. Солнце поднялось уже высоко, и снег как будто пылал в его лучах.

— Что случилось? — спросила я, не выдержав молчания.

— Помнишь те вчерашние отпечатки у стены?

— Конечно.

— Ну так вот, теперь их стало еще больше. — Марино поставил чашку. — Только теперь следы ведут к нашим машинам, и оставлены они ботинками с подошвой «вибрам». И знаешь что, док? — Я сжалась от страха, ожидая чего-то плохого. — Никто из нас никуда сегодня не уедет, пока сюда не доберется тягач.

Я промолчала.

— Кто-то проколол покрышки. — Люси восприняла новость с каменным лицом. — Все до единой. Чем-то с широким лезвием. То ли большим ножом, то ли мачете. Ясно одно, — продолжал он, — никакой это не сосед и не ночной дайвер. Думаю, мы имеем дело с человеком, который четко выполнял поставленную задачу. Мы его спугнули, он убрался отсюда, но потом вернулся. Он или кто-то другой.

Я взяла кофе.

— Сколько времени потребует ремонт?

— Думаю, что сегодня на это рассчитывать невозможно. Ни тебе, ни Люси.

— Но нужно что-то сделать, — сухо заявила я. — Мы должны уехать отсюда. Надо осмотреть дом Эддингса. К тому же оставаться здесь просто опасно.

— Согласна, — поддержала меня Люси.

Я подошла к окну над раковиной, откуда были видны наши машины. Покрышки напоминали черные резиновые лужи на снегу.

— Прокололи сбоку, так что не заклеишь, — заметил Марино.

— Что будем делать? — спросила я.

— У ричмондской полиции есть договоренность с другими управлениями, и с местной я уже связался. Скоро будут здесь.

Самому Марино требовались специальные, полицейские покрышки и обода, а нам с Люси — мишленовские и гудиеровские, потому что мы, в отличие от него, приехали на личных автомобилях. Я напомнила ему об этом.

— У нас есть прицеп с платформой. Загрузят твой «бенц» и развалюшку Люси и отвезут в «Белл тайр-сервис» на Вирджиния-Бич-бульвар.

— Никакая она не развалюшка, — возмутилась Люси.

— Какого черта тебя потянуло купить игрушку цвета дерьма попугая? Корни майамские лезут, да?

— Дело не в корнях, а в бюджете. Мне она досталась за девятьсот долларов.

— Хорошо, подождем. Но что мы будем делать сейчас? — спросила я. — Ты же знаешь, что они никогда не торопятся. А сегодня Новый год.

— Вот тут ты права. Но все просто, док. Если собираешься в Ричмонд, поедешь со мной.

— Отлично. — Спорить я не стала. — Тогда давайте займемся делами, чтобы ничего нас не задерживало.

— Сложи-ка для начала свои вещи, — предложил Марино. — По-моему, тебе надо убираться отсюда насовсем.

— Мне придется остаться здесь до возвращения доктора Манта из Лондона. Другого варианта нет.

Тем не менее собралась я так, словно возвращаться в коттедж в ближайшие сто лет уже не собиралась. Потом мы постарались как можно тщательнее провести собственное расследование, поскольку случившееся подпадало под определение «мисдиминор»,[16] а надеяться на усердие местной полиции не приходилось. Сделать слепки следов обуви мы не могли, поэтому пришлось ограничиться фотографиями, хотя сами следы говорили лишь о том, что неизвестный — человек крупного сложения, а ботинки или сапоги у него с подошвой «вибрам».

Ближе к полудню прибыл красный тягач-эвакуатор, за рулем которого сидел молодой полицейский по фамилии Сандерс. Порезанные покрышки я положила в багажник Марино. Передок «форда» подняли лебедкой, и, пока машина висела в воздухе, словно готовясь взлететь, парни в комбинезонах и утепленных куртках быстро взялись за дело, ловко орудуя домкратом. Сандерс спросил, не связываю ли я происшествие с моей профессиональной деятельностью. Я ответила, что так не считаю, и объяснила ситуацию.

— Вообще-то по этому адресу проживает мой заместитель. Доктор Филипп Мант. Он сейчас в Лондоне, по личным делам, и я просто временно его замещаю.

— И никто не знает о том, что вы здесь? — поинтересовался Сандерс, который оказался не таким простаком, как казался.

— Разумеется, кое-кто знает. Я же исполняю его обязанности, принимаю звонки.

— Итак, мэм, вы не считаете, что происшествие имеет какое-то отношение к вашей профессиональной деятельности. — Он записал что-то в блокнот.

— В настоящее время у меня нет для этого оснований, — ответила я. — Скорее всего, это дело рук какого-то юнца, выпустившего таким вот образом избыток своей энергии.

Сандерс взглянул на Люси, которая разговаривала в сторонке с Марино.

— А это кто? — спросил он.

— Моя племянница. Она из ФБР, — сказала я и назвала ее фамилию.

Сандерс направился к ней, а я решила еще раз пройтись по коттеджу. Внутри заметно потеплело. Солнце светило в окна, как будто смывая краску с мебели. В воздухе с прошлого вечера еще ощущался запах чеснока. В спальне я просмотрела ящики, окинула взглядом одежду, висевшую в шкафу. На душе было грустно, но не из-за вынужденного расставания с коттеджем, а из-за того, что я тут так и не прижилась.

А ведь сначала я думала, что мне здесь понравится.

Пройдя по коридору, я заглянула в комнату, где спала Люси, потом прошла в гостиную, где мы едва ли не до утра читали «Книгу Хэнда». В памяти ожили жуткие картины — я зябко поежилась, а руки покрылись мурашками. Кровь как будто похолодела от страха, и я вдруг с полной ясностью поняла, что не могу оставаться в доме коллеги ни секундой дольше. Я выбежала на веранду и быстрым шагом прошла дальше, в заднюю часть двора. Яркое солнце придало сил и уверенности. Некоторое время я смотрела на океан, потом подошла к стене.

Снегу намело столько, что я увязала по щиколотки. Подойдя ближе, я обнаружила, что следы исчезли. Незнакомец, фонарик которого заметила Люси, перебрался через стену и сразу же ушел. Потом он — или кто-то еще — все же вернулся, потому что следы возле наших машин появились уже после того, как снегопад прекратился, и эти следы уже не были отпечатками дайверских ботов или аквашузов. Я заглянула за стену, туда, где за дюной начиналась широкая береговая полоса.

Торчавшие из сугробиков метелки униолы походили на ободранные перья. Ветер гнал по темно-синей воде мелкую рябь. Я пробежала взглядом по берегу, от края до края, но не обнаружила ни малейших признаков жизни.

В тревожном ожидании я долго смотрела вдаль невидящими глазами, а когда повернулась, то едва не наткнулась на детектива Роша, стоявшего совсем рядом со мной.

— Господи, — выдохнула я. — Никогда больше так не подкрадывайтесь ко мне.

— Прошел по вашим следам, поэтому вы и не слышали. — Он стоял, держа руки в карманах кожаной куртки и преспокойно жуя жвачку. — Когда захочу, у меня это хорошо получается.

Я смотрела на него, чувствуя, что моя неприязнь к этому человеку крепнет с каждой минутой.

На нем были темные брюки и высокие ботинки. Глаза прятались за темными стеклами очков, но я, и не видя их, знала, что нужно детективу Рошу. Мне был хорошо знаком этот тип людей.

— Услышал, что у вас тут произошло, вот и приехал предложить помощь, — произнес он.

— Мы вроде бы не звонили в чесапикскую полицию.

— У нас общий канал связи с полицией Вирджиния-Бич, вот я и услышал о ваших проблемах. Должен признаться, сразу же подумал, что здесь может быть какая-то связь.

— Связь с чем?

— С нашим делом. — Рош подошел ближе. — Похоже, с вашими машинами кто-то серьезно поработал. Я бы сказал, это смахивает на предупреждение. Как будто кто-то считает, что вы сунули нос не в свое дело.

Я бросила взгляд на его ноги — кожаные ботинки «гортекс» цвета темной печенки — и след, оставленный им на снегу. Рош был крупный мужчина с большими руками и ногами и носил обувь с подошвой «вибрам». Я снова посмотрела ему в лицо, которое было бы приятным, если бы оно не выдавало ничтожную, мелочную душонку.

— Знаете, вы говорите точь-в-точь, как капитан Грин, — сказала я после небольшой паузы. — Для полной ясности — вы мне угрожаете?

— Всего лишь делюсь наблюдением. — Он сделал еще шаг вперед, прижимая меня к стене. Собравшийся на крыше снег таял под солнцем, и ледяные капли падали на мой воротник и стекали на горячую кожу.

— Кстати, — продолжал Рош, — какие там новости по нашему делу?

— Пожалуйста, отступите, — сказала я.

— По-моему, вы не все мне говорите. Думаю, вы уже знаете, что случилось с Тедом Эддингсом, но скрываете информацию.

— Ни это дело, ни что-либо еще мы сейчас обсуждать не будем.

— Видите? Вы сами ставите меня в неудобное положение — я ведь должен отчитываться перед начальством. — И тут — невероятно! — Рош положил руку мне на плечо и добавил: — Вы ведь не хотите, чтобы у меня были неприятности, правда?

— Не прикасайтесь ко мне, — предупредила я. — Вы заходите слишком далеко.

— Думаю, нам надо получше узнать друг друга, тогда и проблем с общением не будет. — Его рука все еще лежала на моем плече. — Может быть, пообедаем как-нибудь в уютном местечке? Любите морепродукты? На Саунде есть один неплохой ресторанчик…

Я молчала, раздумывая, не пора ли ткнуть ему пальцем в дыхательное горло.

— Не смущайтесь. Доверьтесь мне. Все в порядке. Мы же не в Ричмонде, напичканном всеми этими стариками-снобами. У нас другой принцип: живи сам и не мешай жить другим. Понимаете, да?

Я попыталась обойти его, но он схватил меня за руку.

— Я ведь с вами разговариваю. — Рош начинал злиться. — А вы, когда я говорю, стойте и слушайте.

— Пропустите меня. — Я попыталась убрать его руку, но он оказался на удивление сильным.

— Не надо. Со мной вам все равно не справиться, и никакие ваши степени тут не помогут, — прошипел Рош, дохнув на меня запахом мяты.

Я посмотрела прямо в черные стекла «рейбенов» и громко, четко произнесла:

— Сейчас же уберите руки. — И, повысив голос, добавила: — Ну!

Рош вдруг отступил, и я решительно, не слыша ничего, кроме стука собственного сердца, направилась прямиком к главному входу.

— На заднем дворе следы. Их нужно сфотографировать, — обращаясь ко всем сразу, объявила я. — Следы детектива Роша. Он только что был там. И еще мне нужно вынести из дому все мои вещи.

— Ты о чем, черт возьми, говоришь? — Марино уставился на меня. — Что значит «только что был там»?

— Мы поговорили.

— И как же он вернулся, если мы его не видели?

Я пробежала взглядом по улице, но так и не увидела машины, на которой мог приехать Рош.

— Не знаю. Думаю, пробрался через соседние дворы. Или пришел с берега.

Люси растерянно посмотрела на меня.

— Ты ведь сюда не вернешься? Точно?

— Нет, не вернусь. Никогда.

Люси помогла мне собрать оставшиеся вещи. О случившемся на заднем дворе доктора Манта я молчала до тех пор, пока Марино не свернул на 64-ю в сторону Ричмонда.

— Вот дерьмо! — воскликнул он. — Этот ублюдок посмел тебя тронуть. Но почему ты не закричала?

— Думаю, кто-то приказал ему припугнуть меня.

— Мне наплевать, кто и что ему приказал. Он посмел тебя тронуть. Ты обязана подать заявление.

— Трогать — не преступление, — напомнила я.

— Он схватил тебя за руку.

— И что? Его арестуют за то, что он схватил меня за руку?

— Нечего было трогать. — Марино кипел от ярости. — Ты ведь просила его отпустить тебя, а он этого не сделал. А это уже физическое насилие. По крайней мере, оскорбление действием.

— Ты должна подать рапорт в Министерство внутренних дел, — поддержала его Люси. Она сидела впереди и, поскольку ей трудно было оставаться неподвижной, крутила ручку-сканер. — Эй, Питер, у тебя что-то с настройкой. На третьем канале ничего не слышно. Это ведь третий участок, да?

— А что, черт возьми, я, по-твоему, должен слышать, если мы возле Уильямсберга? Я же не патрульный какой-нибудь!

— Нет, конечно, но если хочешь, могу настроить тебя и на патрульную службу.

— Да уж, можешь. Ты меня и с каким-нибудь шаттлом связать можешь, — раздраженно бросил Марино.

— Если получится, — вмешалась я, — то с шаттлом соедини меня.

6

В Ричмонд мы приехали в половине третьего. Охранник открыл ворота, впустив нас на территорию тихого, изолированного квартала, куда я недавно переехала.

Снега здесь, что типично для этой части Вирджинии, не было, но обычный дождь ночью стал ледяным, и вода теперь обильно стекала с мокрых деревьев. Стало заметно теплее.

Мой каменный дом стоял на некотором удалении от улицы, на утесе, с которого открывался вид на скалистый изгиб реки Джеймс. Уютный зеленый участок окружала кованая ограда, служившая надежной защитой от вездесущих мальчишек. Я не знала ни соседей справа, ни соседей слева, и менять что-либо в своих отношениях с ближайшим окружением не имела ни малейшего желания.

Впервые в жизни принимая решение обзавестись собственным домом, я не ожидала никаких проблем, но в результате столкнулась с тем, что буквально все подверглось уничтожающей критике: и шиферная крыша, и клинкерный кирпич, и цвет входной двери. В конце концов, когда уставший выслушивать претензии соседей подрядчик стал звонить мне на работу, я пригрозила «Соседской ассоциации» судебным иском.

Не стоит и говорить, что приглашений на вечеринки после такого демарша больше не последовало.

— Уверена, соседи будут «счастливы», когда увидят, что ты снова дома, — сухо заметила моя племянница, когда мы вышли из машины.

— Думаю, они уже не обращают на меня внимания. — Я достала из сумочки ключи.

— Чушь, — фыркнул Марино. — Из всех, кто здесь живет, ты — единственная, кто бывает на местах преступлений и режет трупы. Когда ты дома, они, наверно, от окон не отходят. Да и охранники, может, обзванивают всех и предупреждают, что ты вернулась.

— Большое спасибо. — Я открыла дверь.

Дом тут же наполнился звоном; сигнализация громко верещала, требуя поскорее нажать на нужные кнопки. Я, как всегда, огляделась. Как ни странно, но дом до сих пор оставался для меня чужим. Я постоянно чего-то боялась: что потечет крыша, что начнет осыпаться штукатурка, что откажет какая-то система, а когда все было в порядке, несказанно радовалась своему счастью. Дом был двухуровневый и очень открытый, окна располагались таким образом, чтобы ловить каждый фотон света. Стеклянная стена гостиной позволяла любоваться широкой панорамой реки, и вечерами я с удовольствием наблюдала за закатом солнца.

К спальне примыкал кабинет, достаточно просторный и удобный для работы, и я в первую очередь прошла туда, чтобы проверить поступившие факсы. Их было четыре.

— Что-нибудь важное? — поинтересовалась Люси. Она последовала за мной, предоставив Марино в одиночку переносить коробки и сумки.

— Вообще-то они все от твоей матери и адресованы тебе. — Я протянула ей факсы.

Люси нахмурилась.

— А почему она посылает их сюда?

— Я не сообщала ей, что временно перебралась в Сэндбридж. А ты?

— Я тоже. Но бабушка ведь знает, где ты, да?

— Конечно. Вот только моя мама, как и твоя, не всегда поступает так, как должно. — Я посмотрела на листок у нее в руках. — Все в порядке?

— Она такая странная. Знаешь, я установила CD-ROM в ее компьютер, подключила модем и показала, как ими пользоваться. Это была моя ошибка. Теперь у нее постоянно возникают какие-то проблемы. И с вопросами она, разумеется, обращается ко мне. — Люси раздраженно махнула листками.

Ее мать раздражала и меня. Дороти была моей сестрой, и она не позаботилась даже о том, чтобы поздравить свою единственную дочь с Новым годом.

— Все присланы сегодня, — продолжала моя племянница. — Она и в выходной пишет свою дурацкую книжку для детей.

— По правде говоря, — возразила я, — ее книжки вовсе не дурацкие.

— Ну конечно. Не знаю, где она проводила свои исследования, но определенно не там, где росла я.

— Очень жаль, что вы не можете найти общий язык. — Я произнесла привычную для Люси фразу. — Когда-нибудь тебе все равно придется с ней помириться. Особенно, когда она умрет.

— Ты всегда думаешь о смерти.

— Да, думаю, потому что много знаю о ней. Знаю, что она — обратная сторона жизни. Игнорировать ее, делать вид, что ее нет, — то же самое, что не замечать ночь. Рано или поздно тебе придется примириться с Дороти.

— Не буду я с ней примиряться. — Люси развернула мое кожаное офисное кресло и села ко мне лицом. — Бессмысленно. Она ничего обо мне не знает и никогда не знала.

Так оно, наверно, и было.

— Можешь пользоваться моим компьютером, — сказала я.

— Мне только на минутку.

— Марино заедет за нами около четырех.

— Я и не знала, что он уехал.

— Ненадолго.

Люси тут же застучала по клавишам, а я вернулась в спальню и начала раскладывать вещи, а заодно обдумывать ситуацию. Нужна машина — может, взять в аренду? Надо переодеться, — но что надеть? Раздражало, что, думая об Уэсли, я невольно думала и о том, что надеть. Время неумолимо ползло вперед, и меня все больше охватывал страх.

Марино забрал нас, как и обещал. Ему даже удалось найти где-то работающую автомойку и залить полный бак. Мы ехали на восток по Моньюмент-авеню, в район Фэн, где вдоль старинных улиц вытянулись величественные особняки, а в вековых зданиях обосновались студенты колледжей.

Возле памятника Роберту Ли[17] Марино свернул на Грейс-стрит, где, в белом испанском дуплексе, жил Тед Эддингс. Над деревянным крыльцом гордо реял красный флаг Санты. Растянутая между столбиками ярко-желтая заградительная лента выглядела отвратительной пародией на рождественскую обертку; четкие черные буквы строго предупреждали любопытных не приближаться к ограждению.

— Не хотелось бы наткнуться на кого-нибудь в доме, а у кого еще есть ключ — неизвестно, — объяснил Марино, отпирая переднюю дверь. — Лишь бы проныра-домовладелец не притащился с инспекцией.

Не обнаружив на месте Уэсли, я уже подумала, что он и не появится, но тут услышала знакомый глухой рык его серого «БМВ». Автомобиль остановился у тротуара, двигатель умолк, и радиоантенна медленно втянулась в основание…

— Док, вы заходите, а я его подожду, — произнес Марино.

— Мне нужно с ним поговорить. — Люси торопливо сбежала по ступенькам.

— Буду в доме, — бросила я, натягивая хлопчатобумажные перчатки, словно и не знала никакого Уэсли.

Я вошла в фойе и мгновенно ощутила незримое присутствие Эддингса. Его педантичная натура проявлялась в минималистском стиле обстановки, индейских ковриках и полированных полах, а его душевное тепло — в желтых стенах, увешанных монотипными эстампами. На всем лежал тонкий слой пыли, стертый местами там, где кто-то — вероятно, полицейские — открывал дверцы или выдвигал ящики. Бегония, фикус и цикламен, похоже, оплакивали утрату хозяина, и я невольно огляделась, ища взглядом лейку. Обнаружив ее в прачечной и набрав воды, я начала поливать растения и не услышала, как вошел Бентон.

— Кей? — прозвучал негромкий голос у меня за спиной.

Я обернулась, не успев скрыть не предназначавшуюся ему печаль.

— Что ты делаешь? — Он остановился, наблюдая за мной.

— Разве ты не видишь?

Он промолчал, только пристально смотрел на меня.

— Я знала его. Знала Теда. Не очень хорошо. Но на моей работе к нему все относились с симпатией. Тед несколько раз брал у меня интервью, и я уважала… — Я замолчала, потеряв нить повествования.

За то время, что мы не виделись, Уэсли заметно похудел, черты его лица заострились. Волосы стали совсем седыми, хотя он был лишь немного старше меня. Выглядел он уставшим, но такими же уставшими выглядели едва ли не все мои знакомые. Другое дело, что, расставшись с женой, он не производил впечатления несчастного человека.

— Пит рассказал про ваши машины.

— Просто невероятно, — подтвердила я, продолжая поливать цветы.

— И про детектива тоже. Как его там? Рош, да? Придется поговорить с его шефом.

— Мне это не нужно.

— А я думаю, стоит.

— Я бы не хотела.

— Ладно. — Бентон поднял руки, показывая, что уступает, и оглядел комнату. — Деньги у него определенно водились, и он давно здесь не появлялся.

— Раньше о растениях кто-то заботился, их поливали.

— Как часто?

— Те, что не цветут, нужно поливать по меньшей мере раз в неделю, остальные — каждый день, в зависимости от температуры в комнате.

— Значит, эти не поливали целую неделю?

— Или еще дольше.

Через холл прошли Люси и Марино.

— Хочу проверить кухню, — сказала я, опуская лейку.

— Хорошая мысль.

Кухня была маленькая и выглядела так, словно не обновлялась с шестидесятых. В шкафчиках нашлась старая посуда, десятки консервных банок с тунцом и рыбным супом, коробки с претцелями. Что касается холодильника, то в нем Эддингс держал в основном пиво. Впрочем, меня куда больше заинтересовала бутылка шампанского «Луи Редерер», перевязанная большим красным бантом.

— Нашла что-нибудь? — спросил Уэсли, заглядывая под раковину.

— Не исключено, — ответила я, все еще глядя в холодильник.

— В ресторане такая обойдется долларов в сто пятьдесят, может, в сто двадцать.

— А сколько ему платили?

— Не знаю, но, думаю, не слишком много. — Уэсли выпрямился. — У него запасы крема для обуви и очистителя.

Я повернула бутылку и обнаружила на этикетке наклейку.

— Сто тридцать долларов. Куплена не здесь. По крайней мере, я не знаю в Ричмонде магазина «Уайн мерчант».

— Может, подарок. Тогда понятно, почему бант на бутылке.

— А в столичном округе такой магазин есть?

— Не знаю. Я там вино больше не покупаю.

Я закрыла дверцу холодильника, втайне довольная таким ответом. Когда-то нам это нравилось — выбирать вино и потом пить его вместе, сидя рядышком на диване или лежа в постели.

— Покупал он, судя по всему, немного. Наверно, и не готовил дома.

— По-моему, он и бывал здесь не часто.

Я чувствовала, как Уэсли ходит у меня за спиной, чувствовала его близость, и это было просто невыносимо. Он всегда пользовался легким одеколоном с едва уловимыми нотками корицы и сандалового дерева, и аромат этот неизменно действовал на меня магически. Как сейчас.

— Ты в порядке? — остановившись у двери, спросил он тем голосом, что предназначался только мне и никому другому.

— Нет. — Я захлопнула дверцу шкафчика. — Все это ужасно.

Бентон уже вышел в коридор.

— Надо как следует проверить его финансовое положение, выяснить, где он брал деньги на рестораны и дорогое шампанское.

Бумаги нашлись в кабинете, и полиция их еще не просматривала, потому что официально ни о каком преступлении речь пока не шла. При всех моих подозрениях относительно причины смерти Теда Эддингса и сопутствовавших ей странных обстоятельствах, с точки зрения закона говорить об убийстве мы не имели права.

— В его компьютер кто-нибудь залезал? — поинтересовалась Люси, увидев на письменном столе 486-й «Пентиум».

— Нет, — ответил Марино, перебиравший файлы в зеленом металлическом ящике. — Один наш парень пробовал войти, да не смог.

Люси щелкнула «мышкой», и на экране появилось окошко для пароля.

— О’кей. Пароль у него довольно обычный. Странно только, что в дисководе нет диска. Эй, Пит, твои ребята нашли здесь какие-нибудь диски?

— Да, целую кучу. Вон там, в коробке. — Марино показал взглядом на книжный шкаф, заставленный книгами по истории Гражданской войны и тяжелыми, в кожаных переплетах, томами энциклопедий.

Люси сняла с полки коробку и открыла ее.

— Нет, не то. Это программные диски для «ворд перфект». — Она посмотрела на нас. — Я это к тому, что обычно люди, если работают дома, создают резервные копии.

Работал ли Тед Эддингс дома, мы не знали. Знали лишь, что «АП» предложило ему офис на Четвертой улице.

Чем он занимался дома, стало ясно только после того, как Люси перезагрузила компьютер, поколдовала немного и каким-то образом проникла в программные файлы. Для начала она убрала скринсейвер, после чего начала разбираться в директориях, которые оказались пустыми. У Эддингса не нашлось ни одного рабочего файла.

— Вот дерьмо, — пробормотала Люси. — Либо он совсем не пользовался компьютером, либо тут что-то не то.

— Что-то мне в такое не верится, — сказала я. — Даже если он работал в офисе, компьютер дома держал не просто так.

Пока Марино и Уэсли разбирались с финансовыми отчетами, аккуратно хранившимися в ящике картотечного шкафа, моя племянница продолжала поиски.

— Надеюсь, он не удалил весь подкаталог, — проворчала она, войдя в операционную систему. — Я не могу восстановить его без бэкапа, а вот его, похоже, нет.

Люси пробежала пальцами по клавишам — «восстановить», прочла я.

Словно по волшебству, на экране выскочило название файла killdrug.old, а следом, как только Люси сохранила его, появилось другое. К тому времени, как она закончила — мы втроем наблюдали за ней в совершенном изумлении, — на экране было уже двадцать шесть файлов.

— Вот в чем прелесть ДОС-6, — сказала она, нажимая кнопку «печать».

— Можешь определить, когда их удалили? — спросил Уэсли.

— Время и дата на всех файлах одни и те же, — отозвалась Люси. — Черт. Тридцать первое декабря, от часа ночи до тридцати пяти минут второго. К тому времени он, наверно, уже был мертв.

— Это зависит от того, когда он отправился в Чесапик, — сказала я. — Его лодка оставалась незамеченной примерно до шести утра.

— Между прочим, часы на компьютере поставлены точно, так что время должно быть правильное, — добавила Люси.

— Чтобы уничтожить столько файлов, нужно полчаса? — поинтересовалась я.

— Нет, конечно. Достаточно нескольких минут.

— Тогда тот, кто удалял файлы, должно быть, еще и читал их.

— Обычно так и бывает. Нам нужна бумага для принтера. Минутку, я возьму из факса.

— Кстати, мы можем раздобыть отчет о полученных факсах? — спросила я.

— Конечно.

Люси подала мне список с факс-диагностикой и телефонными номерами, поработать с которым я планировала позже.

Теперь мы, по крайней мере, знали, что примерно в то время, когда Тед Эддингс находился на базе флота, кто-то проник в его квартиру и уничтожил все файлы. В компьютерах этот неизвестный разбирался не очень хорошо, объяснила Люси, потому что человек более опытный уничтожил бы также и подкаталог, после чего восстановление стало бы невозможно.

— Но это же бессмысленно. Репортер не может не позаботиться о сохранности материалов, и легкомысленным Эддингса назвать нельзя, — сказала я и, повернувшись к Марино, спросила: — А что с его ружейным сейфом? Ты нашел там какие-нибудь диски?

Он покачал головой.

— Но это еще не значит, что туда никто не влез.

— В таком случае кому-то нужно было знать коды от сейфа и охранной системы.

— Комбинация одна и та же?

— Да, он использовал дату своего рождения.

— И как ты это узнал?

— От его матери.

— А как насчет ключей? При нем их не нашли, а они должны были быть, ведь он приехал на верфь на машине.

— Рош сказал, что никаких ключей не было, — пожал плечами Марино.

«Странно», — подумала я.

— По-моему, это какие-то заготовки для газетных статей, — подал голос Уэсли, просматривавший выползавшие из принтера листки с распечатанными файлами.

— Опубликованных? — спросила я.

— Некоторые довольно старые. В одной, например, рассказывается о самолете, который врезался в Белый дом. В другой речь идет о самоубийстве Винса Фостера.[18]

— Может, Эддингс просто избавлялся от лишнего? — предположила Люси.

— Ну вот, кое-что есть, — объявил Марино, просматривая выписку с банковского счета. — Десятого декабря на его имя перечислено три тысячи долларов. — Он открыл другой конверт. — То же самое было в ноябре.

Деньги поступили также в октябре и в остальные месяцы года. Судя по обнаруженным документам, без этих весомых сумм Эддингсу было не обойтись. Только платежи по ипотеке составляли тысячу долларов в месяц, а его ежемесячные расходы по карточке достигали порой такой же суммы, и при этом в год он зарабатывал едва ли сорок пять тысяч долларов.

— Вот же дерьмо, — пробормотал Марино. — Получается, что с этими деньгами у него выходило почти восемьдесят тысяч в год. Неплохо.

Уэсли, закончив с принтером, подошел ко мне и протянул листок.

— Некролог на смерть Дуэйна Шапиро. «Вашингтон пост», 16 октября прошлого года.

Короткая заметка всего лишь констатировала, что Шапиро, работавший механиком в автосалоне «Форда» в округе Колумбия, был застрелен поздно вечером по пути из бара домой. О неосионистах в газете не было ни слова.

— Эддингс о них не писал, — сказала я. — О неосионистах писал репортер из «Пост».

— Тогда откуда у него Книга? — спросил Марино. — И почему, черт возьми, она оказалась под кроватью?

— Может, он ее читал и положил под кровать, — пожала плечами я.

— Или не хотел, чтобы ее увидели посторонние, например домработница.

— Здесь у него какие-то заметки. — Люси один за другим открывала файлы и тут же их распечатывала. — Ага, кажется, что-то интересненькое. Черт. — Текст побежал по экрану, «лазерджет» загудел и щелкнул. — Ну и ну. — Она остановилась и, обернувшись, посмотрела на Уэсли. — Здесь про Северную Корею и кое-что про Джоэла Хэнда и неосионистов.

— Что там насчет Северной Кореи? — Уэсли взял листок. Марино, закончив с одним ящиком, перешел к другому.

— Если помните, несколько лет назад неосионисты вроде бы пытались получить оружейный плутоний из одного северокорейского ядерного центра.

— Считается, что Хэнд проявляет большой интерес к атомной энергии и прочим подобным вещам, — вставила я. — Об этом и в Книге есть упоминания.

— Может быть, Эддингс собирал досье на Хэнда? — предположил Уэсли. — Готовил какую-то большую публикацию.

— Но если предположить, что Эддингс сам почистил свой компьютер, то зачем ему было это делать, если работа еще не закончена? И не странно ли, что он занимался этим именно в ту ночь, когда и умер?

— Уничтожение материалов вполне соответствует поведению человека, планировавшего самоубийство, — сказал Уэсли. — У нас ведь нет доказательств того, что он все же не покончил с собой.

— Все верно, — согласилась Люси. — Он не хочет, чтобы после его смерти кто-то увидел, чем он занимался, и удаляет все файлы. А потом устраивает так, чтобы его смерть выглядела случайной. Может быть, для Эддингса было важно, чтобы люди не думали, что он покончил с собой.

— Вполне возможно, — согласился Уэсли. — Не исключено, что он впутался в какую-то историю и уже не мог оттуда выпутаться. Такой вариант позволяет объяснить ежемесячные денежные поступления на его счет. Или, может быть, Эддингс страдал от депрессии или переживал какое-то личное горе, о котором нам ничего не известно.

— Но ведь мы уже предполагали, что уничтожить файлы, забрать диски или распечатки мог кто-то другой, посторонний, — сказала я. — И сделать это он мог уже после смерти Эддингса.

— В таком случае этот другой знал все коды и комбинации. Знал, что Эддингса нет дома. Знал, что он уже не вернется. — Уэсли посмотрел на меня.

— Да, именно так, — кивнула я.

— Что-то уж слишком сложно получается.

— Дело и правда непростое, но могу с полной определенностью сказать, что если Эддингс умер под водой от отравления цианидом, сделать это самостоятельно он не мог. А еще мне хотелось бы знать, почему у него так много оружия. Почему он взял с собой пистолет с защитным покрытием «бердсонг». Почему он зарядил его пулями KTW.

Уэсли посмотрел со своей обычной, так больно задевающей меня сейчас невозмутимостью.

— Сюрвивалистские тенденции его поведения можно рассматривать как индикатор психологической нестабильности.

— Или же он просто боялся, что его убьют, — возразила я.

Мы прошли в комнату, которую можно было бы назвать оружейной. В пирамиде у стены стояли автоматы, а револьверы, пистолеты и боеприпасы хранились в фирменном сейфе «браунинг», который полиция вскрыла утром. Помимо оружия, Тед Эддингс держал здесь дорновый пресс, цифровые весы, обрезной станок, инструмент для перезарядки стреляных гильз и много чего еще. Гильзы и капсюли лежали в ящике стола, порох — в старом ящике армейского образца. Особую слабость он, похоже, питал к лазерным дальномерам и оптическим прицелам.

— Показательно, да? — подала голос Люси, усаживаясь на корточки перед сейфом и открывая пластиковые футляры. — Я бы сказала, он не просто подвинулся, а свихнулся. Можно подумать, что собирался воевать с целой армией.

— Паранойя оправданна, если тебя действительно преследуют, — отреагировала я.

— Лично я начинаю думать, что парень просто чокнутый, — ответил Марино.

Впрочем, меня их теории не интересовали.

— В морге я почувствовала запах цианида, — напомнила я, теряя терпение. — И он не мог вдохнуть газ до погружения, потому что тогда оказался бы в воде уже мертвым.

— Запах цианида почувствовала только ты, — колко заметил Уэсли. — Больше никто. И результатов токсикологического анализа у нас пока нет.

— Хочешь сказать, он все-таки мог утонуть? — Я удивленно взглянула на него.

— Не знаю.

— Я не нашла ничего, что указывало бы на утопление.

— А ты часто находишь какие-то указания на утопление? По-моему, случаи с утоплением считаются едва ли не самыми трудными. Не зря же для помощи в таких делах часто приглашают свидетелей-экспертов из Южной Флориды.

— Я сама начинала работать в Южной Флориде и считаюсь экспертом по утоплениям.

Мы продолжали спорить и на улице, уже около его машины. Я хотела, чтобы Уэсли отвез меня домой и чтобы наша стычка закончилась там. Луна пряталась за тучами, до ближайшего уличного фонаря было далеко, так что лица друг друга мы видели не слишком хорошо.

— Ради бога, Кей, я вовсе не имел в виду, что ты не разбираешься в деле, которым занимаешься.

— А по-моему, именно на это ты и намекал. — Я стояла у левой дверцы, как будто машина принадлежала мне и я собиралась сесть в нее и уехать. — Ты постоянно ко мне придираешься. И вообще, ведешь себя глупо.

— У нас серьезное расследование, человек умер. — Уэсли говорил своим спокойным, ровным тоном. — Сейчас не время обижаться и принимать все на свой счет.

— Вот как? Тогда позволь тебе кое-что сказать. Люди — не автоматы. Они всегда принимают такие вещи на свой счет.

— В том-то все и дело. — Бентон открыл дверцу. — Из-за меня ты на все реагируешь слишком остро, как будто это касается тебя лично. Думаю, это не идет на пользу расследованию. Может, мне и не стоило приезжать сюда сегодня. — Он опустился на сиденье. — Но я подумал, что дело важное, и пытался поступить так, как следовало. Думал, что и ты будешь вести себя благоразумно.

Я обошла машину спереди и села, размышляя о том, почему он не открыл мне дверцу, как всегда делал раньше. Силы вдруг покинули меня, накатила страшная усталость, и я даже испугалась, что вот-вот расплачусь.

— Для меня твое присутствие действительно важно, и ты все сделал правильно. Умер человек, и я считаю, что его не просто убили, но что и он сам оказался замешанным, как мне кажется, в какую-то крупную и довольно мерзкую аферу. Не могу поверить, что он уничтожил свои файлы и не оставил даже резервных копий. Это означало бы, что он знал о том, что умрет.

— Да. И это подразумевало бы самоубийство.

— О котором в данном случае говорить не приходится.

Мы посмотрели друг на друга.

— Мне кажется, что в ночь его смерти в доме кто-то побывал.

— Кто-то, кого он знал.

— Или кто-то, кто знал того, у кого есть доступ в дом. Например, коллега или близкий друг. Или кто-то еще. Не будем забывать, что ключей у Эддингса не оказалось.

— Ты полагаешь, что это имеет отношение к неосионистам. — Бентон наконец начал оттаивать.

— Да, боюсь, что именно так. И кто-то предупреждает, чтобы я не копала слишком глубоко.

— И это указывает на причастность к делу чесапикской полиции.

— Может быть, не всей полиции, а одного только детектива Роша.

— Судя по твоему рассказу, он имеет ко всему происходящему лишь косвенное отношение, а его интерес к тебе, как я подозреваю, — это вопрос отдельный.

— Его единственный интерес — запугать меня и заставить отступить. Поэтому, как мне представляется, и к случившемуся он имеет самое непосредственное отношение.

Некоторое время Уэсли молча смотрел перед собой в ветровое стекло, и я позволила себе, улучив момент, взглянуть на него.

— Кей, — он повернулся ко мне, — доктор Мант не говорил, что ему угрожали?

— Мне — нет, не говорил. Да я и не уверена, что сказал бы. Особенно если боялся.

— Боялся чего? Мне трудно представить, что он мог чего-то бояться. — Бентон повернул ключ и медленно выехал на улицу. — Если Эддингс был связан с неосионистами, то как это могло отразиться на докторе Манте?

Ответа не нашлось, и я промолчала.

— А ты не думаешь, что твой британский коллега просто-напросто сбежал из города? Ты точно знаешь, что его мать умерла?

Я задумалась, вспомнив, что перед Рождеством, без объяснений, ушел с работы начальник морга. А за ним вдруг последовал доктор Мант.

— Знаю только то, что он сам мне сказал, и у меня нет причин подозревать его во лжи.

— Когда возвращается твоя другая заместительница, та, что в декрете?

— Не скоро. Она только-только родила.

— Да, это подделать трудно.

Мы свернули на Малверн. Дождь бросил в стекло россыпь мелких капель. Я с трудом сдерживала себя, чтобы не произнести слова, которые буквально вырывались из меня. Когда мы выехали на Кэрри-стрит, моя нерешительность уже перешла в отчаяние. Я хотела сказать Уэсли, что мы приняли верное решение, но точка в отношениях — это одно, а чувства — совсем другое, и с ними покончить не так просто. Я хотела спросить о Конни, его жене. Хотела пригласить его домой, как бывало раньше, и прямо спросить его: почему он больше мне не звонит? Уходящая вниз, к реке, Олд-Локке-лейн уже погрузилась в темноту, и мы ехали очень медленно.

— Возвращаешься сегодня в Фредериксберг? — спросила я.

Он помолчал, потом ответил:

— Мы с Конни разводимся.

Я удержалась от комментариев.

— История длинная, и разбираться в ней придется, наверно, еще долго. Слава богу, дети уже выросли. — Он опустил стекло, и охранник, узнав меня, махнул рукой — проезжайте.

«БМВ» с шумом покатился по пустынной, мокрой улице.

— Можно сказать, получил по заслугам. Конни едва ли не год встречается с другим, а я и не знал. Хорош профайлер, да?

— Кто он?

— Подрядчик во Фредериксберге, выполнял какую-то работу по дому.

— Она знает про нас? — Конни всегда мне нравилась, и я понимала, что, узнав правду, она возненавидит меня.

Машина свернула на подъездную дорожку, и Бентон ответил лишь после того, как припарковался у входной двери.

— Не знаю. — Он тяжело вздохнул и посмотрел на свои сжавшие руль руки. — Скорее всего, какие-то слухи до нее доходили, но Конни на слухи внимания не обращает. Знает, что мы много времени проводим вместе, ездим по делам и все такое. Думаю, она считает, что у нас чисто деловые отношения.

— Мне из-за всего этого ужасно неприятно.

Бентон снова промолчал.

— Живешь в доме? — спросила я.

— Она сама решила уехать. Перебралась в квартиру, где они с Дугом могут спокойно встречаться. Это подрядчика Дугом зовут. — Он хмуро смотрел в стекло, и я, не выдержав, повернулась и взяла его руку.

— Послушай, я хочу и готова помочь, чем только могу. Но ты сам должен сказать, что мне нужно сделать.

Бентон взглянул на меня, и в какой-то миг в его глазах блеснули слезы. Я подумала, что это слезы по Конни. Он все еще любил ее, и мне, хотя я и понимала все, видеть проявление этих его чувств не хотелось.

— Я не многое могу себе позволить. — Он откашлялся. — Особенно сейчас. Да и в следующем году тоже. Этот парень, с которым она, любит деньги и знает, что у меня кое-что есть… ну, то, что досталось по наследству. Не хочу остаться с пустыми карманами.

— Но ведь Конни сама ушла от тебя. Как ты можешь все потерять?

— Все сложно. Мне приходится быть очень осторожным. Я хочу, чтобы дети не потеряли ко мне уважения. — Он посмотрел на меня и убрал руку. — Ты знаешь, что я чувствую. Пожалуйста, постарайся оставить все как есть.

— Ты знал о ней в декабре, когда мы решили прекратить…

Он перебил меня:

— Да, знал.

— Понятно, — чуть слышно выдавила я. — Мог бы тогда же и сказать. Мне было бы легче.

— Легче бы не было.

— Спокойной ночи, Бентон. — Я вышла из машины и направилась к дому. Я даже не обернулась, чтобы посмотреть ему вслед.

Люси играла Мелиссу Этеридж,[19] и я обрадовалась, что племянница со мной и что в доме музыка. О Бентоне я приказала себе не думать, как будто для этого нужно было всего лишь перейти в другую комнату и запереть дверь на ключ.

Люси, кивнув мне, прошла на кухню. Я сняла пальто и бросила на стол сумочку.

— Все в порядке? — Она плечом толкнула дверцу холодильника и, захватив яйца, отошла к раковине.

— Вообще-то все погано.

— Тебе надо поесть, и — на твое счастье — готовлю сегодня я.

— Люси… — Я прислонилась к стойке. — Если кто-то пытается выдать смерть Эддингса за самоубийство или несчастный случай, тогда все последующие угрозы и интриги вокруг офиса в Норфолке приобретают смысл. Но зачем нужно было угрожать кому-то из моих подчиненных раньше? У тебя способности к дедукции — скажи мне.

Она уже положила в микроволновку багет и теперь взбивала яичные белки. Ее стойкая приверженность диете действовала на меня угнетающе, и я никак не могла понять, как ей удается продержаться так долго.

— Прежде всего, ты не можешь утверждать, что кому-либо из них угрожали в прошлом, — сухо, деловым тоном ответила Люси.

— Да, не могу. По крайней мере, сейчас. — Я начала готовить кофе по-венски. — Я очень хочу расставить все по своим местам. Ищу мотив и ничего не нахожу. Кстати, почему бы тебе не добавить сюда луку, петрушки и молотого перца? Да и щепотка соли не повредила бы.

— Хочешь, я тебе такую сделаю? — спросила она, продолжая работать венчиком.

— Мне пока не хочется. Может, съем попозже немного супа.

Она посмотрела на меня.

— Мне очень жаль, что все так погано.

Я знала, она имеет в виду Уэсли, а она знала, что я не буду о нем говорить.

— Мать Эддингса живет неподалеку. Пожалуй, с ней стоит поговорить.

— Сегодня? Вот так, ни с того ни с сего?

— Может быть, она и хочет поговорить о нем именно сегодня, вот так, ни с того ни с сего. Ей лишь сообщили о смерти сына, и ничего больше.

— Да, — проворчала Люси. — С Новым годом.

7

Искать адрес или номер телефона долго не пришлось — мать умершего репортера была одной-единственной по фамилии Эддингс, жившей в районе Виндзор-Фармс. Жила она, если верить городской адресной книге, на тихой, уютной, зеленой Салгрейв-стрит, известной богатыми участками и сохранившимися с XVI века особняками — Вирджиния-хаус и Эйджкрофт, перевезенными сюда в 1920-х годах из Англии в громадных контейнерах. Когда я позвонила, было уже довольно поздно, и голос хозяйки звучал сонно.

— Миссис Эддингс? — спросила я и назвала себя.

— Кажется, задремала, — отозвалась она немного испуганно. — Сижу в гостиной, смотрю телевизор и даже не знаю, что там показывают. Ах да, «Моя блестящая карьера» на Пи-би-эс. Вы ее смотрите?

— Миссис Эддингс, у меня к вам несколько вопросов о вашем сыне, Теде. Я судмедэксперт, занимаюсь его делом и очень хотела бы с вами поговорить. Я живу неподалеку, в нескольких кварталах от вашего дома.

— Мне кто-то говорил о вас. — Слезы добавили остроты ее южному акценту. — Что вы живете рядом.

— Вам удобно поговорить со мной сейчас? — спросила я после небольшой паузы.

— Да, удобно. Спасибо вам. И называйте меня Элизабет Гленн, — сказала она и расплакалась.

Прежде чем отправиться к миссис Эддингс, я позвонила Марино домой. Телевизор у него орал так, что ничего другого слышно просто не было. Марино разговаривал с кем-то по второй линии и уделил мне несколько секунд с явной неохотой.

— Конечно, потолкуй, может, что-то и узнаешь, — сказал он, когда я сообщила, где нахожусь и что собираюсь делать. — У меня тут дел сейчас по горло. В Мосби-Корт пахнет бунтом.

— Только этого нам и не хватало, — сказала я.

— В общем, лечу туда, а то бы, конечно, прогулялся с тобой.

На этом наш разговор был закончен. Я утеплилась, ведь машины у меня теперь не было, и придется идти пешком. Люси в кабинете разговаривала с кем-то по телефону — судя по сосредоточенному выражению ее лица и тихому голосу, это была Джанет. Уходя, я помахала ей из холла и жестом показала, что вернусь через час. На улице было сыро и холодно, а душа моя затрепетала и съежилась, как неприкаянное, бесприютное существо. Мне постоянно приходилось иметь дело с людьми, переживавшими трагедию потери любимых и близких, и это было едва ли не самой жестокой особенностью моей работы.

За долгие годы я испытала на себе самые разные людские реакции: от попыток сделать меня козлом отпущения до коллективных просьб неким образом сделать факт смерти недействительным. Я видела, как люди плачут, мечутся в гневе, не находят себе места от горя или не выражают вообще никаких чувств. А я при этом всегда оставалась доктором, сдержанной и невозмутимой, но отзывчивой и любезной, потому что этому меня и учили.

Мои же собственные чувства оставались при мне и во мне. Я привыкла сдерживаться, и моей слабости никто не видел. Даже когда я вышла замуж, даже когда научилась скрывать свое настроение и плакать в душе. Лишь однажды, покрывшись сыпью, я сказала Тони, что у меня аллергия на определенные растения, моллюсков и сульфит, содержащийся в красном вине. Но мой бывший муж предпочитал оставаться беспечным романтиком и не желал ничего слушать.

Я подошла к Виндзор-Фармс с тыла, со стороны реки. Квартал притих, как будто замер в ожидании. Туман вился вокруг старинных железных фонарей, напоминавших об Англии, и хотя в окнах величественных особняков горел свет, каких-либо признаков жизни ни за окнами, ни на улице я не ощутила. Листья на тротуаре напоминали мокрые бумажки, лужицы от легкого дождика уже начали замерзать. Я с опозданием подумала о том, что вышла без зонта.

Дом по нужному адресу оказался мне знакомым — я знала живущего по соседству судью и не раз бывала на его многочисленных вечеринках. Трехэтажный дом Эддингсов мог служить образцом федерального стиля:[20] парные каминные трубы, арочные мансардные окна, эллиптическая фрамуга над филенчатой парадной дверью. Слева от крыльца замер каменный лев, многолетний верный страж этого величественного строения. Поднявшись по скользким, обледеневшим ступенькам, я позвонила раз, потом другой, прежде чем услышала слабый голос по ту сторону плотной, надежной двери.

— Доктор Скарпетта, — представилась я, и дверь медленно открылась.

— Так и подумала, что это вы. — В проеме появилось взволнованное лицо. — Входите, согрейтесь. Вечер сегодня ужасный.

— Да, холодает. — Я переступила порог.

Миссис Эддингс оказалась привлекательной, ухоженной женщиной с тонкими, выдающими породу, чертами лица и седыми завитыми волосами, убранными назад и открывавшими высокий, гладкий лоб. В черной траурной юбке и кашемировом свитере с высоким воротником она выглядела так, словно весь день стойко принимала посетителей. Но глаза выдавали боль от невосполнимой потери, а неуверенная походка наводила на мысль, что несчастная женщина уже искала утешения в алкоголе.

— Какой роскошный дом, — сказала я, снимая пальто. — Много раз проходила и проезжала мимо, а, кто здесь живет, не знала.

— А вы где живете?

— Неподалеку. К западу от Виндзор-Фармс. Вон там. — Я показала рукой. — Дом у меня новый. Вообще-то я только прошлой осенью сюда переехала.

— Да, да, знаю. — Миссис Эддингс закрыла дверь и повела меня через холл. — У меня там знакомые живут.

Гостиная, куда мы вошли, могла показаться музеем или хранилищем персидских ковров, светильников «тиффани» и тисовой мебели в стиле бидермейера.[21] Я села на черный диванчик, вполне милый, но чересчур жесткий. Интересно, как они ладили, мать и сын? Судя по обстановке обоих жилищ, оба были людьми упрямыми и не слишком общительными.

— Ваш сын несколько раз брал у меня интервью, — сказала я, когда мы обе устроились. Хозяйка выбрала для себя красное кожаное кресло.

— О, неужели? — Миссис Эддингс попыталась улыбнуться, но попытка не удалась.

— Извините. Знаю, как вам трудно, — мягко сказала я. — Тед очень мне нравился. И моим сотрудникам тоже.

— Да, он всем нравился. Мог очаровать любого. Помню его первое большое интервью в Ричмонде. — Сцепив на коленях пальцы, она уставилась невидящим взглядом на огонь, пылающий в камине. — С губернатором Медоузом. Вы, наверно, помните. Медоуза никто не мог разговорить, а вот Тед сумел. Тогда все обвиняли губернатора в употреблении наркотиков и связях с распутными женщинами.

— Да, помню, — сказала я, подумав, что то же самое говорили едва ли не о каждом губернаторе.

Некоторое время она сидела молча, лицо ее было искажено от горя, а глаза, казалось, смотрят в никуда. Потом, подняв дрожащую руку, поправила волосы.

— Как это случилось? Как он мог утонуть?

— Миссис Эддингс, я не думаю, что ваш сын утонул.

Она вздрогнула и посмотрела на меня широко открытыми глазами.

— Тогда что произошло?

— Пока сказать не могу. Нужно провести несколько экспертиз.

— Но что же могло случиться? — Миссис Эддингс промокнула глаза бумажной салфеткой. — Полицейский, приходивший днем, сказал, что это произошло под водой. Тед ведь нырял с этим своим приспособлением.

— Всякое могло случиться, — ответила я. — Например, мог выйти из строя аппарат, которым пользовался Тед. Он мог вдохнуть какие-то пары. Сейчас я просто не могу сказать точнее.

— Я столько раз просила его отказаться от этой штуки. Столько раз умоляла не брать ее, не нырять с ней!

— То есть он пользовался ею и раньше?

— Ему так нравилось разыскивать эти старинные вещи. Где он только не нырял! И всегда брал с собой металлоискатели. В прошлом году, по-моему, нашел в реке несколько ядер времен Гражданской войны. Странно, что вы об этом не знали. Он писал о своих приключениях в газете.

— Обычно дайверы берут с собой еще кого-то. Напарника. Приятеля. Вы не знаете, кто обычно составлял Теду компанию?

— Может, он кого-то и брал. От случая к случаю. Не знаю. О своих друзьях он мне почти ничего не рассказывал.

— Тед не говорил, что собирается вести поиски в реке Элизабет?

— Ничего такого я не слышала. По крайней мере, мне он точно не говорил. Вообще-то я думала, что сегодня он придет сюда.

Миссис Эддингс замолчала, еще крепче сжав салфетку дрожащими пальцами.

— Для нас очень важно установить, что ваш сын мог делать на закрытой верфи в Чесапике, — снова заговорила я. — Тед погружался в запретной зоне, где стоят списанные военные корабли, и никто, похоже, не знает, почему он отправился именно туда. Но о поиске артефактов времен Гражданской войны говорить не приходится.

— Чего только Тед не собирал, — произнесла она блеклым, отстраненным голосом, по-прежнему глядя только на огонь. — Начинал с бабочек. Ему тогда лет десять было. Потом раздал все и принялся за камни. Помню, пытался мыть золото в разных странных местах. Ходил везде со щипчиками, выковыривал блестки из придорожных булыжников. Позже увлекся монетами, но и те по большей части потратил — автоматам ведь все равно, какой четвертак бросают, серебряный или нет. Бейсбольные карточки, марки, девушки. Надолго его не хватало. Помню, как-то сказал, что журналистика ему потому нравится, что там всегда находишь что-то новое.

Я слушала, а миссис Эддингс, горестно вздохнув, продолжала:

— Да что там, он и свою мать поменял бы на другую, если бы это было возможно. — Из уголка глаза выскользнула и сползла по щеке слезинка. — Знаю, я так ему надоела.

— Настолько, что он готов был отказаться от вашей финансовой помощи? — осторожно осведомилась я.

Миссис Эддингс вскинула голову.

— Полагаю, вас это не касается.

— Да, не касается, и мне очень жаль, что приходится говорить об этом. Но я — врач, а ваш сын теперь мой пациент, и мой долг определить, что именно с ним случилось.

Она то ли всхлипнула, то ли вздохнула и вцепилась пальцами в пуговицу. Я терпеливо ждала.

— Я посылала ему деньги каждый месяц. Вы знаете, какие у нас налоги на наследство, а Тед давно привык жить не по средствам. Думаю, в этом виноваты мы с его отцом. — Она снова замолчала, пытаясь совладать со слезами. — Наши сыновья не знали трудностей. Жизнь была для них слишком легкой. Наверное, она была такой же и для меня, пока не умер Артур.

— Чем занимался ваш муж?

— Табаком. Мы встретились с ним во время войны, когда едва ли не все сигареты в мире производились здесь, и в этот бизнес был вовлечен едва ли не каждый.

Она немного расслабилась, предавшись воспоминаниям, и я не стала ее прерывать.

— Однажды вечером я пошла на вечеринку в офицерский клуб в отеле «Джефферсон». Часть Артура называлась «Ричмонд Грейс», и Артур был в ней капитаном. — Миссис Эддингс мечтательно улыбнулась. — Как он танцевал! Он дышал музыкой! Она была у него в крови. Я заметила его сразу. Мы встретились глазами, и этого оказалось достаточно. Больше мы уже не расставались.

Миссис Эддингс отвела взгляд, и огонь в камине затрещал и вскинулся, словно хотел сказать что-то важное.

— Конечно, отчасти проблема была именно в этом. Мы с Артуром жили друг другом, а мальчики иногда чувствовали себя лишними. — Теперь она смотрела прямо на меня. — Я даже не спросила, не хотите ли вы чаю или чего-то покрепче?

— Спасибо, нет. Тед был близок с братом?

— Я уже дала полицейскому номер Джеффа. Как же его… Мартино или что-то в этом роде. Вел себя довольно грубо. Знаете, немножко «гольдшлагера»[22] в такой вечер не помешает.

— Нет, спасибо.

— Я открыла его для себя благодаря Теду. — Слезы наконец прорвались, но миссис Эддингс все же продолжала: — Он катался на лыжах где-то на западе и привез домой бутылку. На вкус — жидкий огонь с ноткой корицы. Это он так сказал. Тед всегда приносил мне маленькие подарки.

— А шампанское он вам дарил?

Она деликатно высморкалась.

— Вы сказали, что Тед должен был прийти к вам сегодня, — напомнила я.

— Да, к ланчу.

— У него в холодильнике мы нашли бутылку хорошего шампанского. Перевязана бантом. Может быть, собираясь к вам на ланч, Тед хотел принести это шампанское.

— Ох. — Ее голос дрогнул. — Нет, шампанское, должно быть, предназначалось для какого-то другого визита. Я шампанское не пью. У меня от него болит голова.

— Мы ищем компьютерные диски, — сказала я. — Ищем записи, имеющие отношение к тому, над чем он, возможно, работал. Может быть, Тед просил вас сохранить какие-то материалы?

— На чердаке лежит его спортивный инвентарь, но он, наверно, уже заржавел. — Ее голос снова дрогнул, и она прокашлялась. — И какие-то школьные работы.

— Вы не знаете, был ли у Теда сейф в банке?

— Нет. — Миссис Эддингс покачала головой.

— Может быть, у него есть друг, которому он мог доверить на хранение какие-то материалы?

— О его друзьях мне ничего не известно.

По стеклу застучал ледяной дождь.

— Он не упоминал имени какой-нибудь девушки?

Миссис Эддингс поджала губы.

— Я, наверное, чего-то не понимаю? Объясните, пожалуйста.

— Была одна девушка, Тед привел ее несколько месяцев назад. Кажется, летом. Она какой-то ученый. — Миссис Эддингс помолчала. — Он вроде бы готовил репортаж, так они и познакомились. Мы с ним немного разошлись во мнениях насчет нее.

— Почему?

— Она довольно привлекательная, такой, знаете ли, академический тип. Может быть, профессор. Не помню точно откуда, но издалека. Иностранка.

Я ждала, но продолжения не последовало.

— И почему же вы не сошлись во мнении?

— Я сразу, с первой же минуты, поняла, что она — девушка с сомнительной репутацией и в моем доме ей не место.

— Она где-то здесь живет? — осторожно поинтересовалась я.

— Наверное, да, но меня это не интересует.

— Но Тед продолжал с ней встречаться?

— Я не знаю, с кем встречался Тед, — сказала миссис Эддингс, и мне показалось, что она лжет.

— Миссис Эддингс, судя по всему, ваш сын не часто бывал дома.

Она только смерила меня взглядом.

— У него есть домработница? Или кто-то, кто заботился о растениях?

— При необходимости я посылала туда свою домработницу, Кориан. Иногда она приносила ему продукты. Теду было не до готовки.

— Когда она была там в последний раз?

— Не знаю. — Я видела, что она начинает уставать от расспросов. — Где-то перед Рождеством, наверное. Потом она простудилась.

— Кориан рассказывала вам о том, в каких условиях живет ваш сын, что у него в доме?

— Вы, наверно, имеете в виду оружие? Очередное увлечение. Он начал коллекционировать его примерно год назад. На день рождения попросил подарочный сертификат в местный оружейный магазин. Даже не подумал, каково женщине заходить в такое место.

Продолжать расспросы не имело смысла. У миссис Эддингс было только одно желание: видеть сына живым. Все прочее казалось чем-то посторонним, чужеродным, к чему она твердо решила не прикасаться. Около десяти я отправилась домой. Было темно, я дважды поскользнулась на пустынной улице и едва не упала. Ночь выдалась холодной, наполненной резкими влажными звуками. Деревья украсил иней, а землю покрыла тонкая корка льда.

Мое настроение было хуже некуда. Похоже, все знавшие Теда Эддингса были знакомы с ним лишь поверхностно или же помнили его в далеком прошлом. Я выяснила, что он коллекционировал бабочек и монеты и всегда был милым. Амбициозный репортер с рассеянным вниманием, с трудом сосредоточивавшийся на чем-то одном. И чтобы поговорить о нем, я отправилась куда-то на ночь глядя и теперь бреду по стылым старинным улочкам. Странно. Интересно, что бы сам Тед сказал об этом? От этих мыслей почему-то стало грустно.

Разговаривать ни с кем не хотелось, и я сразу прошла в свою спальню. Отогрела руки под горячей водой, умылась. И тут в дверях появилась Люси. Мне хватило одного взгляда в зеркало над раковиной, чтобы понять — племянница не в духе.

— Ты поужинала? — спросила я. — Наелась?

— Я никогда не наедаюсь, — раздраженно ответила она. — Тебе звонили из Норфолка. Некто Дэнни. Сказал, что тебе на работу звонили из дорожной службы. Насчет наших машин.

Я не сразу поняла, о чем идет речь. Потом вспомнила.

— Да, у них есть только мой рабочий телефон. — Я вытерла полотенцем лицо. — Наверно, вышли на Дэнни.

— В общем, он просил, чтобы ты ему позвонила. — Мы встретились взглядами в зеркале. Люси смотрела на меня так, словно я чем-то провинилась или сделала что-то не так.

— Что случилось?

— Мне надо уехать.

Я вышла из ванной. Люси потянулась за мной.

— Мне надо вернуться в университет.

— Конечно.

— Ты не понимаешь. У меня куча дел.

— Я и не знала, что ты уже приступила к своему независимому проекту или как это там называется. — Я прошла к бару.

— Приступила или нет, это не важно. Мне нужно решить кое-какие вопросы. И я не понимаю, как ты вернешь наши машины. Может, Марино отвезет меня на своей?

— Марино очень занят, а я уже думала, как можно доставить сюда наши машины. У Дэнни есть надежный друг, и они вдвоем приедут на наших машинах в Ричмонд. А потом вернутся в Норфолк на автобусе.

— Когда?

— В этом-то вся закавыка. Я не могу допустить, чтобы Дэнни перегонял мою личную машину в рабочее время, так что придется подождать. — Я открыла бутылку шардоне.

— Черт, — выругалась Люси. — Получается, завтра я тоже никуда не уеду?

— Боюсь, ни ты, ни я.

— И что ты собираешься делать завтра?

Я протянула ей стакан вина.

— Пойду в офис, посижу на телефоне. Здесь есть периферийное отделение. Ты можешь там поработать?

Она пожала плечами.

— Пара знакомых по Академии найдется.

Я уже хотела посоветовать ей сходить с кем-нибудь из них в спортзал — смотришь, и настроение бы изменилось, — но сдержалась.

— Я не хочу вина. — Люси поставила стакан на стойку. — Выпью лучше пива.

— Ты почему такая сердитая?

— Я не сердитая. — Она достала из холодильника бутылку «бек лайт»[23] и отвернула пробку.

— Сесть не хочешь?

— Не хочу. Кстати, я взяла Книгу, так что не беспокойся, когда не найдешь ее в портфеле.

— Что значит «взяла»? — забеспокоилась я.

— Взяла почитать, пока ты навещала миссис Эддингс. — Люси приложилась к горлышку. — Решила просмотреть еще разок — а вдруг мы чего-то не заметили?

— Думаю, было бы достаточно и того, что мы прочитали. Нам всем этого хватило в избытке.

— Там есть много чего в духе Старого Завета. То есть ничего сатанинского я не нашла. Правда.

Я молча смотрела на нее, спрашивая себя: что же все-таки творится в этом невероятно сложно устроенном мозгу?

— Вообще-то, мне она показалась довольно занимательной, — продолжала Люси. — Я бы даже сказала, что в ней присутствует некая сила для тех, кто согласен ее принять. Я не согласна, поэтому меня она не трогает.

— Ну, что-то в ней определенно есть. — Я отставила стакан.

— Меня только одно беспокоит: я устала и подвисла здесь. Так что пойду-ка спать. — Она поднялась. — Приятных тебе снов.

Уснуть получилось не сразу. Я долго сидела перед камином, отгоняя тревожные мысли, потому что, пожалуй, лучше всех на свете знала свою племянницу.

Может быть, они с Джанет просто поругались и утром все уладится, а может, у нее и впрямь много дел и невозможность вернуться в Шарлотсвилл вовсе не такая мелкая проблема, как мне представляется.

Я погасила огонь и на всякий случай еще раз проверила сигнализацию, потом ушла в спальню и закрыла дверь. Но заснуть все равно не удавалось, и я еще долго сидела с включенной лампой, слушая шум ветра и шелест дождя и читая распечатку звонков с факса Эддингса.

За последние две недели их было восемнадцать, и все они представляли определенный интерес, а кроме того, подтверждали, что Тед Эддингс, по крайней мере иногда, бывал дома и делал что-то в своем кабинете.

Удивило меня и еще одно обстоятельство. Если Тед работал дома, логично было бы ожидать, что он обменивается информацией с центральным офисом «АП». На деле же все обстояло совсем иначе. С середины декабря Эддингс лишь дважды звонил в центральный офис, по крайней мере, если судить по тому факсу, который мы обнаружили у него дома. Среди других, сохранившихся в журнале, адресов встречались такие, как «ЛМ», «ОТС», «КПТ», «КВМС». Коды трех из них совпадали с кодом Тайдуотера, Центральной и Северной Каролины, другие указывали на Мемфис и Теннесси.

Я пыталась уснуть, но информация все время крутилась в голове. С кем контактировал Эддингс? Что связывало эти столь разные места и есть ли между ними вообще какая-то связь? Я закрывала глаза и снова видела его в мутной воде, висящим на зацепившемся шланге. Я помнила, каким закоченевшим, неподатливым было его тело, когда мы поднимались на поверхность. Уже тогда мне было ясно, что он мертв по меньшей мере несколько часов.

В три ночи я села в постели.

В доме было тихо, если не считать обычных и уже становившихся привычными звуков, но мне никак не удавалось отключиться. Какое-то время я сидела, глядя перед собой в темноту, потом неохотно спустила ноги на пол. Сердце тут же заколотилось, словно испугавшись, что мне не спится в такой час. Я прошла в кабинет, закрыла дверь и написала короткое сообщение:

ВСЕМ, КОГО ЭТО МОЖЕТ КАСАТЬСЯ

Я понимаю, что это номер факса, в противном случае позвонила бы лично. Мне нужно знать, кто вы, поскольку ваш номер присутствует на распечатке факса недавно умершего человека. Пожалуйста, свяжитесь со мной при первой же возможности. Для подтверждения подлинности этого сообщения позвоните капитану Питу Марино в полицейское управление Ричмонда.

Я указала номера своих телефонов, имя, должность и отправила письмо всем сохранившимся в памяти адресатам, за исключением, разумеется, «Ассошиэйтед пресс».

Не знаю, как долго я сидела потом за столом, не сводя глаз с факса, словно ждала, что аппарат сам собой, вот так, с ходу решит за меня это дело. Но он молчал, и мне ничего не оставалось, как ждать и читать. В шесть утра, когда ночь, по моим представлениям, уже закончилась, я сама позвонила Марино.

— Никакого бунта, надо понимать, так и не случилось, — сказала я после того, как, судя по донесшемуся звуку, телефон на другом конце линии упал и ударился, но все же донес его голос. — Хорошо, значит, будить тебя не надо.

— Который час? — словно в ступоре пробормотал Марино.

— Вставай и пой, солнышко.

— Мы загребли человек, наверно, пять. Остальные присмирели и вернулись на место. А ты чего не спишь?

— Я всегда бодрствую. И, между прочим, ты мог бы подвезти меня на работу. К тому же мне нужны продукты.

— Ладно, поставь кофе. Я уже еду.

8

К приезду Марино Люси еще не встала, а я варила в кухне кофе. Открывая дверь, я выглянула на улицу и с огорчением убедилась, что Ричмонд за ночь заледенел. По радио сообщали о поваленных деревьях и обрывах линии электропередачи в нескольких кварталах города.

— Какие-то проблемы? — спросила я, закрывая дверь за Питом.

— Как посмотреть. — Марино поставил на стол пакеты с продуктами и, сняв пальто, протянул его мне. — Что ты имеешь в виду?

— Ездить можешь?

— У меня цепи на шинах. Но я чертовски устал — работал полночи.

— Ну так выпей кофе.

— Только не то дерьмо, что без кофеина.

— У меня гватемальский. Обещаю, доза будет убойная.

— А ребенок где?

— Спит.

— Да, я бы и сам не отказался вздремнуть пару часов. — Марино зевнул.

Я начала готовить фруктовый салат. За окном, внизу, медленно катила свинцовые воды река. Камни обледенели, и заиндевевшие деревья уже сверкали в зыбком утреннем свете. Марино налил себе кофе, по обыкновению щедро добавив сахара и сливок.

— Хочешь? — спросил он.

— Мне черный, пожалуйста.

— Мы с тобой столько знакомы, могла бы и не говорить.

— Предпочитаю все же уточнить. — Я достала из шкафчика тарелки. — Особенно когда имею дело с мужчинами, у которых врожденная склонность забывать важные для женщин детали.

— Ну да. А я мог бы предъявить тебе целый список того, про что Дорис даже и не вспоминала, — отозвался Марино, имея в виду свою бывшую жену. — Например, брала мои инструменты и никогда не возвращала их на место.

Он огляделся, словно подыскивая местечко, где можно было бы покурить. Потакать его слабостям я не собиралась.

— Тони, надо понимать, кофе тебе не готовил.

— Тони никогда особенно не старался ради меня. Разве что пытался сделать мне ребенка.

— Ну, что-то у него совсем этого не получилось, разве что ты детишек не хотела.

— От него — нет, не хотела.

— А теперь?

— От него и теперь не хочу. — Я протянула тарелку Марино. — Давай сядем.

— Подожди-ка. Минутку. Что это такое?

— А чего еще ты хочешь?

— Что за ерунда, док. Это же не еда. И вот эти зелененькие с черненькими…

— Это киви. Фрукт такой. Ты же сам их и купил. И наверняка когда-то ел, — терпеливо объяснила я. — Если хочешь, в холодильнике есть рогалики.

— Да, было бы неплохо. Со сливочным сыром. А мак у тебя есть?

— Если тебя проверят сегодня на наркотики, по морфину результат точно будет положительный.

— И не подсовывай мне эту твою обезжиренную ерунду. Вкус такой, будто тесто жуешь.

— Нет, тесто вкуснее.

Я убрала масло, решив немного продлить ему жизнь. К этому времени мы с Марино уже были больше, чем просто партнерами или даже друзьями. Мы зависели друг от друга, хотя вряд ли могли бы объяснить, в чем именно.

— Ну, рассказывай, чем занималась, — пробормотал Марино, когда мы сели наконец к столу возле широкого, на полстены, окна. — Я же знаю, что ты всю ночь что-то делала. — Он откусил едва ли не половину рогалика и потянулся за чашкой.

Я рассказала о визите к миссис Эддингс и сообщении, которое отправила неизвестно куда и кому.

— Странно. Эддингс всем писал, кроме своих работодателей.

— Два факса в офис «АП» он все-таки отослал, — напомнила я.

— Мне нужно с ними поговорить.

— Удачи. Только не забывай, что они журналисты.

— Вот этого я и боюсь. Для этих дармоедов Эддингс — всего лишь пикантная история. Единственное, что их волнует, — это куда пристроить информацию. Чем ужаснее смерть, тем для них интереснее.

— Ну, не знаю. Но подозреваю, что эти люди будут очень осторожны и лишнего не скажут. Вряд ли их можно за это винить. Расследование, тем более такое, как это, всегда пугает людей, которые не хотят вмешиваться в грязное дело.

— Что у нас с токсикологической экспертизой?

— Надеюсь, сегодня проведем.

— Хорошо. Вот получишь подтверждение по цианиду, и тогда уж мы возьмемся за дело по-настоящему. А пока я даже придумать не могу, что, черт возьми, делать с этими растяпами в чесапикской полиции. Начинаю убеждать Уэсли, что у нас все признаки убийства, а он требует доказательств.

Я отвернулась к окну — внизу, за громадными серыми валунами, нехотя катились тяжелые бурые воды реки. На востоке солнце уже подсвечивало угрюмые тучи. Из задней части дома, где ночевала Люси, донесся шум душа.

— Уж не очнулась ли наша Спящая красавица? — проворчал Марино. — Ее подвезти?

— По-моему, она собиралась сегодня поработать в местном отделении. Нам пора, — добавила я, потому что торопилась на утренний брифинг, который всегда начинался в 8.30.

Марино помог мне убрать со стола посуду, которую мы сгрузили в раковину. Я уже надела пальто и, захватив медицинскую сумку и кейс, собиралась уходить, когда в прихожей появилась Люси — с влажными волосами и в плотно запахнутом халате.

— Сон приснился, — сообщила она усталым голосом. — Будто бы нас расстреляли спящими. Из девятикалиберного. Приставляли к затылку и стреляли. А потом сымитировали ограбление.

— Неужели? — Марино натянул подбитые кроличьим мехом перчатки. — Ты же понимаешь, что я не мог этого допустить, если был в доме.

— Тебя не было.

Он посмотрел на нее немного странно и, поняв, что моя племянница не шутит, спросил:

— А что ты вчера съела?

— Знаете, все было, как в кино. Тянулось, наверно, несколько часов. — Люси посмотрела на меня. Глаза у нее опухли и как-то потускнели.

— Не хочешь поехать со мной? — предложила я.

— Нет, нет. Все в порядке. Но в компанию к покойникам меня как-то не тянет.

— Собираешься встретиться со знакомыми агентами?

— Еще не знаю. Хотела поработать в бассейне, но так не хочется залезать в гидрокостюм и спускаться в эту хлорированную воду… Наверное, просто посижу, подожду машину, а потом поеду.

По дороге в центр мы почти не разговаривали. «Обутые» в цепи колеса с хрустом, напоминающим зубной скрежет, давили тонкий ледок. Марино тоже беспокоился из-за Люси. Вел он себя с ней подчас грубовато, но если бы кто-то попробовал последовать его примеру, убил бы обидчика голыми руками. Он знал Люси с десяти лет и лично научил ее водить пикап и стрелять.

— Док, хочу спросить кое-что, — буркнул Марино, когда мы притормозили у контрольной будки. — Как, по-твоему, Люси в порядке?

— Кошмары у каждого бывают.

— Привет, Бонита, — крикнул он, обращаясь к контролерше и подавая в окошко карточку, — ты когда с погодой что-нибудь сделаешь?

— Не надо на меня сваливать, капитан. — Она вернула карточку, и шлагбаум поднялся. — Сами говорите, что здесь вы за все отвечаете.

Ее бодрый голос догнал нас, когда мы уже тронулись, а я подумала, как это грустно, что даже контролер надевает на работе перчатки, боясь прикоснуться к чьей-то плоти. Может быть, мы еще доживем до того дня, когда все будут существовать внутри каких-нибудь пузырей, чтобы не заразиться, не подхватить что-нибудь вроде вируса Эбола или СПИДа.

— Просто ведет она себя как-то странно, — продолжал Марино, поднимая стекло, и после короткой паузы добавил: — А где Джанет?

— В Аспене, с семьей.

Марино молча смотрел вперед.

— После всего, что случилось в доме Манта, я бы не стала ее винить. Немного расстроилась, вот и все.

— Ты же знаешь, обычно она сама напрашивается на неприятности, а не расстраивается из-за них. Поэтому Бюро и определило ее в КСЗ. Ты же не расстраиваешься, когда сталкиваешься с белыми расистами или террористами, и не сказываешься больной из-за того, что тебе чего-то там приснилось.

Съехав со скоростной трассы, Марино повернул на Седьмую улицу, а потом к северу, на Четырнадцатую, где я и работала. Офис главного судмедэксперта штата Вирджиния, или ОГСЭ, представлял собой приземистое оштукатуренное здание с темными оконцами, неизменно вызывавшими у меня ассоциацию с неприятными, недоверчивыми глазами. Дальше к востоку начинались трущобы, западнее лежал деловой квартал, а выше, прорезая небо, проходили хайвеи и подвесные железные дороги.

Марино въехал на парковку, где, учитывая состояние дорог, собралось довольно много машин. Я подошла к запертой двери приемного отделения, открыла ее, воспользовавшись своим ключом, и направилась по пустому коридору в морг, откуда уже доносились голоса. Прозекторская находилась за холодильным отделением, и ее двери были уже открыты. Мой заместитель, Филдинг, как раз вынимал катетер из тела лежащей на втором столе молодой женщины.

— На коньках? — спросил он, ничуть не удивившись моему появлению.

— Почти. Я сегодня, возможно, возьму «универсал». Осталась без машины.

Филдинг склонился над пациенткой, рассматривая татуировку гремучей змеи на осевшей левой груди. Разинутая пасть устрашающе нацелилась на сосок.

— Может, скажете, зачем люди так себя уродуют?

— Думаю, художник работал с удовольствием. Посмотрите под нижней губой. Там должна быть другая.

Он оттянул губу и обнаружил короткое, сделанное большими кривыми буквами послание — FUCK YOU.

Филдинг удивленно посмотрел на меня.

— Как вы узнали?

— Татуировки любительские. Девушка смахивает на байкершу. Держу пари, с законом не в ладах.

— Верно по всем пунктам. — Он взял чистое полотенце и вытер лицо.

Мой заместитель занимался бодибилдингом, и халаты на нем едва сходились. Ему было постоянно жарко, даже когда все остальные едва не тряслись от холода. При этом он был вполне компетентным патологоанатомом, приятным в общении, заботливым и, как я считала, преданным мне человеком.

— Скорее всего, передозировка, — сказал он, перерисовывая татуировку в диаграмму. — Похоже, в Новый год на нее свалилось слишком большое счастье.

— Джек, — обратилась я к нему, — вам приходилось иметь дело с чесапикской полицией?

— Очень редко, — ответил Филдинг, не отвлекаясь от работы.

— Но не в последнее время?

— Вроде бы нет. А что? — Он вопросительно посмотрел на меня.

— Мне пришлось столкнуться с одним детективом из Чесапика, и встреча получилась довольно странная.

— Это как-то связано с Эддингсом? — Филдинг начал обмывать тело, и длинные черные волосы разметались по стальному столу.

— Да.

— Знаете, только сейчас вспомнил. Эддингс ведь звонил мне совсем недавно. Кажется, за день до смерти.

— И что он хотел?

— Я был занят внизу, поэтому поговорить не получилось. Жаль. — Он поднялся на приставную лестницу и приготовился фотографировать труп полароидной камерой. — Вы надолго в город?

— Не знаю.

— Если потребуется помощь в Тайдуотере, можете на меня рассчитывать. — Вспышка погасла, но карточка не торопилась вылезать из аппарата. — Не помню, говорил ли вам, но Джинни снова беременна и с удовольствием выехала бы за город. И океан ей нравится. Назовите мне имя этого детектива, и я с ним разберусь.

— Было бы неплохо.

Камера снова вспыхнула. Я думала о доме доктора Манта и о том, что ни при каких обстоятельствах не отправлю туда Филдинга и его жену.

— А вам, пожалуй, разумнее остаться здесь, — добавил он. — И будем надеяться, что доктор Мант не останется в Англии навсегда.

— Спасибо, — с чувством поблагодарила я. — Может быть, если вы смогли бы приезжать туда время от времени…

— Без проблем. Не передадите «Никон»?

— Который?

— Э… N-50, с однообъективной камерой. По-моему, она там, в шкафу.

— График мы выработаем, — сказала я, протягивая фотоаппарат. — Но в доме доктора Манта вам с Джинни делать нечего, уж можете мне поверить.

— Там какие-то проблемы? — Он сделал еще один снимок и подал его мне.

— Для Люси, Марино и меня Новый год начался с того, что нам порезали покрышки на машинах.

Филдинг опустил камеру и недоверчиво посмотрел в мою сторону.

— Ничего себе. Думаете, случайность?

— Думаю, нет.

Я поднялась на лифте на следующий этаж, вошла в кабинет и невольно замерла, наткнувшись взглядом на подаренный Эддингсом кустик рождественского перца. Оставить его на приставном столике я не хотела, но, когда взяла его в руки, застыла, не зная, что с ним делать и куда поставить. Растерянно оглядевшись, я в конце концов вернула его на место, потому что ни выбросить, ни поручить заботам кого-то из подчиненных не могла.

Заглянув в приемную, я ничуть не удивилась тому, что Розы все еще нет. Моя секретарша была немолода, и поездки в центр города даже в погожие дни стоили ей немалых усилий. Я сняла и повесила на вешалку пальто и, еще раз оглядевшись, с удовлетворением отметила, что все в порядке, если не обращать внимания на пыль. Похоже, уборщики давненько сюда не заглядывали. Впрочем, работать в этом здании никто особенно не рвался, те, что приходили, долго не задерживались, а вниз их вообще было не заманить.

Кабинет я унаследовала от предшественника, Кегни, но от прежних времен не осталось ничего, кроме стенных панелей. При бывшем шефе здесь преспокойно курили, судмедэксперты позволяли себе пропустить стаканчик бурбона с копами и директорами похоронных бюро и даже трогали трупы голыми руками. Ни альтернативные источники освещения, ни ДНК моего предшественника не волновали.

Я вспомнила, как впервые попала сюда после его смерти, когда проходила собеседование. Вспомнила, как, увидев гордо выставленные напоказ экспонаты, в том числе силиконовый грудной имплант изнасилованной и убитой женщины, с трудом подавила желание хлопнуть дверью и вернуться в Майами.

Не думаю, что бывшему шефу понравилось бы здесь сейчас — курение под строгим запретом, веселые шуточки, ухмылочки, развязность уступили место сдержанности, уважительности и строгой дисциплине. Дубовая мебель принадлежала мне лично, а не штату, выложенный плиткой пол был покрыт молитвенным ковриком «сарук», пусть и машинной работы, но ярким и жизнерадостным. Кабинет оживляли также кукуруза и фикус в пестрых горшках, а вот развешивать картины я не стала. Беря пример с психиатров, я не хотела, чтобы картины выглядели провокационными. К тому же пространство мне было необходимо в первую очередь для картотечных шкафов и книг. Что касается выставляемых на всеобщее обозрение сувениров, так называемых «трофеев», то на Кегни вряд ли произвели бы впечатление игрушечные машинки, грузовички и трейлеры, помогавшие следователям в реконструкции ДТП.

Я потратила несколько минут, просматривая поднос с входящей корреспонденцией. Он был доверху заполнен свидетельствами о смерти — с красной и зеленой полосками; первые относились к случаям, где требовалось вскрытие. Некоторые бумаги ждали моей подписи, а сообщение на экране компьютера привлекало внимание к почтовому ящику. Все это могло подождать, решила я и вышла в холл — посмотреть, кто еще здесь есть. На месте, в приемной, была только Клета, но именно ее я и хотела увидеть.

— Доктор Скарпетта? — удивилась она. — А я и не знала, что вы здесь.

— Вот, подумала, что пора бы и в Ричмонд вернуться. — Я пододвинула к ее столу стул. — Мы с доктором Филдингом постараемся прикрыть Тайдуотер отсюда.

Клета приехала из Флоренса, что в Южной Каролине. Она перебирала с макияжем, носила слишком короткие юбки и верила, что для счастья надо быть хорошенькой. К сожалению, ей это не грозило. Вооружившись лупой, Клета сортировала фотографии по номерам дел. Рядом, на салфетке, лежал сэндвич с колбасой, купленный, наверно, в соседнем кафетерии. Тут же стояла бутылочка энергетического напитка «таб».

— Дороги уже оттаивают, — сообщила она мне.

— Вот и хорошо, — улыбнулась я. — Рада, что ты здесь.

Довольная, она достала из коробки еще несколько фотографий.

— Клета, ты ведь помнишь Теда Эддингса?

— Да, мэм, помню. — Девушка заморгала, как будто собралась заплакать. — Всегда был такой любезный, когда приходил. Поверить не могу. — Она закусила губу.

— Доктор Филдинг говорит, что Эддингс звонил сюда в конце прошлой недели. Случайно не помнишь?

Она кивнула.

— Да, мэм, звонил. Я помню. Вообще-то, я все время об этом думаю.

— Он с тобой разговаривал?

— Да.

— Не помнишь, что говорил?

— Мистер Эддингс хотел поговорить с доктором Филдингом, но его линия была занята. Я спросила, не хочет ли он оставить сообщение, ну, мы и поболтали немного. Вы же знаете, каким он был. — Глаза ее заблестели, голос дрогнул. — Сказал, что я, должно быть, много кленового сиропа ем, оттого и разговариваю так… А еще пригласил меня на свидание.

Она покраснела.

— Не всерьез, конечно. Он всегда так говорил. «И когда мы пойдем на свидание?» Шутил так…

— Все хорошо, — мягко сказала я.

— И девушка у него была.

— Откуда ты знаешь?

— Он обещал привести ее когда-нибудь, и мне кажется, это была не шутка. По-моему, ее звали Лорен, но больше я ничего о ней не знаю.

Я представила, как Эддингс ведет такие вот задушевные беседы с моими подчиненными. Ничего удивительного, что его так легко, в отличие от других репортеров, пропускали ко мне. Может быть, этот талант и привел его к смерти? Может быть…

— А он не сказал, зачем ему нужен доктор Филдинг? — спросила я, поднимаясь.

Клета задумалась на секунду, рассеянно перекладывая фотографии жестокого, незнакомого ей мира.

— Минуточку. Да, вспомнила. Что-то насчет радиации. Насчет того, как определить, если человек умер от радиации.

— Что конкретно имелось в виду? — поинтересовалась я.

— По-моему, он писал какую-то статью о рентгеновских аппаратах. Ну, знаете, в последнее время об этом много в новостях говорят, потому что люди боятся таких вещей, вроде этих писем-убийц.

Насколько я помнила, в квартире Эддингса не нашли ничего, что указывало бы на подготовку им подобного материала. Я вернулась в кабинет и занялась бумажной работой, периодически отвечая на звонки. Время шло. Я уже собралась перекусить у себя за столом, когда вошел Марино.

— Что случилось? Хочешь половину сэндвича с тунцом?

Марино закрыл дверь и, не снимая пальто, сел на стул. Лицо у него было такое, что я испугалась.

— Ты разговаривала с Люси?

— Только утром. — Я отложила сэндвич. — Почему ты об этом спрашиваешь?

— Она звонила мне… — он посмотрел на часы, — примерно час назад. Спрашивала, как связаться с Дэнни, узнать насчет машины. По голосу — она была навеселе.

Секунду-другую я молча смотрела на него, потом отвела глаза. Не стала спрашивать, уверен ли он в этом, потому что Марино разбирался в таких вещах и знал о прошлых проблемах Люси.

— Мне поехать домой? — спросила я.

— Нет. Она сейчас в таком настроении… рвет и мечет. Слава богу, по крайней мере, машины у нее нет.

Я перевела дух.

— Это к тому, что она сейчас в безопасности. Просто подумал, что тебе надо об этом знать.

— Спасибо.

Тревожных симптомов давно не замечалось, и я надеялась, что Люси удалось справиться со склонностью к алкоголю, что беда навсегда осталась в прошлом, что времена, когда она садилась пьяная за руль, теперь не повторятся. Но вот… Ее странное поведение утром и сообщение Марино сигнализировали о том, что что-то не так. Что-то совсем не так.

— И еще одно, — добавил он, поднимаясь. — Ты ведь не хочешь, чтобы она возвращалась в Академию в таком состоянии?

— Нет. Конечно нет!

Марино ушел, а я какое-то время сидела за закрытой дверью, и мысли мои катились медленно и неуклюже, как угрюмая река под окном дома. Вспоминая — со злостью или страхом, не знаю, — те случаи, когда предлагала племяннице вина или покупала ей пива, я чувствовала себя обманутой, преданной. Так подняться, столь многого достичь, а теперь все потерять? От этой мысли меня бросало в отчаяние. А потом эти образы вдруг вытеснили другие. Мое воображение рисовало ужасные картины, созданные человеком, который хотел быть божеством. Увы, моя племянница, при всех ее блестящих талантах, не понимала, сколь темна сила зла. Она не понимала зло так, как понимала его я.

Я надела пальто и перчатки, потому что знала, что мне необходимо отправиться домой, к Люси, и уже собиралась предупредить дежурного, что ухожу, когда зазвонил телефон. Люси? Я подняла трубку — это был шеф чесапикской полиции, сообщивший, что зовут его Стилс и что его перевели из Чикаго.

— Жаль, что приходится знакомиться вот таким образом, — сказал он, как мне показалось, вполне искренне, — но вынужден поговорить с вами о моем детективе по имени Рош.

— Мне тоже нужно поговорить с вами о нем. Может быть, объясните, в чем именно его проблема?

— Если верить Рошу, его проблема — вы.

— Смешно. — Меня душила злость. — Скажу коротко, шеф Стилс, ваш детектив непрофессионален, не соответствует должности и всячески мешает расследованию. В мой морг он больше не войдет.

— Вы понимаете, что Министерство внутренних дел проведет тщательное расследование этого случая. Вероятно, мне понадобится, чтобы вы как-нибудь приехали и мы могли бы поговорить.

— В чем меня обвиняют?

— Сексуальное домогательство.

— Да, в наше время это популярно, — иронически заметила я. — Но ведь сексуальное домогательство есть, по определению, злоупотребление властью. Не знала, что имею власть над детективом Рошем. В действительности все совсем наоборот, и это ваш детектив заигрывал со мной, а когда его ухаживания не были приняты, повел себя оскорбительно и грубо.

— Получается, вы настроены против него, — помолчав, произнес Стилс.

— Не могу с вами согласиться, потому что это полная чушь. И если он тронет меня еще раз, я добьюсь ордера на его арест.

Он снова помолчал.

— Шеф Стилс, — продолжала я. — Думаю, главное сейчас — это ужасная ситуация в сфере вашей юрисдикции. Мы можем поговорить о Теде Эддингсе?

Он откашлялся.

— Конечно.

— Вы знакомы с делом?

— Меня ввели в курс, так что знаком хорошо.

— Отлично. Тогда, уверена, вы согласитесь, что расследование нужно провести с особой тщательностью.

— Полагаю, такого подхода заслуживают все происшествия со смертельным исходом. Что касается дела Эддингса, то ответ достаточно очевиден.

Чем больше я его слушала, тем больше злилась.

— Вы, возможно, не знаете, но Эддингс увлекался коллекционированием, собирал раритеты времен Гражданской войны. Неподалеку от места, где он нырял, проходили бои, и вполне вероятно, что его интересовали, например, такие артефакты, как ядра.

Судя по всему, Рош уже поговорил с миссис Эддингс. Или, может быть, шеф познакомился со статьями самого Эддингса, в которых тот описывал свои подводные изыскания. Не будучи историком, я все же прекрасно понимала, что все эти теории смехотворны.

— Самый крупный бой в вашем районе произошел между «Мерримаком» и «Монитором». И случилось это в нескольких милях от верфи, на Хэмптон-роудс. Ни о каких сражениях на реке Элизабет или вблизи ее ничего не известно.

— Но ведь мы не знаем этого наверняка, не так ли, доктор Скарпетта? — задумчиво заметил Стилс. — Речь может идти о любых снарядах, о любом попавшем в реку мусоре, об убитых. Тогда ведь не было ни телекамер, ни армии репортеров. Был только Мэтью Брейди.[24] Между прочим, я сам большой любитель истории и много читал о Гражданской войне. Лично я считаю, что этот парень, Эддингс, явился на верфь, чтобы прочесать как следует дно. Надышался отработанных газов от своей установки и умер. И все, что у него было при себе — штуковины вроде металлоискателя, — ушло в ил.

— Я рассматриваю этот случай как возможное убийство.

— А я, основываясь на вышесказанном, с вами не согласен.

— Надеюсь, прокурор, после того как мы поговорим, примет мою сторону.

Стилс не ответил.

— Насколько я понимаю, вы не намерены приглашать людей из отдела анализа уголовных расследований ФБР. Раз уж решили, что мы имеем дело с несчастным случаем…

— В данный момент я не вижу ровным счетом никаких оснований беспокоить Федеральное бюро расследований. Я так им и сказал.

— Что ж, зато я вижу такие основания. — Мне едва хватило выдержки, чтобы не бросить трубку. — Черт, черт, черт! — сердито бормотала я, хватая вещи и вылетая за дверь.

Спустившись вниз, я взяла со стены ключи, вышла на парковку и села в синий «универсал», который мы иногда использовали для перевозки тел. Этот автомобиль нельзя было назвать катафалком, но и увидеть такую машину у соседского дома мне лично не хотелось бы. Большая, с затемненными стеклами и шторами, вроде тех, которые можно увидеть в похоронных конторах, без задних сидений, с креплениями на выстланном фанерой полу. Директор морга повесил на заднем зеркале несколько контейнеров с освежителем воздуха, и теперь в салоне стоял тяжелый запах кедра.

Приоткрыв окно, я выехала на Мейн-стрит, радуясь тому, что дороги уже просто мокрые, а не скользкие и движение не слишком интенсивное. Холодный, сырой воздух приятно освежил лицо. Я знала, что должна сделать, хотя и приходила в церковь лишь в крайнем случае, в минуты кризиса, когда сама жизнь толкала меня туда. Сложенная из кирпича и сланца, церковь Святой Бригитты больше не закрывала свои двери по ночам — мир, к сожалению, стал другим, и в этот час здесь встречались «анонимные алкоголики», так что я знала, когда туда можно прийти, никому не мешая.

Оставив машину на парковке, я вошла через боковую дверь, окунула пальцы в чашу со святой водой. Статуи святых охраняли крест и сцены с распятием за сверкающим витражным стеклом. Я выбрала скамью в заднем ряду, пожалев о том, что здесь не горят больше свечи, преклонила колени и помолилась за Теда Эддингса и его мать. За Марино и Уэсли. За свою племянницу. Потом села и закрыла глаза, чувствуя, как спадает напряжение.

Около шести я собралась уходить, но, задержавшись в притворе, увидела освещенную дверь библиотеки. Не знаю, что заставило меня пойти туда, но в какой-то момент мне показалось, что противостоять Книге зла можно только с помощью другой книги, считающейся священной, и что несколько секунд, проведенных с катехизисом в руках, могут быть именно тем, что мне сейчас необходимо. Войдя в библиотеку, я увидела пожилую женщину, расставлявшую на полках книги.

— Доктор Скарпетта? — удивленно и как будто обрадованно сказала она.

— Добрый вечер, — смущенно ответила я, потому что не помнила ее имени.

— Я — миссис Эдвардс.

Миссис Эдвардс, подсказала мне память, отвечала за социальные службы церкви и обучала новообращенных католиков, среди которых надлежало бы быть и мне по причине редкого посещения храма. Маленькая, пухленькая, она никогда не была в монастыре, но неизменно пробуждала во мне то же чувство вины, что и добрые монахини во времена моей юности.

— Нечасто доводится вас видеть здесь в такой час.

— Проезжала мимо и заглянула на минутку. После работы. Боюсь, что пропустила вечернюю молитву.

— Это было в воскресенье.

— О да, конечно.

— Что ж, рада вас видеть. Я уже собиралась уходить… — Словно чувствуя мою нужду, она задержала взгляд на моем лице.

Я пробежала глазами по книжной полке.

— Вам помочь? — спросила миссис Эдвардс.

— Катехизис, если можно.

Она прошла через комнату, сняла с полки книжку и подала ее мне. Это был внушительный том, и я засомневалась, что приняла верное решение, потому что сильно устала и не знала, в том ли Люси состоянии, чтобы читать именно эту книгу.

— Может быть, я могу помочь вам чем-то еще? — любезно поинтересовалась миссис Эдвардс.

— Я хотела бы поговорить со священником. Минуту, не больше.

— Отец О’Коннор посещает больницы. — Ее взгляд не оставлял меня. — Могу ли я вам помочь?

— Возможно…

— Давайте присядем.

Мы выдвинули стулья из-под незатейливого деревянного стола вроде того, за которым я девчонкой сидела в приходской школе. Я вдруг вспомнила, с каким нетерпением и предвкушением чуда открывала тогда книги. Мне всегда нравилось узнавать что-то новое, учиться, а возможность сбежать из дома казалась божьим даром. Мы с миссис Эдвардс смотрели друг на друга, как добрые подруги, но начать разговор было трудно, потому что я не привыкла к откровенности.

— Не могу вдаваться в детали, так как речь идет о деле, над которым я работаю.

Она кивнула.

— Понимаю.

— Достаточно сказать, что ко мне попала некая Книга, что-то вроде сатанинской библии. Там нет поклонения дьяволу, per se,[25] но зло определенно присутствует.

Миссис Эдвардс ничего не сказала, но продолжала смотреть мне в глаза.

— Люси, моя племянница, ей двадцать три года, тоже читала рукопись.

— И теперь у вас проблемы?

Я вздохнула, чувствуя, что попала в глупое положение.

— Знаю, звучит довольно странно.

— Ничего странного. Ни в коем случае нельзя недооценивать силу зла, и, разумеется, мы должны, в меру своих возможностей, избегать соприкосновения с ним.

— Это не всегда получается. Зло само приносит пациентов к моему порогу. Но мне редко доводится брать в руки документы наподобие того, о котором шла речь. Я сама видела плохие сны, а моя племянница сейчас ведет себя неправильно, а она довольно долго читала эту Книгу. Именно она меня и беспокоит. Поэтому я и пришла сюда.

— «А ты пребывай в том, чему научен и что тебе вверено, зная, кем ты научен»,[26] — процитировала миссис Эдвардс и улыбнулась. — На самом деле все просто.

— Не уверена, что понимаю.

— Доктор Скарпетта, от того, чем вы поделились со мной, лекарства нет. Я не могу возложить на вас руки и отодвинуть тьму и кошмары. И отец О’Коннор тоже не сможет этого сделать. У нас нет ни соответствующего ритуала, ни церемонии. Мы можем и, несомненно, будем молиться за вас. Но вам с Люси необходимо вернуться к вашей собственной вере. Нужно делать то, что давало вам силы в прошлом.

— За тем я сегодня и приходила.

— Хорошо. Скажите Люси, пусть вернется в общину и молится.

То-то будет праздник, думала я, направляясь домой, и страхи мои только усиливались. Стрелки часов подбирались к семи, а моя племянница уже была в постели.

— Спишь? — Не включая свет, я присела на краешек кровати и положила руку ей на плечо. — Люси?

Она не ответила. К счастью, наши машины еще не доставили, — я боялась, что Люси может попытаться вернуться в Шарлотсвилл и наломает немало дров.

— Ты спишь? — снова спросила я.

Она нехотя повернулась.

— Что?

— Ничего, просто хотела спросить, как ты.

Люси вытерла глаза, и я поняла, что она не спала, а плакала.

— В чем дело?

— Ни в чем.

— Ну, я же вижу, что что-то случилось. Давай поговорим. Ты была не в себе, и я хочу помочь тебе.

Молчание.

— Люси, я буду сидеть и не уйду, пока ты не поговоришь со мной.

Какое-то время она лежала, притихнув, глядя в потолок, потом наконец заговорила.

— Джанет все им рассказала. Родителям. Они отчитали ее, как будто лучше, чем она сама, понимают ее чувства. Как будто она сделала себе что-то плохое.

Злые нотки зазвучали громче. Люси подтянулась и села, подсунув под спину подушку.

— Они хотят, чтобы она проконсультировалась у врача.

— Мне очень жаль, — вздохнула я. — Не знаю, что сказать, но проблема у них, а не у вас двоих.

— А я не знаю, что она будет делать. Все и без того плохо. Нам ведь и от Бюро приходится это скрывать.

— Ты должна быть сильной и верить в себя настоящую.

— А какая я настоящая? Бывают дни, когда я и сама этого не знаю. Все ужасно. Все так трудно. Так несправедливо. — Она наклонилась, опустила голову мне на плечо. — Почему я не могу быть такой, как ты? Почему все так тяжело?

— Не уверена, что тебе так уж хочется быть на моем месте. Жизнь моя совсем не такая легкая, какой тебе кажется. И вообще, почти ничего не дается легко. Вам с Джанет вполне по силам самим во всем разобраться, если, конечно, это важно для вас обеих. Если вы по-настоящему любите друг друга.

Она медленно вдохнула и выдохнула.

— И хватит чудить. — Я поднялась с кровати. — Где Книга?

— На столе.

— В кабинете?

— Да.

Мы посмотрели друг на друга, и глаза ее заблестели. Она громко шмыгнула носом и высморкалась.

— Ты ведь понимаешь, что зацикливаться на чем-то таком нельзя?

— Так получается, что я все время на чем-то зацикливаюсь. Это происходит само собой.

— Нет. Каждый должен понимать, куда нужно идти и где не должно останавливаться. Ты должна не только презирать и ненавидеть силу зла, но и относиться к ней с уважением. Иначе — проиграешь. Понять это лучше уже сейчас.

— Я понимаю, — тихо сказала она, протягивая руку к катехизису, который я оставила на кровати. — Это что? Мне прочитать его за ночь?

— Это я взяла для тебя в церкви. Решила, что ты, может быть, захочешь взглянуть.

— Про церковь забудь.

— Почему?

— Потому что церковь забыла меня. Церковь считает таких, как я, ненормальными. Считает, я должна гореть в аду или сидеть в тюрьме из-за того, что такая, а не другая. Вот о чем речь. Вот что я пытаюсь тебе сказать. Ты ведь не знаешь, каково быть… в меньшинстве.

— Люси, я большую часть жизни была в меньшинстве. Ты представить себе не можешь, что значит быть одной из трех женщин в медицинской школе. Или в юридической. Если ты заболела или пропустила занятие, ни один мужчина не поделится с тобой конспектом. Вот почему я никогда не болею. Вот почему не пью и не прячусь под одеялом. — Я говорила жестко, понимая, что сейчас надо говорить именно так.

— Это другое.

— Тебе просто хочется думать, что это другое, чтобы оправдать и пожалеть себя. Это ты все забываешь и все отвергаешь. А не церковь. И не общество. И даже не родители Джанет, которые просто не хотят ничего понимать. Я думала, ты сильнее.

— Я сильная.

— Все, хватит. Больше ты не будешь приезжать ко мне и напиваться, а потом прятать голову под подушку, заставляя меня целый день беспокоиться о тебе. Я не хочу, чтобы ты отталкивала меня, когда я пытаюсь помочь.

Какое-то время она молча смотрела на меня, потом произнесла:

— Ты и правда ходила в церковь из-за меня?

— Я ходила из-за себя. Но говорили мы по большей части о тебе.

Люси отбросила одеяло.

— «Высшее предназначение человека в том, чтобы прославлять Бога и пребывать с ним в вечном блаженстве», — процитировала она катехизис, поднимаясь с кровати.

Я остановилась у порога.

— Катехизис. Я ведь проходила курс религии в Вирджинском университете. Будем обедать?

— А чего бы ты хотела?

— Чего-нибудь полегче. — Она подошла и обняла меня. — Прости, тетя Кей.

Содержимое морозильника не воодушевляло. Я заглянула в холодильник, но аппетит исчез вместе с душевным покоем. В результате мне хватило банана и чашки кофе. В половине девятого на стойке зазвенела базовая станция.

— Сто шестидесятый первой базе, — раздался голос Марино.

Я взяла микрофон.

— Первая база.

— Можешь перезвонить на номер? — спросил он.

— Диктуй. — Меня уже охватило какое-то мрачное предчувствие.

Поскольку радиочастоты, которыми пользовалась служба судмедэкспертизы, могли прослушиваться, полицейские в особо деликатных случаях предпочитали проводную связь. Марино назвал мне номер платного телефона.

— Извини, — первым делом сказал он, — мелочи не нашлось.

— Что случилось?

— Звоню сразу тебе, чтобы ты узнала первой…

— Что такое?

— Дело дрянь, док. Сочувствую. У нас тут Дэнни.

— Дэнни? — растерянно повторила я.

— Дэнни Уэбстер. Из Норфолка.

— И что значит, что он у вас? — Страх уже сжимал грудь. — Что он такого наделал? — Может, его арестовали за то, что ехал в моей машине? Или попал в аварию?

— Док, Дэнни мертв.

Повисло молчание.

— Господи. — Я прислонилась к стойке и закрыла глаза. — Господи. Что случилось?

— Послушай, будет лучше, если ты сама приедешь.

— Ты где?

— Шугар-Боттом, там, где старый туннель. Твоя машина примерно в квартале оттуда, у Либби-Хилл-парк.

Я не стала задавать лишних вопросов и только предупредила Люси, что уезжаю и буду, возможно, не скоро. Кроме медицинской сумки, я захватила с собой пистолет, потому что хорошо знала этот район городского «дна». Что там делал Дэнни? Они с другом должны были приехать на наших машинах, моем «мерседесе» и «субурбане» Люси, к офису, где их ждал администратор, которому я наказала подбросить ребят до автостанции. От ОГСЭ до Черч-Хилла в общем-то недалеко, но с какой стати Дэнни поехал на моей машине совсем в другую сторону? Он всегда казался мне надежным парнем.

Я проскочила по Уэст-Кэри-стрит, миновав большие кирпичные дома с медными и черепичными кровлями и высокими сварными воротами. Катафалк, мчащийся через богатую часть города, — в этом было что-то сюрреалистичное. Меня мучил страх. Мой подчиненный лежал где-то мертвый, а дома, один на один со своими проблемами, осталась племянница. Я не помнила, включила ли сигнализацию и отключила ли сенсоры движения, когда выходила. Дрожали руки, хотелось курить.

Либби-Хилл-парк — это один из семи холмов, на которых расположился Ричмонд, район, особо ценимый риэлторами. Здесь старые, вековой давности здания, преимущественно в стиле греческого Возрождения, были блестяще отреставрированы людьми, не побоявшимися вырвать эту историческую часть города из лап упадка и криминала. Большинству местных жителей эта попытка удалась, но я лично никогда бы не стала жить вблизи кварталов массовой застройки, где главным бизнесом оставалась торговля наркотиками. У меня не было ни малейшего желания заниматься делами своих соседей.

Полицейские машины с включенными мигалками уже выстроились по обе стороны Франклин-стрит. Ночь выдалась на редкость темной, и я с трудом различила бронзового солдата, возвышающегося на гранитном постаменте лицом к реке Джеймс. Мой «мерседес» окружали полицейские и телерепортеры, с широких веранд на все это взирали любопытствующие обыватели. Проезжая мимо, я не заметила, чтобы машина была разбита или помята, но дверца со стороны водителя была открыта и внутри горел свет.

Восточнее 29-й улицы дорога уходила вниз, к той части города, что называлась Шугар-Боттом — то ли в честь проституток, бизнес которых поддерживали вирджинские джентльмены, то ли в честь контрабандистов спиртным. С этим разделом местных преданий я еще не ознакомилась. Отреставрированные здания внезапно уступили место доходным домам и лачугам, крытым толем. Дальше, с середины холма, склон покрывал густой лес, скрывавший обрушившийся в двадцатых годах туннель.

Однажды мне довелось пролететь над этим местом на полицейском вертолете и увидеть между деревьями зияющий черный зев с похожей на грязный шрам железнодорожной насыпью, ведущей к реке. Я представила вагонетки с рабочими, будто бы погребенными в этом месте под обвалом, и не в первый уже раз спросила себя, что могло заманить туда Дэнни. Тем более с его больным коленом. Я припарковалась как можно ближе к «форду» Марино, вышла и мгновенно оказалась окруженной плотным кольцом репортеров.

— Доктор Скарпетта, это правда, что там, на холме, ваша машина? — спросила, торопливо устремившись ко мне, журналистка. — Я так понимаю, что «мерседес» зарегистрирован на вас? Черный, да?

Я не ответила, но она не унималась.

— Можете объяснить, как он туда попал? — спросил какой-то мужчина, тыча мне в лицо микрофон.

— Это вы на нем приехали?

— Его у вас угнали? Тот парень угнал вашу машину? Думаете, это как-то связано с наркотиками?

Никто не хотел ждать моих ответов, все перебивали друг друга, но я хранила молчание. Ситуацию спасло появление нескольких полицейских.

— Эй, назад.

— Живо, отступить. Вы что, не слышали?

— Пропустите ее.

— Здесь место преступления, и мы тут работаем. Все ясно?

Появившийся невесть откуда Марино поддержал меня за локоть.

— Психи чертовы, — рыкнул он, окидывая репортеров сердитым взглядом. — Осторожнее, док, смотри под ноги. Идти надо почти к самому туннелю. У тебя что на ногах?

— Не беспокойся, справлюсь.

Мы зашагали по тропинке, круто спускавшейся вниз от улицы. Здесь уже установили прожекторы, пронзающие темноту широкой полосой света. За границей полосы деревья тонули во мраке, негромко шелестя листьями под ветром.

— Осторожнее, — снова предупредил Марино. — Здесь грязно и дерьмо везде.

— Что за дерьмо?

Я включила фонарик и направила луч на узкую глинистую тропинку, усеянную битым стеклом, рваной бумагой и брошенной обувью. Все это выступало выпуклыми пятнами под голыми кустами и деревьями.

— Местные превратили склон в помойку.

— С больным коленом он бы здесь не пробрался. Как лучше пройти?

— Держись за меня.

— Нет. Мне нужно посмотреть на это одной.

— Ну, одна ты не пойдешь. Мы еще не знаем, может, там кто-то скрывается.

— Смотри, кровь. — Я указала фонариком — на мокрых листьях, футах в шести от того места, где мы остановились, блестели капли крови.

— Ее здесь хватает.

— А выше, на улице?

— Нет. Похоже, все началось именно здесь. Но мы нашли кровь и ниже, там, где он сейчас.

— Ладно. Идем. — Я огляделась и начала осторожно спускаться. Марино шел за мной.

Полицейские натянули между деревьями ярко-желтую ленту, по мере возможности оградив место происшествия. Тело я увидела лишь тогда, когда вышла на полянку, к железнодорожной насыпи, уходившей к реке и исчезавшей в темной дыре туннеля. Дэнни Уэбстер лежал наполовину на боку, в неуклюжей позе, раскинув руки и ноги. Под головой стыла большая лужа крови. Я провела по телу фонариком — свитер и джинсы в грязи, с налипшими листьями и веточками, мусор в волосах, слипшихся от крови.

— Скатился по склону, — сказала я, отметив, что крепления скобы лопнули и к липучке тоже пристали листья. — Сюда он попал уже мертвым или почти мертвым.

— Да. Понятно, что застрелили его там, наверху. Вопрос в том, пытался ли он уйти. Может быть, добрался сюда, а потом уже упал и скатился.

— Или, может быть, его заставили поверить в то, что у него есть шанс на спасение. — Меня захлестнули чувства. — Видишь скобу на колене? Представляешь, как медленно он передвигался по склону? Знаешь, как трудно дается каждый шаг, если у тебя больное колено?

— Значит, какая-то мразь разделалась с ним, как с рыбой в бочке.

Я не ответила, водя лучом по траве. Блеснули темно-красные пятна.

— Бумажник нашли?

— В заднем кармане. Одиннадцать баксов и платежные карточки, — ответил, оглядываясь, Марино.

Я сделала несколько фотографий, потом опустилась на колени и перевернула тело, чтобы взглянуть на затылок. Ощупала шею. Дэнни еще не остыл, но кровь под ним уже начинала сворачиваться. Я открыла сумку, достала сложенное покрывало и протянула Марино.

— Разверни и подержи, пока измерю температуру.

Он заслонил тело от посторонних глаз, а я стащила джинсы и трусы. Все было грязное. Дефекация, как и непроизвольное мочеиспускание, — обычное явление в момент смерти, но иногда это может быть и реакцией организма на страх.

— Не знаешь, Дэнни наркотиками не баловался? — спросил Марино.

— У меня нет никаких оснований для таких предположений. А вообще, не знаю.

— Может, парень жил не по средствам? Кстати, сколько он зарабатывал?

— Двадцать одну тысячу в год. Жил ли он не по средствам, не имею понятия. Но, между прочим, жил с родителями.

Температура тела была чуть меньше тридцати пяти градусов. Я положила градусник на сумку, чтобы измерить температуру воздуха. Руки и ноги двигались свободно, трупное окоченение захватило только мелкие мышцы пальцев и глаз. Пока еще Дэнни оставался почти таким же, как при жизни. Наклонившись, я уловила аромат одеколона, уже зная, что теперь он останется со мной навсегда. Я снова перевернула его на спину и, подоткнув накидку, стала осматривать другие раны.

— Тебе когда позвонили? — обратилась я к Марино, который медленно брел к туннелю, шаря лучом фонарика по ближайшим кустам.

— Кто-то из местных услышал выстрел и набрал «911» в 7.05. Примерно через пятнадцать минут мы нашли твою машину. Так что с тобой я разговаривал часа два назад. Сходится?

— Сегодня холодно. Одет Дэнни тепло, а температура понизилась примерно на полтора градуса. Так что да, сходится. Подай-ка мне вон те пакеты. О его друге, том, что должен был перегнать «субурбан» Люси, что-нибудь известно?

Я надела на руки Дэнни бумажные пакеты и закрепила их на запястьях резинками, чтобы сохранить возможные улики, вроде частиц пороха, волокон, частичек кожи, если он сопротивлялся убийце. Но вообще-то надежд на это было мало. Что бы здесь ни происходило, Дэнни, скорее всего, делал то, что ему приказывали.

— Пока мы ничего не знаем ни о каком его друге. Если хочешь, пошлю кого-нибудь в твой офис, пусть проверят.

— Хорошая мысль. Мы ведь не знаем, связан ли этот друг с тем, что здесь произошло.

— Сотый, — произнес Марино в рацию.

Я решила сделать еще несколько фотографий.

— Сотый слушает, — отозвался дежурный.

— Десять-пять.[27] Пусть тот, кто поближе, подъедет к офису судмедэкспертизы на Четырнадцатой и Франклина.

В Дэнни выстрелили сзади, с близкого расстояния. Я хотела спросить Марино насчет гильз, когда услышала знакомый звук.

— О нет… — Звук нарастал. — Марино, не давай им приблизиться.

Но было уже поздно. Вертолет службы новостей вынырнул из-за деревьев и начал снижаться. Лучи прожекторов скользнули по туннелю, по холодной, сжавшейся земле и по мне, стоящей на коленях около трупа с окровавленными руками. Я заслонилась локтем от бьющего в глаза света. Лопасти разрезали воздух, поднимая ветер, сметая листья и мусор, раскачивая деревья. Я попыталась закрыть собой тело Дэнни и не слышала, что кричал, потрясая кулаками, Марино.

Я натянула на голову Дэнни пластиковый мешок и накрыла его накидкой, а команда репортеров «Канал-7» продолжала уничтожать следы совершенного преступления, даже не понимая — а может быть, конечно, и понимая, — что делает. Боковая дверца вертолета отодвинулась, и оператор, появившийся в проеме, снимал меня для одиннадцатичасового выпуска новостей.

— Сукин сын! — завопил Марино, грозя ему кулаком. — Я бы с удовольствием угостил тебя свинцом в задницу!

9

Машины все еще не было. Я застегнула мешок с телом и, резко выпрямившись, вдруг почувствовала, что теряю сознание. Лицо похолодело, глаза закрыла черная пелена.

— Его надо увозить, — сказала я Марино. — Что же, никто не может убрать отсюда эти чертовы телекамеры?

Они ждали, пока мы появимся в объективах, и их яркие огни плыли по темной улице, словно спутники. Марино молча взглянул на меня. Мы оба знали, что ничего нельзя сделать — ни с ними, ни с теми техническими средствами, которые используются для записи. Если полиция не вмешивается в их действия, они вправе творить что угодно, тем более если в их распоряжении были даже вертолеты.

— Повезешь сама? — спросил Марино.

— Нет. Его там примут. Нам понадобится помощь. Передай, пусть едут сюда.

Он включил рацию. Лучи наших фонариков прыгали по кучкам мусора, мокрым листьям, мутным лужам.

— Я тут задержусь с парой ребят, пошарим немного, поищем гильзы. Они должны быть где-то здесь, если только убийца их не собрал. — Марино посмотрел вверх по склону. — Проблема в том, что разброс гильз может быть приличный, а чертов вертолет все тут перемешал.

Парамедики появились через несколько минут, предупредив о своем приближении хрустом битого стекла и звяканьем носилок. Мы подождали, пока они заберут тело, после чего я осмотрела место, где оно лежало. Неподалеку чернел вход в туннель. Грунт оказался слишком мягким, и потолок не выдержал давления. Я подошла ближе, сделала несколько шагов внутрь. Стены уходили в темноту, и луч фонарика скользнул по побеленным кирпичам. Из-под ржавеющих под слоем грязи рельсов торчали костыли, тут и там валялись старые покрышки и бутылки.

— Док, ничего там нет, — прозвучал у меня за спиной голос Марино. — Черт, — пробормотал он, поскользнувшись. — Мы здесь уже смотрели.

— Да, через туннель он уйти не мог, — согласилась я. Луч фонарика выхватывал из темноты булыжники, камни, траву, листья. — И спрятаться здесь негде. К тому же об этом туннеле не каждый и знает.

— Пойдем отсюда, — негромко, но твердо сказал Марино, беря меня за локоть.

— Место выбрано не случайно. Думаю, даже не многие местные найдут вход. — Я посветила чуть дальше. — Мы имеем дело с человеком, который знал, что делает.

С потолка капала вода.

— Док, здесь небезопасно.

— Сомневаюсь, что Дэнни догадывался, что это за место. Все было спланировано заранее и исполнено очень хладнокровно. — Мой голос отдавался эхом от темных старых стен.

Марино потянул меня за руку, и на этот раз я не стала упираться.

— Все, что можно, ты сделала. Пойдем.

Мы повернулись и пошли назад, в ночь, по утонувшему в грязи железнодорожному полотну. Под ногами чавкало и хлюпало. Тягучий хлам прилипал к подошвам моих сапог и переливался через военные ботинки Марино. Мы поднялись по замусоренному склону холма, осторожно обходя те места, где оставило кровь катившееся, словно мешок с мусором, тело Дэнни. Кое-где ее смело ветром, поднятым лопастями вертолета, и я подумала, что за это когда-нибудь обязательно ухватится сторона защиты. Я отвернула лицо от бьющих в глаза вспышек фотоаппаратов. Мы молча прошли мимо.

У Марино затрещала рация.

— Хочу посмотреть свою машину, — сказала я.

— Сотый, — бросил он, поднося рацию к губам.

— Докладывайте, сто семнадцатый, — передал кому-то диспетчер.

— Капитан, участок проверил, — доложил сто семнадцатый. — Автомобиля, подходящего под ваше описание, не обнаружено.

— Десять-четыре. — Марино раздраженно опустил рацию. — «Субурбана» Люси возле твоего офиса нет. Что-то я не понимаю. Чушь какая-то.

Мы повернули к Либби-Хилл-парк, потому что до него было недалеко, а нам надо было поговорить.

— Мне это представляется так, — закуривая, сказал Марино. — Дэнни прихватил кого-то по пути. И, по-моему, тут точно воняет наркотой.

— Он не стал бы никого подбирать, потому что ехал на моей машине, — возразила я, сама понимая, сколь неубедителен этот аргумент.

— Перестань. — Марино повернулся ко мне. — Ты же не знаешь, что там было на самом деле.

— У меня не было и нет оснований подозревать его в безответственности, склонности к наркотикам или к чему-либо еще.

— А вот я думаю, что он, как говорится, вел двойную жизнь.

— Мне ничего об этом не известно, — отрезала я, чувствуя, что устаю от разговора.

— А стоило бы узнать, ты же вся в его крови.

— Это не важно.

— Послушай, я только хочу сказать, что так бывает. Люди, которых знаешь, делают что-то, что расстраивает и огорчает тебя, — продолжал Марино. Внизу, под нами, уже раскинулся, мигая огнями, город. — И бывает и так, что те, кого знаешь, хуже тех, кого не знаешь совсем. Ты доверяла Дэнни, потому что он тебе нравился. Ты считала, что он хорошо справляется со своей работой. Но ведь Дэнни мог втихомолку заниматься и чем-то еще. Чем-то таким, о чем тебе знать не полагалось.

Я не ответила, потому что Марино был прав.

— Дэнни — паренек приятный, симпатичный. И вот ему выпадает такой шанс: прокатиться на машине босса, покрасоваться. Соблазн велик, тут бы и самый стойкий не утерпел. Или, может, он просто хотел прикупить дозу.

Я все же склонялась к тому, что Дэнни стал жертвой угонщиков. В последнее время по городу прокатилась волна автомобильных краж, о чем прекрасно знал и Марино.

— Может быть, — согласился он. Мы уже подходили к моей машине. — Но «мерс»-то твой здесь. Зачем уводить кого-то с улицы, расстреливать и при этом оставлять машину на месте? Почему ее не угнали? А может, его за гея приняли? Ты об этом не думала?

Мы подошли к моему «мерседесу», где нас снова атаковали репортеры. Все щелкали фотоаппаратами и выкрикивали вопросы, как будто случившееся было величайшим преступлением века. Не обращая на них внимания, мы обошли мой «S-320» спереди, открыли дверцу и заглянули внутрь. Я пробежала взглядом по подлокотникам, приборной панели, кожаной обивке и пепельнице. Все в порядке. Все на месте. Никаких признаков борьбы, только коврик справа, под пассажирским креслом, немного грязный. Присмотревшись, я заметила слабый отпечаток обуви.

— Здесь все, как было, когда ее нашли? Дверцу открывали?

— Открывали. Она была не заперта.

— Внутрь никто не залезал?

— Нет.

— Этого здесь не было. — Я показала на коврик.

— Чего? — спросил Марино.

— Видишь отпечатки обуви и грязь? — сказала я, понизив голос, чтобы не слышали репортеры. — На пассажирском сиденье никого не должно было быть. Ни когда Дэнни ехал сюда, ни когда машину ремонтировали в Вирджиния-Бич.

— А как насчет Люси?

— Нет. В последнее время она со мной не ездила. Не могу даже представить, кто бы здесь мог наследить после последней уборки.

— Не беспокойся, мы тут все соберем, пройдемся пылесосом. — Он отвернулся и нехотя добавил: — Ты же понимаешь, док, что нам придется ее задержать.

— Понимаю.

Мы направились к той улочке возле туннеля, где не так давно припарковались.

— Мне вот интересно, хорошо ли Дэнни знал Ричмонд, — обронил Марино.

— В моем офисе ему бывать приходилось, — с тяжелым сердцем ответила я. — В самом начале, когда его только приняли на работу, он проходил здесь недельную стажировку. Не помню точно, где он жил, но, кажется, в «Комфорт-Инн» на Броуд-стрит.

Некоторое время мы шли молча, потом я пробормотала:

— Думаю, район вокруг моего офиса Дэнни знал неплохо.

— Да, а значит, знал и это место. Отсюда до твоего офиса, наверно, кварталов пятнадцать.

Я замедлила шаг.

— Послушай, может быть, он приехал сюда вечером просто поесть, перед тем как вернуться домой? Мы ведь ничего не знаем наверняка. Может, у него была совершенно естественная причина.

Около наших машин стояли несколько патрульных и фургончик службы криминальной экспертизы. Репортеры уже разошлись. Я открыла дверцу «универсала» и села за руль. Марино остался стоять, сунув руки в карманы и глядя на меня с недоверчивым прищуром. Он хорошо меня знал.

— Ты же не собираешься заниматься им сегодня?

— Нет. — Я не видела в этом необходимости, да и изводить себя не намеревалась.

— Но домой ехать не хочешь. Я ведь вижу.

— Есть дела. И чем дольше мы ждем, тем больше можем упустить.

— Куда хочешь заглянуть? — Марино не хуже меня знал, как тяжело бывает на душе, когда убивают твоего коллегу.

— Тут поблизости есть несколько заведений, где можно перекусить. «Милли», например.

— Вряд ли. Дороговато. То же касается и «Патрик Генри», и большинства ресторанчиков на Слипе и Шугар-Боттом. Не забывай, деньжат у Дэнни было немного, если только не существовало таких доходов, о которых нам ничего не известно.

— Давай будем исходить из того, что со стороны он не получал ни цента. Предположим, искал такое место, которое находилось бы неподалеку от моего офиса и по пути на Броуд-стрит.

— Есть «По». Он не на Броуд-стрит, но близко к Либби-Хилл-парк. Ну и «Кафе», конечно.

— Я тоже о них подумала.

Когда мы вошли в «По», менеджер как раз выдавал чек последнему посетителю. Прождав довольно долго, мы узнали, что клиентов в этот вечер было мало, и никто из них не подходил под описание Дэнни. Пришлось вернуться к машинам и проехать дальше на восток, в сторону Броуд-стрит, к «Хилл-Кафе» на 28-й улице. Я почувствовала, как участился пульс, — от заведения было рукой подать до той улицы, где нашли мой «мерседес».

Получившее известность благодаря своему чили и «кровавой Мэри», кафе располагалось на углу и на протяжении многих лет оставалось любимым заведением местных копов. Я тоже бывала здесь не раз, обычно с Марино. Типичный городской бар — ни одного свободного столика, колышущаяся пелена дыма, орущий телевизор со старыми клипами Хоуи Лонга.[28] Дайго протирала стаканы за стойкой и, увидев Марино, заулыбалась во весь рот.

— И что это вы наведались сюда так поздно? — спросила она, как будто раньше ничего подобного не случалось. — Где были раньше, когда тут шум поднялся?

— Вот ты мне и расскажи, что за шум? — отозвался Марино, наклоняясь к стойке, чтобы его не слышали остальные. — Как идет бизнес в заведении, где делают лучшие в городе сэндвичи со стейком?

Дайго, гибкая и ловкая чернокожая женщина, пристально посмотрела на меня, словно пытаясь вспомнить, где видела раньше.

— Народу сегодня, как никогда. Я уже с ног валюсь. Могу что-нибудь предложить, капитан?

— Может быть. Узнаешь доктора, а?

Она наморщила лоб, потом в глазах ее мелькнула какая-то догадка.

— Точно. Я вас и раньше тут видела. С ним. Так вы что, женаты? — Дайго рассмеялась, будто ей удалось удачно сострить.

— Послушай, — продолжал Марино, — нас интересует один паренек, который, возможно, заходил сюда сегодня. Белый, стройный, волосы длинные, темные. Симпатичный. Одет в кожаную куртку, джинсы, свитер, кроссовки. На колене — красная скоба. Ему около двадцати пяти, приехал на новом черном «мерседесе» с кучей антенн.

Слушая Марино, Дайго помрачнела, нахмурилась и едва не выронила полотенце. Наверно, ей и раньше приходилось отвечать на вопросы полицейских по поводу разных неприятных дел, и, судя по плотно сжатым губам, она не питала добрых чувств к тем мерзавцам, которым ничего не стоит испортить жизнь приличному человеку.

— Да, знаю, о ком вы говорите, — сказала она.

Мы оба вздрогнули, как если бы рядом выстрелили из пистолета.

— Пришел, думаю, около пяти, было еще довольно рано. Народу почти никого. К ужину еще не подтянулись, несколько человек пили пиво. Как обычно. Сел вон там.

Она указала на освободившийся столик под свисающими стеблями паучника[29] — у дальней стены, рядом с нарисованным на белой штукатурке петухом. Я смотрела туда, где Дэнни ел последний раз в жизни, и думала о том, что он погиб из-за меня. Представляла его — живым, всегда готовым помочь парнем с чистым лицом и длинными блестящими волосами, и мертвым, окровавленным, грязным, распростертым на усеянном мусором склоне холма. Боль пронзила грудь, и я на мгновение отвела в сторону глаза. Потом, собравшись с силами, повернулась к Дайго.

— Он работал у меня, в офисе судебно-медицинской экспертизы. Его звали Дэнни Уэбстер.

Она пристально посмотрела на меня и, поняв, в чем дело, покачала головой.

— Ох… Так это он. Господи. Поверить не могу. В новостях только об этом и говорят, и здесь, у нас, тоже. Это ведь случилось тут, рядом?

— Да.

Дайго посмотрела на Марино.

— Он ведь был совсем еще мальчишкой. Пришел сюда, никому не мешал, съел свой сэндвич, а потом кто-то взял и убил его! Какая подлость! — Она сердито вытерла прилавок. — Как я от этого устала… Понимаете? Люди убивают… просто так, словно это сущий пустяк.

Некоторые из посетителей, наверно услышав, о чем речь, посмотрели в нашу сторону, но не более того. Марино был в форме, он представлял власть, и в его присутствии люди предпочитали заниматься своими делами и не задавать вопросов. Мы подождали, пока Дайго успокоится, успев за это время выбрать столик в углу.

— Что будешь, милая? — спросила она меня, кивком подзывая официантку.

Аппетита не было; я даже думала, что уже никогда больше не смогу есть, и поэтому попросила травяного чаю, но хозяйка даже и слушать об этом не пожелала.

— Вот что я тебе скажу. Возьми-ка моего хлебного пудинга с соусом «Джек Дэниелс», — твердо заявила она, входя в роль доктора. — И чашку крепкого кофе. Капитан? — Она посмотрела на Марино. — Как обычно, дорогой, да? — Ответить он не успел. — Значит, один сэндвич со стейком средней прожарки, жареный лучок и большая порция картошки. А еще он любит кетчуп, горчицу, майонез. Без десерта. Капитан нам нужен живым.

— Не против? — Марино достал сигареты с таким видом, словно только их ему и не хватало, чтобы отправиться в могилу. Дайго тоже закурила и поделилась тем, что еще запомнила, а запомнила она немало, потому что в «Хилл-Кафе» на чужаков всегда обращали внимание. По ее словам, Дэнни пробыл здесь недолго, меньше часа. Пришел и ушел один и, похоже, никого не ждал. Часто посматривал на часы. Заказал «матросский» сэндвич с жареной картошкой и «пепси». Последний в жизни обед обошелся Дэнни Уэбстеру в пять долларов и двадцать центов. Обслуживала его официантка по имени Сисси, которой он дал доллар «на чай».

— И ничто тебя не насторожило? — спросил Марино. — Никаких подозрительных личностей?

Дайго покачала головой.

— Нет, сэр. Только это ведь ничего не значит. Может, какой-то подонок ошивался на улице. Их там полным-полно, искать особенно не надо. Но если кто-то и был, я его не видела. Те, что приходили, не вызывали у меня подозрений.

— Клиентов твоих мы, конечно, проверим, — сказал Марино. — Может, кто машину какую-то заметил, когда Дэнни выходил?

— Чеки у нас есть. — Дайго собрала растрепавшиеся волосы. Большинство из тех, кто тут был, знаем. Мы уже собрались уходить, но у меня оставался еще один вопрос:

— Скажите, Дэнни, когда уходил, что-нибудь взял с собой?

Дайго озадаченно нахмурилась и поднялась из-за столика.

— Сейчас спрошу.

Марино раздавил в пепельнице очередную сигарету. Я обратила внимание, что он сильно раскраснелся.

— Ты в порядке?

Марино утерся салфеткой.

— Да уж больно здесь душно.

— Взял с собой чипсы, — сообщила, возвратившись, Дайго. — Сисси говорит, что сэндвич и салат он съел, а картошка почти вся осталась, и она ему завернула. Потом он еще подошел к кассе и купил жевательную резинку.

— Какую именно?

— «Дентин». Точно, «дентин».

Мы вышли на улицу. Марино расстегнул верхнюю пуговицу белой форменной рубашки и сдернул галстук.

— Черт. Иногда я так жалею, что ушел из детективов. — Раньше он всегда носил штатское. — И плевать, смотрит кто или нет. Я сейчас ноги протяну.

— Ты серьезно? Если что, скажи.

— Не волнуйся, док, лечь на твой стол я еще не готов. Просто переел.

— Конечно, переел. И куришь слишком много. Вот так люди и гонят себя к моему столу. Но только не вздумай умирать — я от этого уже устала.

Мы подошли к моему «универсалу», и он, остановившись, уставился на меня так, словно знал, что я чего-то недоговариваю.

— Все хорошо?

— А ты как думаешь? Дэнни работал у меня. — Рука дрожала, и я едва не выронила ключ. — Милый, приятный парень. Всегда старался сделать как лучше. Пригнал мою машину из Вирджиния-Бич, потому что это я его об этом попросила. А кончилось все тем, что ему снесли полголовы. Как, по-твоему, я должна себя чувствовать?

— Ну, мне показалось, ты за это себя винишь.

— А может, есть за что?

Мы стояли в темноте, глядя друг на друга.

— Не за что. Ты ни в чем не виновата. Виноват тот гад, что курок спустил. Ты тут ни при чем. Но я на твоем месте чувствовал бы себя так же.

— Господи, — пробормотала я.

— Что такое? — Марино мгновенно напрягся и оглянулся, словно заметил что-то.

— Его пакет. Куда он подевался? В моем «мерседесе» пакета не было. По крайней мере, я ничего такого не видела. И обертки от «дентина» тоже не было.

— Черт, а ты права. И возле машины ничего такого я не заметил. И на склоне тоже.

Оставалось только одно место, где никто ничего не искал, — на улице возле ресторана. Мы с Марино снова взяли фонарики. На Бонд-стрит не нашли ничего, но на 28-й удача все же улыбнулась нам. Небольшой белый пакет лежал возле бордюра. Во дворе ближайшего дома громко залаяла собака. Судя по всему, Дэнни припарковался как можно ближе к «Хилл-Кафе», в тени зданий и деревьев.

— У тебя в сумочке пары ручек или карандашей не найдется? — спросил Марино, опустившись на корточки и рассматривая находку.

Порывшись в сумочке, я подала ему ручку и расческу с длинной ручкой. Пользуясь этими незамысловатыми инструментами, Марино осторожно, не притрагиваясь к бумаге, раскрыл пакет. В нем лежали завернутые в фольгу холодные чипсы и обертка от жевательной резинки «дентин». Мы как будто услышали их короткую, трогательную и страшную историю. Дэнни встретили здесь по пути от кафе к моей машина. Может быть, кто-то выступил из тени и вынул оружие, когда он открывал дверцу. А потом его заставили сесть за руль и переехать на соседнюю улицу, откуда Дэнни, уже пешком, отправился к далекому лесному склону, где встретил свою смерть.

— Кто бы заткнул этого чертова пса, — проворчал Марино, выпрямляясь. — Не ходи никуда, подожди здесь. Я сейчас вернусь.

Он перешел через улицу к своей машине, открыл багажник и через минуту возвратился с большим коричневым пакетом из плотной бумаги, которые в полиции использовали для хранения улик. Я подержала пакет, а Марино, орудуя ручкой и расческой, опустил в него нашу находку.

— Надо бы сдать на склад хранения вещественных улик, но они там продукты принимают неохотно. Да и холодильника у них нет.

Улица опустела, и наши шаги отдавались глухим эхом.

— Да тут морознее, чем в холодильнике, — проворчал Марино. — Если на пакете и есть какие-то отпечатки, то, наверное, только Дэнни. Но в любом случае отнесу в лабораторию, пусть проверят. — Он положил пакет в багажник, где, как я знала, частенько держал улики и раньше. Нежелание Марино следовать установленным в управлении правилам распространялось не только на ношение формы.

Я оглядела темную улицу с припаркованными по обе стороны автомобилями.

— Что бы ни случилось, началось это именно здесь.

Марино промолчал, потом, тоже оглядевшись, спросил:

— Думаешь, причина — твой «бенц»?

— Не знаю.

— Могло быть и ограбление. У кого такая машина, того считают богачом.

На меня снова накатило чувство вины.

— Я все-таки думаю, что он встретился с кем-то, кого хотел подвезти.

— Может, нам всем будет легче, если думать, что он с самого начала замышлял что-то нехорошее, — сказала я. — Может, тогда мы будем винить его самого.

Марино молча посмотрел на меня, потом произнес:

— Поезжай-ка домой, док, да отдохни. Хочешь, я тебя провожу?

— Спасибо. Не надо. Все будет хорошо.

Но хорошо не получалось. Дорога домой оказалась длиннее и темнее, и у меня все получалось как-то неловко и неуклюже. Я не сразу смогла опустить стекло дорожного автомата, с трудом нашла мелочь для оплаты, а когда промахнулась жетоном и кто-то, ехавший позади, просигналил, вздрогнула. Мне было так плохо… Я пыталась придумать, что может успокоить меня, но даже мысль о виски не принесла облегчения.

Я вернулась домой около часа ночи. Охранник, открывший ворота, был хмур. Он, наверное, тоже слышал о случившемся, но спрашивать меня ни о чем не стал. У дома меня поджидал сюрприз — на дорожке стоял «субурбан» Люси.

Люси не спала и лежала, растянувшись и укрыв ноги одеялом, на диване в гостиной. На экране телевизора Робин Уильямс развлекал гостей своей программой в «Метрополитен».

— Что случилось? — спросила я, садясь на стул. — Как здесь оказалась твоя машина?

Люси посмотрела на меня поверх очков, которые надевала для чтения. Сейчас она читала какое-то руководство, изданное ФБР для своих сотрудников.

— Тебе позвонили на автоответчик. Тот парень, что приехал на моей машине, не нашел в офисе твоего помощника. Как его… Дэнни, да? Вот он и позвонил сюда. Я объяснила, как сюда добраться, а потом мы с ним встретились возле будки охранника.

— Но что случилось? — снова спросила я. — Я не знаю даже, как его зовут. Предполагалось, что это будет какой-то знакомый Дэнни. Дэнни ехал на моем «мерседесе», и мы договорились, что они оба оставят машины во дворе моего офиса и… — Я не договорила. — Ты вообще знаешь, что происходит? Понимаешь, почему я так поздно вернулась домой?

Люси взяла пульт и выключила телевизор.

— Знаю только, что тебя вызвали по какому-то делу. Ты сама так сказала, когда уходила.

Я рассказала ей обо всем. О том, кто такой Дэнни и как он погиб. О моей машине. И обо всем остальном.

— Ты хотя бы представляешь, кто тот человек, который приехал на твоей машине?

— Нет. Я ничего о нем не знаю. — Люси села. — Обычный парень, латинос, зовут его Рик. В ухе серьга, волосы короткие. На вид года двадцать два — двадцать три. Очень вежливый, приятный.

— Где он сейчас? Ты ведь не просто забрала у него машину?

— Нет, конечно. Я отвезла его на автобусную станцию. Джордж подсказал, как туда доехать.

— Джордж?

— Дежурный охранник. Было, наверно, около девяти.

— Значит, Рик вернулся в Норфолк.

— Я не знаю, что он сделал. Пока мы ехали, Рик говорил, что Дэнни обязательно должен появиться. Он определенно ничего не знал.

— Господи. Пусть бы он вернулся в Норфолк. Лишь бы не отправился разыскивать Дэнни. — Я вздохнула. — Будем надеяться, что его там не было.

Я представила, как Люси едет куда-то с незнакомцем, и поежилась от страха. Я снова видела голову Дэнни. Снова чувствовала под скользкими от крови перчатками раздробленные кости.

— Рик под подозрением? — спросила Люси.

— В данный момент, думаю, наравне со всеми.

Я подошла к бару и сняла трубку. Марино только-только вернулся и, едва услышав меня, выпалил:

— Мы нашли гильзу.

— Отлично. Где?

— Если встать на тропинку, что идет от туннеля, лицом вниз, то справа, футах в десяти, в кустах. Там, где появляются первые следы крови.

— Значит, выбрасыватель должен быть справа.

— Похоже, что так, если только Дэнни и убийца не шли по тропинке спиной вперед. Подонок намеревался именно убить парня, стрелял из сорок пятого. Патрон от «винчестера».

— Послушай, Марино, Люси встречалась сегодня с другом Дэнни.

— С тем парнем, что пригнал ее машину?

— Да. — Я пересказала ему то, что узнала от племянницы.

— Тогда кое-что проясняется. Эти двое ехали не вместе, но Дэнни заранее объяснил приятелю, где они встретятся, и дал номер телефона.

— Кто-нибудь может поискать этого Рика, пока он еще не пропал? Может быть, перехватить его на автовокзале?

— Позвоню в Норфолк. Звонить все равно пришлось бы — кому-то надо сходить к Дэнни домой, поставить в известность его родных. Не дело, если они узнают о происшествии из новостей.

— Его семья живет в Чесапике, — сказала я, уже понимая, что и мне самой нужно будет поговорить с ними.

— Вот дерьмо, — выругался Марино.

— Только не говори ничего детективу Рошу. И, вообще, его бы лучше не подпускать к родным Дэнни.

— Об этом не беспокойся. И, кстати, тебе бы надо связаться с доктором Мантом.

Я набрала номер его матери в Лондоне и, не дождавшись ответа, оставила сообщение с просьбой срочно позвонить. Положив трубку, я возвратилась к дивану и села рядом с Люси.

— Как дела?

— Посмотрела катехизис, но к конфирмации пока не готова.

— Будем надеяться, этот день однажды настанет.

— И голова болит.

— Сама виновата.

— Ты абсолютно права. — Она потерла виски.

— Почему ты повторяешь одни и те же ошибки? — не удержавшись, спросила я.

— Сама не знаю. Может, из-за того, что постоянно приходится себя контролировать. Все агенты в таком положении. Неделю держатся, а в пятницу срываются.

— Что ж, на этот раз ты, по крайней мере, оказалась в безопасном месте.

— А ты никогда из себя не выходишь, да? — Люси посмотрела мне в глаза. — Я, например, ни разу не видела, чтобы ты потеряла контроль над собой.

— Я просто не хотела, чтобы ты это видела. С твоей матерью такое случалось постоянно, она все время срывалась, а тебе был нужен кто-то, рядом с кем ты чувствовала бы себя в безопасности.

— Ты не ответила на мой вопрос, — не отставала Люси.

— Ты имеешь в виду, напивалась ли я когда-нибудь?

Она кивнула.

— Гордиться тут нечем. — Я поднялась. — Пойду спать.

— Так что, больше одного раза? — бросила мне вслед племянница.

Я остановилась в дверях. Повернулась.

— Люси, за свою долгую, нелегкую жизнь я много чего сделала. И я никогда не судила о тебе по тому, что делала ты. Меня беспокоит, что ты сама можешь пострадать из-за своего поведения. — Я снова мысленно отругала себя за то, что не смогла выразиться четче и определеннее.

— Ты и сейчас беспокоишься?

Я улыбнулась.

— И буду беспокоиться. До конца жизни.

Я прошла к себе и закрыла дверь. Положила на кровать «браунинг». Приняла таблетку «бенадрила», без которой не смогла бы сомкнуть глаз.

Проснувшись на рассвете, я обнаружила, что уснула с включенной лампой и последним номером «Журнала Американской ассоциации юристов» на коленях.

Я встала, вышла в холл и увидела, что дверь в комнату Люси открыта, а ее постель не разобрана. В гостиной, на диване, тоже никого не было. Я поспешила в столовую и выглянула в окно. На траве и брусчатке лежал иней. «Субурбана» на месте не было.

— Люси, — пробормотала я, словно она могла услышать. — Черт бы тебя побрал, Люси.

10

Утром я, вопреки обыкновению, опоздала на десять минут к утренней летучке, но никто ничего не сказал и как будто даже этого не заметил. Убийство Дэнни Уэбстера висело черной тучей, готовой, казалось, вот-вот разразиться мощным ливнем. Ошарашенные, растерянные, люди двигались как сонные мухи. И даже Роза, проработавшая у меня столько лет, впервые позабыла, что я пью только черный кофе.

Недавно переоборудованный, с толстыми синими коврами, длинным новым столом и темными панелями, конференц-зал выглядел бы уютно, если бы не анатомические модели и человеческий скелет под пластиковым покрывалом, напоминающие о суровой реальности обсуждаемых здесь вопросов. Окон, разумеется, не было, а изобразительное искусство было представлено портретами моих предшественников, исключительно мужчин, угрюмо смотревших на нас со стен.

В это утро по обе стороны от меня сидели помощники главного администратора и главный токсиколог из располагавшегося этажом выше отдела криминалистики. Мой заместитель, Филдинг, сидевший по левую руку, ел йогурт белой пластмассовой ложечкой. Рядом с ним расположилась новая помощница.

— Вы все, конечно, в курсе случившегося с Дэнни Уэбстером, — начала я, занимая обычное место во главе стола. — Не стоит и говорить, как эта ужасная, бессмысленная смерть сказалась на всех нас.

— Доктор Скарпетта, есть ли какие-то новости? — спросила новенькая.

— На данный момент нам известно следующее… — Я изложила все, что знала. — Судя по тому, что мы видели на месте преступления вчера вечером, Дэнни получил по меньшей мере одно пулевое ранение в затылок.

— Что насчет гильз? — спросил Филдинг.

— Полиция нашла одну, в кустах, неподалеку от улицы.

— То есть его застрелили на Шугар-Боттом, а не в машине?

— Судя по всему, не в машине и даже не около нее.

— О чьей машине идет речь? — поинтересовалась одна из сотрудниц, ассистентка, поступившая в медицинскую школу уже далеко не в молодые годы и относившаяся ко всему чересчур серьезно.

— О моей. О «мерседесе».

Она смутилась, и мне пришлось еще раз объяснять всю ситуацию. Ее следующий вопрос продемонстрировал присутствие логики.

— А не может ли быть так, что убийца преследовал цель убить вас?

— Господи. — Филдинг раздраженно поставил стаканчик на стол. — Что вы такое говорите!

— Действительность отнюдь не всегда приятна, — парировала ассистентка, демонстрируя не только логику, но и занудство. — Я всего лишь предполагаю, что если машина доктора Скарпетты стояла возле ресторана, который она многократно посещала прежде, то убийца поджидал именно ее. Или, может быть, кто-то следил и не знал, кто в машине, потому что, когда Дэнни подъехал к тому месту, было уже темно.

— Давайте перейдем к другим вопросам, — предложила я, отпив приготовленного Розой и безнадежно испорченного сахаром и искусственными сливками кофе.

Филдинг придвинул к себе листок со списком вызовов и принялся читать, как всегда, нетерпеливым тоном северянина. Не считая Дэнни, поступивших в морг было трое. Один погиб при пожаре, второй оказался заключенным с хроническим сердечным заболеванием, третьей была семидесятилетняя женщина, жившая с дефибриллятором и кардиостимулятором.

— Помимо прочего, больная страдала от депрессии. Сегодня, в три часа ночи, муж услышал, как она встает. Судя по всему, женщина зашла в кабинет и там выстрелила себе в грудь.

К рассмотрению на предмет вскрытия были представлены и другие несчастные, те, что умерли ночью от инфаркта миокарда и в автомобильных авариях. В список «отказников» я занесла пожилую женщину, очевидную жертву рака, и бедняка, проигравшего борьбу с ишемической болезнью сердца. Закончив, мы отодвинули стулья, поднялись, и я спустилась вниз. Сотрудники относились ко мне с уважением, никто не задавал ненужных вопросов насчет того, как я себя чувствую. Никто не проронил ни слова в лифте, где я молча стояла перед закрытой дверью, и в раздевалке, где мы переоделись в защитные комбинезоны и вымыли руки. Я уже надела бахилы и натягивала перчатки, когда подошел Филдинг и, наклонившись, прошептал:

— Давайте я сам займусь им. — Он сочувственно посмотрел мне в глаза.

— Справлюсь. Но в любом случае спасибо.

— Доктор Скарпетта, не насилуйте себя, не надо. Меня не было здесь, когда он пришел. Я ни разу с ним не встречался.

— Все в порядке, Джек.

Мне и раньше приходилось проводить вскрытие знакомых, и многие, как полицейские, так и врачи, не всегда относились к этому с пониманием. Они утверждали, что результаты более объективны, если этим делом занимается кто-то другой, человек со стороны. Я никогда не соглашалась с таким мнением и считала, что объективность выводов гарантируется, помимо прочего, еще и присутствием свидетелей. Конечно, я знала Дэнни недолго и не очень хорошо, но он работал под моим началом и в каком-то смысле умер за меня. Я была перед ним в долгу.

Дэнни лежал на каталке, рядом со столом, на котором я обычно проводила вскрытие, и от одного только его вида у меня перехватило дыхание. Холодный, скованный трупным окоченением, он выглядел так, словно все живое вышло из него за ночь, после того, как я оставила его одного. На лице запеклась кровь, губы были слегка приоткрыты, будто он пытался что-то сказать перед смертью. Пустые глаза невидяще смотрели через узкие щелочки век. Увидев красную скобу, я вспомнила, как он мыл пол. Вспомнила, каким он был жизнерадостным и как погрустнел, когда мы заговорили о Теде Эддингсе.

— Джек. — Я кивком подозвала Филдинга.

Он почти подбежал ко мне.

— Да, мэм.

— Ловлю вас на слове и хочу воспользоваться вашим предложением. — Я начала наклеивать ярлычки на пробирки, лежавшие на хирургическом столике. — Не могли бы вы мне помочь, если, конечно, уверены, что справитесь.

— Что нужно сделать?

— Мы будем работать вместе.

— Без проблем. Хотите, чтобы я вел запись?

— Давайте сфотографируем его, но сначала застелем стол.

Дэнни получил регистрационный номер МЕ-3096, и это означало, что его дело было уже тридцатым в новом, 1996 году в центральном округе Вирджинии. Тело пролежало в холодильнике несколько часов и неохотно поддавалось нашим манипуляциям. Когда мы поднимали его на стол, руки и ноги стучали о нержавеющую сталь, словно протестуя против того, что мы делаем. Мы сняли грязную, окровавленную одежду. Руки никак не желали вылезать из рукавов, узкие джинсы упрямо цеплялись за ноги. Я проверила карманы и выгребла двадцать семь центов мелочью, тюбик помады от обветривания и связку ключей.

— Странно, — сказала я, складывая одежду и убирая ее на укрытую простыней каталку. — А где же ключ зажигания от моей машины?

— У вас был с дистанционным пультом?

— Да. — Я расстегнула застежку-липучку и сняла с колена скобу.

— Значит, на месте преступления его не было.

— Там не нашли, а поскольку и в замке зажигания ключа тоже не было, я предположила, что Дэнни забрал его с собой. — Я стащила толстые спортивные носки.

— В таком случае ключ либо потерялся, либо его забрал убийца.

Я подумала о вертолете, добавившем проблем на месте преступления, и вспомнила, как Марино, потрясая кулаком, возмущенно кричал что-то в камеру репортера новостного канала.

— Так, у него татуировки. — Филдинг взял планшет с ручкой.

На подъеме ноги Дэнни красовалась пара игральных костей.

— Ух ты, глаза змеи. Должно быть, было больно.

Я нашла на теле два шрама — один от аппендэктомии и другой, давний, на колене, полученный, скорее всего, еще в детстве. Самые свежие шрамы, от артроскопа, на правом колене, приобрели синюшный цвет; мышцы на этой ноге показывали минимальную атрофию. Я взяла образцы ногтей и волос, не заметив при беглом взгляде каких-либо признаков борьбы. Ничего такого, что позволяло бы предположить сопротивление человеку, которого Дэнни встретил на выходе из «Хилл-Кафе», когда обронил пакет с остатками обеда.

— Давайте перевернем.

Филдинг взял Дэнни за ноги, я подхватила под руки. Мы перевернули его на живот, и я, добавив света и вооружившись лупой, тщательно осмотрела затылок. Длинные темные волосы слиплись от крови. Я убрала кусочки мусора и осторожно ощупала голову.

— Здесь нужно обрить, но, судя по всему, мы имеем дело с контактной раной за правым ухом. Где пленки?

— Должны быть готовы. — Филдинг огляделся.

— Нам понадобится реконструкция.

— Черт.

Глубокая звездообразная рана больше соответствовала выходному отверстию — она была огромного размера.

— Определенно вход, — сказала я, осторожно выбривая скальпелем область раны. — Видите, вот здесь отметка от ствола. След очень слабый. Вот… — Я обвела кружок пальцем. — Почти как от винтовки.

— Сорок пятый?

— Диаметр отверстия — полдюйма, — пробормотала я, прикладывая линейку. — Вполне соответствует сорок пятому.

Я убирала осколки костей, чтобы посмотреть мозг, когда появившийся техник положил снимки на стоявший неподалеку лайтбокс. Ярко-белая форма пули располагалась в лобной пазухе, в трех дюймах от темени.

— Боже мой, — прошептала я, не в силах отвести глаза.

— Это что еще за чертовщина? — удивился Филдинг.

Мы подошли ближе.

Деформированная пуля, большая, с загнутыми назад острыми лепестками, напоминала когтистую лапу.

— С «гидра-шок» такого не бывает, — заметил мой заместитель.

— Не бывает. Это что-то особенное, какая-то специальная высокоэффективная пуля.

— Может быть, «старфайр» или «голден сейбр»?

— Похоже на то. — Ничего подобного я в морге еще не видела. — Но еще больше это похоже на «блэк тэлон», потому что найденная гильза не «ремингтон», а «винчестер». «Винчестер» выпускал «блэк тэлон», пока его не сняли с рынка.

— «Винчестер» производит и «силвертип».

— Это определенно не «силвертип». Вы когда-нибудь видели «блэк тэлон»?

— Только в журнале.

— Антиотражающее покрытие. Латунная оболочка. Жуткая вещь. Проходит через тело, как циркулярная пила. Отличная штука для правоохранительных органов, но если попадет не в те руки… даже представить себе страшно.

— Ну и ну. — Филдинг покачал головой. — Похожа на осьминога.

Я сняла латексные перчатки и надела другие, из плотной ткани — патроны вроде «блэк тэлон» считались опасными для работников «скорой помощи» и морга и обращаться с ними требовалось с особой осторожностью. Такие пули представляют угрозу даже большую, чем игла, и я не знала, был ли у Дэнни гепатит или СПИД. Меньше всего мне хотелось порезаться о зазубренный край и порадовать убийцу Дэнни, став еще одной жертвой.

Филдинг натянул пару синих нитриловых перчаток, более прочных, чем латексные, но все же недостаточно надежных.

— Вы можете надевать их, когда записываете, но и только, — сказала я.

— Думаете, они не годятся?

— Да. — Я воткнула в розетку вилку от пилы. — Наденете, станете работать с такой вот штукой и порежетесь.

— На автомобильного вора что-то не похоже. Тот, кто имеет при себе такое оружие, человек очень серьезный.

— Можете не сомневаться. — Я повысила голос, чтобы перекрыть вой пилы. — Серьезнее не бывает.

Картина, открывшаяся нам под черепной коробкой, служила мрачной иллюстрацией к трагической истории. Пуля раздробила височную, затылочную, теменную и лобную кости, и если бы не потеряла энергию, столкнувшись с каменистой частью височной кости, то наверняка прошла бы навылет, и мы остались бы без очень важной улики. То, что «блэк тэлон» сделал с мозгом, выглядело ужасно: взрыв газа и разлет латунных и свинцовых осколков разворотили то чудесное вещество, благодаря которому Дэнни был тем, кем был. Я обмыла пулю, после чего очистила ее слабым раствором «клорокса», поскольку телесные жидкости не только известны как окислители металлических улик, но и могут быть заразными.

Около полудня я упаковала пулю в двойной пластиковый пакет и отнесла наверх, в криминалистическую лабораторию, где на полках, в промаркированных пакетах хранилось оружие всевозможных марок и моделей. Были здесь и ножи, и полуавтоматическое оружие, и даже сабля. За столом, всматриваясь в экран компьютера, сидел Генри Фрост, человек новый для Ричмонда, но хорошо известный в своей области.

— Марино заглядывал? — спросила я, переступая порог.

Фрост поднял голову, но узнал меня не сразу, словно только что вернулся из некоего далека, где мы никогда не встречались.

— Часа два назад. — Он пробежал пальцами по клавиатуре.

— Значит, гильзу он вам передал. — Я подошла ближе.

— Я с ней сейчас работаю. Приказано считать приоритетом номер один.

Фрост был примерно одного возраста со мной и имел за спиной по меньшей мере два развода. Привлекательный, по-спортивному подтянутый, с пропорциональными чертами, коротко стриженный, он, согласно распространяемой подчиненными и пользующейся популярностью легенде, бегал марафон, увлекался рафтингом и мог одним выстрелом сбить с сотни шагов муху со спины слона. По моим личным наблюдениям, Фрост любил свою работу больше, чем любую женщину, и всем прочим темам предпочитал разговор об оружии.

— Это ведь сорок пятый? — спросила я.

— Но мы ведь не знаем наверняка, что пуля имеет отношение к данному преступлению, ведь так? — Он коротко взглянул на меня.

— Так. Наверняка не знаем. — Я подкатила стоявшее неподалеку офисное кресло. — Гильзу нашли примерно в десяти футах от предполагаемого места убийства. В лесу. Гильза чистая и с виду новая. А еще у меня есть вот это. — Я опустила руку в карман халата и вынула оттуда конверт с пулей «блэк тэлон».

— Ого!

— Подходит к сорок пятому «винчестеру»?

— Вот это да! Верно говорят, что в жизни все случается в первый раз. — Он открыл конверт и мгновенно оживился. — Сейчас определю размер валиков и бороздок и через минуту скажу, сорок пятый это или нет.

Фрост передвинулся к микроскопу и, положив пулю на рабочий столик, закрепил ее воском, чтобы не оставлять на металле следов, которых там не было раньше.

— О’кей, — пробормотал он, не отрываясь от микроскопа, — нарез слева, у нас шесть бороздок и валиков. Измерим… По первым — один-пять-три, по вторым — ноль-семь-четыре. Надо посмотреть в ХСО, — добавил он, имея в виду созданный ФБР каталог «Характеристики стрелкового оружия». — А теперь определим калибр.

Пока компьютер рыскал по базам данных, Фрост измерил пулю с помощью верньера. Результат никого не удивил — сорок пятый калибр. Компьютер также выдал двенадцать моделей оружия, подходящего для стрельбы этими патронами. Все армейские, за исключением «зиг-зауэра» и нескольких «кольтов».

— Что там насчет гильзы? — спросила я. — О ней нам что-нибудь известно?

— У меня есть видео, но еще не смотрел.

Фрост вернулся на прежнее место, к мощному компьютеру, соединенному с помощью модема с общенациональной базой данных по огнестрельному оружию «Драгфайр». Это приложение было частью массивной Информационной сети анализа преступлений, сокращенно ИСАП, в разработке которой принимала участие Люси. Создавалась система с одной целью: собрать воедино все преступления, совершенные с применением огнестрельного оружия. Короче говоря, я хотела узнать, не было ли применено оружие, убившее Дэнни, где-то еще, тем более что, судя по типу боезапаса, преступник не был новичком.

Все выглядело просто. 486-й соединялся с видеокамерой и микроскопом сравнения — образ выводился на двадцатидюймовый экран. Фрост перешел в другое меню, и перед нами развернулась таблица с серебристыми дисками, каждый из который представлял гильзу сорок пятого калибра со своими уникальными характеристиками. Наша занимала место в левом верхнем углу, и я отчетливо видела на ней все отметины, оставленные металлическими частями оружия, из которого убили Дэнни Уэбстера.

— У вашей большое смещение влево. — Фрост указал на похожую на хвост полосу от округлого углубления левее ударника. — Есть и другая отметка, тоже слева. — Он дотронулся до экрана пальцем.

— Выбрасыватель? — поинтересовалась я.

— Нет. Думаю, тоже от ударника, но при отскоке.

— Это необычно?

— Я бы сказал, уникально для данного оружия. Давайте прогоним, если хотите.

— Давайте.

Фрост открыл другие данные, касавшиеся полусферической формы отметки, оставленной ударником на мягком металле капсюля и направления бороздок. Пулю, изъятую из головы Дэнни, мы не трогали, потому что ее связь с гильзой еще не была подтверждена. Исследование этих двух улик осуществлялось раздельно, поскольку бороздки и валики, как и отметки от ударника, различаются так же, как отпечатки пальцев и обуви. Оставалось только надеяться, что эти два свидетеля расскажут одну и ту же историю.

В данном случае, как ни удивительно, так и оказалось. После того как Фрост закончил поиск и мы подождали пару минут, «Драгфайр» уведомил нас о наличии нескольких кандидатов, претендовавших на связь с маленьким никелированным цилиндром, найденным в десяти футах от оставленной Дэнни кровавой дорожки.

— Так, посмотрим, что у нас здесь, — разговаривая с самим собой, бормотал Фрост. — А вот и ваш лидер. — Он провел пальцем по стеклу. — Вне конкуренции. Идет с явным отрывом от остальных.

— «Зиг-зауэр Р220» сорок пятый? — Я изумленно уставилась на него. — Наша гильза совпала не с другой гильзой, а с оружием?

— Да, черт возьми. Именно так.

— Давайте уточним, а то, может, я чего-то не понимаю. — Я все еще не могла поверить удаче. — Вы не можете ввести в систему характеристики оружия, если это оружие не передано в лабораторию. Передается оно, в большинстве случаев, полицией, имеющей на то свои причины. Так?

— Обычно именно так и делается, — согласился Фрост, распечатывая скрины. — Имеющийся в базе данных сорок пятый «зиг-зауэр» совпадает с тем, который отстрелил гильзу, найденную рядом с телом Дэнни Уэбстера. Это мы только что установили. Остается только получить подлинную гильзу после проверочного выстрела, когда мы найдем оружие. — Он поднялся из-за стола.

Я не двинулась с места, продолжая всматриваться в список «Драгфайр» с его символами и аббревиатурами, рассказывавшими нам историю этого оружия. Его отпечатки оставались на каждой отстрелянной им гильзе. Я подумала о Теде Эддингсе, застывшем в холодной воде реки Элизабет, об окровавленном Дэнни у входа в туннель, который никуда больше не вел.

— Тогда получается, что этот пистолет каким-то образом оказался на улице.

Фрост выдвинул ящик стола.

— Похоже, что так. Но подробностей дела я не знаю, так что сказать, почему он оказался в системе, уже не могу. — Он заглянул в другой ящик. — Помню только, что к нам оружие поступило из полицейского участка округа Энрико. Черт, где же CVA5471? Нет, серьезно, здесь уже и повернуться негде.

— Пистолет сдали прошлой осенью, — сказала я, обнаружив на экране дату поступления. — Точнее, двадцать девятого сентября.

— Верно. В тот же день его и оформили.

— А вы знаете, почему полиция сдала пистолет?

— Это у них надо спросить.

— Давайте позвоним Марино.

— Хорошая мысль.

Я позвонила Марино на пейджер. Он ответил, что сейчас занят, но обязательно перезвонит попозже. Фрост тем временем достал папку-регистратор. Внутри лежал прозрачный пластиковый пакет, в каких мы обычно хранили гильзы и патроны, ежегодно сотнями поступающие в лаборатории округа.

— Вот оно.

— У вас здесь есть какой-нибудь «зиг-зауэр Р220»? — Я тоже поднялась.

— Только один. Должен лежать на полке с другими сорок пятыми.

Пока Фрост возился с микроскопом, я прошла в комнату, которую, в зависимости от вкуса, можно было назвать и магазином ужасов, и лавкой игрушек. На полках стеллажей теснились пистолеты, револьверы, автоматы. Изобилие собранного в тесной комнате оружия наводило на мрачные мысли: сколько смертей, сколько жертв, многие из которых попадали ко мне. Черный «зиг-зауэр» так походил на девятимиллиметровый, состоявший на вооружении ричмондской полиции, что поначалу я даже не смогла их различить. Разумеется, при более внимательном рассмотрении становилось понятно, что сорок пятый несколько больше и, как мне показалось, дуло у него немного другое.

— Где у вас штемпельная подушечка? — спросила я.

Фрост, приникнув к микроскопу, выстраивал гильзы таким образом, чтобы их было легче сравнивать.

— В верхнем ящике стола, — сказал он, и в этот самый момент зазвонил телефон. — Загляните поглубже.

Пошарив, я достала баночку с чернилами для снятия отпечатков пальцев и развернула белоснежную хлопчатобумажную салфетку, которой накрыла тонкую и мягкую пластиковую подушечку. Фрост взял трубку.

— Привет, старина. Да, у нас совпадение по «Драгфайр». — Прислушавшись, я поняла, что он разговаривает с Марино. — Можешь проверить кое-что?

Он сообщил Марино то, что мы уже знали, и, положив трубку, повернулся ко мне.

— Сейчас свяжется с полицией округа Энрико.

— Хорошо, — рассеянно бросила я, прижимая дуло пистолета сначала к чернильной подушечке, а потом к белой салфетке. — Различия определенно есть.

— Думаете, нам удастся идентифицировать именно этот тип пистолета? — спросил Фрост, снова придвигаясь к микроскопу.

— В случае с контактной раной это теоретически возможно. Проблема в том, что оружие сорок пятого калибра обладает такой поражающей силой, что обнаружить отпечаток дула на голове практически невозможно.

Случай Дэнни не был исключением, хотя я и постаралась, призвав на помощь все свои умения из области пластической хирургии, по мере возможности реконструировать входное отверстие. Но, сравнивая отпечаток на салфетке с диаграммами и фотографиями, сделанными внизу, в морге, я не находила никаких оснований усомниться в том, что именно «зиг-зауэр Р220» послужил орудием убийства. Более того, я даже заметила крохотный выступ на нижней части ствола.

— А вот и наше подтверждение, — сказал Фрост, подстраивая фокус микроскопа сравнения.

Мы оба обернулись — по коридору кто-то пробежал.

— Хотите посмотреть? — спросил он.

— Да, — ответила я, и тут же по коридору, звеня ключами, промчался кто-то еще.

— Что за черт? — Фрост поднялся и, нахмурившись, шагнул к двери.

Голоса в коридоре звучали громче, люди снова побежали, но уже в обратную сторону. Мы вместе вышли из лаборатории и увидели спешащих к своим постам охранников. Эксперты, выглядывавшие в коридор из дверей своих кабинетов, спрашивали друг друга, что происходит, но никто ничего не знал. Внезапно над нашими головами зазвенела сигнализация, а на потолке замигали красные огоньки.

— Да в чем дело, черт побери?! — закричал Фрост. — Учебная пожарная тревога?

— В расписании ничего такого нет. — Я закрыла руками уши. Мимо снова побежали люди.

— Тогда, получается, пожар? — удивился он.

Я посмотрела на спринклеры[30] на потолке.

— Надо уходить отсюда.

Я сбежала вниз по лестнице и только успела проскочить в дверь на своем этаже, когда сверху настоящим белым вихрем обрушился холодный галон. Чувство было такое, словно миллионы палочек одновременно ударили в огромные цимбалы. Я металась от комнаты к комнате. Филдинг уже покинул помещение, как сделали это и другие. Эвакуация проводилась в спешке — люди не успели даже задвинуть ящики, на столах остались включенные слайд-модули и микроскопы. Облака холодного газа шли волнами, и в какой-то момент возникло сюрреалистическое ощущение, будто я лечу на бомбардировщике сквозь ураган. Я заглянула в библиотеку, в туалеты и, убедившись, что все покинули помещение, пробежала по коридору, выскользнула за дверь и на секунду остановилась — перевести дыхание. Сердце понемногу успокаивалось.

Процедура действий по учебной тревоге была строго регламентирована. Я знала, что мои коллеги уже собрались на втором этаже парковочной площадки Монро-Тауэр, по другую сторону Франклин-стрит. К этому времени всем служащим лабораторий, за исключением начальников отделов, надлежало занять определенные штатным расписанием места. Судя по всему, я вышла последней, если не считать директора технических служб, отвечающего за все здание. Сам директор в эту минуту торопливо пересекал улицу, держа под мышкой защитную каску. Я окликнула его. Он оглянулся и, прищурившись, посмотрел так, словно и не знал меня вовсе.

— Ради бога, что происходит? — спросила я, догоняя директора.

— Происходит то, что вам в этом году бюджетных добавок лучше не просить. — Человек пожилой, он всегда хорошо одевался и был неизменно неприятен в общении. Сегодня же его просто трясло от ярости.

Я обернулась, но никакого дыма не увидела, хотя пожарные сирены звучали уже где-то поблизости.

— Какой-то идиот включил систему пожаротушения, которая не остановится, пока не сбросит весь газ. — Он посмотрел на меня так сердито, словно именно я и была во всем виновата. — Я сам, чтобы предотвратить затопление, поставил это чертово реле на тридцатисекундную задержку.

— Что все равно не помогло бы, если бы в лаборатории случился химический пожар или взрыв, — не удержавшись, напомнила я, потому что едва ли не все его решения отличались такой же непродуманностью. — И к чему тогда была бы тридцатисекундная задержка?

— Ничего бы такого не случилось. Вы хотя бы представляете, во что нам это теперь обойдется?

Я подумала о документах на своем столе, приборах, инструментах и многом другом… Все это промокло, разбросано и, возможно, повреждено.

— Но почему кто-то включил систему?

— Послушайте, я в данный момент знаю не больше вашего.

— Тысячи галлонов химикалий сброшены на мои офисы, на морг, на анатомический отдел… — Мы поднимались по лестнице, и сдерживать раздражение становилось все труднее.

— Да вы там и не заметите ничего, — отмахнулся директор. — Газ просто исчезнет… как пар.

— Он осядет на приготовленные к вскрытию тела, в том числе и на тела жертв убийства. Нам остается уповать лишь на то, что защита не станет поднимать этот вопрос в суде.

— Вы лучше думайте о том, хватит ли вам средств расплатиться за все это. Только на заправку газовых баллонов потребуются сотни тысяч долларов. Так что бессонные ночи мне обеспечены.

На втором уровне парковки собрались десятки сотрудников. Обычно учебные тревоги и занятия по эвакуации служили своего рода поводом пошутить и посмеяться, и люди ничуть не возражали против непредвиденных перерывов, особенно если погода стояла хорошая. Но сегодня никто не веселился. День был холодный, ненастный, и голоса собравшихся звучали взволнованно и озабоченно. Директор остановился поговорить с одним из подчиненных, а я огляделась и уже заметила группку своих коллег, но тут кто-то тронул меня за плечо.

— Да что с тобой такое? — проворчал Марино, когда я вздрогнула. — Посттравматический стрессовый синдром?

— Похоже на то. Ты был в здании?

— В самом помещении — нет, был поблизости. Услышал, что у вас пожарная сигнализация сработала, вот и решил посмотреть, в чем тут дело.

Скользнув взглядом по толпе, Марино подтянул тяжелый, увешанный атрибутами своей профессии ремень.

— Не расскажешь, что тут вообще творится? Уж не случай ли самопроизвольного возгорания?

— Что именно творится, я не знаю. Мне только сказали, что кто-то по ошибке включил сигнализацию, приведя в действие систему пожаротушения во всем здании. А ты что тут делаешь?

— Вижу, Роза здесь. И Филдинг тоже. Все тут. — Он удовлетворенно кивнул. — А вот ты замерзла, даже посинела.

— Так ты просто так здесь оказался? — не отставала я. Марино вел себя как-то уклончиво, а значит, что-то произошло.

— Говорю же тебе, эту чертову сигнализацию и на Броуд-стрит слышно.

И тут, словно по какому-то знаку, жуткий лязг и звон прекратились. Я подошла к стене и посмотрела через нее на наше здание. Что нас ожидает там, когда нам позволят вернуться? Пожарные машины въехали, громыхая, на парковку, и пожарные в защитных костюмах устремились к дверям.

— Увидел, что тут происходит, и подумал, что ты здесь, — добавил Марино. — Вот, решил проверить.

— Правильно решил. — От холода у меня уже посинели ногти. — Пистолет сорок пятого калибра, из которого убили Дэнни, «зиг-зауэр Р220», оказывается, уже успел отметиться в округе Энрико. Тебе об этом что-нибудь известно? — спросила я, глядя на город.

— А почему ты думаешь, что я успел так быстро навести справки?

— Потому что тебя все боятся.

— Точно, боятся. И должны бояться.

Марино придвинулся ближе и тоже прислонился к холодной бетонной стене. Только смотрел он не на город, а в противоположную сторону, потому что не любил, когда за спиной кто-то есть. Хорошие манеры в данном случае были ни при чем. Марино еще раз подтянул постоянно сползающий ремень и сложил руки на груди. Он избегал смотреть мне в глаза, но я видела — капитан зол как черт.

— Дело было одиннадцатого декабря, на перекрестке Меканиксвилл-Тернпайк и Шестьдесят четвертой. Полицейский подошел к припаркованной машине. Сидевший за рулем парень выскочил и начал убегать. Полицейский бросился за ним. Все это происходило поздним вечером. — Марино достал сигарету. — Преследование закончилось на Уитком-Корт. — Он щелкнул зажигалкой. — Что именно случилось, никто толком не знает, но во время погони полицейский потерял оружие.

В памяти у меня что-то щелкнуло, и я вспомнила, что несколько лет назад в полиции округа Энрико сменили табельное оружие, перейдя с девятимиллиметрового на «зиг-зауэр Р220».

— Потерял этот самый пистолет? — уточнила я.

— Угу. — Марино затянулся. — Когда такое случается, данные об утерянном оружии поступают в базу «Драгфайр».

— Не знала.

— Копы — тоже люди. Они теряют оружие, иногда его у них крадут. Вполне понятно, что утерянный пистолет берут на заметку на тот случай, если его используют в преступных целях.

— Итак, пистолет, из которого убили Дэнни, есть тот самый, что был утерян полицейским в округе Энрико? — на всякий случай уточнила я.

— Похоже, что так.

— Оружие пропало не больше месяца назад, — продолжала я, — и вот теперь им воспользовались для убийства Дэнни.

Марино стряхнул пепел и повернулся ко мне:

— По крайней мере, в той машине возле «Хилл-Кафе» не было тебя.

Я промолчала — что тут скажешь?

— Район, где убили Дэнни, не так уж далеко от Уитком-Корта и других, не самых благополучных районов. Так что речь, в конце концов, вполне может идти о заурядной попытке угона.

— Нет. — С этим я согласиться не могла. — Машину ведь не тронули.

— Что-то могло спугнуть преступника, вот он и передумал.

Я не ответила.

— А случиться могло что угодно. Например, в доме включили свет. Или злоумышленник услышал сирену. Или где-то неподалеку сработала охранная сигнализация. Может быть, застрелив Дэнни, этот мерзавец испугался и не довел дело до конца.

— Чтобы угнать «мерседес», убивать Дэнни было вовсе не обязательно. — Я смотрела вниз, на медленно текущий поток машин. — Преступник мог запросто уехать на нем прямо от кафе. Зачем было уезжать с Дэнни в лес? — Я поймала себя на том, что повышаю голос. — Зачем усложнять себе задачу?

— Всякое бывает, — повторил Марино. — Не знаю.

— А что насчет дорожной службы в Вирджиния-Бич? Какие у них сведения?

— Дэнни забрал твою машину где-то в пятнадцать тридцать. Тебе ведь так и сказали, что автомобили будут готовы именно к этому времени.

— Что значит, мне так и сказали?

— Они назвали тебе это время, когда ты им звонила.

Я с удивлением посмотрела на него.

— Я никому не звонила.

Марино стряхнул пепел.

— Они сказали, что звонила.

— Нет. — Я покачала головой. — Звонил Дэнни. Это он имел с ними дело. И он же звонил мне на автоответчик.

— Значит, звонил кто-то, представившийся доктором Скарпеттой. Может, Люси?

— Очень сомневаюсь, что она стала бы выдавать себя за меня. А звонила точно женщина?

Марино замялся:

— Хороший вопрос. Но ты все-таки поинтересуйся у Люси. На всякий случай.

Пожарные выходили из здания. Это означало, что нам скоро разрешат вернуться. Я уже знала, что последует дальше: мы будем все проверять, строить предположения, жаловаться и надеяться, что до конца дня к нам никого больше не привезут.

— Что меня всерьез беспокоит, — продолжал Марино, — так это патроны.

— Думаю, Фрост вернется в лабораторию не позже, чем через час, — сказала я, но Марино только пожал плечами.

— Я ему позвоню, но сам в этот бардак лезть не собираюсь.

Расставаться со мной ему определенно не хотелось, и я видела, что волнует его не только расследование.

— Тебя что-то беспокоит?

— Да, док. Меня всегда что-то беспокоит.

— И что же на этот раз?

Он снова достал пачку «Мальборо», а я подумала о своей матери, постоянным спутником которой был кислородный баллон, потому что в свое время она курила не меньше.

— Не смотри на меня так, — предупредил Марино, шаря в кармане.

— Просто не хочу, чтобы ты себя убивал. А сегодня ты уж очень стараешься.

— Всем приходится когда-нибудь умирать.

— Внимание, — проблеял громкоговоритель одной из пожарных машин. — Говорит главное пожарное депо Ричмонда. Окончание пожарной тревоги. Вы можете вернуться в здание. — Сообщение сопровождалось повторяющимися писками и непрерывным гудением. — Внимание. Говорит главное пожарное депо Ричмонда. Окончание пожарной тревоги. Вы можете вернуться в здание…

— Лично я, — продолжал Марино, не обращая внимания на общую суету, — хотел бы помереть с банкой пива, за тарелкой начос и чили, с сигаретой и перед телевизором, по которому показывали бы бейсбол.

— А сексом при этом не хотел бы заниматься? — Я даже не улыбнулась, потому что ничего смешного в его отношении к собственному здоровью не видела.

— От секса меня Дорис излечила. — Говоря о женщине, с которой прожил в браке много лет, Марино переключился на серьезный тон.

Он отступил от стены, пригладил редеющие волосы и снова сердито поддернул ремень, словно питал неприязнь как к антуражу своей профессии, так и к грубо вторгшимся в его жизнь слоям жира. Я видела фотографии той поры, когда Марино служил полицейским в Нью-Йорке. На них он гарцевал на коне или восседал на мотоцикле, был крепким, жилистым и подтянутым, с густыми волосами, в высоких кожаных ботинках. Неудивительно, что в те дни Дорис сочла его привлекательным.

— Звонила вчера вечером. Ну, ты знаешь, она звонит мне время от времени. Обычно, чтобы поговорить о сыне, Рокки.

Он скользнул цепким взглядом по служащим, направившимся к лестнице, вытянул руки, пошевелил пальцами и глубоко вздохнул. Люди спешили; большинство замерзли и были не в духе и теперь хотели поскорее вернуться к работе и попытаться спасти то, что еще можно было спасти.

— Что ей от тебя нужно?

Марино еще раз огляделся.

— Ну, она вроде как вышла замуж. Такая вот тема дня.

Новость застала меня врасплох.

— Марино… мне так жаль…

— Теперь у нее хмырь на большой машине с кожаными сиденьями. Как тебе такое нравится? То она уходит. То заявляет, что хочет вернуться. Потом меня бросает Молли. А теперь еще и Дорис выходит замуж.

— Мне жаль, — повторила я.

— Давай-ка возвращайся, пока воспаление легких не подхватила. А я поеду в участок да позвоню Уэсли, расскажу, что у нас тут происходит. О пистолете ему точно надо знать. И, если начистоту, — он мельком взглянул на меня, — я уже знаю, что скажет Бюро.

— Скажет, что смерть Дэнни была случайной.

— А вот это, по-моему, не совсем так. Думаю, Дэнни мог пытаться разжиться крэком или чем-то еще, но нарвался не на того парня, у которого еще и полицейский ствол нашелся.

— Все равно не верю.

Мы пересекли Франклин-стрит. Я посмотрела на север — увидеть Черч-Хилл мешало внушительное, построенное в готическом стиле здание железнодорожного вокзала. От того места, где должен был находиться, Дэнни ушел сравнительно недалеко. Ничего такого, что указывало бы на его намерение купить отраву, я не обнаружила. Как не обнаружила, если уж на то пошло, и никаких свидетельств употребления наркотиков. Конечно, я еще не видела результатов токсикологического анализа, но знала наверняка, что и спиртным Дэнни не увлекался.

— Кстати, — сказал Марино, открывая дверцу «форда», — можешь забрать свой «мерс».

— С ним уже закончили?

— Да. Еще вчера вечером, чтобы утром сдать в лабораторию. Я им ясно дал понять: с этим делом тянуть нельзя! Все остальное идет своим чередом.

— Что нашли? — спросила я, думая о своей машине и обо всем том, что в ней произошло.

— Отпечатки, но пока что неизвестно, чьи. Собрали мусор пылесосом. Больше ничего. — Он опустился на сиденье, но дверцу закрывать не спешил. — В общем, я еще проверю, все ли там в порядке и можешь ли ты вернуться на ней домой.

Я поблагодарила Марино и повернула к зданию, уже зная, что никогда больше не буду ездить на этой машине, не смогу открыть дверцу, не смогу сесть за руль.

Клета мыла в фойе пол, секретарша вытирала полотенцем мебель. Я попыталась объяснить им, что в этом нет необходимости, что органический газ, в частности галон, безвреден для бумаги и инструментов.

— Газ испаряется, и никакого осадка не остается, — терпеливо наставляла их я. — Чистить и протирать ничего не надо. А вот картины на стенах стоит поправить, да и на столе у Меган полный беспорядок.

В приемной весь пол был усыпан бланками.

— А вот мне кажется, здесь до сих пор стоит какой-то странный запах, — упрямо заявила Меган.

— Глупенькая, это журналы так пахнут. Запах у них такой, — сказала Клета и повернулась ко мне. — А что с компьютерами?

— С компьютерами все должно быть в полном порядке. Меня куда больше полы беспокоят. Мокрые. Обязательно протрите насухо, чтобы никто не поскользнулся.

Ощущение безнадежности усилилось, пока я шла по мокрым плиткам. Пройдя по коридору к своему офису, я собралась с духом, открыла дверь и переступила через порог. Моя секретарша уже была на месте и занималась уборкой.

— Ну что? Насколько все плохо?

— Ничего страшного, если не считать ваших бумаг. Все разметало. Цветы я уже поправила. — Роза, представительная женщина предпенсионного возраста, посмотрела на меня поверх очков. — Вы же сами всегда хотели, чтобы в лотках ничего не было — ну и вот…

Я огляделась. Повсюду — на полу, на книжных полках и даже на ветках фикуса — лежали, словно сорванные ветром алюминиевые листья, свидетельства о смерти и отчеты о вскрытии.

— А еще я думаю, что, если вам кажется, будто сейчас все в порядке, это еще не значит, что так оно на самом деле. По-моему, кабинет нужно проветрить, а бумаги просушить на бельевом шнурке. — Свое мнение Роза излагала, продолжая работать. Седые волосы, схваченные на затылке резинкой, слегка растрепались.

— Думаю, мы вполне обойдемся без этого. Галон, высыхая, растворяется…

— И каска ваша как лежала на полке, так и лежит.

— Не успела…

— Плохо, что у нас нет окон. — Об окнах Роза вспоминала по меньшей мере раз в неделю.

— Вообще-то, единственное, что нам нужно, это просто все собрать. А вы все — параноики. Все до единого.

— Вас раньше этим газом травили?

— Нет.

— То-то, — пробурчала Роза, складывая в стопку полотенца. — Осторожность никогда не бывает лишней.

Я села за стол, выдвинула верхний ящик стола и достала коробочку бумажных скрепок. Сердце в груди трепыхалось, и я боялась, что развалюсь прямо здесь, у себя в офисе. Секретарша, которая знала меня лучше, чем моя собственная мать, и замечала малейшую перемену в моем настроении, какое-то время работала молча, но в конце концов не выдержала.

— Доктор Скарпетта, отправляйтесь-ка вы домой. Я здесь и сама приберусь.

— Мы сделаем это вместе, — упрямо ответила я.

— Невероятно. Чтобы охранник совершил такую глупость…

— Какой охранник?

— Тот, что включил сигнализацию. Ему, видите ли, показалось, что наверху какая-то радиация. — Роза подняла с пола свидетельство о смерти и двумя скрепками прицепила его к протянутому через комнату шнуру.

— Какая радиация? О чем вы говорите? — Я отодвинула бумаги и недоуменно уставилась на нее.

— Кто ее знает. Так на парковке говорили. — Она потянулась и потерла поясницу. — А и впрямь быстро высыхает. Даже не верится. Как в фантастическом фильме. Думаю, следов и в самом деле не останется.

Я промолчала. Мысли снова перескочили на машину. Я представила, как сажусь в нее, и от ужаса закрыла лицо руками. Роза растерялась, не зная, что делать. Плачущей она меня еще не видела.

— Может, кофе?

Я покачала головой.

— Как будто ураган пронесся. А завтра все будет так, словно ничего и не случилось, — попыталась успокоить меня Роза.

Через какое-то время она ушла, тихонько закрыв за собой обе двери. Я с облегчением откинулась на спинку кресла, подняла трубку и набрала номер Марино, но его на месте не оказалось. Я набрала другой, «МакДжордж мерседес», из последних сил надеясь застать Уолтера.

К счастью, ответил он сам.

— Уолтер? Это доктор Скарпетта. — Я сразу перешла к делу. — Не могли бы вы забрать мою машину? — Голос у меня дрогнул. — Мне, наверно, нужно объяснить…

— Никаких объяснений не нужно. Насколько сильно она пострадала? — спросил он, давая понять, что следит за последними событиями.

— Я в нее больше не сяду, а для других она почти новая.

— Понимаю и нисколько вас не виню. Что бы вы хотели?

— Вы можете обменять ее на какую-нибудь другую прямо сейчас?

— У меня есть почти равноценная машина. Но не новая.

— В каком она состоянии?

— В неплохом. Это машина моей жены. «S-500», черная, кожаная отделка.

— Вы можете попросить кого-нибудь привести ее на мою стоянку, чтобы мы там обменяли автомобили?

— Моя дорогая, я уже еду.

Уолтер приехал к 17.30, когда стемнело. Подходящее время для продавца, чтобы втюхать подержанный товар отчаявшемуся покупателю вроде меня. Но, сказать по правде, с Уолтером я имела дело не первый год и доверяла ему настолько, что взяла бы у него машину не глядя. Это был импозантный мужчина с безукоризненными усами и коротко постриженными волосами. Одевался он лучше многих знакомых мне адвокатов и носил золотой браслет «медик алерт», потому что у него была аллергия на укусы пчел.

— Мне очень жаль, что так случилось, — сказал Уолтер, когда я освободила багажник.

— Мне тоже жаль. — Я не стала ни любезничать, ни притворяться. — Ключ только один. Второй потерян. И, если вы не против, я хотела бы уехать. Прямо сейчас. Не хочу видеть, как вы садитесь в мою машину. Очень хочу уехать. Здесь специальное радиооборудование, но этим займемся позже.

— Понимаю. Обговорим детали в другой раз.

Мне на все было наплевать. Меня не интересовало, что я получаю и что теряю, и так ли уж хороша моя новая машина. Будь это цементовоз, я уехала бы и на нем. Я нажала кнопку на панели и засунула пистолет между сиденьями.

Я поехала на юг по Четырнадцатой улице, свернула на Канале к автостраде, по которой обычно возвращалась домой, миновала несколько съездов, а потом развернулась. Мне вдруг захотелось проехать тем же маршрутом, которым, скорее всего, проехал накануне Дэнни. Следуя из Норфолка, он наверняка оказался бы на Шестьдесят четвертой, и в таком случае самым простым вариантом для него было бы свернуть к Медицинскому колледжу, находящемуся неподалеку от ОГСЭ. Мне же представлялось, что он поступил иначе.

После долгой дороги он, вероятно, думал прежде всего о том, где бы перекусить, и в этом смысле район моего офиса был для него не интересен. Работая у нас некоторое время, Дэнни прекрасно об этом знал. По моим расчетам, он свернул на Пятой улице — я сделала бы то же самое — и проехал по ней к Броуд-стрит. Каркасы зданий и пустые пока еще участки на месте будущего Биомедицинского исследовательского парка, куда планировалось перевести и мою службу, уже тонули во тьме.

Мимо почти бесшумно проехали одна за другой пара патрульных машин. За одной из них, на перекрестке возле «Мариотта», я остановилась, ожидая, пока загорится зеленый. Сидевший в ней полицейский, совсем еще молодой блондин, включил подсветку и записал что-то на металлическом планшете. Потом снял микрофон. Я видела его губы, видела, как он смотрит на темное здание участка за углом. Закончив разговаривать, он сделал пару глотков из бумажного стаканчика «севен-илевен». Я уже поняла, что в полиции он недавно, потому что не научился еще чувствовать обстановку и даже не догадывался, что за ним наблюдают.

Проехав дальше по Броуд-стрит, я повернула налево и миновала «Райт эйд» и старый «Миллер&Родс», закрывшийся некоторое время назад и, похоже, навсегда — в центре покупателей становилось все меньше. С одной стороны улицы темнела гранитная готическая крепость, в которой когда-то размещалась мэрия, с другой — кампус Медицинского колледжа, хорошо знакомый мне, но не Дэнни. Вряд ли он знал и о «Черепе и костях», где любили перекусить преподаватели и студенты. Где здесь припарковаться, он тоже не знал.

Я предполагала, что Дэнни поступил так, как поступил бы каждый, кто не слишком хорошо знаком с городом и кто едет на дорогой машине босса. Он поехал прямо и припарковался у первого же приличного заведения. В данном случае таким заведением как раз и оказалось «Хилл-Кафе». Я объехала квартал, как объехал его и Дэнни, чтобы припарковаться с южной стороны, где мы и нашли пакет с остатками обеда. Остановилась под чудной раскидистой магнолией. Опустила в карман пальто пистолет. Вышла. И тут же за проволочным забором зашелся лаем пес. Судя по тембру, он был здоровущий и ко мне, как будто мы сталкивались не впервой, питал лютую ненависть. На втором этаже небольшого домика вспыхнул свет.

Перейдя через улицу, я вошла в кафе. Как обычно, в это время там было дымно и шумно. Дайго смешивала напитки и меня заметила лишь тогда, когда я подошла к стойке и выдвинула стул.

— Выглядите вы сегодня не очень, дорогуша, — сказала она, опуская в стаканы кружочки апельсина и вишенки. — Что-нибудь покрепче?

— Не отказалась бы, но я на работе.

Пес на другой стороне улицы наконец-то успокоился.

— У вас с капитаном одна и та же проблема. Вы все время на работе. — Дайго взглядом подозвала официанта.

Передав ему один заказ, она тут же взялась за другой.

— Вы слышите собаку? Ту, что во дворе дома на противоположной стороне Двадцать восьмой улицы? — негромко спросила я.

— Вы, должно быть, про Злыдня говорите. По-другому я его и не называю. Сколько клиентов отпугнул, не сосчитать. — Дайго сердито застучала ножом, нарезая лайм. — Он ведь наполовину овчарка и наполовину волк. Надоел, да? Или что-то еще?

— Он так злобно и громко лает, вот я и подумала… Не помните, лаял ли пес после того, как Дэнни Уэбстер вышел отсюда прошлым вечером? Мы полагаем, что он припарковался под той магнолией, которая растет во дворе, за забором.

— У меня такое чувство, что этот зверь вообще не умолкает.

— То есть вы не помните? Впрочем, я особенно и не надеялась…

Она жестом остановила меня и, пробежав глазами заказ, открыла бутылку пива.

— Конечно, помню. Говорю же, пес лает на всех и каждого. И тот бедняга не был исключением. Злыдень только что с цепи не сорвался, когда ваш парень вышел отсюда.

— А что было перед тем, как он вышел?

Дайго на секунду остановилась, нахмурилась.

— Да! — Глаза ее вспыхнули. — Вот сейчас я вспомнила. В начале вечера Злыдень лаял, как мне показалось, не переставая. Я даже сказала кому-то, что он с ума меня сведет. Хотела уже хозяину позвонить.

— Скажите, пока Дэнни был здесь, много народу пришло?

— Нет, — сразу же, без колебаний, ответила она. — Во-первых, он пришел сравнительно рано. Если не считать нескольких завсегдатаев, других клиентов не было. По-моему, до семи вообще никто не приходил. А к тому времени ваш паренек уже ушел.

— После того, как Дэнни вышел, собака еще долго лаяла?

— Как всегда, весь вечер. То лаяла, то замолкала.

— Значит, не постоянно.

— Ну, если бы постоянно, этого никто бы не вытерпел. Нет… — Дайго внимательно посмотрела на меня. — Думаете, если бы Злыдень лаял постоянно, это означало бы, что там кто-то есть, да? Что парня кто-то поджидал на улице? — Она, как указкой, едва не ткнула меня ножом. — Нет, не думаю. Если бы какой подонок там и появился, такое бы началось! Для того они пса и держат, чтоб чужие не ходили.

Я снова подумала об украденном «зиг-зауэре», припомнила, где именно полицейский потерял пистолет. Дайго была права. Обычный уличный преступник, несомненно, испугался бы большой злой собаки и постарался бы убраться поскорее, не привлекая к себе внимания. Я поблагодарила Дайго и вышла из бара. Постояла на тротуаре. Огляделась. Фонари, расположенные друг от друга на значительном расстоянии, казались в темноте грязно-желтыми пятнами, разбросанными вдоль узкой улицы. Пространство между домами заполняли плотные, неподвижные тени, где любой мог стать невидимкой.

Я посмотрела на свою новую машину, на дворик за ней, где притаился пес. Сейчас он молчал, и я прошла несколько ярдов по тротуару. Сначала пес не подавал голоса, потом глухо, угрожающе зарычал, и лишь от одного этого звука по моей спине пробежал холодок. К тому времени, когда я открыла дверцу, он уже стоял на задних лапах, злобно лая и сотрясая проволочную ограду.

— Ты ведь просто охраняешь свою территорию, да, малыш? Жаль, что не можешь сказать, кого видел здесь прошлым вечером.

Я посмотрела на домик за оградой, и тут верхнее окно вдруг отворилось, и в нем появился толстяк с взлохмаченными волосами.

— Замолчи, Бозо! — крикнул он. — Закрой пасть, тупая псина!

Рама со стуком закрылась.

— Все хорошо, Бозо, — сказала я, обращаясь к псу, которому кличка Злыдень подходила куда лучше. — Я ухожу и больше не буду тебя беспокоить.

Путь от ресторана до Франклин-стрит, где полиция нашла мою бывшую машину, занял не более трех минут. У спуска к Шугар-Боттом я развернулась — ехать вниз на машине, тем более на «мерседесе», было бы безумием.

Потом я подумала о другом.

Почему преступник решил передвигаться пешком в районе, где действовала широко разрекламированная программа «Сторож соседского дома»? В Черч-Хилле выпускали соответствующий информационный бюллетень, и местные жители без всяких колебаний звонили в полицию при обнаружении малейшего беспорядка. Разумеется, они подняли бы тревогу, услышав выстрелы. Учитывая все это, злоумышленнику стоило бы вернуться к машине и отъехать на безопасное расстояние.

Однако преступник поступил иначе. Может быть, прилично ориентируясь в этом районе города, он не знал его характера и культуры, потому что был нездешний. Может быть, он не взял мою машину, потому что припарковался где-то неподалеку и чужая его вовсе не интересовала — ни из-за денег, ни как средство эвакуации. Это предположение имело смысл, если за Дэнни следили целенаправленно, а не выбрали наугад. Пока он обедал, убийца мог оставить где-то машину, вернуться пешком к кафе и ждать в темноте возле «мерседеса» под лай Бозо.

Я проезжала мимо своего офиса, когда на боку завибрировал пейджер. Я взяла его, повернула к свету и, поскольку ни рации, ни телефона в машине не было, свернула на заднюю парковку ОГСЭ, откуда прошла к боковой двери и набрала код на панели. Лифт поднял меня наверх. Следы дневного переполоха исчезли, но развешанные Розой свидетельства о смерти представляли собой жутковатую картину. Я села за письменный стол и набрала номер Марино.

Он отозвался сразу.

— Ты где?

— В офисе. — Я посмотрела на часы.

— Ну конечно. Вот уж где тебе делать совершенно нечего. И, держу пари, одна. Поужинала?

— Что ты имеешь в виду? Почему это мне здесь нечего делать?

— Вот встретимся и объясню.

Встретиться договорились в «Линден-Роу-Инн», тихом, немноголюдном заведении в центре города. Зная, что Марино живет на другой стороне реки, я не стала торопиться, но, когда вошла, он уже сидел за столом у камина и, пользуясь тем, что находился здесь не по службе, пил пиво. Пожилой бармен с черным галстуком-«бабочкой» нес кому-то ведерко со льдом. В динамиках звучала музыка Пахельбеля.[31]

— Ну, что теперь? — спросила я, усаживаясь. — Что стряслось?

Марино был в черной рубашке-поло, с трудом удерживавшей его расплывшийся, переваливающийся через пояс живот. В пепельнице уже валялись окурки, и пиво, которое он пил, не было, как я подозревала, ни первой, ни последней порцией.

— Хочешь узнать, из-за чего сегодня подняли тревогу, или тебя уже ввели в курс дела? — спросил он, поднимая кружку.

— Нет, пока мне никто ничего не рассказал. Слышала только, что кто-то среагировал на радиоактивную угрозу. — Я повернулась к официанту, подошедшему к нам с фруктами и сыром. — «Пелегрино» с лимоном, пожалуйста.

— Похоже, все серьезнее, чем тебе показалось.

— Что? — Я посмотрела на него с недоумением. — И, кстати, почему ты лучше меня знаешь о том, что происходит на моей работе?

— Потому что ситуация с радиоактивностью связана с расследованием убийства. — Марино снова приложился к кружке. — А если точнее, с убийством Дэнни Уэбстера.

Он ничего больше не сказал, предоставив мне возможность переварить услышанное, но мое терпение имело свои пределы.

— Хочешь сказать, его тело было радиоактивным? — недоверчиво спросила я.

— Нет. Радиоактивным был тот мусор, который собрали в твоей машине. И знаешь, что я тебе скажу? Парни, проводившие вакуумный сбор, так перепугались, что чуть в штаны не наложили. Мне и самому, признаться, стало сильно не по себе. Я ж сидел с тобой рядом, на том самом месте. Некоторые терпеть не могут змей или там пауков, а у меня такая же проблема с этой чертовой радиацией. Как у тех парней, что хватанули «эйджент оранж»[32] во Вьетнаме, а теперь помирают от рака.

— Если я правильно понимаю, радиоактивный мусор находился на пассажирском сиденье моего черного «мерседеса»? — спросила я, глядя на него как на сумасшедшего.

— Точно. И я бы на твоем месте на нем больше не ездил. Ты же не знаешь, может, эта дрянь уже и к тебе прицепилась?

— Ездить на нем я больше не буду, так что не беспокойся. Но кто тебе сказал, что собранный в машине мусор радиоактивный?

— Та дамочка, что заведует этой штуковиной… СЭМ.

— Сканирующим электронным микроскопом.

— Вот-вот. В мусоре обнаружился уран, на него среагировал счетчик Гейгера. Говорят, ничего подобного раньше не случалось.

— Определенно.

— Потом запаниковала уже служба безопасности, — продолжал Марино, — и один из охранников принял решение эвакуировать всех, находящихся в здании. Все бы ничего, да только парень забыл, что, когда разбиваешь стекло на красной коробочке и поворачиваешь ручку, тем самым включаешь и систему пожаротушения.

— Насколько мне известно, этой системой никогда прежде не пользовались, так что его забывчивость вполне понятна. Допускаю, что он даже и не знал этого. — Я невольно вспомнила директора — представить его реакцию было нетрудно. — Боже мой. И все это случилось из-за моей машины. В некотором смысле из-за меня.

— Нет, док. — Марино поймал мой взгляд и решительно покачал головой. — Это случилось из-за того, что какой-то мерзавец убил Дэнни. Сколько раз нужно повторять тебе одно и то же?!

— Я, пожалуй, выпью вина.

— Прекрати. Не изводи себя. Я знаю, что ты делаешь, и знаю, как ты работаешь.

Я поискала взглядом бармена. В помещении стало жарко. Сидевшая неподалеку компания из четырех человек шумно обсуждала «Зачарованный сад» во дворе заведения, где мальчишкой играл Эдгар Алан По.

— Он написал здесь одно из своих стихотворений, — говорила одна женщина.

— Я слышала, крабовые котлетки здесь хороши, — заметила другая.

— Не люблю, когда ты такая, — продолжал Марино, наклоняясь над столом и тыча в меня пальцем. — Выпьешь, наделаешь глупостей, а что я? Не смогу уснуть.

Бармен наконец обратил на меня внимание и, изменив маршрут, подошел к нашему столику. Я попросила заменить шардоне на скотч и, сняв блейзер, повесила его на спинку стула.

— Дай-ка сигаретку.

Марино от удивления открыл рот.

— Пожалуйста. — Я протянула руку.

— Нет, тебе нельзя, — уперся он. — Да ты и не хочешь.

— Предлагаю уговор: одну сигарету выкуриваю я и одну ты, а потом мы оба бросаем.

— Ты меня разыгрываешь, — засомневался Марино.

— Ничего подобного.

— А мне-то от такого уговора какая польза?

— Никакой, кроме того, что проживешь подольше. Если, конечно, еще не поздно.

— Спасибо. Но никаких сделок я с тобой заключать не буду. — Он вытряхнул из пачки две сигареты и щелкнул зажигалкой. — Давно не курила?

— Не знаю. Может, года три. — Я не почувствовала вкуса сигареты, но держать ее в губах было приятно, как будто именно в этом и состояло их назначение.

Первая затяжка, и легкие словно полоснуло лезвием. Мгновенно закружилась голова. Примерно то же я почувствовала, когда закурила свой первый «Кэмел» в шестнадцать лет. Как и тогда, никотин окутал мозг, мир как будто затуманился, а мысли стали упорядочиваться.

— Господи, как же мне этого не хватало. — Я стряхнула пепел.

— Вот и не донимай меня больше.

— Кто-то же должен.

— Послушай, это же не марихуана или что-то там еще.

— Не знаю. Марихуану не курила. Но если бы закон разрешал, сегодня, наверно, попробовала бы.

— Дело дрянь. Ты меня пугаешь.

Затянувшись в последний раз, я потушила сигарету. Марино наблюдал за мной молча и как будто настороженно. Он всегда немного паниковал, когда я чуточку выходила из колеи.

— Послушай. — Я перешла к делу. — Думаю, что вчера за Дэнни следили, и его смерть вовсе не была следствием ограбления, угона или неудавшейся сделки по наркотикам. Думаю, убийца поджидал его под магнолией на Двадцать восьмой улице, может быть, около часа, а потом встретил, когда он, уже в темноте, возвращался к моей машине. Помнишь, там, в доме напротив, пес? Так вот, по словам Дайго, пес этот лаял все время, пока Дэнни был в кафе.

Секунду-другую Марино молча глядел на меня, потом вздохнул.

— Ну вот, о чем я и говорил. Ты ходила туда сегодня. Одна.

— Ходила.

Он отвернулся, играя желваками.

— Вот и я про то же.

— Дайго говорит, что пес лаял не умолкая.

Марино не отреагировал на эту информацию.

— Я была там раньше, но он не подавал голос. А потом, когда я подошла к забору, он чуть с цепи не сорвался. Понимаешь?

— И кто, по-твоему, будет шататься по улице целый час, когда рядом пес слюной брызжет? — Марино снова посмотрел на меня. — Перестань, док.

— Уж точно не какой-то случайный убийца. В том-то все и дело. — Официант принес напитки. Я подождала, пока он обслужит нас, и добавила: — Думаю, Дэнни убил профессионал.

— Ладно, пусть так. — Марино допил пиво. — Но зачем? Что такого мог знать мальчишка, если только не был связан с наркотиками или не имел отношения к организованной преступности?

— Он был связан с Тайдуотером. Жил там. Работал в моем офисе. Оказался причастен к делу Эддингса. А мы знаем, что убийца Эддингса — человек очень ловкий. Там тоже все было тщательно спланировано.

Марино задумчиво потер щеку.

— Так ты уверена, что здесь есть связь?

— Думаю, никто не хотел, чтобы мы об этой связи узнали. Расчет строился на то, что со стороны убийство будет выглядеть как результат разборок уличной шпаны или сорвавшегося угона.

— Угу. Между прочим, все до сих пор так и думают.

— Не все. — Я перехватила его взгляд. — Многие, но не все.

— И ты убеждена, что целью был именно Дэнни.

— Целью могла быть и я. Может быть, его убили, чтобы припугнуть меня. Этого мы никогда уже не узнаем.

— С Эддингсом уже закончили? — Марино сделал знак бармену — еще по одной.

— Ты же знаешь, какой сегодня был день. Надеюсь, результаты получим завтра. А теперь расскажи, как дела в Чесапике.

Он пожал плечами.

— Понятия не имею.

— Как это ты понятия не имеешь? У вас там триста полицейских. И что, никто не расследует смерть Эддингса?

— Да будь их даже три тысячи, это не важно. В данном случае важно то, что отдел убийств топчется на месте. И мы ничего сделать не можем, потому что упираемся в стену, и эта стена — детектив Рош. Расследованием по-прежнему занимается он.

— Не понимаю.

— Он и твоим делом занимается.

Слушать о Роше у меня не было ни малейшего желания, — он не стоил моего времени.

— Я бы на твоем месте приглядывал за тылом. Серьезно. — Марино прямо посмотрел мне в глаза и, помолчав, добавил: — Знаешь, копы тоже треплются, и до меня кое-что долетает. Поговаривают, что ты приставала к Рошу и что его шеф постарается уговорить губернатора уволить тебя.

— Пусть говорят что хотят, — нетерпеливо отмахнулась я.

— Не все так просто. Люди смотрят на Роша, видят красавчика и думают, а почему бы и нет, почему бы ей и не увлечься. — Он снова поиграл желваками. Я знала, что Марино ненавидит и презирает детектива и с удовольствием переломал бы ему кости. — Не хотелось бы говорить об этом, но лучше бы он не был таким смазливым.

— Харассмент[33] и внешность совершенно не связаны, имей это в виду. И вот что. Никакого дела против меня у него нет, так что и беспокоиться об этом не стоит.

— Проблема в другом. Рош хочет прижать тебя, док, и так просто не успокоится. Так или иначе, но он тебя достанет, если только сможет.

— Прежде пусть станет в очередь, желающих и без него хватает.

— Звонивший в дорожную службу в Вирджиния-Бич от твоего имени был мужчиной. — Марино выдержал паузу. — Это чтоб ты знала.

— Дэнни бы этого не сделал.

— Я тоже так думаю. А вот Рош, может быть, считает иначе.

— Чем займешься завтра?

Марино вздохнул.

— Долго рассказывать.

— Возможно, нам придется съездить в Шарлотсвилл.

— Зачем? — Марино нахмурился. — Только не говори, что Люси снова чудит.

— Нам надо туда по другой причине. Но, может, заодно и ее повидаем.

11

На следующее утро я прошла по лабораториям, занимавшимся вещественными уликами. Мой осмотр начался с лаборатории электронного сканирующего микроскопа, где Бетси Эклз занималась вакуумным напылением квадратного кусочка покрышки. Остановившись у нее за спиной, я наблюдала, как она кладет исследуемый образец на платформу, чтобы затем ввести его в стеклянную вакуумную камеру и покрыть атомными частицами золота. Разрез в центре образца показался знакомым, но ничего конкретного не пришло мне в голову.

— Доброе утро.

Бетси повернула голову от устрашающего вида консоли с датчиками давления, градуированными дисками и цифровыми микроскопами. Седеющая, подтянутая, в аккуратном лабораторном халате, она выглядела озабоченной и даже встревоженной.

— А, доктор Скарпетта… Доброе утро.

— Те самые порезанные покрышки? — спросила я.

Бетси осторожно ввела образец в камеру.

— Да, из лаборатории огнестрельного оружия попросили проверить. Говорят, нужно сделать как можно скорее. Зачем им это нужно, не знаю, так что даже не спрашивайте.

Задание, связанное, как она считала, с каким-то несерьезным преступлением, ей определенно не нравилось. Я тоже не понимала, почему именно оно получило приоритетный статус, но разбираться в чужих мотивировках не собиралась, потому что пришла не для этого.

— Мне нужно узнать об уране. Можете рассказать, что вам известно?

— Вообще-то я с таким сталкиваюсь впервые. — Бетси начала открывать пластиковый конверт. — За двадцать два года.

— Нам нужно выяснить, с каким изотопом мы имеем дело.

— Согласна, а поскольку ничего подобного нам еще не попадалось, то я и не очень понимаю, где этим следует заниматься. Скажу одно: здесь я это делать не смогу.

Пользуясь двусторонней клейкой лентой, она подбирала что-то похожее на пылинки и переносила все это на полоску, которую надлежало потом поместить в емкость для хранения.

— Где сейчас радиоактивный образец? — спросила я.

— Там, где ему самое место, в камере. Открывать ее мне бы не хотелось.

— Можно посмотреть, что у нас там?

— Конечно.

Бетси передвинулась к другому цифровому микроскопу, включила монитор, и его черный мир наполнился россыпью «звезд» различных размеров и форм. Одни сияли ярко, другие едва мерцали, но все они были невидимы для невооруженного глаза.

— Увеличиваю в три тысячи раз, — сказала Бетси, подкручивая регулятор. — Или еще добавить?

— Думаю, вполне достаточно.

Картина, представшая перед нашими глазами, напоминала вид звездного неба в астрономической обсерватории. Металлические сферы казались объемными, трехмерными планетами, окруженными маленькими звездами и лунами.

— Это из вашей машины, — пояснила Бетси. — Яркие частицы — уран. Тусклые — оксид железа, то, что повсеместно встречается в почве. Есть еще алюминий, который в наше время используется едва ли не везде. Ну и кремний, то есть песок.

— Вполне типичный набор, с которым можно вернуться домой после пешей прогулки, — заметила я. — За исключением урана.

— Обратите внимание вот на что, — продолжала Бетси. — Частицы урана встречаются в двух формах. Дольчатые или сферические получаются в результате некоего процесса плавки. Но здесь у нас, посмотрите, форма неправильная, многопрофильная, указывающая на то, что эти частицы подверглись обработке с помощью какой-то машины.

— Урановым топливом пользуется наша «Энергия и свет», — сказала я, имея в виду атомную станцию, обеспечивавшую электричеством всю Вирджинию и некоторые территории Северной Дакоты.

— Верно.

— А что еще может быть? Есть такие предприятия, где задействован уран?

Она ненадолго задумалась.

— Никаких шахт или перерабатывающих заводов поблизости нет. В университете, правда, есть реактор, но используется он только в учебных целях.

Я никак не могла отвести глаза от монитора, где бушевала метель радиоактивных частиц, которые принес в мою машину тот, кто убил Дэнни. Я думала о пуле «блэк тэлон» с ее острыми когтями, и о странном телефонном звонке в Сэндбридже, после которого кто-то перелез через забор, и чувствовала, что существует связь между этими событиями и Эддингсом с его интересом к неосионистам.

— Послушайте, тот факт, что сработал счетчик Гейгера, еще не означает, что радиоактивность представляет реальную опасность. И если уж на то пошло, уран безвреден.

— Проблема в том, что ни с чем подобным мы еще не сталкивались. Это беспрецедентный случай.

— Все просто, — терпеливо объяснила я. — Данный материал представляет собой вещественное доказательство в уголовном расследовании. Я участвую в нем в качестве судмедэксперта, а возглавляет следствие капитан Марино. Все, что вам нужно, это передать нам улику под расписку. Мы отвезем ее в лабораторию университета, а там уже физики-ядерщики определят, что это за изотоп.

Разумеется, передача улики была не таким простым делом, вот и на сей раз дело сдвинулось с мертвой точки только после телеконференции с участием директора Бюро криминалистических экспертиз и начальником управления здравоохранения, моим непосредственным боссом. Их беспокоил возможный конфликт интересов, поскольку уран нашли в моей машине, а Дэнни работал на меня. Я указала, что не являюсь подозреваемой, после чего они утихли, отказались от всех возражений и с облегчением сбыли с рук радиоактивный образец.

Я возвратилась в лабораторию, и, пока надевала хлопчатобумажные перчатки, Эклз достала из сейфа ту самую камеру, которая всех пугала. Липучка с радиоактивным мусором перекочевала в обыкновенный пластиковый пакет, запечатанный и снабженный соответствующим ярлычком. Прежде чем уйти, я заглянула в лабораторию огнестрельного оружия. Сидевший перед микроскопом сравнения Фрост разглядывал старый военный штык. Не знаю, почему — наверно, чутье подсказало — я спросила его о пробитом куске покрышки.

— В деле с вашими покрышками появился потенциальный подозреваемый, — сообщил он, фокусируя изображение.

— Вот этот штык? — Я знала ответ еще до того, как спросила.

— Верно. Появился сегодня утром.

— И откуда же? — Подозрения мои укрепились еще больше.

Фрост посмотрел на лежавший у него под локтем сложенный листок. Вверху значились номер дела, дата и фамилия — «Рош».

— Из Чесапика.

— А где его нашли, не знаете? — поинтересовалась я, чувствуя, что начинаю злиться.

— В багажнике машины. Больше мне ничего не сказали. Все делается в жуткой спешке, не знаю уж почему.

Последним пунктом моего обхода была лаборатория токсикологии, миновать которую я никак не могла. Но настроение к тому времени уже упало настолько, что его не подняла даже встреча с человеком, подтвердившим то, что моя интуиция подсказывала мне еще в норфолкском морге. Доктор Рэтбоун, крупный пожилой мужчина с черными, абсолютно не тронутыми сединой волосами, подписывал за столом лабораторные отчеты.

— Я вам только что звонил. — Он поднял голову и посмотрел на меня. — Как встретили Новый год?

— По-новому. А вы?

— У меня сын в Юте, так что мы все собирались там. Ей-богу, я бы туда перебрался, но, боюсь, у мормонов не найдется подходящей работы для меня.

— По-моему, на вашу профессию спрос есть везде. Я так понимаю, что результаты экспертизы по делу Эддингса уже готовы?

— Да. Содержание цианида в представленном образце крови 0,5 миллиграмма на литр, что, как вы прекрасно знаете, является смертельной дозой.

— А что хука? Входной клапан, шланги и прочее?

— Не обнаружено.

Я, в общем-то, не удивилась, да это и не имело значения, поскольку главный факт сомнению не подвергался: Эддингс был отравлен цианидом, так что о самоубийстве говорить не приходилось.

Вернувшись в кабинет, я позвонила прокурору Чесапика, которую знала лично, рассчитывая на то, чтобы она направила местную полицию в нужную сторону.

— Вам не следовало звонить мне по этому вопросу, — сразу же насторожилась она.

— Вы правы, не следовало.

— И даже не думайте, что сможете как-то на меня повлиять. — В ее голосе послышались сердитые нотки. — Что за идиоты! Получается, ФБР тоже во все это впуталось?

— Вы и без них справитесь.

— Господи. Можно подумать, что у них каждый день травят дайверов цианидом. Я позвоню вам позже.

Я положила трубку, забрала пальто и сумочку и вышла на улицу. День выдался чудесный. Марино ждал в машине на Франклин-стрит — с работающим двигателем и опущенным стеклом. Увидев меня, он открыл дверцу.

— Ну, где оно?

Я показала конверт, в котором лежал пакетик с образцом, и у него глаза полезли на лоб.

— Как? В конверте? — воскликнул он. — Могла бы, по крайней мере, в железную банку положить!

— Не смеши меня. Это уран, его можно держать на голой ладони, и никакого вреда он тебе не причинит.

Я положила конверт в багажник.

— Тогда почему счетчик Гейгера сработал? — не успокаивался Марино. — Раз счетчик сработал, значит, это дерьмо — радиоактивное, ведь так?

— Никто и не спорит. Конечно, уран радиоактивен, но сам по себе не опасен, потому что концентрация его совсем невелика. К тому же образец в твоем багажнике совсем маленький.

— Знаешь, нельзя быть немножко беременной или немножко мертвой. То же самое и с радиоактивностью. К тому же если этот образец так уж безопасен, то почему ты бросила свой «бенц»?

— Совсем по другой причине.

— В общем, если тебе все равно, то я облучаться не желаю, — недовольным тоном продолжал Марино.

— Ты и не облучишься.

Но мои заверения его не успокоили.

— Надо же, принесла мне в машину уран. Поверить не могу!

Я предприняла вторую попытку.

— Послушай, в морг попадают люди с самыми разными, в том числе очень серьезными, заболеваниями, такими как менингит, туберкулез, гепатит, СПИД. Ты много раз присутствовал со мной при вскрытии, и мы всегда соблюдали меры предосторожности.

Марино добавил газу, то и дело обгоняя попутные машины.

— Мне казалось, ты уже должен был понять, что я никогда не подвергну тебя риску.

— Сознательно — нет, не подвергнешь. Но, может быть, есть что-то такое, о чем ты сама не знаешь. Когда у тебя в последний раз было дело, связанное с радиацией?

— Во-первых, это дело совершенно не связано с радиацией. Есть только несколько микроскопических частичек мусора, контактировавших с радиоактивным веществом. Во-вторых, о радиоактивности я знаю немало. Как и о рентгеновских лучах, магнитном резонансе и изотопах вроде кобальта, йода и технеция, которые используют при лечении раковых заболеваний. Врачам о таких вещах многое известно. В том числе и о лучевой болезни. И, пожалуйста, убавь газу и не выскакивай из полосы.

Марино послушно сбавил скорость. Выглядел он далеко не лучшим образом: по вискам обильно стекал пот, лицо потемнело и налилось кровью, дыхание участилось.

— Съезжай на обочину, — сказала я.

Он сделал вид, что не слышит.

— Остановись. Сейчас же, — повторила я тоном, который Марино знал слишком хорошо.

Мы заехали в широкий «карман», и я, не говоря ни слова, вышла из машины, обошла ее спереди и, открыв дверцу со стороны Марино, жестом показала — вылезай. Возражений не последовало. Я заметила, что его мундир промок на спине до такой степени, что под ним проступил силуэт майки.

— Похоже, грипп подхватил, — проворчал Марино.

Я поправила сиденье и зеркала.

— Даже не знаю, что со мной такое, — добавил он, вытирая лоб носовым платком.

— У тебя паническая атака. Дыши глубже и постарайся успокоиться. Наклонись и постарайся дотянуться до носков ботинок. А теперь расслабься.

— Если тебя увидят за рулем моей машины, на меня тут же накатают рапорт, — проворчал Марино, протягивая через грудь ремень безопасности.

— Город должен быть благодарен, что ты сейчас не за рулем. Тебе бы вообще лучше отправиться к психиатру. — Я посмотрела на него, и он стыдливо отвел глаза.

— Что-то не так, а что, не пойму. — Марино уставился в окно.

— Расстроился из-за Дорис?

— Не знаю, рассказывал ли я тебе, но перед тем, как разойтись, мы с ней здорово поругались. — Он снова промокнул лоб. — Она притащила с распродажи блюдо, вот из-за него и сцепились. Понимаешь, Дорис давно собиралась купить новые блюда, и вот я прихожу однажды домой, а на столе в гостиной целый набор новых оранжевых тарелок. Слышала про «Фиеста вэйр»?

— Кое-что.

— Да. В этой партии было что-то такое… что-то особенное. Короче, счетчик Гейгера на них реагировал.

— Счетчику Гейгеру многого не надо, он на каждую мелочь реагирует, — напомнила я.

— В общем, про эту посуду много всякого писали, так что в конце концов ее изъяли из продажи, — продолжал он. — Но Дорис ничего и слышать не желала. Считала, что я на воду дую.

— Думаю, так оно и было.

— Ты же знаешь, у каждого человека свои фобии. Вот я, к примеру, боюсь радиации. Мне даже в рентген-кабинете не по себе делается, а когда микроволновку включаю, то стараюсь уйти из кухни. В общем, собрал я все эти блюда да и выбросил, а ей ничего не сказал.

Марино помолчал, снова утерся, прокашлялся.

— А через месяц она ушла.

— Послушай, я из той посуды тоже вряд ли стала бы есть. Даже если бы я знала, что никакой опасности не существует. Страх не всегда имеет рациональное объяснение.

— То-то и оно, док. В моем случае так, наверное, и есть. — Он чуть-чуть, на палец, опустил стекло. — Боюсь умирать. Каждый день об этом думаю. С утра, как только встаю. Только и жду, что инсульт разобьет или врач скажет, что у меня рак. Ложусь спать и боюсь, что не проснусь, умру во сне. — Его взгляд снова ушел в сторону, пауза затянулась, и продолжение разговора далось ему нелегко. — А вообще, если хочешь знать, все из-за того, что Молли перестала со мной встречаться.

— Не очень-то хорошо она с тобой обошлась. — Не знаю, почему, но меня его признание задело.

— Да… — Марино заерзал. Разговор определенно доставлял ему почти физические неудобства. — Она ведь намного моложе. А я последнее время чувствую, что не должен перенапрягаться.

— Другими словами, ты боишься заниматься с ней сексом.

— Ну вот, — обиделся он. — Ты еще закричи об этом, чтобы все услышали.

— Я врач. И хочу только одного: помочь тебе. Если, конечно, смогу.

— Молли сказала, что из-за меня чувствует себя отвергнутой.

— Ее можно понять. У тебя давно эта проблема?

— Не знаю… со Дня благодарения.

— Что-то случилось?

Он замялся.

— Ну, я… в общем, я перестал принимать лекарства.

— Какое лекарство? Адреноблокатор? Или финастерид?

— Оба.

— Зачем? Как можно делать такие глупости!

— Как? Да так, что из-за этих лекарств я себя мужиком не чувствую! — сердито выпалил Марино. — Короче, когда я начал встречаться с Молли, я от них отказался. А где-то ближе к Дню благодарения снова начал принимать. После того, как сдал анализы и прошел медосмотр. Оказывается, давление опять подскочило, и с простатой проблемы вернулись… Вот я и испугался.

— Ни одна женщина не стоит того, чтобы ради нее умирать, — сказала я. — Вот из-за этого у людей депрессия и случается, и ты, между прочим, идеальный кандидат для этого состояния.

— Когда ничего не получается, у любого депрессия начнется. Тебе не понять.

— Ну почему же, прекрасно понимаю. Когда организм подводит, когда тело не справляется с чем-то, как раньше, когда стареешь… да, это давит. В последние годы твоя жизнь серьезно менялась, а каждая перемена — фактор стресса.

— Нет, депрессия — это другое, — перебил Марино, и голос его зазвучал громче. — Тут дело не в этом. Вот иногда стараешься, а он не встает. А бывает, что встанет и стоит. Надо идти, а он стоит. Даже помочиться не можешь. Депрессия — это когда вдруг понимаешь, что подружка тебе в дочери годится. — Он уставился на меня даже не сердито, а зло, и на шее начали проступать вены. — Да, у меня депрессия. Ты права, черт возьми!

— Пожалуйста, не злись на меня.

Он отвернулся, сжав кулаки и тяжело дыша.

— Тебе надо сходить на прием к кардиологу и урологу.

— Ага. Не получится. — Марино покачал головой. — Ты, наверно, не знаешь, что теперь я приписан к урологу-женщине. Не могу же я все это женщине выкладывать.

— Почему? Мне ведь рассказал.

Он замолчал, долго смотрел в окно, потом взглянул в зеркало.

— Кстати, за нами какой-то хрен увязался в золотистом «лексусе». От самого Ричмонда.

Я проверила — мужчина, сидевший за рулем новой модели внедорожника, разговаривал по телефону.

— Думаешь, следят?

— Да откуда ж мне знать! Но вот быть на месте того, кто оплачивает его телефонные счета, я точно не хочу.

Мы подъезжали к Шарлотсвиллу, и спокойный, сглаженный пейзаж сменился мелькающими мягкими, округлыми холмами за серыми силуэтами зимних деревьев. Здесь было прохладнее, больше снега, но дорога стала суше. Я попросила Марино выключить сканер — надоело слушать полицейскую болтовню — и через некоторое время свернула на шоссе 29, к университету.

Какое-то время за окном виднелась лишь каменистая, с редкими деревцами, пустошь, растянувшаяся от леса до дороги, но через некоторое время, ближе к кампусу, появились обитаемые островки с пиццериями, круглосуточными магазинами и заправочными станциями. Рождественские каникулы еще не закончились, но моя племянница была не единственной, кто вернулся в университет до возобновления занятий. У стадиона имени Скотта я свернула на Маури-авеню. Студенты сидели здесь на лавочках и ездили на велосипедах с рюкзаками за спиной и сумками, полными книг. Было много машин.

— А ты на игры здесь ходила? — оживился Марино.

— На игры? Пожалуй, нет.

— Ну, не знаю. За такое штрафовать надо. У тебя здесь племянница, а ты даже «Хуз»[34] не видела? И что ж ты делала, когда здесь бывала? Чем вы с Люси занимались?

— Вообще-то мы почти ничего и не делали. Когда встречались, то либо гуляли по кампусу и разговаривали, либо сидели в ее комнате на Лужайке и опять же разговаривали. Были, конечно, и обеды в ресторанах, «Плюще» и «Кабаньей голове», встречи с ее преподавателями и даже посещения лекций. Но с друзьями Люси, которых у нее было немного, я не виделась. Она не хотела меня с ними знакомить и показывать те места, куда они ходили вместе.

— …я видел, как он играл, и никогда уже этого не забуду, — говорил в это время Марино.

— Извини, — прервала свой рассказ я.

— Ты только представь, семь футов ростом! А? И знаешь, он сейчас живет здесь, в Ричмонде.

— Так, давай-ка посмотрим. — Я пробежала глазами по фасадам зданий, мимо которых мы проезжали. — Нам нужен инженерный факультет, это где-то здесь. Теперь бы найти отделение машиностроения, авиационно-космических и ядерных технологий.

Я сбросила газ, увидев впереди сначала кирпичное строение с белой отделкой, а потом и доску на фасаде. С парковкой проблем не возникло, а вот найти доктора Альфреда Мэтьюза оказалось не так-то просто. Он обещал встретить меня в своем кабинете в 11.30, но, похоже, забыл об этом.

— Ну, и где он? — раздраженно проворчал Марино. Мысль о конверте, лежавшем в багажнике, не давала ему покоя.

— В реакторной установке. — Я села за руль.

— Отлично.

На самом деле я имела в виду лабораторию физики высоких энергий, находившуюся на вершине холма, по соседству с обсерваторией. Сама установка помещалась в громадном кирпичном бункере, окруженном зелеными посадками и надежным забором, при виде которых Марино снова занервничал.

— Перестань. Это же интересно, сам увидишь, — сказала я, открывая дверь.

— Мне совсем не интересно.

— Ладно, тогда оставайся здесь, а я пойду одна.

— А вот возьму и останусь!

Я захватила лежавший в багажнике образец, нажала кнопку звонка у главного входа, и замок щелкнул. Услышав, что мне нужен доктор Мэтьюз, молодой человек, сидевший за стеклом в крохотном фойе, сверился со списком и сообщил, что директор отделения физики находится сейчас у бассейна реактора. Потом он снял трубку внутреннего телефона и протолкнул под стекло пропуск гостя и детектор радиации. Я пристегнула и то, и другое к жакету, а молодой человек, оставив свой пост, провел меня за внушительную стальную дверь, красная лампочка над которой предупреждала о том, что реактор в данный момент работает.

Просторное помещение без окон, с высокими, обложенными керамической плиткой стенами. Все предметы снабжены ярко-желтыми бирками. Вода в конце подсвеченного бассейна отливала голубым свечением, вызванным мгновенным распадом нестабильных атомов в тепловыделяющей сборке ядерного реактора.

— Я почему-то думал, что вы приедете завтра. — Ученый огорченно развел руками.

— Нет, мы договаривались на сегодняшний день. Но в любом случае спасибо, что согласились принять. Образец у меня с собой. — Я показала конверт.

— Хорошо. Джордж? — Доктор Мэтьюз повернулся к студенту. — Сами справитесь?

— Да, сэр. Спасибо.

— Идемте, — кивнул мне доктор. — Спустимся вниз, там и посмотрим. Кстати, вы знаете, сколько у вас здесь?

— Только приблизительно.

— Если материала достаточно, проведем исследование прямо сейчас, так что долго вам ждать не придется.

По другую сторону двери мы повернули налево и задержались возле высокого металлического ящика, считавшего радиацию с наших рук и ног. Счетчик замигал зеленым светом, и мы спустились по лестнице в лабораторию нейтронной радиографии, размещавшуюся в подвале с механическими цехами, автопогрузчиками и предназначенными для отправки огромными бочками с ядерными отходами. На каждом углу я видела аварийное оборудование и диспетчерскую в металлической клетке. В отдельном помещении с толстыми бетонными стенами хранились пятидесятигаллоновые канистры с жидким азотом, германиевые детекторы, усилители и свинцовые слитки.

Сам процесс идентификации моего образца оказался на удивление прост. Надев лабораторный халат и перчатки — никакого защитного костюма, — доктор Мэтьюз поместил клейкую пленку в пробирку, пробирку — в алюминиевый контейнер с кристаллом германия, а контейнер обложил со всех сторон свинцовыми слитками для защиты образца от фонового излучения.

После простой компьютерной команды процесс активизировался, после чего счетчик на контейнере начал измерять радиоактивность. Наблюдать за этим было довольно странно — я привыкла иметь дело со сложными инструментами вроде сканирующего электронного микроскопа и газового хроматографа. Детектор же напоминал какой-то бесформенный свинцовый домик, охлаждаемый жидким азотом и определенно не отягощенный даже примитивным «разумом».

— Ну вот, — сказала я. — Вам нужно лишь подписать акт.

— Процесс может занять час, а то и два. Сейчас трудно сказать более определенно.

Доктор Мэтьюз подписал бланк, и я отдала ему копию.

— Загляну к племяннице и вернусь к вам.

— Я вас провожу. Хотя бы для того, чтобы удостовериться, что вы случайно не нажали не ту кнопку. — Мы прошли мимо детектора, который пропустил нас беспрепятственно. — Как она? Перешла в МТИ?

— Люси обучалась там в интернатуре прошлой осенью. По робототехнике. А сейчас снова здесь и пробудет по меньшей мере еще месяц.

— Не знал. Это замечательно. Что изучает?

— Виртуальную реальность, так она сказала.

Мэтьюз недоуменно посмотрел на меня.

— Разве она не этим занималась, когда была здесь?

— Насколько я поняла, речь идет о более продвинутом уровне.

— Да, наверное. — Он улыбнулся. — Я был бы счастлив иметь хотя бы по одному такому студенту в каждой группе.

Люси была единственной студенткой непрофильного факультета, записавшейся ради собственного интереса на курс ядерно-физического проектирования.

Марино ждал меня у машины с сигаретой.

— Что дальше? — угрюмо спросил он.

— Думаю преподнести племяннице сюрприз — пригласить на ланч. Буду рада, если составишь нам компанию.

— Я только заскочу на заправку «Эксон». Надо кое-кому позвонить.

12

Марино отвез меня к Ротонде — сиявшему в лучах солнца белоснежному зданию, спроектированному самим Томасом Джефферсоном.[35] Дорожка, выложенная потемневшими от времени кирпичами, пролегала под старыми деревьями, за которыми вытянулись двумя рядами корпуса общежитий под общим названием Лужайка.

Сам факт предоставления здесь места означал признание академических достижений студента, хотя некоторые считали такую честь довольно сомнительной. Душевые и туалеты находились в другом здании, а скудно меблированные комнаты трудно было назвать уютными. Но Люси на отсутствие комфорта никогда не жаловалась, потому что всем сердцем любила университетскую жизнь.

Сейчас она жила на Западной Лужайке, в третьем Павильоне, украшенном коринфскими капителями из каррарского мрамора, доставленного из далекой Италии. Деревянные ставни комнаты под номером 11 были закрыты, на коврике под дверью еще лежала утренняя газета. «Неужели еще спит?» — подумала я и постучала в дверь. В комнате кто-то зашевелился.

— Кто там? — послышался голос моей племянницы.

— Я.

Пауза, потом удивленное:

— Тетя Кей?

— Может, откроешь дверь? — Мое хорошее настроение быстро улетучивалось — похоже, мне здесь были не рады.

— Э… минутку… сейчас…

Замок щелкнул, дверь открылась.

— Привет, — сказала Люси, отступая в сторону.

— Надеюсь, не разбудила. — Я протянула ей газету.

— А, это Ти-Си получает, — кивнула она, имея в виду подругу, которая и предоставила ей свою комнату. — Уехала в Германию, а отменить подписку забыла. Я ее даже не открываю.

Комната, в которую я вошла, почти не отличалась от той, в которой моя племянница жила в прошлом году. Кровать, умывальник, забитые книгами шкафы. Голый пол из сосновых досок, голые, если не считать постера с Энтони Хопкинсом из «Страны теней»,[36] побеленные стены. На столах и даже стульях разложены непонятные технические штучки. На полу — факс и что-то похожее на маленького робота.

Проведенные, по-видимому, самой Люси дополнительные телефонные провода соединялись с модемами, весело помигивавшими зелеными глазками. И все же у меня не сложилось впечатление, что моя племянница живет здесь одна, — в стаканчике на раковине умывальника стояли две зубные щетки и флакон с раствором для контактных линз, которые Люси не носила. На широкой кровати определенно спали двое, а на одеяле лежал незнакомый мне кейс.

— Садись. — Убрав со стула принтер, она подвинула его к камину. — Извини за беспорядок. — На ней была ярко-желтая фуфайка с эмблемой Вирджинского университета и джинсы. Волосы еще не высохли. — Воды вскипятить?

— Если хочешь предложить чай, то да, пожалуйста.

Люси налила воды в чайник, сунула вилку в розетку. Продолжая осматриваться, я увидела на туалетном столике ее удостоверение, ключи и пистолет. На письменном столе валялись какие-то файлы и отдельные листочки с заметками. В шкафу висела незнакомая одежда.

— Расскажи мне о Ти-Си.

Люси открыла банку с чаем.

— Специализируется на немецком. Следующие шесть недель проведет в Мюнхене, вот и разрешила мне пожить здесь.

— Очень любезно с ее стороны. Может, помочь собрать ее вещи и освободить немного места для твоих?

— Ты вовсе не обязана что-то здесь делать.

Я услышала какой-то звук и повернулась к окну.

В камине затрещал огонь, поленья с шорохом осели. Дверь распахнулась, и в комнату вошла женщина. Если я чему и удивилась, то лишь тому, что это была Джанет. Впрочем, она тоже не ожидала увидеть меня здесь.

— Доктор Скарпетта? — Джанет вопросительно взглянула на Люси. — Вы такая молодец, что заглянули.

Судя по пакету с банными принадлежностями и мокрым волосам под бейсболкой, Джанет пришла из душа. В теплом спортивном костюме и кроссовках, стройная и миловидная, она казалась здесь, в университетском общежитии, еще более юной.

— Присоединяйся, — пригласила ее Люси, подавая мне чашку чаю.

— Мы сегодня бегали, — улыбнулась Джанет. — Извините, волосы еще не высохли. — Она опустилась на пол. — Что вас к нам привело?

— Нужна помощь в одном расследовании. — Я не стала вдаваться в детали. — А ты здесь тоже на курсе виртуальной реальности?

— Да, — ответила Джанет. — Мы с Люси вместе. Не знаю, слышали вы или нет, меня в конце прошлого года перевели в вашингтонское отделение.

— Люси говорила.

— Занимаюсь так называемыми преступлениями «белых воротничков», — продолжала она. — Преимущественно теми, что имеют отношение к ПС.

— А что это такое? — спросила я.

— Перехват сообщений, — пояснила Люси, садясь рядом со мной. — На всю страну есть только одна группа экспертов в этой области.

— Поэтому Бюро и направило вас сюда — на повышение квалификации, — кивнула я. — Мне другое непонятно — какое отношение имеет виртуальная реальность к хакерам, взламывающим базы данных?

Вместо ответа Джанет сняла бейсболку и, повернувшись к огню, пригладила волосы. Она явно чувствовала себя не в своей тарелке, и я подумала, что это, может быть, как-то связано с недавним происшествием в Аспене.

Люси пересела поближе и камину и повернулась ко мне.

— Мы здесь оказались вовсе не из-за занятий, — негромко, по-взрослому заговорила она. — Занятия — это только для прикрытия, чтобы все так думали. Я бы и сейчас ничего тебе не сказала, но не хочу больше врать.

— Ты не обязана ничего мне объяснять. Я сама понимаю.

— Нет. — Люси впилась в меня глазами. — Я хочу, чтобы ты поняла, что происходит. Для ясности — короткое вступление. Осенью прошлого года в компании «Энергия и свет» обнаружили, что некий хакер пытается проникнуть в их компьютерную систему. В отдельные дни таких попыток регистрировалось до четырех и даже пяти. Идентифицировать нарушителя не удавалось, пока он не отметился в контрольном журнале после получения доступа и распечатки данных о клиентских счетах. Пригласили нас. Путь нарушителя привел в университет.

— Значит, пока еще вы его не поймали, — заметила я.

— Нет. — Джанет покачала головой. — Мы поговорили со студентом-выпускником, чьим I.D.[37] пользовались для входа, но он определенно был ни при чем. А нам нужно знать наверняка.

— Дело в том, — подхватила Люси, — что здесь отмечены уже несколько случаев похищения I.D. у студентов, а кроме того, хакер, о котором идет речь, пытался проникнуть в систему энергокомпании с университетского компьютера и еще с одного, в Питтсбурге.

— Пытался?

— Вообще-то в последнее время он притих, так что засечь его нелегко, — добавила Джанет. — По большей части мы охотимся на него через университетский компьютер.

— В системе компании он не появлялся почти неделю. Наверно, потому что сейчас каникулы.

— Но зачем ему это нужно? — спросила я. — У вас есть какие-то мысли на этот счет?

— Очевидно, демонстрация могущества. — Джанет пожала плечами. — Например, стремится показать, что может, если захочет, выключать и включать свет во всей Вирджинии и в Каролинах. Кто его знает?

— В чем мы уверены, так это в том, что действует он с территории кампуса — либо через Интернет, либо через другую сеть, Телнет, — добавила Люси. — Но мы его возьмем.

— А с чего вдруг такая секретность? — спросила я у племянницы. — Вы могли бы просто сказать мне, что ведете расследование, обсуждать которое не имеете права?

— Ты же сама здесь преподаешь, тетя Кей, — слегка замешкавшись, ответила Люси.

Она была права, хотя мое преподавание и сводилось лишь к чтению цикла лекций по судебной медицине и патологии. Подумав, я решила не винить племянницу в скрытности, для которой у нее была, впрочем, и другая причина. Люси стремилась к независимости, особенно важной для нее здесь, где хорошо знали о наших родственных отношениях.

Я внимательно посмотрела на нее.

— Ты поэтому так внезапно сорвалась прошлой ночью?

— Получила сообщение на пейджер.

— От меня, — добавила Джанет. — Я вылетала из Аспена, рейс задержали, ну и так далее. Люси приехала в аэропорт, а оттуда мы вернулись уже сюда.

— Какие-либо другие попытки взлома в последнее время были замечены?

— Да, несколько. Система под постоянным мониторингом. Этим делом занимаемся отнюдь не мы одни. Наша главная задача — провести расследование под прикрытием прохождения курса виртуальной реальности.

— Не проводишь меня до Ротонды? — Я поднялась, и они обе тоже вскочили. — Марино, наверно, уже ждет. — Я обняла Джанет. Ее волосы пахли лимоном. — Береги себя и почаще заглядывай. Мы же почти родственники. С удовольствием помогла бы вам с этим хакером.

После полудня потеплело, и я пожалела, что не могу задержаться в университетском городке подольше. Люси же явно хотела сократить нашу прогулку, опасаясь, наверно, как бы кто-нибудь не увидел нас вместе.

— Все как прежде, — сказала я, пряча обиду под легкомысленным тоном.

— Ты о чем?

— О твоих двойственных чувствах. Ты и хочешь, чтобы тебя увидели со мной, и осторожничаешь.

— Неправда. Я всегда этим гордилась.

— Прежде, но не сейчас.

— Может быть, мне хотелось бы, чтобы ты тоже мной гордилась. А получается всегда наоборот. Вот это я и имею в виду.

— Я горжусь тобой и гордилась раньше, даже когда ты вела себя так, что больше всего на свете мне хотелось запереть тебя в подвале.

— По-моему, это квалифицируется как жестокое обращение с ребенком.

— В твоем случае присяжные сошлись бы на жестоком обращении с тетей. Можешь не сомневаться. Рада, что вы с Джанет вроде бы неплохо ладите. Хорошо, что она вернулась из Аспена и теперь вы вместе.

Моя племянница остановилась и, щурясь от солнца, посмотрела на меня.

— Спасибо за то, что ты ей сказала. Для нее это много значит.

— Я сказала то, что чувствую. Может быть, когда-нибудь то же самое скажут и ее родные.

Мы подошли к машине. Марино сидел за рулем и, как обычно, попыхивал сигаретой.

— Привет, Пит, — сказала Люси. — Тачка в автомойку просится.

— Никуда она не просится. — Тем не менее он отбросил окурок, вышел и, подтянув брюки, придирчиво осмотрел свой «форд». Вид у него был при этом до того комичный, что нас разобрал смех, и сам Марино с трудом удержался от улыбки. Вообще-то ему даже нравилось, когда мы над ним подтрунивали. Потрепавшись с минуту, Люси ушла, а на дороге снова появился золотистый «лексус» последней модели. Солнце било в лобовое стекло, и рассмотреть водителя нам не удалось.

— Это начинает действовать мне на нервы, — проворчал Марино, провожая внедорожник взглядом.

— Может, стоит пробить номера, — предложила я.

— Уже пробил. — Он повернул ключ и сдал назад. — В ОТС компьютер накрылся.

Компьютер в Отделе транспортных средств накрывался, на мой взгляд, слишком часто. Мы вернулись к лаборатории, и Марино снова отказался войти вместе со мной, предпочтя оставаться на парковке. Молодой человек в проходной сказал, что на этот раз я могу пройти без сопровождения.

— Доктор в подвале, — сообщил он, не отрываясь от компьютера.

Я нашла доктора Мэтьюза в кабинете, перед экраном с развернутым черно-белым спектром.

— А, это вы, — протянул он, оглянувшись.

— Похоже, вам улыбнулась удача, — заметила я. — Хотя и не вполне понимаю, что вижу. Может, еще рано?

— Нет, нет, не рано. Вот эти вертикальные линии — видите? — указывают на энергии обнаруженных гамма-лучей. Одна линия равна одной энергии. Но большинство линий, которые мы здесь видим, — это фоновая радиация. От нее не спасают даже свинцовые слитки.

Я присела рядом.

— Что все это означает? А то, что принесенный вами образец не испускает высокоэнергетические гамма-лучи. Если вы посмотрите на энергетический спектр, то увидите, что вот этот гамма-луч характерен для урана-235. — Мэтьюз указал на один из импульсов.

— Хорошо. И как это понимать?

— Понимать нужно так, что материал у вас доброкачественный. — Он посмотрел на меня.

— То есть тот, что используют в ядерных реакторах? — уточнила я.

— Совершенно верно. Тот самый, который требуется для производства топливных таблеток или стержней реактора. Но, как вам, наверное, известно, только 0,3 процента урана — это уран-235. Остальное — обедненный.

— Да, все остальное — уран-238.

— Вот его вы и принесли.

— Если образец не испускает высокоэнергетические гамма-лучи, то как вы можете определить это по данному энергетическому спектру?

— Благодаря кристаллу германия, который обнаруживает именно уран-235. В данном случае его низкое процентное содержание указывает на то, что мы почти наверняка имеем дело с обедненным ураном.

— И он не может быть отработанным топливом из реактора, — заключила я.

— Нет, не может, — подтвердил Мэтьюз. — В представленном вами образце нет ядерного топлива. Нет стронция, цезия, йода, бария. Их вы увидели бы на сканирующем электронном микроскопе.

— Да, таких изотопов не обнаружилось, — согласилась я. — Только уран и другие элементы, естественным образом присутствующие в почве. В том, что они попали на подошву чьей-то обуви, нет ничего необычного.

Я еще раз взглянула на пики и впадины, которые вполне могли сойти за кардиограмму насмерть перепуганного человека. Мэтьюз делал какие-то пометки на листке.

— Вам сделать распечатку? — спросил он.

— Да, пожалуйста. А где используется обедненный уран?

— Вообще-то он ни на что не годен. — Доктор пробежал пальцами по клавиатуре.

— Если он не поступил с атомной станции, то откуда тогда?

— Скорее всего, с какого-то предприятия, занимающегося разделением изотопов.

— Такого, например, как Окридж в Теннесси? — предположила я.

— Не совсем. Они там больше этого не делают. Но, конечно, занимались этим на протяжении нескольких десятков лет. И у них наверняка есть склады металлического урана. Подобные предприятия есть также в Портсмуте, Огайо, и Падьюке, Кентукки.

— Послушайте, доктор. Ситуация такова: кто-то принес частички обедненного металлического урана в машину на подошвах обуви. Можете дать этому логическое объяснение? Как и почему?

— Нет, — бесстрастно ответил он. — Полагаю, что не могу.

Я подумала о сферических и многогранных частицах, которые обнаружила под электронным сканирующим микроскопом, и предприняла еще одну попытку.

— Зачем кому-то может понадобиться расплавить уран-235? И зачем обрабатывать его машинным способом?

И снова у доктора никакого объяснения не нашлось.

— Но ведь для чего-то же его используют?

— В принципе, в крупной промышленности металлический уран не используется. Даже на атомных электростанциях, потому что в этих стержнях и гранулах присутствует окись урана.

— Хорошо, тогда, наверно, вопрос следует сформулировать так: для чего, теоретически, может использоваться обедненный металлический уран?

— Одно время поговаривали о том, что Министерство обороны планирует делать из него танковую броню. Были и другие предложения — пули, снаряды. Так, что еще… Пожалуй, только одно — из него получается неплохая защита от радиоактивных материалов.

— Какого рода радиоактивных материалов? — Мои надпочечники выбросили в кровь дозу адреналина. — Отработанных тепловыделяющих сборок, например?

— Хорошая идея, если бы мы знали, как избавиться от накопившихся в этой стране ядерных отходов. — Доктор криво усмехнулся. — Понимаете, если бы мы нашли способ переместить отходы и закопать их на глубине в тысячу футов, к примеру, под Юккой, в штате Невада, то уран-238 пригодился бы для изготовления контейнеров.

— Другими словами, если отработанные агрегаты нужно будет увезти с атомной электростанции, их понадобится загрузить в какие-то емкости, и обедненный уран станет лучшим защитным экраном. Он будет надежнее, чем даже свинец.

Доктор Мэтьюз подтвердил, что я поняла его совершенно правильно, и передал мне образец — под расписку, поскольку он был теперь вещественной уликой и мог в один прекрасный день оказаться в суде. Оставить его здесь я не могла, хотя и знала, как отреагирует Марино, когда конверт снова вернется в багажник.

Марино расхаживал у машины, но, увидев меня, остановился.

— Что еще?

— Пожалуйста, открой багажник.

Он открыл и тут же добавил:

— Предупреждаю сразу, на моем участке для этой штуки места нет. И в управлении тоже. Никто его на хранение не примет, даже если я попрошу.

— Тем не менее принять придется. У тебя здесь упаковка пива.

— Я специально взял, чтобы нигде потом не останавливаться.

— Рано или поздно ты вляпаешься в серьезные неприятности, — сказала я, захлопывая крышку багажника.

— А почему бы тебе не держать эту штуку у себя на работе?

— Ладно. Так и сделаю.

Он сел за руль и повернул ключ.

— Ну, как все прошло?

Я коротко, избегая научных деталей, пересказала ему разговор с доктором Мэтьюзом.

— Хочешь сказать, кто-то затащил в твой «бенц» ядерные отходы? — недоверчиво спросил он.

— Похоже, что дело обстоит именно так. Мне нужно еще раз поговорить с Люси.

— Зачем? Она-то тут при чем?

— Пока еще не знаю, но есть одна идея. Хоть и безумная.

— Не нравится мне, когда у тебя такие идеи появляются.

Увидев нас с Марино у двери, Джанет заметно разволновалась.

— Все в порядке? — с тревогой спросила она, впуская нас в комнату.

— Думаю, мне нужна ваша помощь.

Люси, сидевшая на кровати с блокнотом в руке, посмотрела на Марино.

— Выкладывайте, но имейте в виду, бесплатных консультаций не даем.

Он сел поближе к камину, я устроилась рядом.

— Этот хакер, что проникает в компьютер энергосистемы, что еще его интересует, кроме клиентских счетов?

— Не могу сказать, что мы знаем о нем все, — ответила Люси. — О счетах известно наверняка, а в целом можно говорить о доступе к информации о клиентах.

— И что это значит? — спросил Марино.

— Такая информация включает в себя адреса, номера телефонов, виды спецобслуживания, показатели среднего энергопотребления. Кроме того, некоторые клиенты участвуют в программе сток-шэринга…

— Вот о сток-шэринге давай и поговорим, — вмешалась я. — Меня тоже подключили к этой программе, и теперь каждый месяц часть моих денег идет на покупку акций энергокомпании. Следовательно, компания владеет кое-какой информацией обо мне, включая номер счета и номер карточки социального страхования. Эти сведения могут представлять интерес для хакера?

— Теоретически, да, — кивнула Люси. — Надо иметь в виду, что такой базой данных, как у энергокомпании, вряд ли владеет кто-то еще. Есть у них и другие системы со шлюзами, которые ведут к ним. Вот, кстати, и объяснение того интереса, который хакер питает к мейнфрейму[38] в Питтсбурге.

— Для тебя, может, это и объяснение, — оборвал ее Марино, с трудом переносивший компьютерную лексику. — А вот мне ни черта не понятно.

— Шлюзы — это… это как большие коридоры на карте, — терпеливо начала объяснять Люси. — Что-то вроде I-95.[39] Теоретически, переходя с одного шлюза на другой, можно гонять по всей глобальной паутине. Другими словами, ты в состоянии попасть куда угодно.

— Например? — спросила я. — Приведи мне пример.

Люси положила на колени блокнот и пожала плечами.

— Ну, если бы я попала в питтсбургский компьютер, то моей следующей остановкой была бы АТТК.[40]

— Значит, этот компьютерный шлюз ведет в систему телефонной компании?

— Он один из многих. Одна из наших с Джанет версий заключается в том, что хакер пытается научиться воровать электричество и телефонное время.

— На данный момент это всего лишь теория, — добавила Джанет. — Пока что мы не нашли ничего, что прояснило бы его мотивацию. Но с точки зрения ФБР, любое проникновение незаконно, а это самое главное.

— Вам известно, к данным каких клиентов хакеру удалось получить доступ?

— У него есть доступ ко всем клиентам, и речь идет о миллионах. Тех, к кому он присматривался повнимательнее, совсем немного. И мы их знаем.

— Хотелось бы и мне взглянуть на этот список, — сказала я.

Люси и Джанет переглянулись.

— Тебе-то зачем, док? — посмотрел на меня Марино. — Ты к чему клонишь?

— К тому, что у АЭС и энергокомпании есть две ядерные энергоустановки в Вирджинии и одна в Делавэре. В их мейнфрейм кто-то прорвался. Тед Эддингс звонил мне в офис с какими-то вопросами насчет радиации. В его домашнем компьютере куча файлов по Северной Корее и ее предполагаемым попыткам получить оружейный плутоний на ядерном реакторе.

— И еще, — подхватила Люси. — Стоило нам только заняться Сэндбриджем, как появился незваный гость. Потом кто-то режет нам покрышки, детектив Рош пытается тебе угрожать. Дэнни Уэбстер приезжает в Ричмонд и погибает от пули, а тот, кто его убил, оставляет уран в твоей машине. — Она посмотрела на меня. — Скажи, что тебе надо.

Полный список клиентов мне был не нужен — в него попала бы буквально вся Вирджиния, включая мой офис и меня саму. Я попросила предоставить мне информацию о клиентах, которыми интересовался хакер. То, что показала Люси, было любопытно, но слишком скудно. Из пяти имен я узнала только одно.

— Кто такой Джошуа Хейз? У него абонентский почтовый ящик в Саффолке.

— Мы знаем только, что он фермер, — отметила Джанет.

— Ладно. — Я заглянула в распечатку и перешла к следующему. — У нас есть Бретт Уэст, какой-то администратор в энергокомпании. Точнее не помню.

— Исполнительный вице-президент, отвечает за производство, — сообщила Джанет.

— Живет неподалеку от тебя, док, — вставил Марино. — В одном из тех кирпичных особняков в районе Виндзор-Фармс.

— Точнее, жил, — поправила Джанет. — Посмотрите внимательнее, адрес сменился в прошлом октябре. Похоже, Бретт Уэст переехал в Уильямсберг.

В списке тех, чьи данные заинтересовали неизвестного хакера, значились еще два администратора компании «Энергия и свет». Один занимал должность исполнительного директора, другой — президента. Но самое сильное впечатление произвела личность пятой электронной жертвы. Мне даже стало не по себе.

— Капитан Грин… — Ошеломленная, я посмотрела на Марино.

Он пожал плечами.

— Понятия не имею, о ком ты говоришь.

— Капитан Грин находился на базе ВМФ, когда я поднимала тело Теда Эддингса. — Служит в следственном подразделении флота.

— Ага, понял, — мрачно бросил Марино.

Дело о компьютерном взломе, которым занимались Джанет и Люси, приобретало совсем другие очертания.

— В том, что нарушитель, проникший в базу данных крупной корпорации, проявляет интерес к ее руководителям, ничего удивительного нет, но при чем здесь флотский следователь? — Джанет покачала головой. — Не понимаю.

— Не уверена, что и я так уж хочу это знать, но, если иметь в виду все то, что Люси говорила про шлюзы, не кажется ли вам, что настоящей целью хакера были записи о телефонных переговорах вполне определенных лиц.

— Зачем они ему? — спросил Марино.

— Например, узнать, кому они звонят. — Я ненадолго задумалась. — Такая информация наверняка заинтересовала бы любого репортера.

Я не могла больше сидеть и, поднявшись со стула, прошлась по комнате. Страх уже играл на струнах моих нервов. Я думала об отравленном Эддингсе, об уране, о патронах «блэк тэлон». И о ферме Джоэла Хэнда где-то в Тайдуотере.

— Тот человек, Дуэйн Шапиро, которому принадлежала библия, найденная в доме Эддингса… — Я повернулась к Марино. — Считается, что он погиб при угоне автомобиля. У нас есть какая-то дополнительная информация об этом?

— На данный момент — нет.

— Дэнни тоже могли объявить жертвой неудавшейся попытки угона, — напомнила я.

— Как и вас, — парировала Джанет. — Тем более, если принять во внимание, на какой машине вы ездили. Угонщик мог и не знать, что доктор Скарпетта — женщина. Возможно, он полагал само собой разумеющимся, что вы и будете за рулем.

Я остановилась у камина.

— Или, может быть, киллер понял, что Дэнни — не вы, когда было уже слишком поздно. И тогда Дэнни пришлось убрать.

— Но зачем кому-то убирать меня? Из-за чего?

На этот вопрос ответила Люси:

— Очевидно, они считают, что ты что-то знаешь.

— Они?

— Может быть, это неосионисты. По той же причине убили и Теда Эддингса. Они думали, что он знает что-то или собирается о чем-то рассказать.

Я с тревогой посмотрела на Люси и Джанет.

— Ради бога, не предпринимайте ничего, пока не поговорите об этом с Бентоном или кем-то еще. Черт! Нельзя, чтобы они подумали, будто и вам тоже что-то известно.

Конечно, я знала, что уж кто-кто, а моя племянница все равно поступит по-своему и бросится к компьютеру, едва за мной закроется дверь.

— Джанет? — Мне не оставалось ничего другого, как только надеяться на ее благоразумие. — Ваш хакер может быть связан с убитыми.

— Понимаю, — твердо ответила она.

Мы отправились домой, и знакомый золотистый «лексус» следовал за нами до самого Ричмонда. Марино постоянно поглядывал в зеркало заднего вида. Он потел и злился, потому что компьютер в ОТС так и не заработал, и запрос по номеру внедорожника по-прежнему оставался без ответа. Мы знали только, что человек за рулем «лексуса» — молодой белый мужчина. Лицо его скрывали темные очки и бейсболка.

— Ему наплевать, знаешь ты, кто он такой, или нет. Держится открыто, ведет себя дерзко. Еще одна попытка устрашения, это ясно.

— Ну, мы еще посмотрим, кто кого напугает.

Кося глазом в зеркало, Марино стал понемногу сбрасывать газ, а когда «лексус» приблизился, резко вжал в пол педаль тормоза. Не знаю, для кого, меня или преследователя, этот маневр стал большей неожиданностью, но внедорожник заскрипел тормозами, взвизгнул сиреной и врезался в служебный «форд» Марино.

— О-хо-хо. Похоже, кто-то въехал полицейскому в зад.

Марино вышел из машины и, ловко расстегнув кобуру, направился к «нарушителю». Оправившись от шока, я достала пистолет, сунула его в карман пальто и, поскольку не представляла, что будет дальше, решила тоже выйти на улицу. Марино уже стоял у дверцы «лексуса» и что-то говорил в рацию.

— Держите руки так, чтобы я их видел, — громко, не терпящим возражений тоном произнес он. — Ваше водительское удостоверение. И без резких движений.

Подойдя к внедорожнику с другой стороны, я узнала нашего преследователя еще до того, как Марино получил права и взглянул на фотографию.

— Ну и ну, детектив Рош. Какая встреча. Выйдите из машины. — Он добавил в голос металла. — Живее. Оружие есть?

— Между сиденьями. Я его не прячу, — холодно бросил Рош, не спеша покидая «лексус». Высокий и стройный, в рабочих брюках, джинсовой куртке и сапогах. На запястье большие черные часы. Марино приказал ему повернуться и держать руки на виду. Я осталась на месте, и Рош, повернувшись, посмотрел на меня с самодовольной ухмылкой.

— А теперь скажите, детектив Кок-Рош,[41] на кого вы сегодня работаете? Уж не с капитаном ли Грином общались по переносному телефону? Докладывали, что мы делаем, где бываем и как вы нас напугали? Или просто ума не хватило не засветиться, а?

Рош стиснул зубы, но не промолвил ни слова.

— Вы и с Дэнни то же самое провернули? Позвонили в дорожную службу, представились доктором Скарпеттой, спросили, когда можно забрать машину, и передали информацию дальше. Да вот только неувязочка вышла — за рулем в тот вечер была не док. И вот результат — снесли парню полголовы, потому что какой-то стрелок принял Дэнни за нее. А может, и не знал, что доктор — женщина.

— У вас нет никаких доказательств, — ухмыльнулся Рош.

— Может, они и появятся, когда я получу распечатку ваших звонков. — Марино надвинулся на Роша, почти касаясь его животом. — А когда что-то найду, беспокоиться тебе придется уже кое о чем другом — это будет посерьезнее нарушения ПДД. Думаю, меньшее, что я тебе предъявлю, это соучастие в убийстве. Лет пятьдесят отхватишь. А пока, — он помахал перед носом Роша толстым пальцем, — сделай так, чтобы не приближаться ко мне ближе, чем на милю. И доктора Скарпетту рекомендую оставить в покое. Тебе лучше не знать, какая она бывает, когда у нее плохое настроение.

Марино снова включил рацию, но повторить запрос не успел — со стороны 64-й уже появилась патрульная машина. Подъехав ближе, она остановилась позади нас, припарковавшись в широком «кармане», и из нее вышла женщина-сержант.

— Добрый день, капитан. Что случилось?

— Этот человек, сержант Шредер, преследует нас на протяжении всего дня. К сожалению, внезапно мне под колеса бросился белый пес, и мне пришлось резко затормозить. А он ударил меня сзади.

— Белый пес, сэр? Тот самый? — без тени улыбки спросила сержант.

— Похоже, что тот, из-за которого у нас уже возникали проблемы.

Они продолжали в том же духе, и я вспомнила, что это старая полицейская шутка — когда в дорожном происшествии нужно кого-то обвинить, а обвинить некого, всегда появляется вездесущий белый пес. Появляется и исчезает, чтобы объявиться перед очередным незадачливым водителем.

— У него в машине огнестрельное оружие, — уже серьезно добавил Марино. — И я хочу, чтобы его как следует обыскали.

— Сэр, — сержант повернулась к Рошу, — расставьте ноги и разведите руки.

— Я — коп, — сердито бросил Рош.

— Да, сэр. И если так, то вы прекрасно понимаете, что я делаю, — бесстрастно возразила она.

Обыск Шредер провела со знанием дела, обнаружив на лодыжке у детектива кобуру.

— Сэр. — Она повысила голос, заметив еще одну остановившуюся неподалеку машину. — Мне придется попросить вас достать оружие из кобуры на ноге и положить его на сиденье.

Вышедший из автомобиля заместитель шефа полиции — в полной форме и блестящих кожаных ботинках — не выказывал восторга от того, что его вызвали на место происшествия, но существующая процедура требовала уведомления высшего начальства о любом, даже самом незначительном, эпизоде правонарушения с участием капитана. Не говоря ни слова, он наблюдал за тем, как Рош достает из черной нейлоновой кобуры «кольт 380», как кладет оружие в «лексус» и запирает дверь. Потом его, красного от злости, сопровождают в патрульную машину.

Пока детектива допрашивали, я ждала возле пострадавшего «форда».

Наконец Марино вернулся.

— Ну что? — спросила я.

— Предъявят обвинение в нарушении правил вождения и отпустят. — Он пристегнулся, явно довольный таким результатом.

— И все?

— Угу. Хорошая новость — день я ему испортил. Еще лучшая — теперь нам есть за что зацепиться и, может быть, все-таки отправить нашего приятеля в Мекленберг, где у такого красавчика наверняка найдется много друзей.

— Ты с самого начала знал, что это он?

— Нет. Даже и не думал.

Мы влились в поток движения.

— И что он вам сказал?

— Ничего особенного. Что я слишком резко остановился.

— Так оно и было.

— Да, но законом это не запрещено.

— А как он объяснил, что следил за нами?

— Сказал, что весь день ездил по делам и никого не преследовал, что вообще не понимает, о чем речь.

— Понятно. И, конечно, когда ездишь по делам, без оружия никак не обойтись.

— Ты лучше скажи, откуда у него такая тачка? На зарплату полицейского такую не купишь. Получает он примерно вдвое меньше моего, а этот «лексус» тысяч на пятьдесят тянет.

— «Кольт» тоже не дешевый. Похоже, есть дополнительный источник доходов.

— Как и у всех осведомителей.

— Думаешь, он только осведомитель?

— Да, наверное. Может, делает кое-какую грязную работу. Для Грина, например.

Рация вдруг ожила, затрещала и вторглась в разговор сигналом тревоги, после которого мы услышали то, перед чем бледнели все наши прежние опасения.

— Всем подразделениям. Нами только что получено сообщение из полиции штата, — повторил диспетчер. — Согласно поступившей информации, атомная электростанция в Олд-Пойнте захвачена террористами. Была перестрелка, есть жертвы.

Я замерла, шокированная этим известием, а диспетчер продолжал:

— Начальник полиции отдал приказ о введении в действие плана «А». До дальнейшего уведомления всем дневным сменам оставаться на своих постах. Всем начальникам подразделений незамедлительно прибыть на командный пункт в Полицейскую академию.

— Ни черта, — проворчал Марино, вдавливая в пол педаль газа. — Едем в твой офис, док.

13

Мы мчались по городу, молча слушая новости. Захват атомной электростанции в Олд-Пойнте случился так быстро, что в это верилось с трудом. В голосе репортера то и дело проскальзывали истерические нотки.

— Атомная станция в Олд-Пойнте захвачена террористами, — снова и снова повторял он. — Это произошло сорок пять минут назад, когда автобус, в котором находилось около двадцати мужчин, представившихся сотрудниками энергокомпании, прорвался к главному административному зданию. По некоторым сообщениям, погибли по меньшей мере трое гражданских служащих. — Голос его задрожал, и мы услышали шум вертолета. — Я вижу здесь несколько полицейских автомобилей и пожарных машин, но они держатся на расстоянии и не приближаются. Господи, это ужасно…

Марино припарковался около здания моего офиса. Пару минут мы сидели, слушая одну и ту же повторяющуюся информацию. Здесь, в Ричмонде, все было по-прежнему, стоял чудесный зимний день, и происходящее в Олд-Пойнте, менее чем в ста милях от нас, казалось чем-то нереальным. По улице, как обычно, проносились машины, люди шли по тротуарам, словно ничего и не случилось. Я смотрела перед собой, ничего не замечая и мысленно составляя план ближайших действий.

— Идем, док. — Марино выключил двигатель. — Мне нужен телефон, надо связаться с кем-то из лейтенантов, отдать распоряжения на случай, если в Ричмонде погаснет свет или произойдет что-то похуже.

У меня был свой мобилизационный план, выполнение которого я начала с того, что собрала всех в конференц-зале и объявила о введении чрезвычайного положения на всей территории штата.

— Каждому округу следует оставаться в состоянии готовности. Ядерная катастрофа может представлять опасность для всех округов. Наибольшей угрозе подвергается, как все понимают, округ Тайдуотер. Он же менее всего защищен. — Я повернулась к своему заместителю. — Филдинг, мне хотелось бы, чтобы вы взяли Тайдуотер на себя и во время моего отсутствии исполняли обязанности главного медэксперта округа.

— Сделаю все возможное, — твердо ответил он, хотя обрадоваться такому поручению мог в данной ситуации только сумасшедший.

— Где я сама буду находиться, заранее сказать невозможно. Здесь, в офисе, работаем как обычно. Все тела должны поступать в наш морг. Я имею в виду тех, что будут поступать из Олд-Пойнта, начиная с первых трех жертв.

— Как быть с другими делами по Тайдуотеру? — спросил Филдинг.

— Все остается без изменений. Пусть все идет своим чередом. Насколько я понимаю, у нас пополнение, к работе приступил еще один патологоанатом на временной основе.

— Те тела, которые мы должны принимать, они ведь не будут заражены? — с опаской поинтересовался администратор.

— Пока речь идет только о погибших от огнестрельного оружия.

— И они не облучены?

— Нет.

— А те, что поступят потом? — не унимался администратор.

— Легкая степень облучения — не проблема. Нужно будет лишь как следует отмыть тела и избавиться от одежды и мыльной воды. Иначе следует поступать с теми, которые подвергнутся более длительному воздействию радиации, особенно если тела сильно обгорели и загрязнены, как было в Чернобыле. Их придется помещать в специальный грузовик-рефрижератор. Для работы с ними персонал получит свинцовые защитные костюмы.

— Их кремируют?

— Я буду рекомендовать кремацию. И поэтому тела нужно доставлять в Ричмонд. В нашем анатомическом отделе есть крематорий.

Дверь приоткрылась. Марино просунул голову.

— Док?

Я поднялась и вышла в коридор.

— Бентон вызывает нас в Квантико.

— Не сейчас же.

Я заглянула в зал. Занявший мое место Филдинг что-то говорил, и люди слушали его внимательно, с тревогой и страхом.

— У тебя дорожная сумка с собой? — продолжал, не слушая меня, Марино.

— Это что, действительно так необходимо? — жалобно спросила я.

— Иначе я бы и не спрашивал.

— Ладно, подожди минут пятнадцать. Я только закончу здесь.

Стараясь не выдавать смятения и страха, я сообщила собравшимся, что уезжаю на несколько дней в Квантико, и добавила, что со мной всегда можно связаться по пейджеру. Потом мы с Марино сели в мою машину — его «форд» уже отправили в мастерскую, чтобы привести в порядок разбитый Рошем бампер, — и вскоре уже мчались по 95-й на север. По радио бесконечно повторяли одно и то же, так что в конце концов мы и сами могли бы рассказывать о случившемся не хуже репортеров.

За последние два часа в Олд-Пойнте никто больше не погиб, по крайней мере, о новых жертвах ничего не сообщалось. Террористы уже освободили несколько десятков заложников. В новостях говорили, что людей отпускают по двое-трое. Всех их задерживали, проводили медосмотр, а потом опрашивали.

В Квантико мы прибыли около пяти. Смеркалось. Морские пехотинцы в камуфляже рассаживались по машинам и собирались группами за защитным рубежом, сооруженным из мешков с песком. Проезжая мимо, я с болью всматривалась в юные лица. Дорога повернула, и над деревьями, как всегда неожиданно, выросли желто-коричневые здания. Сам комплекс выглядел обычно и мог бы сойти за университетский городок, если бы не обилие антенн на крышах. Путь нам преградила протянутая поперек дороги зубастая лента.

Вышедший из караулки вооруженный охранник улыбнулся — мы не были здесь чужими — и поднял шлагбаум. Мы припарковались на большой площадке напротив самого высокого из зданий — «Джефферсона», как его здесь называли, — бывшего центром Академии. В нем находились и почта, и тир, и столовая, и магазин, и даже спальные помещения на верхних этажах, включая специально оборудованные комнаты для взятых под защиту свидетелей и шпионов.

Агенты-новобранцы в хаки чистили, разбирали и собирали оружие в ружейной комнате, и в какой-то момент мне даже показалось, что я всю жизнь вдыхала запахи масла и растворителей, слышала шум вырывающегося из дула воздуха. Многое в моей судьбе переплелось с этим местом, где не было, наверно, уголка, не пробуждавшего тех или иных эмоций. Здесь я влюбилась, сюда приходила со своими самыми страшными делами. В этих классах я преподавала и консультировалась и сюда, по неосторожности, привела племянницу.

— Куда идем, бог его знает, — проворчал Марино, когда мы вошли в лифт.

— Давай не будем торопиться. Всему свое время.

Стальные дверцы закрылись, отрезав нас от агентов в новеньких форменных головных уборах.

Марино нажал кнопку нижнего уровня, создававшегося когда-то давно как бомбоубежище для Гувера.[42] Отдел профайлинга, как его по привычке называли во всем мире, находился на глубине в шестьдесят футов, и от ужасов, которые открывали для себя работавшие там люди, невозможно было отвлечься даже взглядом в окно, поскольку таковые просто-напросто отсутствовали. Признаться, я никогда не понимала, как Бентон работал в этих условиях год за годом, потому что я сама, когда консультации затягивались больше, чем на день, начинала сходить с ума и думала только о том, чтобы уйти, уехать, вырваться оттуда.

— Всему свое время? — проворчал Марино, когда лифт остановился. — При нынешнем сценарии времени у нас уже нет. Мы опоздали. Начали врубаться, когда чертова игра уже закончилась.

— Еще не закончилась.

Мы прошли мимо дежурного и свернули в коридор, который вел прямо к кабинету начальника отдела.

— Да уж, будем надеяться, что все это не кончится полным крахом. Вот же, дерьмо. Эх, нам бы сообразить раньше. — Как всегда, когда злился, Марино шагал быстрее.

— Мы не могли сообразить раньше, потому что мало знали.

— А я думаю, кое о чем следовало бы догадаться уже после того странного звонка. Да и потом…

— Ради бога, перестань. О чем мы могли догадаться после звонка? О том, что террористы планируют захватить атомную электростанцию?

Секретарша у Бентона была новая, и я никак не могла вспомнить, как ее зовут.

— Добрый день. Он у себя?

— Как вас представить? — с улыбкой спросила девушка.

Мы назвали свои имена и, набравшись терпения, подождали, пока она доложит о нас боссу. Разговор длился недолго.

Секретарша положила трубку и посмотрела на нас.

— Можете войти.

Уэсли сидел за столом, но при нашем появлении сразу же вскочил. Вид у него был, как обычно, серьезный и даже хмурый. Возможно, этому способствовали серый шерстяной костюм и черный с серым галстук.

— Можем пройти в конференц-зал, — предложил он.

— Зачем? — Марино уже усаживался на стул. — Ждешь кого-то еще?

— Вообще-то, да.

Я осталась стоять, позволив себе лишь на мгновение встретиться с Уэсли взглядом.

— Вот что я вам скажу. — Бентон на секунду задумался. — Давайте останемся здесь. Подождите минутку. — Он подошел к двери. — Эмили, найдется еще один стул?

Мы сели, секретарша принесла еще один стул, и все это время Бентон с трудом сохранял видимость спокойствия. Я знала, каким он бывает, когда нужно сосредоточиться на чем-то одном и принять решение. Знала, каким он бывает, когда страшно.

— Что происходит, вам уже известно.

— Нам известно то же, что и всем, — ответила я. — Мы слушали новости по радио. Одно и то же, по сто раз.

— Может, начать с начала? — предложил Марино.

— У энергокомпании есть окружной филиал в Саффолке, — начал Бентон. — Сегодня, после полудня, оттуда выехал автобус с группой в составе примерно двадцати человек. Заявленная цель — обучающий тренинг в аппаратной Олд-Пойнта. Все мужчины, белые, в возрасте от тридцати до сорока. Все представлялись служащими компании. Им удалось проникнуть в главное здание, где находится аппаратная.

— Они были вооружены, — вставила я.

— Да. На проходной, где стоят рентгеновские аппараты и другие детекторы, они достали полуавтоматическое оружие. Погибли люди; насколько нам известно, три служащих энергокомпании, включая физика-ядерщика, который пришел туда по какому-то делу и случайно задержался на проходной.

— Какие выдвинуты требования? — спросила я. — Они сказали, чего хотят?

Уэсли посмотрел на меня.

— Вот это нас и беспокоит. Мы не знаем, что им нужно.

— Но людей они отпускают, — подал голос Марино.

— Знаю. И это нас тоже беспокоит. Обычно террористы так себя не ведут. — Зазвонил телефон, и Бентон поднял трубку. — Да. Хорошо. Пусть заходит.

Вошедший в кабинет генерал-майор Линвуд Сешнз поздоровался с каждым из нас за руку. Чернокожий, лет сорока пяти, симпатичный мужчина в морской форме, он чинно опустился на стул и поставил на пол пухлый портфель.

— Спасибо, что пришли, — сказал Уэсли.

— К сожалению, повод не самый радостный. — Генерал наклонился и достал из кейса планшет и папку.

— Мы все в одинаковом положении. Познакомьтесь: капитан Пит Марино из полиции Ричмонда и доктор Кей Скарпетта, главный судмедэксперт Вирджинии. — Уэсли снова посмотрел на меня и на этот раз не стал отводить глаз. — Они работают с нами. Доктор Скарпетта, кстати, занимается делами, которые, как мы полагаем, имеют отношение к сегодняшнему происшествию.

Генерал кивнул, но от комментариев воздержался.

Уэсли перевел взгляд с меня на Марино.

— Для начала позвольте познакомить вас с информацией, не имеющей прямого отношения к данному происшествию. У нас есть основания считать, что суда, стоящие на базе ВМС в Норфолке, продаются в недружественные страны. В их числе Иран, Ирак, Ливия, Северная Корея и Алжир.

— А что за суда? — поинтересовался Марино.

— Главным образом подводные лодки. Мы также подозреваем, что верфь покупает их у России, а затем перепродает.

— Почему нам не сказали об этом раньше? — спросила я.

Уэсли на секунду замялся.

— Не было доказательств.

— Тед Эддингс умер, когда спускался там под воду. Его нашли возле подводной лодки.

Мне никто не ответил, потом долгое время молчавший генерал Сешнз произнес:

— Эддингс был репортером. Считается, что он мог искать артефакты времен Гражданской войны.

— А что делал Дэнни? — Мне уже надоело слушать одни и те же дурацкие аргументы. — Исследовал заброшенный туннель в Ричмонде?

— Что делал Дэнни Уэбстер, сказать трудно. Но, насколько мне известно, полиция Чесапика обнаружила в багажнике его машины штык, которым, по всей видимости, и порезали ваши шины.

Я повернулась к генералу.

— Не знаю, откуда у вас эта информация, но если это действительно так, то улику, скорее всего, предъявил детектив Рош.

— Вы правы, штык обнаружил он.

— Полагаю, все, кто здесь собрался, заслуживают полного доверия, — продолжала я, глядя генералу в глаза. — В случае ядерной катастрофы заниматься мертвыми телами по закону надлежит мне. В Олд-Пойнте уже есть погибшие. — Я перевела дух. — По-моему, генерал, пришло время сказать всю правду.

Некоторое время все молчали.

— Эта верфь уже привлекла внимание КВМС, — заговорил Сешнз.

— КВМС? Это еще что такое? — вмешался Марино.

— Командование военно-морских систем ВМС. Помимо прочего, они отвечают и за то, чтобы такие вот верфи соблюдали установленные стандарты.

— В программе факса Эддингса был ярлык КВМС, — вспомнила я. — Он поддерживал с ними какую-то связь?

— Он задавал вопросы. Мы знали, чем занимается мистер Эддингс, но предоставить ему ту информацию, в которой он нуждался, не могли. Как не могли и ответить на ваш, доктор Скарпетта, запрос, направленный по факсу. — Лицо генерала оставалось непроницаемым. — Полагаю, вы и сами это понимаете.

— А что такое МАР в Мемфисе? — спросила я.

— Еще один номер, по которому звонил Эддингс. Маркетинговое агентство реутилизации. Занимается продажей избыточных запасов. Разумеется, с одобрения КВМС.

— Тогда понятно, почему Эддингс поддерживал контакты с этими людьми. Он знал, что творится на верфи, знал о нарушениях тех самых стандартов и, по-видимому, собирал материал для статьи.

— Давайте о стандартах поподробнее, — вмешался Марино. — Какие именно правила должна соблюдать судоверфь?

— Ну, например: если Джексонвилл пожелает получить «Саратогу» или какой-то другой авианосец, КВМС обязан проверить, готов ли город обеспечить условия, соответствующие стандартам ВМС.

— Это какие же условия?

— Например, есть ли у города пять миллионов на ремонтные работы и в состоянии ли он тратить еще два миллиона ежегодно на обслуживание судна. Глубина бухты должна быть не менее тридцати футов. С другой стороны, проверяющий из КВМС, возможно штатский, обязан не реже одного раза в месяц посещать место стоянки и контролировать ход проводимых на корабле работ.

— И на верфи это все соблюдалось? — спросила я.

— Мы не уверены, что контроль осуществляется гражданским специалистом, — ответил генерал, глядя мне в глаза.

И лишь тогда в разговор вступил Уэсли.

— В этом-то и проблема. Таких гражданских специалистов сейчас великое множество, и некоторые из них покупают и продают все подряд, абсолютно не принимая в расчет интересы национальной безопасности страны. Как известно, и верфью в Норфолке управляет гражданская компания. Именно она инспектирует корабли, которые продаются городам или идут на утилизацию.

— А как обстоят дела с подлодкой «Эксплойтер»? — спросила я. — Той самой, возле которой нашли тело Эддингса.

— Это субмарина класса «Зулу», оснащена баллистическими ракетами. Десять торпедных аппаратов, две пусковые ракетные установки. Строилась с тысяча девятьсот пятьдесят пятого по тысяча девятьсот пятьдесят седьмой. Начиная с шестидесятых, все строящиеся в США подлодки — атомные.

— Значит, та, о которой идет речь, — старая, — прокомментировал Марино. — Не атомная.

— Поставить на нее атомный двигатель невозможно, — ответил генерал. — Но торпеду или ракету можно укомплектовать какой угодно боеголовкой.

— Вы хотите сказать, что подлодка, возле которой я спускалась, может быть переоборудована для стрельбы ядерными зарядами? — спросила я, чувствуя, как сгущается нависшая надо мной тень страха.

Генерал слегка наклонился ко мне.

— Доктор Скарпетта, у нас нет оснований предполагать, что эта подлодка была модернизирована здесь, на территории Соединенных Штатов. Достаточно просто вывести субмарину в море, где ее может перехватить нежелательный субъект. Переоснащение можно провести, например, в Алжире или в Ираке. Но чего не могут сделать ни Алжир, ни Ирак, так это произвести собственными силами оружейный плутоний.

— И где же его можно взять? — спросил Марино. — На электростанции плутоний не получишь. А если террористы считают иначе, то мы, получается, имеем дело с шайкой недоумков.

— Сделать это на станции Олд-Пойнт действительно очень трудно, — согласилась я. — Практически невозможно.

— Такой человек, как Джоэл Хэнд, о трудностях не думает, — заметил Уэсли.

— Да, это трудно, но шанс все-таки есть, — добавил Сешнз. — После установки новых топливных стержней плутоний можно получать из них в течение двух месяцев.

— А часто меняют эти стержни? — спросил Марино.

— На Олд-Пойнте замена топливных стержней происходит через каждые пятнадцать месяцев. Но меняют не все сразу, а только треть из них. Это восемьдесят сборок или три атомные бомбы.

— В таком случае Хэнд должен был знать график, — вставила я.

— Конечно.

Я подумала о хакере, проникшем в компьютерную систему энергокомпании.

— Значит, у них был там свой человек.

Генерал кивнул.

— Мы полагаем, что знаем, кто мог дать террористам информацию. Это высокопоставленный сотрудник компании. Достаточно влиятельный человек, чтобы было принято решение разместить периферийное отделение компании на участке, примыкающем к ферме Хэнда.

— Вы имеете в виду Джошуа Хейза?

— Да.

— Вот же дерьмо, — проворчал Марино. — Похоже, Хэнд готовился к захвату несколько лет, а значит, получал откуда-то большие деньги.

— Несомненно, — согласился генерал. — Операции такого масштаба планируются годами, и кто-то их финансирует.

— Не надо забывать, — добавил Уэсли, — что для фанатика вроде Хэнда само участие в религиозной войне имеет огромное значение. Он может позволить себе потерпеть.

— Скажите, генерал, — продолжала я, — если подводная лодка, о которой мы говорим, готовится для перехода в какой-то далекий порт, КВМС может об этом узнать?

— Должен.

— Каким образом?

— Возможностей немало. Например, когда корабли стоят на приколе, их торпедные и ракетные установки закрываются поверх корпуса стальными пластинами. Средства связи и вооружение снимаются.

— То есть нарушение, по крайней мере, некоторых из этих правил можно выявить, не поднимаясь на борт? — подхватила я.

Он взглянул на меня и, поняв, к чему я клоню, медленно кивнул.

— Да, можно.

— Можно спуститься под воду, обойти подлодку и обнаружить, например, что пусковые трубы не запечатаны, а стальные пластины не приварены.

— Да, это вполне вероятно, — повторил генерал.

— Так вот, именно этим и занимался Тед Эддингс.

— Боюсь, что да, — согласился Уэсли. — Водолазы нашли его фотоаппарат, и мы просмотрели пленку. — Кадров только три. Качество плохое, но на всех трех видны болты, которыми пластина крепилась к корпусу «Эксплойтера». Судя по всему, он недолго оставался под водой живым.

— И где эта подлодка сейчас?

Генерал на мгновение замялся.

— Сейчас мы, можно сказать, пытаемся преследовать ее.

— Значит, субмарина ушла.

— Она покинула порт примерно в то же время, когда террористы захватили атомную станцию.

Я обвела взглядом сидящих в комнате мужчин.

— Что ж, я думаю, теперь мы понимаем, почему Эддингс так волновался из-за своей безопасности.

— Его кто-то подставил, — произнес Марино. — Трудно поверить, что кто-то вдруг решил в последнюю минуту отравить его цианидом.

— Нет, это было расчетливое, тщательно спланированное убийство, совершенное кем-то, кому он доверял, — согласился Уэсли. — Эддингс не стал бы рассказывать первому встречному о своих планах.

Я подумала о еще одном ярлыке в программе факса Эддингса. КПТ могло означать «капитан». Например, капитан Грин.

Выслушав меня, Уэсли кивнул.

— Да, у Эддингса должен был быть, по крайней мере, один источник из персонала базы. Кто-то, кто сливал ему информацию. И я подозреваю, что этот кто-то либо подставил его сам, либо помог это сделать кому-то другому. — Он посмотрел на меня. — Из распечатки телефонных звонков следует, что в последние месяцы Эддингс часто общался с Грином. И началось это прошлой осенью, когда он готовил вполне безобидный материал о верфи.

— Но потом Тед копнул глубже… — подсказала я.

— Вообще-то его любопытство пошло нам на пользу, — признался Сешнз. — Мы тоже начали копать глубже. Расследование ведется дольше, чем вы предполагаете. — Он выдержал небольшую паузу и даже едва заметно улыбнулся. — В некоторых моментах, доктор Скарпетта, вы вовсе не были так уж одиноки.

— Надеюсь, вы скажете спасибо Джероду и Кай Су, — произнесла я, полагая, что эти двое из «морских котиков».

Но ответил мне не генерал, а Уэсли.

— Я так и сделаю. Или, может быть, поблагодаришь их сама, когда в следующий раз навестишь КСЗ.

— Генерал Сешнз. — Я вернулась к теме, представлявшейся мне более обыденной. — Вы случайно не знаете, крысы представляют проблему на списанном корабле?

— Крысы всегда проблема. На любом корабле.

— Дело в том, что цианид, помимо прочего, используется для уничтожения грызунов, и на верфи наверняка есть его запасы.

— Я уже дал вам понять, что капитан Грин очень нас беспокоит.

— В отличие от неосионистов? — спросила я.

— Нет, — ответил за генерала Уэсли. — Не в отличие, а в связи с ними. Мне представляется, что Грин выполняет для неосионистов роль связного, в данном случае с верфью, а вот Рош всего лишь был у него на подхвате. Запугивает, следит, подбрасывает улики.

— Но Дэнни он не убивал.

— Дэнни убил какой-то психопат, способный легко адаптироваться в нормальном обществе и поэтому не привлекший к себе внимания за время ожидания у «Хилл-Кафе». Полагаю, это белый мужчина, в возрасте между тридцатью и сорока, опытный охотник, знаток оружия.

— Смахивает на одного из тех придурков, что захватили Олд-Пойнт, — заметил Марино.

— Да. Убийство Дэнни, независимо от того, был он намеченной жертвой или случайной, воспринималось им в качестве своего рода охотничьего испытания, вроде как сурка подстрелить. И сорок пятый «зиг-зауэр» этот тип купил, скорее всего, на выставке оружия, там же, где и «блэк тэлон».

— Вы ведь вроде бы говорили, что «зиг-зауэр» принадлежал полицейскому? — напомнил генерал.

— Верно, но потом пошел по рукам и в конце концов оказался…

— У одного из последователей Хэнда, — сказал Марино. — Того же парня, что убрал в Мэриленде Шапиро.

— Именно.

— Вопрос в том, что, по их мнению, известно вам? — обратился ко мне генерал.

— Я думала об этом, но так ничего и не придумала.

— Поставь себя на их место, — предложил Уэсли. — Что такое ты можешь знать, чего не знают другие?

— Ну, они могут думать, что у меня Книга. — Ничего другого на ум не пришло. — И, похоже, эта Книга для них так же священна, как кладбище для индейцев.

— Но что в ней такого, о чем не должны знать посторонние? — спросил Сешнз.

— Самое опасное для них — разоблачение того самого плана, который они только что привели в исполнение.

— Ну конечно. Они не могли бы осуществить его, если бы кто-то о нем рассказал. — Уэсли посмотрел на меня, и я увидела в его глазах тысячи мыслей. — Что знает доктор Мант?

— Не спрашивала. На мои звонки он не отвечает, а я уже оставила ему кучу сообщений.

— Не странно ли?

— Согласна, странно. Но не думаю, что с ним что-то случилось, иначе бы мы уже узнали об этом. Предполагаю, что доктор Мант просто боится.

— Доктор Мант — медэксперт в округе Тайдуотер, — пояснил Уэсли.

— Тогда вам, пожалуй, стоит его повидать, — предложил мне генерал.

— Учитывая обстоятельства, время не самое подходящее.

— Напротив, самое подходящее.

— Возможно, вы и правы, — согласился Уэсли. — Наша единственная надежда — проникнуть в их мозги. Информация Манта может оказаться весьма полезной. Вполне допускаю, что именно поэтому он и прячется.

— Я — за то, что с ним нужно увидеться немедленно, — сказал генерал. — Сейчас нас беспокоит, не произойдет ли то же самое в Англии. Это, Бентон, мы с вами уже обсудили. Еще один человек лишним не будет, верно? Лишь бы в «Бритиш эйруэйз» не возражали. — Он покачал головой и криво усмехнулся. — А если все же будут против, я ведь всегда могу позвонить в Пентагон.

— Кей, нам нужно вам кое-что объяснить, — начал Уэсли, не обращая внимания на Марино, метавшего сердитые взгляды. — Не исключено, что нечто подобное Олд-Пойнту происходит и в Европе. Захват атомной станции в Вирджинии — событие далеко не спонтанное. Есть опасения, что ситуация может повториться в других крупных городах мира.

— Хочешь сказать, эти недоумки-неосионисты добрались и до Англии? — Марино уже закипал от злости.

— Точных сведений нет, но это не исключается. Их везде хватает.

— Ну так вот, у меня тоже есть мнение на этот счет. — Марино посмотрел на меня, как прокурор на обвиняемого. — У нас здесь угроза ядерной катастрофы. Не думаешь, что тебе лучше остаться?

— Я бы и сама это предпочла.

— Если вы поможете, то, будем надеяться, здесь для вас работы не будет, — заметил Сешнз.

— Это я тоже понимаю. И на превентивные меры полагаюсь никак не меньше остальных.

— Ты готова? — спросил Уэсли.

— Мои люди уже мобилизованы и готовы ко всему, что бы ни случилось. Другие доктора знают, что делать. Я помогу вам, чем только смогу.

Но Марино все равно не успокаивался.

— Это небезопасно. — Он угрюмо посмотрел на Уэсли. — Ее нельзя посылать в аэропорт и еще бог весть куда. Ведь мы не знаем, что там может произойти.

— Ты прав, Пит, — задумчиво сказал Уэсли. — И мы этого не сделаем.

14

Тем же вечером я вернулась домой, чтобы взять одежду и паспорт из сейфа. Нервничая, я укладывала вещи и ждала, когда запищит пейджер. Филдинг звонил несколько раз, чтобы услышать последние новости и озвучить свои тревоги. Тела убитых в Олд-Пойнте оставались, насколько нам было известно, там, где их бросили террористы, и мы не имели представления, сколько служащих остаются запертыми внутри.

Спалось плохо; под окном дежурила патрульная машина, и я резко подскочила, когда будильник зазвенел в пять утра. Через полтора часа «лирджет» ждал меня у терминала «Мильонер» в округе Энрико, где самые богатые представители местных бизнесменов ставили свои вертолеты и корпоративные самолеты.

С Уэсли мы поздоровались вежливо, но сдержанно; мне с трудом верилось, что мы вот-вот вместе полетим за океан. Но он запланировал посетить американское посольство еще до того, как мне тоже предложили отправиться в Лондон, а генерал Сешнз не был в курсе этой истории. По крайней мере, именно так я предпочитала видеть сложившуюся ситуацию, разрешить которую было мне не по силам.

— Не уверена, что доверяю твоим доводам, — сказала я Уэсли, когда самолет взмыл ввысь, словно крылатый гоночный автомобиль. — И как насчет этого? — Я огляделась. — С каких это пор Бюро пользуется «лирджетами»? Или Пентагон устроил и это тоже?

— Мы задействуем все необходимые средства, — ответил он. — Атомная электростанция готова предоставить любые ресурсы, которые помогут преодолеть сложившуюся ситуацию. «Лирджет» принадлежит им.

Самолет был белый, обтекаемый, с удобными сиденьями, обтянутыми зеленой кожей, но из-за сильного шума нам приходилось почти кричать.

— А вы не боитесь пользоваться их техникой? — полюбопытствовала я.

— Они так же, как и мы, крайне озабочены всем происходящим. Насколько нам известно, компания ни в чем не виновата. По сути дела, она и ее служащие пострадали больше всех. Кто же знал, что найдется пара паршивых овец…

Бентон устремил взгляд вперед, в сторону кабины и двух крепких пилотов в гражданской форме.

— Самолетом управляют пилоты из КСЗ. И мы проверили каждый винтик и болтик этой машины, прежде чем лететь. Не волнуйся. А по поводу того, что я еду с тобой, — он взглянул на меня, — повторю еще раз. То, что происходит сейчас, — оперативная разработка. Непосредственную работу на месте ведет КСЗ. Я понадоблюсь в том случае, если террористы выйдут на связь. Когда мы сможем, по крайней мере, установить их личности. Но, думаю, это произойдет не раньше, чем через несколько дней.

— Откуда ты знаешь? — Я налила кофе.

Он взял чашку, и наши пальцы соприкоснулись.

— Знаю, потому что понимаю, чем они заняты. Им нужны эти топливные сборки, а доставать их — задачка не из легких, на это уйдет время.

— Реакторы остановлены?

— Руководство компании утверждает, что террористы остановили реакторы сразу же после захвата станции. Следовательно, они знают, чего хотят.

— И их двадцать человек.

— Приблизительно столько прошло в аппаратную. Но на самом деле мы не знаем точно, сколько их сейчас.

— Это посещение, когда оно было запланировано?

— Энергетическая компания говорит, что первоначально оно было намечено на конец февраля.

— Значит, они перенесли ее на более ранний срок. Меня это не удивляет, если вспомнить, что произошло в последнее время.

— Да, — глухо отозвался Уэсли. — Тренинг неожиданно перенесли за пару дней до того, как был убит Эддингс.

— Судя по всему, они готовы на все, Бентон.

— И, по-видимому, безрассудны. Но не слишком хорошо подготовлены, — добавил он. — А для нас в этом есть и плюсы, и минусы.

— А что насчет заложников? Как, по-твоему, они их отпустят?

— Трудно сказать… — ответил Бентон, устремив застывший взгляд в иллюминатор. Лицо его выглядело угрюмым в мягком боковом свете.

— Боже, — пробормотала я, — если они попытаются вылить топливо, случится национальная катастрофа. И я не представляю, как они могут это сделать. Эти топливные сборки, вероятно, весят по нескольку тонн каждая… К тому же радиация… Если приблизишься к ним, умрешь на месте. И как они вывезут их со станции?

— Станция окружена водой для охлаждения реакторов. А неподалеку, на реке Джеймсе, мы ведем наблюдение за их баржей.

Я вспомнила, что Марино рассказывал о баржах, доставляющих ящики в лагерь неосионистов, и спросила:

— А мы не можем взять ее?

— Сейчас мы ничего не можем. До тех пор, пока не освободим заложников. — Он пил кофе маленькими глотками, а горизонт постепенно становился бледно-золотым.

— Значит, лучший сценарий мог бы быть таким: они берут, что хотят, и уходят, не убив больше ни одного человека, — предположила я, хотя и не думала, что такое возможно.

— Нет. Лучший сценарий — это остановить их там. — Бентон посмотрел на меня. — Нам не нужна баржа, полная высокорадиоактивного вещества ни на реках Вирджинии, ни в море. Что мы будем делать, угрожать затопить ее? Кроме того, полагаю, они заберут заложников с собой. — Он помолчал. — И рано или поздно всех их убьют.

Я представила этих бедных людей, испуганных, парализованных страхом. Я знала, как физически и психически проявляется страх, и рожденные знанием и воображением образы обжигали душу. Во мне поднималась волна ненависти к этим нелюдям, называвшими себя неосионистами; пальцы рук сами по себе сжимались в кулаки.

Уэсли взглянул на мои побелевшие костяшки на подлокотниках кресла и, наверно, подумал, что я страдаю аэрофобией.

— Осталось немного, всего несколько минут. Мы уже снижаемся.

Мы приземлились в аэропорту Кеннеди, где на взлетной полосе нас ждал автобус. Им управляли двое плотно сбитых мужчин в костюмах, и я не стала спрашивать про них Уэсли, потому что уже и так все знала. Один из них провел нас в здание аэровокзала, к окошечку «Бритиш эйруэйз», любезно согласившейся сотрудничать с Бюро — или, может, с Пентагоном — и предоставившей два места на ближайшем «Конкорде», вылетающем в Лондон. У стойки мы осторожно показали удостоверения личности и сказали, что не имеем при себе оружия. Агент, приставленный нас охранять, проследовал с нами в зал ожидания. Поискав его глазами через несколько минут, я заметила, что он просматривает стопку иностранных газет.

Мы с Уэсли сели на скамью перед широкими окнами, выходящими на взлетно-посадочную полосу, где стоял похожий на гигантскую белую цаплю сверхзвуковой самолет, в который заливали топливо через толстый, вставленный сбоку шланг. «Конкорд» больше походил на ракету, чем на любой из виденных мною коммерческих самолетов, и, судя по всему, большинство пассажиров уже утратили способность изумляться и восхищаться этой машиной. Они лакомились выпечкой и фруктами, а некоторые уже смешивали «Кровавые Мэри» и «Мимозы».

Мы с Уэсли разговаривали мало и постоянно оглядывали толпу, держа перед собой раскрытые газеты, прямо как пресловутые шпионы или беглецы. Я видела, что он обращает особое внимание на выходцев с Ближнего Востока, я же больше остерегалась людей, которые выглядят так, как мы, потому что вспомнила Джоэла Хэнда в тот день, когда столкнулась с ним в суде и нашла его привлекательным и благовоспитанным. Если бы сейчас он сидел рядом со мной и я не знала его, то подумала бы, что он гораздо лучше вписывается в атмосферу аэропорта, чем мы.

— Ну, ты как? — Уэсли опустил газету.

— Не знаю. — Я волновалась. — Так скажи мне: мы одни или твой друг все еще здесь?

Его глаза улыбнулись.

— Не вижу тут ничего смешного.

— Стало быть, ты думала, что секретная служба может быть где-то поблизости. Или, например, тайные агенты.

— Ясно. Догадываюсь, что тот мужчина в костюме, который привел нас сюда, из спецслужб «Бритиш эйруэйз».

— Позволь, я отвечу на твой вопрос так: если мы и не одни, Кей, я тебе этого все равно не скажу.

Мы еще с минуту смотрели друг на друга. Мы никогда не ездили вместе за границу, и сейчас время было не самое подходящее, чтобы начинать совместные путешествия. Он был в синем костюме, очень темном, почти черном, своей обычной белой рубашке и строгом галстуке. Я оделась с таким же тщанием и строгостью, и к тому же мы оба были в очках. Я подумала, что мы похожи на партнеров какой-нибудь юридической фирмы, и, разглядывая других женщин в зале, я в какой-то момент поняла, что сама никак не тяну на образ чьей-нибудь жены.

Зашуршав бумагой, он сложил «Лондон таймс» и взглянул на часы.

— Думаю, это касается нас. — Диктор снова объявил посадку на самолет, вылетающий рейсом № 2.

«Конкорд» вмещал сотню пассажиров в двух салонах по два сиденья с каждой стороны прохода. Внутренний декор — приглушенный серый ковер и кожа, а иллюминаторы слишком маленькие, в них много не увидишь. Стюардессы — безупречно вежливые англичанки, и если они и знали, что мы из ФБР, ВМС или даже ЦРУ, то никоим образом этого не показывали. Казалось, их волновало лишь то, что мы будем пить. Я заказала виски.

— Не рановато ли, а? — спросил Уэсли.

— Для Лондона — нет, — возразила я. — Там на пять часов позже.

— Спасибо. Я переведу часы, — сухо отозвался он, словно никогда в жизни никуда не летал, и, повернувшись к стюардессе, добавил: — Думаю, я выпью пива.

— Ну, теперь, когда мы в подходящей часовой зоне, пить легче, — заметила я, не сумев скрыть сарказма.

Он повернулся ко мне и заглянул в глаза.

— Ты, что, злишься?

— Вот потому ты и профайлер, что можешь определять подобные вещи.

Он украдкой огляделся, но мы сидели за перегородкой, через проход никого не было, и мне было практически плевать на тех, кто сидит позади нас.

— Мы можем поговорить разумно? — тихо спросил Уэсли.

— Трудно быть разумной, Бентон, если ты всегда говоришь постфактум.

— Не совсем понимаю, что ты имеешь в виду. Думаю, что потерялась какая-то связующая фраза.

Я не преминула восполнить этот пробел.

— Все, кроме меня, знали о том, что ты разъехался с женой. Люси рассказала мне, потому что услышала об этом от других агентов. Мне бы хотелось хоть раз в жизни принимать участие в наших отношениях.

— Господи, было бы с чего так расстраиваться.

— Полагаешь, не с чего?

— Я не сказал тебе, потому что не хотел, чтоб ты влияла на меня, — проворчал он.

Мы разговаривали тихими голосами, чуть наклонившись вперед, и наши плечи соприкасались. Несмотря на мрачные обстоятельства, я остро ощущала каждое его движение, каждое прикосновение ко мне. Я улавливала запах шерстяного пиджака и его любимого одеколона.

— Любое решение относительно моего брака не может тебя касаться, — продолжил он, когда принесли наши напитки. — Думаю, ты это понимаешь.

Мой организм оказался непривычным к виски в такой час, и результат не заставил себя ждать. Я сразу же как-то расслабилась, а во время взлета, пока самолет, отклонившись назад и сотрясаясь, с ревом взмывал в воздух, закрыла глаза. С этой минуты мир внизу стал не более чем расплывчатым пейзажем, даже если в иллюминатор и можно было что-то рассмотреть. Шум двигателей был таким громким, что, ведя наш непринужденный разговор, мы вынуждены были продолжать сидеть очень близко друг к другу.

— Я знаю, какие чувства испытываю к тебе, — говорил Уэсли. — Знаю уже давно.

— Ты не имеешь права, — сказала я. — Никогда не имел права.

— А как насчет тебя? Ты имела право поступить так, как поступила, Кей? Или это касается только меня одного?

— По крайней мере, я не замужем и ни с кем не встречаюсь. Но нет, я все равно не должна была так поступать.

Он все еще пил пиво, и ни меня, ни его не интересовали канапе и икра, которые, как я подозревала, были первым заходом в длинной гастрономической игре. Мы какое-то время помолчали, листая глянцевые и профессиональные журналы, как делали почти все в нашем салоне. Я заметила, что пассажиры «Конкорда» почти не разговаривают друг с другом, и решила, что быть богатым, знаменитым и родовитым, должно быть, довольно скучно.

— Стало быть, как я понимаю, мы решили этот вопрос, — снова начал Уэсли, наклоняясь ближе, чтобы взять спаржу.

— Какой вопрос? — Я отложила вилку, потому что я левша, а он мне мешал.

— Ты прекрасно меня понимаешь. Насчет того, что мы должны и чего не должны. — Он задел мою грудь, и потом рука его так и осталась на этом уровне, словно все, о чем мы до этого говорили, мгновенно развеялось.

— Да, — отозвалась я.

— Да? — В его голосе послышалось любопытство. — Что значит «да»?

— Мое «да» касается того, о чем ты только что сказал. — С каждым вздохом тело мое касалось тела Уэсли. — Насчет решений.

— Значит, так мы и поступим, — согласился он.

— Ну, разумеется, — подтвердила я, не вполне уверенная в том, на что именно только что согласилась. — И еще одно. Если ты когда-нибудь разведешься и мы захотим видеться, то начнем все сначала.

— Конечно. Это вполне разумно.

— А пока мы коллеги и друзья.

— Это именно то, чего и я хочу, — резюмировал Бентон.

В 18.30 мы мчались по Парк-Лейн, сидя на заднем сиденье «ровера», управлял которым офицер столичной полиции. В темноте я смотрела на мелькающие огни Лондона, и это зрелище дезориентировало и вселяло бодрость. Гайд-парк показался мне морем разлившейся черноты с вкраплениями желтых пятен фонарей вдоль извилистых дорожек.

Квартира, в которой мы должны были остановиться, находилась неподалеку от отеля «Дорчестер», и в тот вечер пакистанцы толпились вокруг этой роскошной старой гостиницы, горячо протестуя против своего премьер-министра, приехавшего в Лондон с визитом. Вокруг было полно полицейских и собак, но нашего водителя это, похоже, ничуть не волновало.

— Там привратник, — сказал он, остановившись перед высоким зданием, которое выглядело относительно новым. — Просто войдете и покажете документы. Он отведет вас в квартиру. С вещами помощь требуется?

Уэсли открыл дверцу.

— Спасибо. Справимся.

Мы вышли из машины и оказались в небольшой приемной; бдительный пожилой мужчина тепло улыбнулся нам из-за полированного стола.

— Очень хорошо. Я вас ожидал.

Он поднялся и взял наши сумки.

— Следуйте, пожалуйста, за мной к лифту. — Мы вошли в лифт и поднялись на пятый этаж, где привратник показал нам квартиру с тремя спальнями, широкими окнами и разными африканскими безделушками. Мне понравилась уютно обставленная спальня с типично английской ванной, такой огромной, что в ней можно было утонуть, и туалетным бачком с цепочкой. Мебель была в викторианском стиле, паркетный пол покрыт потертыми турецкими коврами. Я прошла к окну и включила отопление на полную мощность. Потом погасила свет и стала смотреть в окно на проносящиеся мимо машины и темные деревья в парке, раскачивающиеся на ветру.

Комната Уэсли была в дальнем конце коридора, и я не слышала, как он вошел.

— Кей? — Он ждал в дверях, и до меня донеслось тихое позвякивание льда. — Тот, кто здесь живет, держит превосходный скотч. И мне сказали, что мы можем угощаться.

Он вошел и поставил стаканы на подоконник.

— Пытаешься напоить меня? — спросила я.

— Раньше в этом никогда не было необходимости.

Он встал рядом со мной, и мы пили, прислонившись друг к другу, и вместе смотрели в окно. Долгое время мы обменивались короткими, тихими фразами, а потом он дотронулся до моих волос и поцеловал в ухо и в подбородок. Я тоже прикоснулась к нему, и наша любовь устремилась вглубь, вслед за поцелуями и ласками.

— Я так соскучился, — прошептал он, когда мы уже начали раздеваться.

Мы занимались любовью, потому что ничего не могли с собой поделать. Это было нашим единственным оправданием, которое не прошло бы ни в одном известном мне суде. Разлука далась нам слишком тяжело, поэтому мы всю ночь никак не могли утолить голод. Наконец, на рассвете, я уснула, а когда проснулась, Уэсли не было рядом, и мне показалось, словно все это случилось во сне. Я лежала под пуховым одеялом, и в моей голове рождались чувственные, романтические образы. Под закрытыми веками плясали блики света, и вдруг возникло такое чувство, будто меня укачивают, будто я опять маленькая, и папа не умирает от болезни, о которой я тогда ничего не понимала.

Я так и не смогла до конца преодолеть это в себе. Боюсь, все мои отношения с мужчинами как будто печально повторяли его уход от меня. Все начиналось как танец, в который я вступала без усилий, а потом обнаруживала себя в тишине пустой комнаты, один на один со своей собственной, от всех скрываемой, жизнью. Я понимала, как сильно мы с Люси похожи. Мы обе любили тайно и скрывали боль.

Одевшись, я вышла в холл и нашла Уэсли в гостиной. Он пил кофе и смотрел в окно. День был пасмурным. В костюме и галстуке, свежий и ничуть не уставший.

— Кофе горячий. Тебе принести?

— Спасибо, я сама. — Я пошла на кухню. — Ты давно встал?

— В общем, да.

Он сделал кофе очень крепким, и до меня вдруг дошло, как много существует всяких бытовых мелочей, которых я совсем не знаю. Мы никогда не готовили вместе, не ездили отдыхать и не занимались вместе спортом, хотя я понимала, что у нас достаточно общих интересов.

Я вошла в гостиную и поставила чашку с блюдцем на подоконник, потому что мне хотелось взглянуть на парк.

— Как ты? — Взгляд его задержался на моем лице.

— Хорошо. А ты?

— По тебе не видно, что хорошо.

— Ты всегда говоришь что-нибудь хорошее.

— Ты выглядишь невыспавшейся, я это имел в виду.

— Я практически не спала, и ты сам виноват в этом.

Он улыбнулся.

— И еще смена часовых поясов.

— Но вы больше, спецагент Уэсли.

Улицы постепенно оживали; громко шурша шинами, проносились машины, и общий шум периодически перемежался странной какофонией британских сирен. Этим ранним, холодным утром люди быстро шагали по тротуарам, а некоторые бежали трусцой. Уэсли поднялся из кресла.

— Нам скоро идти. — Он помассировал мою шею сзади, потом поцеловал. — Надо бы что-нибудь поесть. День будет длинным.

— Бентон, мне не нравится так жить, — сказала я, когда он закрыл дверь.

Мы прошли по Парк-Лейн мимо отеля «Дорчестер», где все еще протестовали пакистанцы. Потом по Маунт-стрит мы вышли на Саут-Одли, где нашли маленький ресторанчик под названием «Ришо». Там подавали французскую выпечку, а в витрине стояли коробки шоколада, такие красивые, что их можно было бы выставлять как произведения искусства. По-деловому одетые люди читали газеты за маленькими столиками. Я выпила свежевыжатого апельсинового сока и почувствовала, что проголодалась. Наша официантка-филиппинка была озадачена, потому что Уэсли заказал только тост, а я яичницу с беконом, грибами и помидорами.

— Желаете разделить порцию? — спросила она.

— Нет, спасибо. — Я улыбнулась.

Около десяти утра мы уже снова шли по Саут-Одли до Гросвенор-сквер, где находится американское посольство — ужасная гранитная махина архитектуры пятидесятых, защищаемая водруженным на крышу бронзовым орлом. Охрана оказалась суровая и плотная, повсюду стояли хмурые секьюрити. Мы предъявили паспорта и еще какие-то бумаги; нас сфотографировали. Наконец нас проводили на второй этаж, где мы познакомились с представителем ФБР при посольстве США в Великобритании. Из окна углового кабинета Чака Олсона открывался прекрасный вид на длинные очереди за визами и грин-картами. Это был коренастый мужчина в темном костюме, аккуратно подстриженные волосы почти такие же серебристые, как и у Уэсли.

— Рад познакомиться, — сказал он, когда мы обменялись рукопожатиями. — Прошу вас, присаживайтесь. Кто-нибудь хочет кофе?

Мы с Уэсли выбрали диван напротив стола, на котором не было ничего, кроме электронного блокнота и папок с файлами. На пробковой доске позади Олсона висели рисунки, сделанные, как я догадывалась, его детьми, а над ними — большая печать Министерства юстиции. Не считая книг с полками и различных благодарностей, кабинет представлял собой обычное пространство занятого человека, не выставляющего напоказ ни свою работу, ни самого себя.

— Чак, — начал Уэсли. — Уверен, ты уже знаешь, что доктор Скарпетта — наш консультирующий судмедэксперт, и хотя сейчас ситуация требует ее присутствия в Вирджинии, она все же приехала. Но позже ее вновь можно будет вызвать сюда.

— Не дай бог, — отозвался Олсон, — если бы ядерная катастрофа разразилась в Англии или где-то еще в Европе, то меня, скорее всего, призвали бы помочь уже с мертвыми.

— Думаю, что ты сможешь максимально прояснить для нас ситуацию, — закончил Уэсли.

— Все очевидно, — обратился ко мне Олсон. — Около трети электричества Англии вырабатывается на атомных электростанциях. Нас тревожит вероятность подобного террористического удара, и мы, в сущности, не знаем, не запланирован ли таковой теми же людьми.

— Но неосионисты окопались в Вирджинии, — возразила я. — Хотите сказать, что у них международные связи?

— В этом деле джвижущей силой являются не они, — ответил Олсон. — Плутоний нужен не им.

— А кому же тогда?

— Ливии.

— По-моему, это уже не новость. Миру давно об этом известно.

— Но сегодня уже начались действия, — напомнил Уэсли. — В Олд-Пойнте.

— Как вы, без сомнения, знаете, — продолжал Олсон, — Каддафи очень давно мечтает создать ядерное оружие, но все его попытки пресекались. Теперь, похоже, появился еще один способ. Его люди вышли на неосионистов в Вирджинии, и можно почти с полной уверенностью утверждать, что подобные экстремистские группы есть и здесь. У нас тоже много арабов.

— Откуда вы знаете, что инициатор — Ливия? — спросила я.

На мой вопрос ответил Уэсли:

— Во-первых, мы просмотрели телефонные записи Джоэла Хэнда, и среди них за два последних года сделано много звонков в Триполи и Бенгази.

— Но вы точно не знаете, готовит ли Каддафи что-то здесь, в Лондоне? — уточнила я.

— Мы очень этого опасаемся. Лондон — стартовая площадка для Европы, США и Ближнего Востока. Огромный финансовый центр. Если Ливия крадет у США огонь, это еще не означает, что его главная цель — США.

— Огонь? — спросила я.

— Помните, как в мифе о Прометее. «Огонь» — наше кодовое слово для плутония.

— Понимаю. В ваших словах есть опеределенный смысл. Пугающий смысл. Скажите, чем я могу помочь?

— Нам надо досконально изучить, как работает схема террористов, как возникает замысел, каковы внутренние механизмы. Нам нужно знать, что происходит сейчас, каковы нынешние цели террористов, и какими они могу стать позднее. Мы должны лучше понимать их образ мылей, а это, безусловно, уже по ведомству Уэсли. Ваше же дело — сбор информации. Насколько я понимаю, сейчас здесь ваш коллега, который может оказаться полезным.

— Можно только надеяться. Но я намерена поговорить с ним.

— А как насчет охраны? — спросил Уэсли. — Может, стоит приставить к ней кого-нибудь?

Олсон как-то странно, — словно оценивал мою силу и словно я была — не я, а какой-то предмет или борец, готовящийся выйти на ринг, — поглядел на меня.

— Нет, — подытожил он. — Думаю, здесь она в полной безопасности, если только ты не считаешь иначе.

— Не уверен, — отозвался Уэсли, тоже пристально поглядев на меня. — Может быть, нам все-таки надо отправить вместе с ней кого-то еще?

— Совершенно излишне. Никто не знает, что я в Лондоне, — возразила я. — А доктор Мант уже насторожен, если не смертельно напуган, поэтому наверняка не доверится мне, если со мной будет кто-то еще. И тогда поездка окажется бессмысленной.

— Ладно, — неохотно согласился Уэсли. — Только мы всегда должны знать, где ты находишься. И встречаемся здесь не позднее четырех часов, чтоб не опоздать на самолет.

— Позвоню, если буду задерживаться, — пообещала я. — Вы будете здесь?

— Если не здесь, то мой секретарь будет знать, где нас найти, — ответил Олсон.

Я спустилась в фойе, где в фонтане громко плескалась вода, и бронзовый Линкольн возвышался у стены, увешанной портретами бывших послов США. Суровые охранники по-прежнему придирчиво изучали паспорта и посетителей. Меня удостоили холодного взгляда, который я ощущала до самой двери.

Снова вдохнув холодного сырого утреннего воздуха, я поймала такси и назвала водителю адрес. Это было не очень далеко, в Белгравии, за Итон-сквер.

Старая миссис Мант жила в Эбери-Мьюз, в трехэтажном доме, разделенном на несколько квартир. Высоко на крыше, покрытой пестрой кровельной дранкой, громоздились оштукатуренные красные трубы, а на окнах, в ящиках, красовались нарциссы, крокусы и плющ. Я поднялась по лестнице на второй этаж и постучала в единственную дверь, но открыл мне вовсе не мой заместитель. Пожилая грузная женщина, глядящая на меня из-за приоткрытой двери, казалась озадаченной не меньше моего.

— Прошу прощения, — сказала я. — По-видимому, квартира уже продана.

— Нет, извините. Не продается, — твердо объявила она.

— Я ищу Филиппа Манта, — продолжала я. — Должно быть, ошиблась.

— А, Филипп — мой брат. — Она любезно улыбнулась. — Он только что уехал на работу. Вы разминулись буквально на несколько минут.

— На работу? — переспросила я.

— О да, он всегда выходит приблизительно в это время. Чтобы избежать заторов, знаете ли. Хотя я не думаю, что это возможно. — Она замялась, вспомнив, похоже, о бдительности. — Могу я передать ему, кто заходил?

— Доктор Кей Скарпетта, — сказала я. — И мне очень нужно найти его.

— Ну, разумеется. — Ее радушие равнялось ее удивлению. — Он рассказывал мне о вас. Он очень любит вас и будет страшно рад услышать, что вы заходили. Что привело вас в Лондон?

— Никогда не упускаю возможности побывать здесь. Пожалуйста, скажите, где я могу найти его.

— Конечно. В Вестминстерском муниципальном морге на Хорсферри-роуд. — Она заколебалась. — Мне думается, он должен был вам сказать об этом.

— Да. — Я улыбнулась. — И я очень за него рада.

Я толком не знала, о чем говорю, но ей это понравилось.

— Не говорите брату, что я еду. Хочу сделать ему сюрприз.

— Ой, замечательно. Он будет в полном восторге.

Я поймала еще одно такси, размышляя над тем, что узнала. По какой бы причине Мант ни сделал то, что сделал, я не могла не злиться.

— Вы едете в коронерский суд, мэм? — спросил водитель. — Это вон там. — Он указал на открытое окно в красивом кирпичном здании.

— Нет, я еду в здешний морг, — ответила я.

— А, ну тогда это здесь. Лучше войти туда самому, чем тебя занесут, — хохотнул таксист.

Когда он остановился перед довольно маленьким по лондонским меркам зданием, я вытащила деньги. Кирпичное, с гранитной окантовкой и каким-то странным парапетом вдоль крыши, оно было обнесено железным кованым забором, выкрашенным в цвет ржавчины. Судя по дате на дощечке у входа, моргу насчитывалось больше сотни лет, и я подумала, как ужасно, должно быть, было заниматься судебной медициной в те далекие дни. Очевидцев, которые могли бы поведать о тех временах, сохранилось мало. Подумав об этом, я задала себе вопрос: интересно, меньше ли люди лгали в прежние времена?

Приемная морга была небольшая, но приятно обставленная, как типичный вестибюль любой организации. За открытой дверью просматривался коридор, и поскольку я никого не увидела, то направилась туда, как раз когда из комнаты вышла какая-то женщина с охапкой толстенных книг.

— Прошу прощения, — сказала она, вздрогнув, — но туда нельзя.

— Я ищу доктора Манта, — сказала я.

На ней было длинное свободное платье и свитер, и она говорила с шотландским акцентом.

— А могу я узнать, кто его спрашивает? — вежливо поинтересовалась она.

Я показала ей свои документы.

— А, очень хорошо, понимаю. Значит, он ждет вас.

— Я так не думаю.

— Ясно. — Она в замешательстве переложила книги в другую руку.

— Мы вместе работали в Штатах, — объяснила я. — Мне бы хотелось сделать ему сюрприз, поэтому я предпочла бы сама найти его, если вы просто скажете, где он находится.

— Бог мой, он сейчас в «Вонючке». Идите вот в эту дверь. — Она помогла мне кивком. — А слева от главного морга увидите раздевалки, там все, что вам может понадобиться. Потом опять повернете налево, пройдете через еще одни двери, и прямо за ними увидите Манта. Понятно?

— Спасибо.

В раздевалке я надела бахилы, перчатки, маску и свободно подвязала халат, чтобы запах не пропитал одежду. Потом прошла через выложенную кафелем комнату, где стояли шесть стальных столов и блестела стена из белых холодильников. Доктора были в голубом, и было очевидно, что этим утром Вестминстер не оставил их без работы. Они лишь мельком взглянули на меня, когда я проходила мимо. Пройдя дальше по коридору, я наконец-то нашла своего зама. В высоких резиновых сапогах он стоял на невысокой скамеечке. Он работал с телом, которое уже сильно разложилось и, по всей видимости, долго пролежало в воде. Вонь стояла ужасная, и я притворила за собой дверь.

— Доктор Мант.

Он обернулся и с минуту смотрел в растерянности, не узнавая меня или не понимая, где находится. А потом растерянность сменилась потрясением.

— Доктор Скарпетта? Боже мой, будь я проклят. — Доктор Мант тяжело сошел со скамеечки, поскольку был далеко не маленького роста. — Какой сюрприз! У меня просто слов нет! — бессвязно бормотал он, и в глазах его отражался страх.

— Для меня тоже, — угрюмо произнесла я.

— Могу себе представить. Идемте. Незачем разговаривать в такой ужасной обстановке. Выловили в Темзе вчера днем. Судя по всему, заколот ножом, но личность установить пока не удалось. Идемте в комнату отдыха, — нервно бормотал он.

Филипп Мант был милым пожилым джентльменом, с густыми седыми волосами и тяжелыми бровями над проницательными светлыми глазами. Но симпатии он не вызывал. Мант провел меня к душевым за углом, где мы продезинфицировали обувь, сняли перчатки и маски и засунули халаты в бак. Потом прошли в комнату отдыха, которая выходила окнами на парковку. Как и все в Лондоне, застоявшийся запах дыма в этой комнате тоже имел долгую историю.

— Могу я угостить вас чем-нибудь? — спросил он, вытаскивая пачку «Плейерс». — Знаю, вы больше не курите, поэтому не предлагаю.

— Мне ничего не нужно. Кроме ответов, которые я надеюсь услышать от вас.

Когда он зажигал спичку, руки его едва заметно дрожали.

— Доктор Мант, что, во имя всего святого, вы здесь делаете? — начала я. — Считается, что вы отправились в Лондон, потому что умерла ваша мать.

— Так и есть. В том числе.

— В том числе? — переспросила я. — И что это значит?

— Доктор Скарпетта, я все равно собирался уехать, а потом внезапно умерла мама, и это решило все проблемы.

— Значит, вы не намеревались возвращаться, — сказала я, уязвленная таким признанием.

— Весьма сожалею. Но нет, не намеревался. — Он изящно стряхнул пепел.

— Вы могли, по крайней мере, сказать мне, чтобы я начала искать вам замену. Я несколько раз пыталась дозвониться до вас.

— Я не сказал вам и не звонил, потому что не хотел, чтоб они знали.

— Они? — Это слово, казалось, повисло в воздухе. — Кого конкретно вы имеете в виду, доктор Мант?

Он выглядел очень прозаично, когда вот так курил, скрестив ноги, с нависшим над ремнем круглым брюшком.

— Понятия не имею, кто они, но они, определенно, знают, кто мы. Это-то меня и пугает. Я могу вам точно сказать, когда это началось. Тринадцатого октября. Вы, возможно, помните тот случай, а может, и нет.

Я не представляла, о чем он говорит.

— Ну, ВМС делали вскрытие, потому что на их базе в Норфолке имел место несчастный случай с летальным исходом.

— Человек, которого случайно задавило в сухом доке? — Я начинала что-то смутно припоминать.

— Он самый.

— Вы правы. Но это был случай ВМС, а не наш, — сказала я, уже начиная догадываться, что будет дальше. — Расскажите, какое отношение это имеет к нам.

— Видите ли, спасатели допустили ошибку, — продолжил Мант. — Вместо того чтобы переправить тело в Портсмутский госпиталь ВМС, как и полагалось, они привезли его в мой офис, а юный Дэнни ничего не знал. Он начал брать образцы крови, делать записи и все такое прочее и в процессе обнаружил кое-что необычное среди личных вещей покойного.

До меня дошло, что Мант ничего не знает про Дэнни.

— У жертвы с собой была холщовая сумка, — продолжал он. — И спасатели просто положили ее сверху на тело и накрыли все простыней. При всем ее плохом состоянии, полагаю, им не пришло в голову, что мы не будем иметь ни малейшего понятия кое о чем.

— О чем?

— У этого парня был экземпляр весьма дурной библии, которая, как я потом узнал, связана с неким культом. Неосионисты. Это была совершенно жуткая книга, в ней описывались в подробностях пытки, убийства и прочие ужасы. Просто какой-то кошмар, на мой взгляд.

— Она называлась «Книга Хэнда»? — спросила я.

— Ну да. — Глаза его загорелись. — Действительно, именно так она и называлась.

— В черном кожаном переплете?

— Да, мне кажется. Но, как ни странно, пропечатанное на ней имя не было именем покойного. Шапиро или как-то так.

— Дуэйн Шапиро.

— Конечно. Значит, вы уже знаете об этом.

— Я знаю о книге, но не знаю, почему она оказалась у того человека, потому что его явно звали вовсе не Дуэйн Шапиро.

Доктор Мант потер лицо, вспоминая.

— Кажется, его звали Картлет.

— Но он мог быть убийцей Дуэйна Шапиро, — предположила я. — Вот как книга могла оказаться у него.

Мант ничего не ответил мне.

— Когда я понял, что в нашем морге «чужой» случай, случай ВМС, то велел Дэнни переправить тело в Портсмут. Ясное дело, личные вещи бедняги должны были отправиться вместе с ним.

— Но Дэнни оставил книгу себе, — сказала я.

— Боюсь, что так. — Он наклонился вперед и раздавил окурок в пепельнице на журнальном столике.

— Зачем он это сделал?

— Я как-то вошел к нему, увидел ее и спросил, для чего, ради всего святого, она ему понадобилась. Дэнни объяснил, что, поскольку на книге стоит имя другого человека, он подумал, что она могла оказаться на месте происшествия случайно. Возможно, сумка тоже принадлежала кому-то еще. — Доктор Мант помолчал. — Видите ли, он, в сущности, все еще новичок и, думаю, просто совершил оплошность.

— Скажите мне вот что. Никто из репортеров не звонил и не приходил в офис примерно в то же самое время? К примеру, никто не интересовался задавленным насмерть мужчиной на верфи?

— Ну, да. Приходил мистер Эддингс. Я помню, потому что он довольно придирчиво расспрашивал обо всех подробностях, что немного меня озадачило. Насколько мне известно, он никогда не писал ни о чем таком.

— Дэнни не разговаривал с Эддингсом?

Мант задумался, устремив взгляд в пространство.

— Сдается мне, я и в самом деле видел, как они разговаривали. Но юный Дэнни наверняка не настолько глуп, чтобы делиться с ним.

— А не мог он отдать Эддингсу книгу, если предположить, что тот собирал материал о неосионистах?

— Ну, вообще-то я не знаю. Ту книгу я больше не видел и решил, что Дэнни вернул ее ВМС. Как он, кстати? Как колено? Знаете, я звал его Попрыгунчиком. — Он рассмеялся.

Но я не ответила на его вопрос и даже не улыбнулась.

— Расскажите, что было потом. Почему вы начали бояться?

— Стали происходить какие-то странные вещи. Всякие неприятности. Я чувствовал, что за мной следят. Заведующий, как вы помните, внезапно уволился, толком ничего не объяснив. А однажды, придя на стоянку, я увидел, что все лобовое стекло моей машины в крови. Я отнес образец крови на анализ в лабораторию, и это оказалась кровь животного. Точнее говоря, коровы.

— Полагаю, вы знакомы с детективом Рошем? — спросила я.

— К сожалению. У меня не лежала к нему душа.

— Он никогда не пытался выудить у вас информацию?

— Заходил несколько раз. Не на вскрытия, конечно. Для этого у него кишка тонка.

— А что он хотел узнать?

— Ну, мы говорили о той смерти в доке. У него были вопросы.

— Он не спрашивал про личные вещи? Про сумку, которая по оплошности попала в морг вместе с телом?

Мант напрягся, пытаясь вспомнить.

— Сейчас, когда вы подстегиваете эту жалкую клячу, мою память, я, кажется, припоминаю, что он и вправду спрашивал про сумку. И я, кажется, направил его к Дэнни.

— Что ж, Дэнни явно ему ничего не отдал, — вслух подумала я. Или, по крайней мере, не книгу, потому что она потом снова всплыла во всей этой истории.

Больше я ничего не сказала Манту, потому что не хотела расстраивать его.

— Та чертова книга, должно быть, ужасно важна для кого-то, — задумчиво проговорил Мант.

Я помолчала, пока он снова закуривал. Потом спросила:

— Почему вы не рассказали мне? Почему просто сбежали, не сказав ни слова?

— Откровенно говоря, не хотелось втягивать в это еще и вас. Да и выглядело это довольно фантастично. — Доктор Мант заколебался, и я видела по его лицу, что он чувствует, что в его отсутствие случилось что-то нехорошее. — Доктор Скарпетта, я уже не молод. Хочу спокойно доработать до пенсии.

Я не хотела критиковать его, потому что понимала, что он сделал это не от хорошей жизни. Я совершенно не винила Манта и, более того, была рада, что он вовремя сбежал, ибо, тем самым, вероятно, спас себе жизнь. По иронии судьбы он не знал ничего важного, и если бы его убили, это было бы совершенно бессмысленно, как было бессмысленно и убийство Дэнни.

Потом я рассказала ему правду, старательно отодвигая в сторону воспоминания о коленной скобе, такой же ярко-красной, как вытекающая из тела Дэнни кровь, и листьях, и мусоре, прилипших к окровавленным волосам парня. Я помнила ослепительную улыбку Дэнни и никогда не забуду маленькую белую сумку, которую он вынес из кафе на холме, где полночи лаяла собака. В моей памяти навсегда останется печаль и страх в его глазах, когда он помогал мне с телом Теда Эддингса, которого, как я теперь понимаю, он знал. Эти двое молодых людей невольно подвели друг друга на шаг ближе к смерти.

— Господи помилуй, бедный мальчик, — только и смог вымолвить Мант.

Он прикрыл глаза платком и, когда я уходила, все еще плакал.

15

Мы вылетели в Нью-Йорк тем же вечером и прибыли раньше расчетного времени благодаря сильному, в сто с лишним узлов, попутному ветру. Быстро прошли таможенный контроль, забрали багаж и рейсовым автобусом доехали до частного аэропорта, где нас уже ждал «лирджет».

Погода вдруг переменилась, потеплело, и небо грозило дождем. Мы пробивались через густые черные тучи, в полном мраке, пронзаемом вспышками слепящих молний. Гроза бушевала вовсю; казалось, нас забросило в эпицентр какой-то жестокой схватки. Меня коротко ввели в курс последних событий. Помимо прочего, я узнала, что Бюро организовало собственный оперативный штаб — в дополнение к тем, что уже развернули полиция и спасатели.

Еще одна новость, встреченная мной с огромным облегчением, касалась Люси — ее перевели в проектно-исследовательский центр, где она была в безопасности. Мы подъезжали к Академии, когда Уэсли добавил, что моя племянница работает с КСЗ и в Квантико долго не задержится.

— Об этом не может быть и речи, — безапелляционно, как подобало бы строгой матери, отрезала я.

— Боюсь, в этом случае решать будешь не ты.

Уэсли помог мне перенести вещи в фойе «Джефферсона», где в этот субботний вечер не было ни души. Мы помахали дежурным у регистрационной стойки, все еще продолжая спорить.

— Бога ради, у нее же нет никакого опыта. Ты не можешь вот так бросать ее в эпицентр ядерного кризиса.

— Мы никуда ее не бросаем. — Он толкнул стеклянную дверь. — Люси нужна нам как технический специалист. Ей не придется ни стрелять из снайперской винтовки, ни прыгать с парашютом.

— Где она сейчас? — спросила я, когда мы вошли в лифт.

— Надеюсь, спит.

— Ах да. — Я посмотрела на часы. — Почти полночь. Думала, уже наступило завтра и пора вставать.

— Знаю. У меня такое же состояние.

Наши глаза встретились, и я отвела взгляд.

— Наверное, лучше сделать вид, что ничего не случилось. — Мы еще не обсуждали то, что произошло между нами, и теперь мое предложение прозвучало немного резко.

Мы вышли, и Уэсли набрал код на цифровой панели. Замок щелкнул, и он толкнул еще одну стеклянную дверь.

— А что в этом хорошего?

— Тогда скажи, что ты предлагаешь.

Я огляделась. Номер был знакомый, мне не раз доводилось оставаться здесь на ночь, когда работа или опасность не позволяли вернуться домой. Уэсли перенес вещи в спальню, а я, подойдя к окну в гостиной, раздвинула шторы. Все здесь было устроено незатейливо, но уютно и со вкусом. Не услышав ответа, я с опозданием вспомнила, что в таких номерах наверняка установлены микрофоны, и разговаривать на интимные темы небезопасно. Я вышла за Уэсли в коридор и повторила свой вопрос.

— Потерпи, Кей. — Он выглядел печальным или, может быть, просто усталым. — Послушай, мне нужно домой. Утром первым делом совершим облет на вертолете. Будут Марша Градецки и сенатор Лорд.

Марша Градецки занимала должность генерального прокурора Соединенных Штатов, сенатор Фрэнк Лорд был председателем комитета по юридическим вопросам и моим старым другом.

— Ты могла бы полететь с нами, потому что лучше других знаешь, что здесь происходит. Объяснила бы им, что это за библия, ради которой эти безумцы готовы убивать и умирать.

Уэсли вздохнул и потер глаза.

— А еще надо решить, что мы будем делать — не дай, конечно, бог, — с зараженными телами, если эти идиоты все же вздумают взорвать реакторы. — Он снова посмотрел на меня. — Будем стараться, ничего другого нам не остается.

— Я и стараюсь, Бентон, — сказала я, зная, что он имеет в виду не только ситуацию с террористами.

Вернувшись в номер, я позвонила на коммутатор и попросила соединить меня с комнатой Люси. Никто не ответил. Что это значит, догадаться было нетрудно. Моя племянница была в ИПЦ, а позвонить ей туда я не могла, потому что не знала, в какой именно части здания размером с футбольное поле она находится. О том, чтобы уснуть, не повидав Люси, не могло быть и речи. Я надела пальто, спустилась вниз и вышла.

Караульный пост находился неподалеку от входа в Академию, и большинство здешних фэбээровцев меня уже узнавали. Но часовой все же удивился, увидев меня, и вышел из будки узнать, что случилось.

— Вообще-то я ищу племянницу, она, похоже, задержалась…

— Да, мэм, — сказал он, не дослушав мои объяснения. — Она здесь.

— С ней можно как-то связаться?

— Хммм. — Караульный нахмурился. — У вас есть какие-то предположения, где она может находиться?

— Пожалуй, в компьютерной.

Попытка — и снова неудача. Он снова посмотрел на меня.

— Дело ведь важное?

— Да, конечно. — Я благодарно кивнула.

— Сорок второй базе, — проговорил караульный в рацию.

— Прием, сорок второй.

— У меня десять-двадцать пять.

— Десять-четыре.

После небольшого ожидания к посту подошел второй караульный, и первый провел меня в здание. Мы долго шли по длинным пустым коридорам, толкали запертые двери, за которыми находились лаборатории и мастерские. Удача улыбнулась минут через пятнадцать. Очередная дверь открылась в просторную комнату, которая вполне могла бы быть предпраздничной мастерской Санты.

Центром царящей здесь организованной суеты была Люси — с управляющей перчаткой на руке и нашлемным индикатором, соединенным со змеящимися по полу длинными и толстыми кабелями.

— Сориентируетесь? — спросил караульный.

— Да. И большое вам спасибо.

Коллеги Люси, все в лабораторных халатах и комбинезонах, на мгновение оторвались от компьютеров, блоков сопряжения и больших видеоэкранов и посмотрели на меня. И только племянница меня не видела, потому что в этот самый момент прокладывала виртуальный маршрут через (так, по крайней мере, я предположила) атомную станцию Олд-Пойнт.

— Наезжаю, — произнесла она, нажимая кнопку на внешней стороне перчатки.

Картинка на экране вдруг увеличилась, а фигурка — Люси в виртуальной реальности — остановилась у крутой решетчатой лестницы.

— Черт, отъезжаю, — раздраженно бросила она. — Не получается.

— Получится, обещаю, — бросил парень, сидевший перед каким-то большим черным ящиком. — Но дело это хитрое.

Люси подошла к нему и тоже что-то подкрутила.

— Не знаю, Джим, то ли сигнал некачественный, то ли проблема во мне?

— Думаю, в тебе.

— Может, у меня уже кибер-укачивание, — сказала моя племянница, поворачиваясь внутри того, что на видеоэкране напоминало транспортерные ленты и громадные турбины.

— Проверю алгоритм.

— Знаешь, — она стала спускаться по виртуальным ступенькам, — может, стоит просто ввести код «С» и увеличить задержку до трехсот четырех миллисекунд.

— Ага. Последовательности транспортных операций отменены, — подал голос кто-то еще. — Нужно подстроить циклы синхронизации.

— Нет у нас времени прожевывать одно и то же, — возразил другой. — Кстати, Люси, твоя тетя здесь.

Она замерла на секунду и тут же продолжила, словно и не слышала ничего.

— Послушай, кодом «С» я займусь попозже, к утру. Нам надо быть в форме, а иначе Тото просто уснет или свалится с лестницы. И тогда мы все облажаемся по-крупному.

Говоря о Тото, моя племянница, если я правильно поняла, имела в виду механическое существо футов трех ростом, с похожей на пузырь одноглазой головой, закрепленной на коренастом, напоминающем стальной ящик, туловище. Ноги — гусеницы, руки — захваты. Мне он напомнил маленький танк. Сейчас Тото стоял рядом со своей госпожой, которая снимала шлем.

— Надо заменить биоконтроллеры, — бросила она, осторожно стягивая перчатку. — Я привыкла к тому, что один палец означает вперед и два — назад, а не наоборот. В реале никакой путаницы быть не должно.

— Ну, это легко. — Парень, которого звали Джим, забрал у нее перчатку.

Люси завелась и могла вот-вот сорваться.

— Ты как сюда попала? — сердито спросила она, подходя ко мне.

— Караульный провел.

— Хорошо, что они тебя знают.

— Бентон сказал, что тебя вернули, что ты нужна КСЗ.

Она оглянулась — все работали, на нас никто не смотрел.

— Большинство ребят уже там.

— В Олд-Пойнте.

— У нас там и ныряльщики, и снайперы, и вертолеты наготове. Но толку от всего этого мало — надо, чтобы туда кто-то проник.

— И этот кто-то, очевидно, не ты, — с надеждой предположила я, уже зная, что, если она возразит, я просто пойду и уничтожу все ФБР.

— В некотором смысле именно я. То есть мне придется работать с Тото. — Она обернулась. — Эй, Джим, раз уж ты этим занимаешься, добавь на панель команду «флай».[43]

— И Тото получит крылья, — пошутил кто-то. — Отлично. Куда нам без такого ангела-хранителя.

— Ты представляешь, насколько опасны эти люди? — спросила я, потому что не могла не спросить.

Люси посмотрела на меня и вздохнула.

— А ты как думаешь, тетя Кей? Ты же не считаешь меня ребенком, играющим с оловянными солдатиками?

— Я очень беспокоюсь и ничего не могу с этим поделать.

— Мы здесь все беспокоимся. Послушай, мне надо работать, — устало сказала она и взглянула на часы. — Хочешь услышать, какой у меня план и что тут происходит?

— Да, пожалуйста.

— Начинаем вот так. — Люси села на пол, и я опустилась рядом с ней, спиной к стене. — Вообще-то робот наподобие Тото управляется с помощью радио, но в помещениях, где много бетона и стали, это не работает. Я придумала способ получше. По крайней мере, мне так кажется. Если коротко, он понесет катушку волоконно-оптического кабеля, который потянется за ним, как слизистый след за улиткой.

— И куда вы его направите? В здание станции?

— Это мы сейчас и пытаемся определить. Многое будет зависеть от дальнейшего развития ситуации. Действовать придется либо скрытно, как при сборе информации, либо открыто. Тото должен быть готов к любому варианту.

— Вот только по ступенькам подниматься он не может.

— Может. По одним лучше, по другим — хуже.

— И этот кабель, который он протянет, станет твоими глазами?

— Кабель будет подключен к моим управляющим перчаткам. — Люси подняла руки. — Я буду двигаться так, как будто иду сама. Виртуальная реальность создает эффект удаленного присутствия, поэтому я смогу мгновенно реагировать на все, что зарегистрируют сенсоры Тото. Между прочим, почти все они выполнены вот в таком милом оттенке серого. — Она посмотрела на своего механического друга так, словно и впрямь испытывала к нему какие-то чувства.

— Джанет вернулась с тобой? — спросила я.

— Нет, заканчивает работу в Шарлотсвилле.

— Заканчивает?

— Мы выяснили, кто вламывался в компьютерную систему энергокомпании. Это была женщина. Ассистент преподавателя ядерной физики. Сюрприз, сюрприз.

— Как ее зовут?

— Лорен… Лорен, что-то вроде этого. — Люси потерла ладонями лицо. — Господи, лучше бы не садилась. Знаешь, если долго оставаться в киберпространстве, начинает кружиться голова. В последнее время меня чуть ли не тошнит от всего этого. Уф. — Она несколько раз щелкнула пальцами. — Маккомб. Лорен Маккомб.

— Сколько ей лет? — спросила я, припоминая, что Клета в разговоре упоминала подружку Эддингса по имени Лорен.

— Около тридцати.

— Откуда она?

— Из Англии. Точнее, из Южной Африки. Она чернокожая.

— Понятно, почему миссис Эддингс говорила, что ей не место в ее доме.

— Что? — Люси посмотрела на меня с недоумением.

— Как насчет связи с неосионистами?

— Связь была. Вероятно, через сеть. Лорен очень воинственная, колючая. Настроена против правительства. Думаю, чем дольше она с ними общалась, тем сильнее ей промывали мозги.

— Послушай. Мне кажется, она была и подружкой Эддингса, и его источником, а в конце, возможно, помогла неосионистам убить его. Скорее всего, с помощью капитана Грина.

— Но зачем ей сначала помогать Эддингсу, а потом так с ним поступать?

— Может быть, Лорен посчитала, что выбора уже нет. Если она помогала ему собирать информацию, которая навредила бы делу Хэнда, то они могли убедить ее помочь им. Или же просто пригрозили.

Я снова вспомнила про бутылку шампанского в холодильнике Теда. Уж не с Лорен ли он собирался встретить Новый год?

— Чем, по-твоему, она могла им помочь?

— Вероятно, знала, как отключить сигнализацию. Может быть, как открыть сейф. — Следующая мысль поразила меня саму. — Я даже не исключаю, что она была с ним в лодке в ту ночь. И, если уж на то пошло, мы ведь не знаем, но… может быть, она его и отравила.

— Чтоб ей…

— Ты ведь с ней разговаривала.

— Не я — Джанет. Маккомб утверждает, что восемнадцать месяцев назад наткнулась в Интернете на одно объявление. Якобы некий продюсер сообщал, что работает над фильмом про то, как террористы захватывают атомную станцию для получения оружейного плутония по примеру Северной Кореи. Этот продюсер, по ее словам, искал технического консультанта и готов был заплатить за помощь.

— Она назвала его имя?

— Маккомб говорит, что он всегда называет себя Эйлисом, вроде как с намеком на свою известность.[44] Они сговорились, и дело пошло. Она посылала ему информацию из курсовых и дипломных работ, к которым имела доступ, расписывала сценарии захвата Олд-Пойнта и переправки тепловыделяющих сборок арабам.

— А что насчет контейнеров?

— Да, верно. План был такой. Украсть несколько тонн обедненного урана с Олд-Пойнта. Переправить его в Ирак, Алжир или куда-нибудь еще и изготовить из него стодвадцатипятитонные контейнеры. Потом переправить их сюда и хранить, пока не пробьет час. Кроме всего прочего, Маккомб еще и изложила в подробностях весь процесс перевода урана в плутоний в реакторе. — Люси посмотрела на меня. — Говорит, никогда и мысли не допускала, что такое может произойти наяву.

— Не допускала? Даже когда проникла в компьютерную систему энергокомпании?

— Этого она объяснить не может.

— Думаю, здесь все просто. Эддингса интересовали определенные люди и телефонные звонки в арабские страны. Список он получил через шлюз в Питтсбурге.

— По-твоему, Маккомб не понимала, как неосионисты отнесутся к тому, что она помогает своему приятелю-репортеру?

— Думаю, ей было наплевать, — сердито ответила я. — По-моему, ей доставляло удовольствие вести двойную игру. Наверное, она испытывала гордость от осознания собственной значимости. Возможно, ей этого не хватало в тихом академическом мире. Полагаю, всю серьезность игры она поняла только тогда, когда Эддингс стал копать под КВМС, капитана Грина и бог знает кого еще, и неосионисты пронюхали, что их источник, мисс Маккомб, создает угрозу для всей операции.

— Если бы Эддингс дошел до конца, у них уже ничего бы не получилось, — сказала Люси.

— Верно. Не получилось бы, если бы и мы сообразили раньше. — Женщина в лабораторном халате подвела Тото к коробке и попыталась поднять ее с помощью его «рук». — Как держалась Маккомб, когда Джанет ее допрашивала?

— Отстраненно. Абсолютно никаких эмоций.

— У Хэнда влиятельные партнеры.

— Наверное. Иначе как объяснить, что сегодня ты помогаешь своему бойфренду, а завтра его же убиваешь. — Моя племянница тоже наблюдала за роботом и, похоже, без особого удовольствия.

— Надеюсь, там, где Бюро держит сейчас Маккомб, люди Хэнда до нее не доберутся.

— Ее поместили… — Люси не договорила — Тото вдруг остановился как вкопанный, и коробка тяжело хлопнулась на пол. — Ты на какую частоту установила плечевой сустав? — крикнула она.

— На восемь.

— Понизь до пяти. Черт. — Она снова потерла лицо. — Этого только и не хватало.

— Ладно, мне надо возвращаться в «Джефферсон». — Я поднялась.

Люси как-то странно на меня посмотрела.

— Ты ведь на том, закрытом этаже, как всегда?

— Да.

— Это, наверно, не важно, но там сегодня и Лорен Маккомб.

Более того, вернувшись, я узнала, что ее номер находится рядом с моим, только, в отличие от меня, за дверь она выйти не могла. Сидя в постели и стараясь читать, я слышала, как Лорен за стеной переключает каналы телевизора. Через какое-то время оттуда донеслись знакомые звуки «Стартрека».[45]

Несколько часов мы оставались рядом, разделенные лишь стеной, но она об этом не знала. Я представляла, как она хладнокровно смешивает в пузырьке хлористоводородную кислоту и цианид и пускает газ во всасывающий клапан компрессора. Как дергается и бьется в воде длинный черный шланг. Как гаснут круги и все стихает.

— Чтоб тебе увидеть это все во сне, — сказала я, хотя она и не могла меня слышать. — Чтоб тебе видеть это до конца жизни. Каждую ночь.

Я сердито хлопнула по выключателю лампы.

16

Ранним утром следующего дня густой туман еще лежал под моими окнами. Квантико непривычно притих. Не слышно было даже выстрелов на стрельбище, как будто все морпехи еще спали. Выйдя из комнаты, я направилась к лифтам и на полпути услышала, как щелкнул замок соседнего номера.

Я нажала кнопку вызова и, оглянувшись, увидела двух неброско одетых женщин-агентов, сопровождавших темнокожую женщину, смотревшую на меня так, словно мы уже встречались. В дерзких темных глазах Лорен Маккомб горел огонь, в крови бушевала гордость, как будто это и были те источники, что питали ее силы и обеспечивали успех всех ее начинаний.

— Доброе утро, — бесстрастно произнесла я.

— Доброе утро, доктор Скарпетта, — без улыбки ответила одна из сопровождающих. Вчетвером мы вошли в кабину.

Пока лифт спускался, никто не произнес ни слова. Я ощущала несвежий запах, исходивший от той, которая научила Джоэла Хэнда делать бомбу. На ней были выцветшие облегающие джинсы, кеды и длинная белая блузка, под которой угадывалось крепкое, гибкое тело, вероятно, и подвигнувшее Теда Эддингса к фатальной ошибке. Я стояла за спиной Маккомб и агентов и видела только часть ее лица. Она смотрела прямо перед собой, то и дело облизывая губы, а я никак не могла дождаться, когда же откроются двери.

Молчание было таким же густым и давящим, как и белый туман под окном. Наконец кабина остановилась на первом этаже. Я нарочно задержалась, наблюдая, как агенты ведут арестованную через вестибюль, старательно избегая малейшего контакта с ней. Они прошли по длинному коридору, вышли из здания и свернули на одну из бесчисленных дорожек, но, прежде чем скрыться из виду, Лорен Маккомб обернулась и снова посмотрела на меня. Наши взгляды встретились, а потом она шагнула за угол, сделав первый шаг к длинному, как я надеялась, путешествию в страну несвободы.

Поднявшись по ступенькам, я вошла в кафетерий, украшенный свисавшими со стен флагами штатов. Уэсли уже сидел в уголке, под полотнищем Род-Айленда.

— Видела сейчас Лорен Маккомб, — сказала я, ставя на стол поднос.

Он взглянул на часы.

— Ее будут сегодня допрашивать.

— Думаешь, сможет рассказать что-то полезное?

— Нет. Уже поздно. — Он пододвинул солонку и перечницу.

Я съела болтунью из белков и сухой тост и выпила чашку черного кофе, наблюдая за тем, как новички-агенты и полицейские-курсанты Национальной академии расправляются с омлетами и вафлями. Некоторые делали сэндвичи с беконом и колбасой, и мне подумалось, как скучно стареть — ничего такого уже не хочется.

— Пора. — Я взяла поднос. Иногда еда не стоит даже того, чтобы ее есть.

— Подожди, я еще не закончил, — запротестовал Бентон.

— Ты уже съел мюсли.

— Может, я хочу еще.

— Не хочешь.

— Я думаю.

— Хорошо. — Я смотрела на него, ожидая, что же он скажет.

— Насколько важна эта «Книга Хэнда»?

— Очень важна. Отчасти вся эта история началась с того, что Дэнни, скорее всего, отдал один экземпляр Эддингсу.

— Почему, по-твоему, это важно?

— Ты же профайлер, ты и сам должен знать. Там сказано, как им надлежит себя вести. Следуя заповедям Книги, они становятся предсказуемыми.

— Ужас!

В девять часов мы прошли мимо стрельбищ к лужайке площадью примерно в пол-акра, где члены КСЗ проводили обычно свои тренировки. Сегодня никого из них видно не было — все, за исключением нашего пилота, Уита, отбыли в Олд-Пойнт. Как всегда молчаливый, Уит уже стоял в черном летном костюме рядом с бело-голубым «Белл-222», двухмоторным вертолетом, также принадлежащим энергокомпании.

— Привет, — кивнул ему Уэсли.

— Доброе утро, — поздоровалась я.

Внутри обнаружилось четыре сиденья. Второй пилот внимательно изучал карту. Сенатор Лорд целиком погрузился в чтение, сидевшая напротив него генеральный прокурор тоже просматривала какие-то бумаги. Сюда их доставили из Вашингтона, и оба выглядели так, словно не спали несколько ночей.

— Здравствуйте, Кей, — не поднимая головы, приветствовал меня сенатор. Он был в темном костюме и белой рубашке с тугим крахмальным воротничком и темно-красным галстуком. В манжетах — запонки. В отличие от него, Марша Градецки оделась просто: голубая юбка и жакет, в качестве украшения — жемчуг. Это была твердая, решительная дама, с лицом приятным для тех, кому по вкусу сильные, динамичные женщины. Карьера ее началась в Вирджинии, но знакомы мы не были.

Пока вертолет набирал высоту, поднимаясь в ясное голубое небо, Уэсли представил нас друг другу. Мы пролетели сначала над желтыми школьными автобусами, пустыми в это время дня, потом над постройками, быстро сменившимися болотами с силками на уток и растянувшимися на десятки акров лесами. Солнечные лучи скользили по макушкам деревьев, а когда вертолет полетел над рекой Джеймс, по воде заскользило его бесшумное отражение.

— Через минуту будем пролетать над губернаторской площадкой, — произнес Уэсли. Друг друга мы слышали и без головных телефонов, которые требовались только для обращения к пилотам. — Участок принадлежит компании «Энергия и свет», и там живет Бретт Уэст, вице-президент, отвечающий за оперативную деятельность. Дом оценивается в девятьсот тысяч долларов. — Он немного помолчал, а когда все посмотрели вниз, добавил: — Сейчас увидим. Вон оно, строение из красного кирпича с бассейном и баскетбольным кортом.

Кроме красного здания, на территории участка разместилось довольно много внушительных домов с бассейнами, спортивными площадками и зелеными насаждениями. Мы увидели также теннисный и яхт-клуб, где Уэст держал свою яхту.

— И где же сам мистер Уэст? — спросила генеральный прокурор, когда пилоты повернули на север, к месту слияния двух рек, Джеймс и Чикахомини.

— На данный момент его местопребывание неизвестно. — Уэсли продолжал смотреть в иллюминатор.

— Вы полагаете, он замешан в этом деле, — констатировал сенатор.

— Несомненно. Когда энергокомпания приняла решение открыть филиал в Саффолке, они построили его на земле, которую приобрели у фермера по имени Джошуа Хейз.

— Его данными в их компьютерной системе также интересовались, — вставила я.

— Хакер? — спросила Градецки.

— Да.

— Вы ее задержали.

— Задержали. Судя по всему, она встречалась с Тедом Эддингсом, и именно через нее он впутался в эту историю и в результате погиб. — Уэсли нахмурился. — Лично я убежден, что Уэст с самого начала был сообщником Джоэла Хэнда. Полюбуйтесь, вот он, окружной филиал. Бок о бок с лагерем Хэнда.

Окружной филиал представлял собой в первую очередь огромную парковочную площадку с грузовиками, прицепами, бензоколонками и модульными конструкциями с красными буквами «Э&C» на крыше. Мы уже пролетели над площадкой и небольшой рощицей, когда внизу вдруг появился лагерь Хэнда, обнесенный высоким металлическим забором, по которому, если верить слухам, был пропущен электрический ток.

Сам лагерь состоял из множества домиков и бараков и особняка хозяина с высокими белыми колоннами. Но не эти здания беспокоили нас, а деревянные строения, напоминавшие склады, вытянувшиеся вдоль железнодорожного полотна, ведущего к частной погрузочной платформе со стоящими в воде громадными кранами.

— Это не просто склады, — высказала сомнение генеральный прокурор. — Что отсюда вывозят?

— И что сюда привозят? — добавил сенатор.

Я напомнила им о том, что оставил у меня на коврике убийца Дэнни Уэбстера.

— Возможно, именно здесь они держат эти емкости и контейнеры. Постройки достаточно большие, и здесь не обойтись без кранов, грузовиков или поездов.

— В таком случае убийство Дэнни Уэбстера несомненно связано с неосионистами, — сказала мне генеральный прокурор, нервно теребя жемчужное ожерелье.

— По крайней мере, с кем-то, кто бывал на складах, где хранятся контейнеры или, фактически, обедненный уран.

— Получается, этот «кто-то» носил на подошвах обуви частицы урана, сам об этом не зная, — заметил сенатор Лорд.

— Бесспорно.

— Что ж, нужно проводить рейд, а там посмотрим, — сказал он.

— Да, сэр, — согласился Уэсли. — Когда сможем.

— Фрэнк, пока что у нас нет никаких доказательств, — напомнила Градецки. — У нас ничего против них нет. Неосионисты не взяли ответственность на себя.

— Да, я знаю, но нужно же что-то предпринимать. Все это выглядит как-то нелепо. — Лорд выглянул в иллюминатор. — Здесь никого нет, кроме собак. Где все? Я полагаю, ответ очевиден.

В загоне бесновались доберман-пинчеры.

— Господи, — сказал Уэсли, — мне и в голову не приходило, что они все в Олд-Пойнте.

Мне тоже не приходило это в голову.

— Мы считали, что в последние годы неосионисты поддерживали свою численность на определенном уровне, — продолжал Уэсли. — Но, может быть, мы и ошибались. Может быть, здесь оствались только те, кто готовился к операции.

— Включая самого Джоэла Хэнда. — Я посмотрела на Уэсли.

— Мы знаем, что он здесь живет. Думаю, есть основания полагать, что он сейчас там, с теми, кто приехал на автобусе. Возможно, он на станции. Он их лидер.

— Нет, — поправила я. — Их бог.

В салоне повисло молчание.

— Проблема в том, что Хэнд — безумец, — первой нарушила тишину Градецки.

— Нет, — не согласилась я. — Проблема в том, что он — не безумец. Хэнд — носитель зла, что неизмеримо хуже.

— А фанатизм накладывает определенный отпечаток на все, к чему имеет отношение, — добавил Уэсли и, тщательно подбирая слова, продолжал: — Если он там, угроза не только в вывозе радиоактивных материалов. Все это может в любой момент перерасти в катастрофу.

— Не понимаю, почему вы так говорите. — Градецки определенно не желала слышать ничего подобного. — Его намерения вполне ясны.

Я подумала о «Книге Хэнда». Непосвященным было трудно понять, на что способен написавший ее человек. Мы летели над старыми танкерами и транспортными кораблями, называвшимися «мертвым флотом». Они стояли на реке, и со стороны казалось, что вся Вирджиния взята в осаду. В каком-то смысле так оно и было.

— Даже не верится, что я все это вижу, — вздохнула генеральный прокурор, глядя вниз.

— Вы уж лучше поверьте, — язвительно заметил сенатор. — Это вы, демократы, несете ответственность за списание половины военного флота. У нас уже места не хватает для выброшенных кораблей. Разбросаны повсюду, как призраки, и никому нет дела, что они еще могут пригодиться. Пока мы выведем в океан одну из этих старушек, в Персидском заливе все будет решено.

— Фрэнк, ваша точка зрения ясна, — холодно сказала Градецки. — Полагаю, у нас есть на сегодня и другие дела.

Уэсли надел наушники, чтобы поговорить с пилотами. Некоторое время он сидел молча, слушая, вероятно, очередное донесение и глядя на Джеймстаун и застывший на реке паром. Потом он поднял голову и повернулся к нам взволнованным лицом.

— Через несколько минут мы будем в Олд-Пойнте. Террористы по-прежнему отказываются идти на контакт. О потерях ничего не известно.

— Вертолеты, — сказала я.

Все притихли, и через несколько секунд характерный рубящий звук был уже отчетливо слышен в салоне. Уэсли снова вышел на связь.

— Послушайте, черт возьми. ФАА[46] должно было ограничить полеты в этой зоне и… — Он замолчал, слушая. — Категорически нет. Никакой мильной зоны… Да, да… — И снова пауза. — Господи!

Шум усилился.

Четыре вертолета — два «блэк хоука» и два «хьюи» — с ревом пронеслись мимо, и Уэсли расстегнул пристяжной ремень, словно куда-то собрался. Красный от злости, он поднялся, шагнул к другому борту и приник к иллюминатору.

— Сэр, — обратился Уэсли, не поворачиваясь лицом к сенатору и, судя по голосу, едва сдерживая ярость, — вам не стоило вызывать национальных гвардейцев. Мы проводим очень деликатную операцию и не можем, повторяю, не можем допустить вмешательства ни в наши планы, ни в воздушное пространство. Позвольте также напомнить, что здесь распоряжается полиция, а не военные. Это Соединенные Штаты Америки. И…

— Я их не вызывал, — перебил его сенатор, — и с вами мы договаривались об этом.

— Тогда кто? — спросила Градецки, бывшая, формально, высшим начальником Уэсли.

— Возможно, губернатор. — Лорд посмотрел на меня, и я поняла, что сенатор тоже в ярости. — От него такой глупости вполне стоило ожидать — он ведь только о выборах и думает. Свяжите меня с ним. Немедленно.

Сенатор надел наушники и, когда его соединили, заговорил, не стесняясь в выражениях.

— Ради бога, Дик, ты что, спятил? Нет, нет, не корми меня этой чушью. Ты нам мешаешь, и, если твоя инициатива будет стоить еще нескольких жизней, будь уверен, я виновного назову.

Он ненадолго замолчал, и выражение его лица говорило об одном — желании спрятаться. Затем, высказав еще пару соображений относительно происходящего, сенатор распорядился немедленно отозвать Национальную гвардию. Их вертолеты, не успев приземлиться, резко развернулись, перестроились и ушли вверх. Внизу уже показался Олд-Пойнт.

— Прошу прощения, — извинился перед нами Лорд — джентльмен всегда джентльмен.

Сверху были хорошо видны силы, стянутые в Олд-Пойнт — десятки полицейских автомобилей, машин «скорой помощи» и пожарных, фургонов с антеннами и тарелками. Со стороны могло показаться, что все эти люди собрались здесь, чтобы с удовольствием провести чудесный солнечный денек. Уэсли сообщил нам, что место это, так называемый гостевой центр, превращено в командный пункт внешнего периметра.

— Как видите, он расположен более чем в полумиле от станции и главного здания, которое находится вон там. — Он указал рукой в сторону.

— Аппаратная в главном здании? — поинтересовалась я.

— Да. Это трехэтажная постройка из светлого кирпича. Они все там, включая заложников. По крайней мере, мы так считаем.

— Ну, они и должны быть там, если планировали сделать что-то с реакторами. Например, остановить их. Но ведь это уже сделано.

— А что потом? — спросила генеральный прокурор.

— На станции есть еще резервные генераторы, так что электричества хватит. И сама станция тоже обеспечена запасом энергии, — заявил Лорд, известный всем как ярый сторонник атомной энергии.

По обе стороны от станции пролегали два широких канала: один шел от реки Джеймс, второй — от искусственного озера неподалеку. Сейчас огромные территории были заняты не только трансформаторами и линиями электропередачи, но и множеством машин, принадлежавших как заложникам, так и добровольцам, прибывшим им на помощь. Попасть в главное здание незаметно представлялось делом нелегким, поскольку атомные станции с самого начала проектируются с учетом максимальных требований безопасности. Все здесь создавалось таким образом, чтобы не допустить на территорию посторонних, и сейчас, к сожалению, посторонними были мы. К примеру, чтобы проникнуть внутрь через крышу, требовалось просверлить дыры не только в металле, но и в бетоне. Естественно, незаметно проделать такую работу было невозможно.

Наблюдая за Уэсли, я подозревала, что у него зреет план с участием дайверов КСЗ, которые могли бы подобраться к зданию по каналам как со стороны реки, так и озера. В этом случае они вышли бы на расстояние примерно в двадцать ярдов от той самой двери, через которую на станцию попали террористы. Двадцать ярдов… Но как их преодолеть?

Ни с сенатором, ни с генеральным прокурором Уэсли своими задумками пока не делился. Да, они были союзниками и даже друзьями, но еще и политиками. Ни ФБР, ни полиция не желали, чтобы Вашингтон возглавил еще и эту миссию. Правительство и без того наделало достаточно глупостей.

— Видите большой белый автофургон поблизости от главного здания? Это командный пост нашего внутреннего периметра.

— Я думала, это машина службы новостей, — заметила Градецки.

— Оттуда мы пытаемся установить контакт с мистером Хэндом и его командой.

— Каким образом?

— Для начала, я хочу поговорить с ними, — сказал Уэсли.

— Так с ними еще никто не разговаривал? — удивился сенатор.

— Пока — нет, — ответил Уэсли, — они не заинтересованы в переговорах с нами.

Пока «Белл-222» медленно снижался, новые команды уже собрались возле вертолетной площадки через дорогу от гостевого центра. Захватив портфели и сумки, мы торопливо спустились под шум поднимающих ветер лопастей. Мы с Уэсли молча зашагали прочь. Оглянувшись, я увидела сенатора в окружении репортеров. Что касается генерального прокурора, то она уже выступала с какими-то эмоциональными заявлениями.

Первое, что бросалось в глаза в помещении гостевого центра, — это огромное количество мониторов, предназначенных для приезжающих на экскурсию школьников и любознательных граждан. Сейчас ни первых, ни вторых здесь не было, а все пространство было поделено между полицией — местной и штата. Кто-то пил «колу», кто-то подкреплялся фастфудом, примостив картонные тарелки рядом с картами. Глядя на всех этих людей, я невольно спросила себя, сможем ли мы как-то изменить ситуацию?

— Где твой пост? — спросил Уэсли.

— Где-то недалеко отсюда. Я видела с вертолета наш рефрижератор.

Уэсли скользнул взглядом по залу и остановился на двери мужской комнаты, которая в этот самый момент открылась. Марино, покинувший туалет, привычно подтянул брюки. Увидеть его здесь я никак не ожидала, хотя бы по причине его страха перед радиацией.

— Выпью-ка я кофе, — сказал Уэсли. — Кто еще желает?

— Мне двойной, — отозвался Марино.

Я повернулась к нему.

— Вот уж не думала встретить тебя здесь.

— Посмотри, сколько народу собралось. Мы здесь в составе оперативной группы. Каждый участок представляет, по крайней мере, один человек, так что всегда можно связаться со своими и рассказать, какая тут обстановка. А вообще-то меня сюда шеф вытащил. Сказать, что очень рад, не могу. Кстати, видел твоего приятеля Стилса. Могу обрадовать: Роша временно отстранили и лишили содержания.

Я не ответила — мне было сейчас не до Роша.

— Со мной тебе будет чуть полегче, — продолжал Марино.

Я посмотрела на него. Жесткий белый воротничок потемнел от пота, тяжелый кожаный ремень поскрипывал при каждом движении.

— Пока я здесь, буду за тобой присматривать, а ты уж, пожалуйста, не забреди случайно под прицел какого-нибудь идиота. — Он пригладил волосы своей большой, мясистой ладонью.

— Приму твое пожелание к сведению и постараюсь не соваться под прицелы. Надо своих повидать. Ты кого-нибудь встречал?

— Ага. Филдинг вон в том большом трейлере. Жарит себе яичницу в кухне, как будто в лагерь приехал. И рефрижератор тоже тут.

— Да, я знаю.

— Если хочешь, провожу, — нарочито беззаботным тоном предложил Марино.

— Рада, что ты здесь, — сказала я, зная, что он приехал сюда отчасти и из-за меня, хотя и никогда бы в этом не признался.

Уэсли вернулся с картонной тарелкой, на которой стояли пластмассовые стаканчики с кофе и лежало несколько пончиков. Марино тут же завладел своей порцией, а я повернулась к окну.

— Бентон, где Люси?

Он не ответил, и я все поняла. Мои худшие опасения мгновенно подтвердились.

— Кей, у каждого своя работа. — Он посмотрел на меня сочувственно, но твердо.

— Конечно. — Я отставила кофе, потому что нервы уже расшалились. — Пойду проверю, что и как.

— Подожди, — сказал Марино, принимаясь за второй пончик.

— Все будет хорошо.

— Да, обязательно. И я об этом позабочусь.

— Будь осторожна, — предупредил Уэсли. — У них там в каждом окне кто-то есть, и стрельбу могут открыть в любой момент.

Я посмотрела на главное здание и толкнула стеклянную дверь. Марино последовал за мной.

— Где КСЗ? — спросила я.

— Там, где ты их не видишь.

— Не говори загадками, я не в том настроении.

Я не видела ни террористов, ни их жертв, и в какой-то момент все происходящее вдруг показалось мне чем-то ненастоящим, какими-то масштабными учениями. Пожарные машины, рефрижератор, «скорые» служили всего лишь декорациями в этой постановке, и даже аварийные комплекты, разложенные Филдингом в большом белом трейлере, выглядели как-то несерьезно. Он открыл синий армейский контейнер со штампом ОГСЭ, и я обнаружила там все необходимое, от игл до желтых мешков, предназначенных для хранения личных вещей умерших.

Мой заместитель посмотрел на меня так, словно я никуда не уезжала и все время была здесь.

— Не знаете, где колышки?

— Должны быть в отдельных ящиках, вместе с топориками, плоскогубцами и стяжками.

— Где они, я тоже не знаю.

— А желтые мешки для тел? — спросила я, оглядывая ящички и коробки, сложенные в трейлере.

— Похоже, придется получать все у ФАУЧС, — сказал он, имея в виду Федеральное агентство по управлению в чрезвычайных ситуациях.

— А где они? — поинтересовалась я, потому что найти представителей нужной службы в этой сумятице, среди сотен людей, казалось невозможным.

— Как выйдете, их трейлер будет слева, рядом с ребятами из Форта Ли. Кстати, освинцованные костюмы тоже у них.

— Будем надеяться, что они нам не понадобятся.

— Есть новости о заложниках? — спросил Филдинг у Марино. — Известно, сколько их еще там осталось?

— Точных сведений нет, потому что мы не знаем, сколько сотрудников находилось в здании. Смена была маленькая, на что они, наверное, и делали ставку. Тридцать два человека вышли. Мы полагаем, что осталось еще около дюжины. Сколько из них живы, тоже неизвестно.

— Господи. — Филдинг сердито покачал головой. — Будь моя воля, расстрелял бы всех на месте.

— Да, тут я с вами спорить не стану, — согласился Марино.

— На данный момент, — обратился ко мне Филдинг, — мы можем принять пятьдесят тел. Это максимум, потому что морг в Ричмонде уже переполнен. Придется обращаться к коллегам.

— Дантисты и рентгенологи наверняка тоже мобилизованы, — предположила я.

— Верно. Дженкинс, Вернер, Силверберг, Роллинс. Все в полной готовности.

Я уловила запах яичницы с беконом, но так и не поняла, хочу ли есть или меня тошнит.

— Если понадоблюсь — на связи. — Я открыла дверцу и спустилась на улицу.

— Не так быстро, док, — пожаловался Марино.

— Ты уже проверил мобильный командный пункт? Большой сине-белый фургон? Я его видела, когда мы летели.

— Думаю, нам туда идти не стоит.

— Я все-таки пойду.

— Док, это внутренний периметр.

— Там КСЗ.

— Только предупреди сначала Бентона. Понимаю, ты ищешь Люси, но головы-то терять не надо.

— Голова у меня на месте, и да, я ищу Люси. — Злость на Уэсли росла с каждой минутой.

Марино взял меня за локоть. Мы посмотрели друг на друга с прищуром, словно каждому в глаза светило солнце.

— Док, послушай меня. То, что здесь происходит, — не личное дело. Всем наплевать, что Люси твоя племянница. Она, черт возьми, агент ФБР, и Уэсли не обязан отчитываться перед тобой за все, что она делает.

Я ничего не сказала, и он тоже, потому что мы оба знали правду.

— Так что не злись на него. — Марино все еще не отпускал мою руку. — Хочешь, скажу? Мне это тоже не нравится. Если с ней что-то случится, я этого не вынесу. И мне страшно так, как всю жизнь не было. Но у меня есть работа, и у тебя она тоже есть.

— Она на внутреннем периметре.

Он помолчал, потом осторожно потянул меня за рукав.

— Пошли, док. Потолкуем с Уэсли.

Потолковать с Бентоном, однако, не получилось. Войдя в гостевой центр, мы увидели, что он разговаривает по телефону. Судя по спокойно-холодному тону и напряженной позе, речь шла о чем-то серьезном.

— До моего прихода ничего не предпринимать. Крайне важно, чтобы они знали: я уже иду, — медленно и четко говорил он. — Нет, нет, нет. Не делайте этого. Воспользуйтесь мегафоном, но не приближайтесь. — Он взглянул на нас с Марино. — Стойте на своем. Передайте, что тот, кто придет, принесет телефон. Да, так.

Уэсли повесил трубку и направился к двери. Мы поспешили за ним.

— Что, черт возьми, происходит? — спросил Марино.

— Они пожелали выйти на связь.

— И как они это сообщили? Прислали письмо?

— Один из них прокричал это в окно. У них там неспокойно.

Мы прошли мимо вертолетной площадки. Вертолета уже не было, сенатор и генеральный прокурор давно улетели.

— Значит, телефона у них нет? — удивилась я.

— Мы отрезали все линии в этом здании. Теперь им нужен телефон, хотя раньше они и без него прекрасно обходились.

— Что-то случилось, — сказала я.

— Я тоже так думаю, — запыхавшись, проворчал Марино.

Уэсли промолчал, но я видела, что он весь ушел в себя. Такое случалось с ним нечасто. Узкая дорожка провела нас через людское море. Впереди уже маячило главное здание станции. Мобильный командный пункт сиял под солнцем. При желании я могла бы запустить в него камнем.

Я ни на секунду не сомневалась, что нас держат на прицеле, и кто-то в любой момент может спустить курок, если они решат убрать нас поодиночке. Окна, из которых за нами наблюдали, были открыты, но никаких фигур за сетками разглядеть не удавалось.

Мы подошли к фургону, где в окружении десятка полицейских и агентов в штатском стояла Люси. Мое сердце едва не остановилось. Она была в черных брюках и ботинках, с двумя перчатками на руках. Рядом расположился Тото, и его короткая, толстая шея соединялась с катушкой волоконно-оптического кабеля, которого, как мне показалось, вполне хватило бы для того, чтобы дотянуться до Северной Каролины.

— Ресивер лучше закрепить лентой, — говорила моя племянница людям, которых не видела, потому что на глазах у нее были очки со встроенной станцией управления.

— У кого лента?

— Держи.

Мужчина в черном комбинезоне порылся в ящике с инструментами и бросил кому-то рулон клейкой ленты. Поймавший ее оторвал полоску и прикрепил ресивер к обыкновенному черному телефону, стоявшему в коробке, которую надежно держал в своих «руках» робот.

— Люси, — заговорил Уэсли, — это Бентон. Я здесь.

— Привет, — сказала моя племянница, и я поняла, как сильно она волнуется.

— Как только ты передашь им телефон, я сразу же начну с ними разговаривать. Хочу, чтобы ты знала, что я буду делать.

— Мы готовы? — спросила она, не догадываясь о моем присутствии.

— Начинаем, — сдержанно сказал Уэсли.

Люси тронула кнопку на перчатке, и Тото мгновенно ожил, внутри у него что-то негромко зажужжало, а один глаз под сводчатым лбом повернулся, словно настраивая фокус. Люси нажала другую кнопку, и голова робота описала полукруг. Люди, столпившиеся вокруг, притихли, с изумлением наблюдая за ожившим творением моей племянницы. Тото двинулся вперед на своих резиновых гусеницах, держа перед собой коробку с телефоном. Катушка закрутилась, и кабель пополз по земле вслед за роботом.

Люси вела его, как дирижер ведет оркестр, вытянув руки и совершая мягкие, плавные движения. Робот благополучно катился по усыпанной гравием дорожке и траве, а вскоре удалился на такое расстояние, что одному из агентов пришлось раздавать наблюдающим полевые бинокли. Достигнув бетонных ступенек, ведущих к стеклянной двери в главное здание, Тото остановился, и Люси медленно перевела дыхание, словно говоря своему металлическому другу, что не оставила его, что по-прежнему рядом. Она нажала еще одну кнопку, и руки-захваты удлинились и опустили коробку на вторую ступеньку.

Дальше робот не пошел, зато все мы увидели, как стеклянная дверь открылась и из нее вынырнул бородатый мужчина в хаки и свитере. Схватив телефон, он мгновенно ретировался.

— Хорошая работа, — похвалил Уэсли, и я услышала в его голосе нотки облегчения. — А теперь, черт возьми, звоните, — добавил он, обращаясь уже не к кому-то из нас, а к захватчикам. — Люси, будешь готова, вступай.

— Есть, сэр, — отозвалась она, отправляя Тото в обратный путь.

Марино, Уэсли и я поднялись в мобильный командный пункт. Стены здесь были обтянуты серой и синей тканью, между сиденьями стояли столики. В задней части имелись кухонька и душевая, окна покрыты тонировкой. Радио и компьютерное оборудование группировалось в передней части, все пять настенных телевизоров были настроены на разные новостные каналы и передавали разные картинки. Мы еще шли по проходу, когда зазвонил красный телефон. Звонил он настойчиво и требовательно, и Уэсли поднял трубку.

— Да, — ответил он, нажимая на две кнопки — записи и громкой связи.

— Нам нужен доктор. — Судя по голосу, говорил белый мужчина, южанин. Дышал он тяжело.

— Хорошо, но этого мало. Дайте больше информации.

— Не дури мне мозги! — заорал незнакомец.

— Послушайте, — спокойно продолжал Уэсли. — Мы вас дурить не собираемся, ясно? Мы хотим помочь, но мне нужно знать более подробную информацию.

— Парень свалился в бассейн и теперь вроде как в коме.

— Кто он?

— Какая тебе, на хрен, разница?

Уэсли замялся.

— Он умирает, а у нас тут все подключено. Понял? Если ничего не сделаете, взорвем к черту всю эту лавочку!

Мы понимали, что он имеет в виду, так что задавать лишних вопросов Уэсли не стал. С Джоэлом Хэндом что-то случилось, и мне не хотелось даже думать, на что будут способны его последователи, если их лидер умрет.

— Он может передвигаться в воде? — спросил Уэсли.

— Он не умеет плавать! К тому же он вообще не двигается, черт побери!

— Давайте я уточню кое-что. Он что, утонул?

— Слушай. Вода радиоактивная. В ней эти штуки… топливные сборки. Ясно тебе?

— Он был внутри реактора?

Незнакомец опять закричал:

— Да заткнись ты со своими идиотскими вопросами! Лучше пришли кого-нибудь помочь. Он умирает. Все умирают. Доходит?

В трубке сухо треснул выстрел.

Все застыли. Где-то на заднем фоне прозвучал крик. Сердце бешено колотилось о ребра.

— Протянешь еще минуту, — произнес знакомый голос, — умрет еще один.

Я шагнула к телефону и, прежде чем меня успели остановить, сказала:

— Я — врач. Мне нужно знать, что именно произошло и когда он упал в реакторный бассейн.

Тишина. Потом я услышала:

— Я только знаю, что он едва не утонул. Мы его вытащили, пытались откачать, но он уже был без сознания.

— Он глотнул воды?

— Не знаю. Может быть. Изо рта немного вылилось. — Говоривший занервничал. — Но если вы, леди, не сделаете что-нибудь, я превращу Вирджинию в пустыню!

— Я помогу. Но прежде должна задать еще несколько вопросов. В каком он сейчас состоянии?

— Я же сказал. Он вырубился. Как будто в коме.

— Где он находится?

— В комнате, с нами. — Голос снова завибрировал от эмоций. — Он ни на что не реагирует, как мы ни стараемся.

— Я принесу лед и медикаменты. Но только за один раз я все не принесу. Придется заходить к вам несколько раз.

— Если только вы не из ФБР! — Незнакомец снова едва не сорвался на крик.

— Я — врач. Здесь много медработников. Итак, я приду и помогу, но только при условии, что вы не создадите мне проблем.

Он промолчал.

— Ладно. Но вы придете одна.

— Донести медикаменты мне поможет робот. Тот, что принес вам телефон.

Он положил трубку, и я тоже. Уэсли и Марино смотрели на меня так, словно я только что совершила самоубийство.

— Исключено, — сказал Уэсли. — Господи, Кей! Ты что, рехнулась?

— И никуда ты не пойдешь, — вступил Марино. — А понадобится, я тебя в камеру посажу.

— Так нужно, — спокойно сказала я. — Он умирает.

— Именно поэтому ты и не должна туда идти, — воскликнул Уэсли.

— У него лучевая болезнь. Спасти уже нельзя. Жить ему осталось недолго, а что за этим последует, можно только гадать. Не исключено, что они действительно все взорвут. Неужели вы не понимаете? — Я обвела взглядом Марино, Уэсли и командира КСЗ. — Я читала их Книгу. Он — их мессия. Они не повернутся и уйдут, когда его не станет. Они доведут дело до конца. Все это закончится, как ты и говорил, массовым самоубийством и невероятной катастрофой.

— Мы не знаем этого наверняка, — возразил Уэсли.

— Хочешь рискнуть?

— А если он очнется? — вмешался Марино. — Хэнд узнает тебя и скажет им, кто ты такая. Что потом?

— Он не очнется.

Уэсли уставился в окно. В фургоне не было жарко, но он выглядел так, словно провел день под горячим летним солнцем. Мокрая рубашка прилипла к спине, на лбу выступили бисеринки пота. Он не знал, что делать. У меня была идея, а другой никто не предлагал.

— Слушай меня, — сказала я. — Я не могу спасти Джоэла Хэнда, но смогу убедить их в том, что он не умер.

Все уставились на меня.

— Что? — спросил Марино.

— Он вот-вот может умереть. Мне нужно как можно скорее попасть туда и выиграть для вас немного времени.

— Но мы не можем туда войти.

— Может быть, что-то придумаете, пока я буду там. Попробуем использовать робота. Вы запустите его и на время отвлечете их, а сами попытаетесь проникнуть другим путем. У вас для этого есть все необходимое.

Уэсли хмурился. Марино выглядел несчастным. Я понимала, что они чувствуют, но знала, что необходимо действовать. В ближайшей «скорой помощи» мне дали медикаменты, кто-то принес лед, и мы с Тото, которым снова управляла Люси, тронулись в путь. Робот нес пятьдесят фунтов льда, я тащила сундучок с медикаментами. Как ни в чем не бывало, мы подошли к двери главного здания атомной станции. Я не думала о тех, кто наблюдает за мной через прицел, не думала о взрывчатке и даже о барже с грузом, который мог помочь Ливии построить собственную атомную бомбу.

Дверь открыли сразу. Нас встретил тот же бородатый, что принимал Тото с телефоном.

— Входите, — грубовато бросил он, указывая путь дулом автомата.

— Помогите со льдом, — попросила я.

Он недоверчиво, словно перед ним стоял готовый к прыжку питбуль, уставился на Тото, обвешанного пятью пакетами. Потом наклонился и взял пакет. Услышав команду Люси, робот разжал механические пальцы. Дверь закрылась. Мы остались в проходной. Разрушений здесь было достаточно. Рентгеновские аппараты и другие сканирующие устройства были перевернуты и изрешечены пулями. На полу тускло поблескивали пятна застывшей крови. Мы прошли по коридору, свернули, и я почувствовала запах трупов еще до того, как увидела убитых охранников, сваленных в ужасную, окровавленную кучу у стены.

Страх поднялся к горлу тошнотворной волной. Мы миновали красную дверь и оказались в помещении, заполненном глухим, пробирающим до костей рокотом. Бородатый что-то говорил, но я его не слышала. На поясе у него висел большой черный пистолет, и мне вспомнился Дэнни, хладнокровно застреленный из такого же оружия. Мы поднялись по красной решетчатой лестнице. Я старалась не смотреть вниз, боясь головокружения. Пройдя еще немного, мы остановились перед массивной металлической дверью, исписанной предупреждениями. Мой провожатый набрал код. Лед уже начал таять, и капли падали на пол.

— Делайте все необходимое, — словно из тумана донесся до меня голос бородатого. Мы вошли в аппаратную, и он подтолкнул меня прикладом в спину. — Понятно?

— Да.

В помещении было человек одиннадцать или двенадцать, все в слаксах и свитерах или куртках, все с оружием, полуавтоматическим и автоматическим. Злые и обеспокоенные, они не обращали внимания на сидевших у стены заложников. Руки им связали впереди, на головы натянули наволочки от подушек. В прорезях для глаз я видела страх. Под щелями, вырезанными в области рта, виднелись пятна от засохшей слюны. На полу здесь тоже краснели полоски крови, но свежей, и вели они за консоль, куда оттащили последнюю жертву. Сколько еще тел обнаружат здесь потом, и не будет ли среди них и меня? Эта мысль мгновенно пронеслась в моей голове.

— Туда, — приказал мой проводник.

Джоэл Хэнд лежал на спине, накрытый сорванной с окна шторой. Он был бледен, и одежда его еще не просохла после «купания», которое неминуемо должно было убить его, как бы я ни старалась. Я узнала его, скорее, по волосам; лицо постарело и распухло.

— Он давно такой? — обратилась я к бородатому.

— Часа полтора.

Мой провожатый закурил и принялся расхаживать взад-вперед, избегая моего взгляда и нервно теребя ремень автомата, направленного мне в голову. Я поставила на пол сумку с медикаментами, повернулась и посмотрела на него.

— Не цельтесь в меня.

— Заткнись! — Он остановился, сжав кулаки, едва сдерживаясь, чтобы не ударить меня.

— Вы сами меня пригласили, и я пытаюсь помочь. — Глаза у него были словно стеклянные. — Не хотите, чтобы помогла, — тогда стреляйте или дайте мне уйти. Никто из вас ему не поможет. Я попытаюсь спасти ему жизнь и не хочу, чтобы меня отвлекали, целясь в голову.

Не найдясь, что сказать, он прислонился к консоли, кнопок на которой было столько, что хватило бы, чтобы отправить нас на Луну. Судя по видеодисплеям на стенах, оба реактора были остановлены. Вспыхивавшие то и дело красные огоньки оповещали об опасностях, но я не понимала, что это означает.

— Эй, Вутен, полегче, — подал голос один из террористов, закуривая сигарету.

— Давайте откроем пакеты со льдом, — сказала я. — Жаль, что нет тазика, но обойдемся. Здесь много книг и бумаги, соберите побольше. Несите все, что найдете.

Через несколько минут возле меня лежала горка толстенных руководств, груды бумаги и несколько кейсов, принадлежавших, должно быть, захваченным сотрудникам станции. Я устроила вокруг Хэнда что-то вроде прямоугольной ограды, потом обложила его пятьюдесятью фунтами льда, оставив свободными только лицо и руку.

— Это зачем? — Тот, кого звали Вутеном, подошел ближе. Судя по акценту, он был откуда-то с запада.

— Ваш человек получил дозу радиации. Весь его организм сильно подорван, и единственный способ остановить болезнь, — это замедлить все жизненные процессы.

Я открыла сумку, достала иглу и, введя ее в руку умирающего Хэнда, закрепила клейкой лентой. Потом соединила с капельницей, в которой был самый обычный солевой раствор, безобидный и ровным счетом ни на что не влияющий. Капля за каплей потекли в остывающее подо льдом тело.

Жизнь едва теплилась в Хэнде, и сердце мое тревожно стучало, когда я оглядывала этих усталых, потных мужчин, веривших в то, что человек, которого я якобы спасала, их бог. Один из них снял свитер, под которым оказалась почти серая нижняя рубашка, прохудившаяся от многолетних стирок. Некоторые отпустили бороды, другие давно не брились. Были ли у них жены и дети? Я подумала о барже на реке и о том, что могло происходить сейчас в других частях станции.

— Извините, — произнес дрожащий женский голос. — Мне надо в туалет.

— Маллен, отведи ее. Нам здесь только дерьма не хватает.

— Извините, но мне тоже надо, — произнес другой, уже мужской голос.

— И мне.

— Ладно, води их по одному, — смилостивился Маллен, еще молодой, крупный мужчина.

Теперь я знала кое-что, что было неизвестно ни полиции, ни ФБР. Неосионисты не собирались никого отпускать. Мешки на голову надевают в тех случаях, когда хотят убить. Расстреливать людей, у которых нет лиц, легче. Я достала из сумки еще пакетик с соляным раствором и ввела в капельницу следующие пятьдесят миллилитров — осторожно и бережно, словно давала умирающему некое чудесное снадобье.

— Как он? — громко спросил один из террористов, когда Маллен повел в туалет очередного заложника.

— На данный момент состояние стабилизировалось, — солгала я.

— И когда ж он очнется? — спросил другой.

Я измерила пульс, который почти не прощупывался. Внезапно какой-то человек опустился на пол рядом со мной и приложил палец к шее Хэнда. Потом, разбросав лед, приник к его груди. И наконец, выпрямившись, обжег меня полным ненависти и страха взглядом.

— Я не слышу пульса!

— Вы и не должны его слышать. Сейчас важно поддерживать больного в гипотермическом состоянии, чтобы остановить разрушение сосудов и органов. Я даю ему сильную дозу диэтилентриаминпентауксусной кислоты, и не волнуйтесь, пожалуйста, — он жив.

Мужчина с дикими глазами поднялся и шагнул ко мне, держа палец на спусковом крючке автомата.

— Откуда нам знать, что ты нас не дуришь? А может, делаешь ему хуже?

— Знать этого вы не можете, — стараясь не выказывать эмоций, ответила я. Мой последний день настал, и я, доверившись судьбе, уже не испытывала страха. — У вас нет иного выбора — только довериться мне. Я замедлила обмен веществ в его организме, но не ждите, что ваш товарищ скоро придет в себя. Моя задача — поддержать его жизнь.

Он отвел глаза.

— Эй, Медведь, уймись.

— Оставь леди в покое.

Я все еще стояла возле Хэнда на коленях, наблюдая за капельницей. Лед понемногу таял, и вода подтекала под возведенную баррикаду. Время от времени я снимала жизненные показатели, записывала их на листок, делая вид, что занимаюсь важным делом. И все же порой мои глаза устремлялись к окну, я думала о своих товарищах. Около трех часов дня жизненные системы Хэнда начали сдавать одна за другой, как адепты, потерявшие веру в вождя. Джоэл Хэнд умер без единого звука и жеста, и холодная вода продолжала растекаться по комнате маленькими ручейками.

— Мне нужны медикаменты и лед, — произнесла я, выпрямляясь.

— И что потом? — Тот, кого называли Медведем, подошел ближе.

— Рано или поздно его нужно будет отвезти в больницу.

Все промолчали.

— Если не дать необходимые препараты, я больше не смогу ничего для него сделать.

Медведь отошел к столу и, подняв трубку телефона, сказал, что нам требуются лед и медикаменты. Я понимала, что если Люси и ее группа не придумают ничего в ближайшее время, меня, скорее всего, застрелят. Я отодвинулась от лужицы и посмотрела на Хэнда. Как мог этот человек обладать такой властью над огромным количеством людей? Это казалось невероятным, но каждый из тех, кто здесь находился, был готов убить любого за своего лидера. А некоторые, наверное, и убивали.

— Все принесет робот. Я встречу. — Медведь выглянул в окно. — Уже ползет.

— Выйдешь, а тебя подстрелят.

— Пока она здесь, не подстрелят. — Медведь посмотрел на меня безумными, дикими глазами.

— Робот может войти сюда, — сказала я, немало всех удивив.

Медведь рассмеялся.

— Ты ступеньки помнишь? Думаешь, эта жестянка поднимется?

— Ему это вполне по силам, — сказала я, изо всех сил надеясь, что это так.

— Эй, пусть зайдет внутрь, тогда и вылезать никому не придется, — предложил кто-то.

Медведь снова взял трубку.

— Пусть робот занесет все в аппаратную. Мы не выйдем. — Он бросил трубку, так и не поняв, что сделал.

Я молча помолилась за племянницу, зная, что она чувствует сейчас и что ее ожидает. Что-то холодное врезалось мне в затылок, и я вздрогнула от неожиданности.

— Умрет он — и ты покойница. Поняла, дрянь?

Я не шелохнулась.

— Нам скоро поднимать паруса, так что ты уж постарайся, чтобы он отправился с нами.

— Я сохраню ему жизнь, если буду получать все необходимое.

Он убрал пистолет, и я ввела в капельницу последнюю дозу раствора. По спине катился холодный пот, низ халата, который я надела поверх одежды, начал промокать. Люси, наверное, уже стояла перед командным пунктом, подключенная к своей виртуальной реальности. Я представила, как она шевелит пальцами, как расхаживает, расставив руки, считывая показатели, изучая все особенности местности, все возможные препятствия. Ее телеприсутствие было единственной надеждой на то, что Тото не зацепится за угол или упадет.

Наблюдавшие в окна террористы сообщили, что робот уже поднялся по ступенькам.

— Я бы и сам от такого не отказался, — заметил один из них.

— Ты слишком туп, чтобы им управлять, — ухмыльнулся другой.

— А вот и нет. Этот малыш управляется не по радио. Здесь радио не работает. Ты хоть представляешь, какой толщины здесь стены?

— Пригодится игрушка, дрова носить в непогоду.

— Извините, мне надо в туалет, — снова робко попросил кто-то из заложников.

— Опять? Ну, нет.

От напряжения я не могла пошевелиться. Сейчас что-то должно произойти…

— Черт, хорошо бы окна закрыть, — пожаловался один из террористов. — Я здесь уже замерз.

— Имей в виду, в Триполи такого свежего и чистого ветерка не будет. Так что наслаждайся, пока есть возможность.

Несколько человек рассмеялись, и в этот момент дверь открылась, и в зал вошел человек, которого я прежде здесь не видела. Смуглый, бородатый, в толстой куртке и плотных брюках. С первого взгляда стало ясно, что он очень-очень зол.

— У нас только пятнадцать сборок, — твердо, хотя и с сильным акцентом, заявил он. — Этого мало. Нужно больше времени.

— Пятнадцати вполне достаточно, — отмахнулся Медведь.

— Нам нужно по меньшей мере двадцать пять! Такой был уговор.

— Со мной никто не договаривался.

— Договаривались с ним. — Смуглый взглянул на Хэнда.

— Ну, как ты видишь, сейчас он с тобой пообщаться не может. — Медведь бросил на пол окурок и раздавил его каблуком.

— Ты что, не понимаешь? — затрясся от злости иностранец. — Каждая сборка весит тонну. Кран должен поднять ее из реактора и перенести в контейнер. Это медленно и трудно. И очень опасно. Вы обещали по меньшей мере двадцать пять, а теперь отказываетесь. — Он сердито указал на Хэнда. — У нас договор!

— Мой договор — позаботиться о нем. Других у меня нет. Мы перевезем его на баржу и возьмем с собой доктора. А потом отправим в больницу.

— Чушь! Посмотрите, он уже мертв! Вы все здесь сумасшедшие!

— Он жив.

— Посмотри лучше. Весь белый и не дышит. Мертвец!

Поднялся крик. Все орали друг на друга, а Медведь направился ко мне.

— Он ведь не умер?

— Нет.

По его лицу катился пот. Он выхватил из-за пояса пистолет и направил сначала на меня, потом на заложников, которые съежились от страха. Кто-то заплакал.

— Пожалуйста… пожалуйста, не убивайте…

— Ну, кое-кому тут в сортир захотелось? — заревел Медведь.

Все разом притихли.

— Ты? — Он навел пистолет на одного из заложников.

Дверь в аппаратную осталась открытой, и я услышала знакомое жужжание — по коридору шел Тото. Он поднялся по ступенькам, преодолел все трудности… еще несколько секунд…

Я достала длинный металлический фонарик-вспышку, разработанный специалистами ФБР.

— Черт, хотел бы я знать, жив он еще или помер, — сказал невысокий террорист.

— Сейчас покажу, — сказала я, вслушиваясь в приближающееся жужжание.

Я направила фонарик на Медведя и нажала кнопку. Он вскрикнул, ослепленный вспышкой, и схватился за глаза. Я быстро повернулась, взмахнув фонариком, как бейсбольной битой. Кости его запястья захрустели, пистолет выпал из пальцев, и в ту же секунду в зал вкатился робот. Я плашмя бросилась на пол, закрыв глаза и уши. Ударная граната взорвалась, ослепив террористов невыносимо ярким белым светом прямо над головой Тото. С криками и проклятиями люди метались по залу, натыкаясь друг на друга, на стены и консоль.

Они даже не видели и не слышали, как в комнату ворвались агенты КСЗ.

— Стоять, гад!

— Не двигаться! Вышибу мозги!

— Всем на пол!

Грохот лопастей вертолетов сотряс окна; спустившиеся с неба агенты выбивали стекла и сетки и влетали внутрь. Щелкали наручники, лязгало оружие. Кто-то плакал, и я не сразу поняла, что это заложники.

— Все в порядке. Успокойтесь.

— Вы в безопасности.

— Спасибо… спасибо…

— Идемте, нам нужно вас вывести.

— Тетя Кей? — долетел до меня тревожный голос Люси.

Я перевернулась и медленно села. Руки и лицо онемели от холодной воды. Не в силах сориентироваться, я растерянно вертела головой. Меня трясло так, что стучали зубы. Люси опустилась рядом со мной на корточки и скользнула цепким взглядом по залу. Агенты в черном уже выводили террористов.

— Давай я тебе помогу.

Она взяла меня за руку, и я почувствовала, как дрожат мышцы. Озноб не проходил, в ушах звенело. Поднявшись, я увидела застывшего у стены Тото. Голова его почернела, глаз выгорел, макушку полностью снесло. Запутавшись в кабеле, он неподвижно стоял, и никто не обращал на него внимания.

Люси посмотрела на распростертое остывшее тело, лужу, капельницу и пустой пакетик из-под соляного раствора.

— Господи…

— Можно выходить? — На глаза навернулись слезы.

— Зараженная зона под контролем, баржу захватили одновременно со штурмом станции. Кое-кто отказался сдаться, пришлось уничтожить. Одного Марино уложил на парковке.

— Застрелил?

— Пришлось. Думаю, взяли всех… человек, наверно, тридцать. Но осторожность не помешает. Здесь повсюду взрывчатка. Ты идти можешь?

— Конечно.

Я сбросила промокший халат, швырнула на пол перчатки, и мы направились к выходу. Люси вытащила из-за пояса рацию.

— Двадцать первый мобильному один.

— Один.

— Мы выходим. Все чисто?

— Пакет[47] цел? — Я узнала голос Уэсли.

— Десять-четыре. Пакет в порядке.

— Слава богу. — Обычно сдержанный, голос дрогнул от нахлынувших эмоций. — Ждем пакет.

— Десять-четыре, сэр. Пакет знает.

Не задерживаясь, мы прошли мимо неподвижных тел и высохшей крови и свернули в вестибюль. Люси открыла стеклянную дверь, и мне в глаза ударило солнце, такое яркое, что я невольно вскинула руку и пошатнулась.

— Осторожно, ступеньки, — предупредила моя племянница, поддерживая под руку. — Держись за меня, тетя Кей.

-

Patricia Cornwell

CAUSE Of DEATH

Copyright © 1996 by Cornwell Enterprises, Inc.

© С. Самуйлов, перевод на русский язык, 2013

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2013

Издательство Азбука®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Примечания

1

Что соответствует 15 градусам по Цельсию. (Здесь и далее, за исключением специально оговоренных случаев, примечания редактора.)

2

Около 45 метров.

3

Гражданская война в США — война Севера и Юга в 1861–1865 гг. между соединением 20 нерабовладельческих штатов и 4 рабовладельческих штатов Севера с 11 рабовладельческими штатами Юга.

4

Десять-четыре (англ. ten-four) — одно из специальных сокращений в так называемой системе десятичных кодов, используемых для ускорения передачи информации. Первоначально разработан в 1937 г. для полицейских. 10–4 означает «понял», «о’кей». (Прим. перев.)

5

СПК — судно на подводных крыльях. (Прим. перев.)

6

Хука (англ. hookah) — система, позволяющая долго оставаться под водой. Воздух подается дайверу через шланг от компрессора, работающего на бензиновом двигателе или электромоторе. (Прим. перев.)

7

Корейская война — конфликт между Северной Кореей и Южной Кореей, длившийся с 25 июня 1950 г. по 27 июля 1953 г. Часто этот конфликт времен «холодной войны» рассматривается как опосредованная война между США с их союзниками и силами КНР и СССР.

8

Род смерти — судебно-медицинский термин. Определяется обстоятельствами, при которых наступает насильственная или ненасильственная смерть. (Прим. перев.)

9

«Сентара» — некоммерческая медицинская организация, обслуживающая юго-восточную часть Вирджинии и северо-восточную часть Северной Каролины. (Прим. перев.)

10

Профайлинг — понятие, обозначающее совокупность психологических методов и методик оценки и прогнозирования поведения человека на основе анализа наиболее информативных частных признаков, характеристик внешности, невербального и вербального поведения.

11

«Липшоу» — фирменный магазин игрушек.

12

Терминекс — персонаж популярной онлайновой игры.

13

Фумигант — пестицид, обладающий наибольшим эффектом при использовании в виде газа, пара, дыма.

14

Майкл Болтон (наст. имя Михаил Болотин) — американский певец русского происхождения, исполнитель медленных любовных баллад в стиле белого («голубоглазого») соула.

15

Аллюзия на известную нам по сказочной повести Ф. Л. Баума «Удивительный волшебник из Страны Оз» желтую кирпичную дорогу.

16

Мисдиминор (англ. misdemeanor) — категория мелких уголовных преступлений, граничащих с административными правонарушениями. (Прим. перев.)

17

Роберт Эдвард Ли (1807–1870) — американский военный, генерал армии Конфедеративных Штатов Америки, командующий Северовирджинской армией и главнокомандующий армией Конфедерации. Один из самых известных американских военачальников XIX в.

18

Винс Фостер (1945–1993) — заместитель юрисконсульта Белого дома при президенте Клинтоне, покончивший жизнь самоубийством.

19

Мелисса Этеридж — американская рок-певица, обладательница премий «Оскар» и «Грэмми».

20

Федеральный стиль — историко-региональное течение классицизма в архитектуре США последней четверти XVIII в.

21

Бидермейер — художественный стиль, направление в немецком и австрийском искусстве (архитектуре и дизайне), распространенный в 1815–1848 гг.

22

«Гольдшлагер» — первоначально швейцарский коричный шнапс (крепость — 43,5 %), позже — ликер с очень тонкими, едва видимыми золотыми хлопьями. Приблизительное содержание золота — 13 мг на литровую бутылку. (Прим. перев.)

23

Легкий сорт пива.

24

Брейди Мэтью (ок. 1823–1896) — американский фотограф, один из основоположников фоторепортажа. Им была сделана серия фотоснимков, посвященная Гражданской войне в США.

25

Per se (лат.) — в чистом виде, непосредственно. (Прим. перев.).

26

Библия. Новый Завет. Второе послание к Тимофею св. апостола Павла. 3: 14. (Прим. перев.)

27

Десять-пять — передать. (Прим. перев.)

28

Хоуи Лонг — американский актер (р. 1960), снимался преимущественно в боевиках и триллерах.

29

Паучник — то же, что и традесканция.

30

Спринклер — составляющая системы пожаротушения, оросительная головка, вмонтированная в спринклерную установку.

31

Пахельбель Иоганн (1653–1706) — немецкий композитор и органист. Его творчество — одна из вершин южнонемецкой органной музыки периода барокко.

32

«Agent Orange» (англ.) — название смеси дефолиантов и гербицидов синтетического происхождения. Применялся как химическое оружие американской армией во Вьетнамской войне с 1961 по 1971 г. в рамках программы по уничтожению растительности. Название появилось из-за оранжевой окраски бочек для транспортировки дефолиантов.

33

Харассмент — сексуальные домогательства на рабочем месте.

34

«Хуз» (англ. Hoos, сокр. от Wahoos) — неофициальное прозвище спортивных команд Университета штата Вирджиния. (Прим. перев.)

35

Джефферсон Томас (1743–1826) — видный деятель Войны за независимость США, один из авторов Декларации независимости, 3-й президент США (1801–1809), один из отцов-основателей этого государства, выдающийся политический деятель, дипломат и философ эпохи Просвещения.

36

«Страна теней» — фильм 1993 г. английского режиссера Р. Аттенборо.

37

Г. Д. — уникальный идентификатор.

38

Высокопроизводительный компьютер со значительным объемом оперативной и внешней памяти.

39

Межштатная автомагистраль в США.

40

АТТК (англ. AT&T) — Американская телефонно-телеграфная компания.

41

Кок-Рош — игра слов. Cock-Roche сходно по звучанию с cockroach (таракан). (Прим. перев.)

42

Гувер Джон Эдгар (1895–1972) — американский государственный деятель, занимавший пост директора Федерального бюро расследований на протяжении почти полувека, с 1924 г. до самой своей смерти в 1972 г.

43

To fly (англ.). — летать; fly (зд., разг.) — полицейский.

44

Эйлис (англ. alias) — псевдоним, вымышленное имя. (Прим. перев.)

45

«Star Trek» (англ.) — «Звездный путь», популярный научно-фантастический франчайз, включающий на сегодняшний день 6 телевизионных сериалов (в том числе мультипликационный), 11 полнометражных фильмов, сотни книг и рассказов, огромное количество компьютерных игр.

46

ФАА (англ. FAA) — Федеральное авиационное агентство. (Прим. перев.)

47

Пакет (англ. package) — сленг. Используется для обозначения важного человека или предмета.

Content

Патрисия Корнуэлл
Причина смерти

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

-

Примечания