Владимир Першанин

СТАЛИНГРАД. ДЕСАНТНИКИ СТОЯТ НАСМЕРТЬ

Сто шестым воздушно-десантным батальоном пытались закрыть одну из прорех на южном крыле фронта. Вначале планировали использовать его для обороны крупной станции Миллерово, но из-за быстрого продвижения вражеских войск перебросили на степные высоты за рекой Чир. Именно здесь передовые отряды вновь созданного Сталинградского фронта стали на пути продвижения немцев.

Глава 1

Июль сорок второго

Рота окапывалась на гребне холма. Тогда еще не предписывалось рыть сплошные траншеи, да и времени не хватало. Через три часа каждый из ста двадцати человек выкопал для себя узкий окоп полтора метра глубиной, похожий на вертикальную нору. Оборудовали ротный наблюдательный пункт, а также более просторные укрытия для станковых пулеметов и противотанковых ружей.

Высота показалась мне удачным местом для обороны. Юго-западный склон был довольно крутым, с флангов наш холм окаймляли две узкие промоины. Я представлял, как неуклюже будут вползать наверх вражеские броневики и танки, подставляя борта и брюхо под огонь четырех противотанковых ружей, распределенных равномерно на участке длиной девятьсот метров. Расстояние я хорошо запомнил, потому что места для каждого из взводов отмерял шагами командир роты, старший лейтенант Рогожин.

Третий взвод, в котором я командовал отделением, находился на правом фланге. Неподалеку занимали позиции роты пехотного полка. Там тоже возились люди, мелькали сточенные о грунт блестящие лопаты, куда-то вели лошадей. Только шума и суеты производили больше. Неудивительно, ведь это обычные стрелковые подразделения, пехота. Не то что мы, прошедшие хорошую подготовку в воздушно-десантном полку и направленные в срочном порядке на фронт.

Двадцать восьмого июня 1942 года армейская группа генерала Вейхса начала наступление из-под Курска. Если взглянуть с большой высоты на холмистые равнины западного правобережья Дона, то в те летние дни можно было увидеть огромное пыльное облако, которое окутывало катившиеся по степным дорогам ударные дивизии четвертой танковой армии. Третьего июля оборона советских войск была взломана, чужие танки с крестами продолжали свой бег на юго-восток. Механизированная масса теснила части Красной Армии, уничтожая обороняющиеся полки, захватывая в плен тысячи бойцов и командиров.

Если в верховьях Дона немецкие танки вышли на рубеж реки уже шестого июля, то войска нового Сталинградского фронта, в том числе 62-я армия, держали оборону в восьмидесяти километрах западнее Дона. В состав армии вошел и наш батальон. Тогда мы еще не знали, что он находится в самой гуще синих штабных стрел, нацеленных на Сталинград.

От нас ожидали активных боевых действий и постоянно напоминали, что мы особое подразделение, обученное и вооруженное лучше многих. Однако чувствовали мы себя неуютно. Батальон раскидали по отдельным участкам. Трехсоткилометровый пеший переход от станции Борисоглебск с короткими остановками измотал людей. Шагали быстро. Не только ночами, но и днем, несмотря на опасность налетов вражеской авиации. Командиры нас постоянно подгоняли, видимо, у них имелось указание занять линию обороны как можно быстрее. Гонка по горячей степи измотала каждого из нас. Сейчас все улеглись на прохладную землю, куда еще не заползла жара. Вскоре меня разбудил командир взвода Кравченко. Он сидел на краю моей глубокой ячейки, болтал ногами и сворачивал из серой курительной бумаги самокрутку. Нестерпимо хотелось пить. Когда переходили по мосту через речку Чир, очень спешили, пили на ходу, опустошая наполненные фляги. На предложение Кравченко курнуть вместе я отрицательно покачал головой.

— За водой бы надо сходить, — предложил я.

— Поэтому и разбудил, — сообщил младший лейтенант. — Возьми с собой бойца, побольше фляг и прогуляйся к соседям.

— Схожу.

Кравченко был небольшого роста, с развитыми плечами гимнаста. Его назначили к нам перед отъездом из поселка Яблоневый Овраг под Куйбышевом, где мы проходили подготовку. Лейтенант успел повоевать и выгодно отличался от двух других взводных — строевиков. Не суетился, не лез с лишними наставлениями, командовал четко и всегда по делу. Поэтому Рогожин назначил именно его своим заместителем, хотя по уставу замещал ротного обычно командир первого взвода. И сейчас Кравченко давал возможность бойцам отдохнуть, а не перекраивал линию обороны, как это делали в первом и втором взводах. Ни к чему ее переделывать, когда уставшие люди с трудом выкопали саперными лопатками такие удобные ячейки в каменистой земле кургана. На другие окопы сил пока не хватит.

За водой мы отправились с земляком Гришей Черных, обвешанные флягами темного аптечного стекла. Алюминиевых фляжек не хватало, и почти все бойцы имели именно такую посуду с плотно притертыми пробками. Наши соседи сообщили, что с водой в степи плохо (это я знал и без них), а наполнить емкости можно в лесной балке, километрах в трех позади. Мы оглядели пехотные ячейки, две пушки «сорокапятки», единственную артиллерию в радиусе километра, и зашагали к балке. Шли, разговаривая о разных пустяках.

Когда услышали отдаленный гул самолетов, нырнули в крохотную низину, где торчали несколько кустов акации. Замерли, глядя на тройки тяжелых бомбардировщиков «Хейнкель-111». Разбираться в самолетах нас неплохо научили в учебном полку. Я знал, что эти двухмоторные машины несут две с половиной тонны бомб. Поражали огромные размеры бомбардировщиков. Эскадрилью охраняли четыре истребителя, и мы пожелали тяжело груженным машинам свернуть шею, наткнувшись на наши «ишачки» (И-16). Других советских истребителей я никогда еще не видел. «Хейнкели» скрылись из виду, мы зашагали дальше. Они не удостоили вниманием слабую оборонительную линию и двух русских солдат в степи.

В балке набрали воды из крошечного родника, отстояв в очереди целый час. Не обошлось без досадных мелочей. Сначала привязался лейтенант, старший патруля, долго проверял документы, хотя чего их проверять? Красноармейские книжки да комсомольские билеты. Лейтенанту не понравились десантные ножи, висевшие на поясе. Зачем ножи? Бестолковый вопрос, они положены по штату, резать стропы парашютов и немцев. Если вы десантники, чего шляетесь по тылам? Я объяснил ситуацию, лейтенант отстал. Когда подошла наша очередь, не смогли открыть две фляги. Притертые пробки застряли наглухо. Я начал стучать рукояткой ножа по стеклу, одна из фляг развалилась.

— Эх, десантники, а еще в сапогах! — смеялись над нами пехотинцы, которые не любили всякие особые подразделения.

Впрочем, смеялись беззлобно, дали возможность наполнить флягу, открытую с запозданием, и хорошенько утолить жажду. Выпили с Гришей литра по полтора мутноватой холодной воды, а на обратном пути вспомнили, что сутки не ели. И вообще, в течение всего перехода кормили нас слабо. Сухой паек прибрали в первый же день, затем получали изредка кашу на ходу, хлеб и сахар в небольшом количестве. Стали гадать, накормят ли нас вечером, и пришли к неутешительному выводу — вряд ли. Батальонные полевые кухни остались при штабе, а где он сейчас, неизвестно. Воду мгновенно расхватали, да еще обругали нас, что принесли мало.

— Кому мало, пусть сам идет, — заталкивая пустую флягу в чехол, сказал Гриша Черных.

Оправдывая свою фамилию, был он смуглый, еще более загоревший за последние дни.

Ростом на голову выше меня, широкий в плечах, он страдал от голода сильнее других. В учебном полку повара без разговоров давали ему лишнюю порцию. Здесь на его мощную комплекцию дополнительного пайка не выделялось.

Еду, конечно, не подвезли, и спать улеглись на голодный желудок. Сон не шел, дежурил с Гришей до трех ночи. На рассвете нас атаковали, причем бой оказался совсем коротким. Когда все кончилось, я долго не мог прийти в себя. Случилось все следующим образом.

Сначала гремело и стреляло на левом фланге. Мы сидели наготове, я шарил в нише, осторожно перебирая бутылки с горючей смесью. Взводный Кравченко обошел окопы, предупредил всех о боевой готовности.

— Товарищ лейтенант, кажется, танки идут, — сообщил я, разглядывая далекое пыльное облако.

— Похоже на то. Не вздумай бежать и крепко держи отделение.

Я заверил лейтенанта, что никуда не побегу, и в свою очередь обошел ячейки отделения. Головы в пилотках торчали наверху, каски никто не надевал. Они мешали слушать. Кроме того, бойцы не верили в тонкую жестяную защиту. Из облака пыли вырвались три танка с короткоствольными пушками и, стреляя на ходу, очень быстро сближались с нами. Я в очередной раз ощупал бутылки и, доставая терочный зажигатель, уронил его на дно окопа. Когда выдернул картонку с серой из-под сапог и поднял голову, то увидел, что три танка, минуя наш бугор, несутся на позиции пехоты. Не запомнил выстрелов «сорокапяток». Как позже выяснилось, артиллеристы вели огонь, но все звуки заглушал гул танков. Они пронеслись в пятистах метрах, сначала три головных машины, затем еще штук шесть, а также мотоциклисты, бронетранспортеры, грузовики. Громыхающая колонна непрерывно стреляла из многочисленных пушек, пулеметов, выдавливая и уничтожая пехоту. Бойцы убегали без оружия, некоторые спасались в промоине. Три человека, потеряв голову, бежали к нам вверх по склону.

Возможно, они бы спаслись, так как бронетанковый отряд нацелился на развитие успеха только в месте прорыва. Но открыл огонь один, затем второй ручной пулемет из окопов нашего взвода. Я тоже стрелял из карабина. Вряд ли мы смогли причинить какой-то урон с расстояния пятисот метров, однако на стрельбу обратили внимание. Сначала ударили из пушки. Взрывы без всякого пламени прозвучали сухим треском, подкинуло вверх комки земли и полегшую от жары траву. Затем прошлись пулеметами по склону. В нас не попали, зато упали двое пехотинцев, а третий быстро пополз и исчез из виду.

Сколько все длилось, сказать не могу, часы во взводе имелись лишь у лейтенанта Кравченко. Когда наступила тишина и улеглась пыль, обошел ячейки, убедился, что люди живы. Самый старший в отделении по возрасту, ефрейтор Борисюк, прошел срочную службу перед войной. Меня он не жаловал, считая слишком молодым для сержантского звания. Сейчас он курил и тихо рассуждал, что нам очень повезло. Голос понизил не потому, что боялся, а из-за многочисленных мертвых тел внизу.

— Вот так-то, Василий. Набили ряшку и не спросили, как зовут.

— Быстро гады действуют, — согласился я.

Мы оба посмотрели на двух убитых пехотинцев, которые не добежали до окопов всего сто метров. На спинах виднелись бурые разводы засохшей крови. Как бежали, так и легли лицом вниз. Я приказал ефрейтору проверить, возможно, бойцы лишь ранены, и надо их перевязать. Борисюк не стал, как обычно, спорить, а сходил и посмотрел. Вернувшись, сообщил, что красноармейцы убиты наповал, принес несколько винтовочных обойм.

— Чего ж ты их документы не взял?

— Не догадался. Сходи сам, если так важно.

Он по-прежнему говорил тихо. Я понял, что, несмотря на четыре года службы, Борисюк чувствовал себя неуютно и не решался копаться в карманах мертвых. Я тоже не пошел за документами. В своем окопе с запозданием проверил карабин, он находился на боевом взводе, однако патронов в магазинной коробке и стволе не оказалось. В первом своем бою я выпустил по немцам пять патронов. Это были мои первые выстрелы по врагу.

Наша рота вела себя не так и плохо. Ни один из ста двадцати человек не побежал, хотя танки обтекали холм с двух сторон, и все видели, мы оказались в окружении. Выполняя свою задачу, немцы рвались вперед. Не тратили время на штурм высоты, где окопалось какое-то количество русских. Не сегодня, так завтра нас все равно вышибут наступающие вслед за танками войска. Основной удар пришелся по пехотным подразделениям на правом и левом флангах, а нам достался десяток снарядов и пулеметный огонь с бронетранспортеров. Серьезных потерь в то раннее июльское утро рота не понесла, два-три человека были легко ранены, а остальные, как я считал, получили боевое крещение.

Боевое, потому что мы вели огонь. Стреляли станковые и ручные пулеметы, противотанковые ружья, большинство десантников азартно палили из винтовок, немногих автоматов. Имелись такие, кто лег на дно окопа и, обхватив голову руками, пролежал до наступления тишины. В моем отделении явно струсил второй номер противотанкового расчета, светло-рыжий мальчишка Иван Погода.

К бронебойщикам я относился настороженно, они были не наши. Расчетами ПТР усилили батальон в городе Борисоглебске. Если первый номер, рослый сержант Ермаков, стрелял в одиночку, сам себе подавая патроны, то его помощник совсем потерял голову. Одурев от страха и забыв про свои обязанности, он ковырял лопаткой и ногтями нижнюю часть окопа. Ермаков промолчал, но я понял ситуацию, когда застал его, обсасывающего окровавленные пальцы, с трясущимся подбородком. Рядом валялась сломанная саперная лопатка. Громыхающие танки испугали всех, но такую откровенную трусость показали немногие.

— Что ж ты так? — упрекнул я его.

— Не знаю, товарищ сержант, в глазах помутилось. Простите меня.

Лейтенант Кравченко осмотрел руку и приказал:

— Иди к санинструктору в первый взвод, пусть обработает пальцы. Винтовку не забудь! — крикнул он, видя, что малец вылез из окопа без оружия.

Через час нас покормили сухарями с растаявшим салом без шкурки, каждый получил пачку махорки. Меня вместе с Черных снова послали за водой. На этот раз требовалось принести запас воды на целый день, и я прихватил с собой Ваню Погоду.

На ходу выговаривал ему за трусость. Когда, сделав крюк, дошли до пехоты, стало не до воспитания. Степь была усеяна мертвыми телами, над которыми гудело огромное количество серых мух. Откуда их столько взялось? В степи мухам негде спрятаться, наверное, прилетели из балки. Почти все красноармейцы лежали головами на восток, убитые пулеметными очередями в спину. Некоторые скорчились клубками, подтянув колени к животу. Я попытался снять с одного из них алюминиевую фляжку, но окоченевшие руки прижали ремень, и расстегнуть не удалось.

— Помогите, что ли, — попросил я своих спутников, но Черных и Погода отрицательно мотали головами.

— Не трогай, — сказал Гриша. — Хватит нам своих фляжек.

Одну «сорокапятку» разнесли орудийными выстрелами с танков, вторая стояла в круглом артиллерийском окопе. На вид целехонькая, но когда подошел поближе, увидел, что прицел снят. Отступая, артиллеристы не до конца потеряли голову, но вряд ли сумели убежать от танков. До единственного укрытия, лесной балки — три километра.

На стрельбище в Яблоневом Овраге мы тщательно собирали стреляные гильзы. Здесь не только гильзы, а множество патронов лежали обоймами, пачками, россыпью. В орудийном окопе громоздились ящики, полные блестящих желтых снарядов, кругом валялись винтовки. Новый зеленый, как ящерица, станковый «максим» стоял с заправленной лентой, часть ее пулеметчики успели отстрелять. На дне просторного пулеметного гнезда увидел пустую брезентовую ленту. Значит, пехотинцы оборонялись и вели огонь, хотя я совершенно не слышал выстрелов. Мне не пришло в голову, что пулемет может нам пригодиться (в роте имелись лишь два «максима»), зато подобрал саперную лопатку и протянул ее Ване Погоде.

— Забери. Ты же свою сломал.

Будто лопатка являлась важной вещью по сравнению с многочисленными мертвыми телами. Там, где танки разворачивались или газовали, остались следы гусениц и выдранные пучки травы. Увидели массивный чужой мотоцикл с оторванной коляской. Фрицы (тогда это слово прочно укоренилось) аккуратно привалили обе половинки мотоцикла друг к другу, а на коляске я разглядел пробоины от пуль. Мотоцикл развалился надвое, широкое резиновое сиденье и бензобак заляпало подсохшей кровью — они тоже понесли потери, хоть и несравненно меньшие, чем наши. Ваня Погода, позорно струсивший в бою, сообщил, что возле пушек валяется много стреляных снарядных гильз. Такое впечатление осталось о скоротечном оборонительном бое.

Когда возвращались с водой, рыжий Погода предложил забрать пулемет. Снова сделали крюк, хотя шагать мимо трупов не хотелось. Старательно обходили тела, раздавленные гусеницами танков, смотреть на них было страшно, я отворачивался. Но глаза невольно останавливались на бедолагах, которых размолотило, размазало по земле. «Максим» исчез, как испарился. Набили карманы патронами, подобрали две винтовки. Сверху нетерпеливо махали нам пилотками и торопили, чтобы скорее несли воду.

В полдень, когда жара достигла наивысшей точки и все лежали на дне окопов, появились две тройки «Юнкерсов-87», которые спикировали на высоту. Я разглядел оранжевую окантовку крыльев, торчавшие, как шпоры, шасси и успел выстрелить. Двинул затвором, досылая новый патрон, и на этом моя активность закончилась. Пронзительный вой самолетных сирен заставил меня броситься на дно окопа.

Огромное облако дыма, пыли, частиц сгоревшей травы превратило день в сумерки. Взрывы били с такой силой, что меня подбрасывало на полметра, стены окопа сотрясались. Шарахнуло совсем близко, снесло бруствер, и ведер пять земли обрушились на спину. Ничего не соображая, в страхе, что буду похоронен в своей глубокой норе заживо, вымахнул наружу и побежал. Вокруг творилось невообразимое. Тяжелые бомбы взрывались короткими вспышками, поднимались столбы земли, опадающие градом комьев, мелких камней, каких-то ошметков.

В первые же минуты меня контузило, в ушах стоял звон, я терял равновесие и падал не от взрывной волны, а потому, что шатался, как пьяный. Куда я хотел убежать? Сам не знаю. Свалился набок, приступ кашля мешал двигаться. Я втягивал в себя отравленный тротилом воздух и никак не мог вдохнуть, горло забило наглухо. Пришел другой страх, более сильный — задохнусь и умру от удушья. С трудом поднялся, втянул в себя воздух, пусть и отравленный.

Меня отрезвил взрыв, который обжег тело мелкими кусочками земли, словно кнутом. В голове мелькнуло: если побегу дальше, убьет осколками. Увидев окоп, свалился в него на чье-то тело. Хозяин окопа отодвинулся к стене, и мы вместе с ним переждали бомбежку. Наступила тишина, в ушах по-прежнему звенело. Владельцем окопа оказался красноармеец из второго взвода. Я пробежал по высоте не меньше ста пятидесяти метров, уцелел лишь благодаря случайности и тому факту, что «Юнкерсы» бросали тяжелые фугасные бомбы, а не мелкие осколочные. Иначе меня давно бы срезало.

Фугасы сделали свое дело, мир вокруг перевернулся. Зеленая трава стала серой, словно неживой от осевшей пыли. Глубокие воронки диаметром пять-семь метров покрыли склоны. Сильные удары разломили сухую почву, вокруг змеились трещины. Наверх вытолкнуло обкатанный валун, он лежал на моем пути, и я растерянно оглядел его. В степи камней попадалось мало.

До заката мы старательно чистили окопы, извлекали из земли и протирали патроны. Винтовки также пришлось разбирать и смазывать заново. Никто не вспоминал мое бегство, возможно, оно не являлось бессмысленным. Страх, что меня похоронят заживо, оказался реальным. Мы откопали два сплющенных тела с желто-фиолетовыми от удушья лицами. Погиб наш сержант — помкомвзвода, ему разбило голову. Он сидел в окопе, привалившись к стене, нижняя челюсть отвисла. Перед смертью он чему-то удивился и застыл.

— Мальков, ты назначаешься моим заместителем, — сообщил лейтенант Кравченко. — Штаны зашей… гимнастерку тоже.

Я машинально поблагодарил за доверие, оглядел лопнувшие по шву шаровары, попытался застегнуть гимнастерку с оторванными пуговицами. Решил, что сделаю это потом. Относили, отводили в тыл роты раненых и контуженых. Последних оказалось много. Людей глушило бомбами, как пескарей веслом. Ефрейтор Борисюк мог идти только боком, голову свернуло судорогой, он пытался что-то сказать и никак не мог. Другого бойца тряхнуло с такой силой, что переломало кости и отбило внутренности. Когда его грузили на плащ-палатку, я ощутил под пальцами на месте ребер мягкую шевелящуюся массу. Он умер через несколько минут. Люди передвигались, словно шальные, приходилось брать за руку и подводить к окопу.

— Отдохни, полежи.

— А вдруг землей завалит? Лучше наверху лягу.

— Ложись наверху, — соглашался я.

Мне не приходило в голову, что немцы могут внезапно атаковать. Казалось, что, выжив после смертельной бомбежки, мы заслужили право на дальнейшую жизнь. В то же время я вместе с лейтенантом Кравченко заново готовил взвод к обороне. Хорошо помогал бронебойщик Ермаков и мой земляк Гриша Черных. Отошел от испуга Ваня Погода и старательно протирал тряпкой увесистые патроны к противотанковому ружью. Из строя выбыла треть личного состава. Первый и второй взводы понесли не меньшие потери. На левом фланге долго поднимался дым, горели бутылки с горючей смесью в окопе пулеметчиков. Оба бойца сгорели, я видел их тела, превратившиеся в головешки.

Все просили пить. Возможно, такая причина, как вода, необходимая в первую очередь для раненых, заставила командира роты Рогожина сняться с позиций. Мы перестали быть боеспособной единицей. По степи тянулась вереница людей, несли на плащ-палатках тяжело раненных и контуженых. Как хоронили погибших, в памяти не запечатлелось. Возможно, их укладывали в просторные двойные окопы бронебойщиков и пулеметчиков. А может, оставили на высоте без погребения, слишком обессилены и подавлены были люди. Словом, я пришел в себя, когда мы покинули высоту и шагали по степи.

Даже четыре человека на одного раненого явно не хватало, немели пальцы, сжимавшие тонкий брезент. Контуженые бойцы ворочались, мешая их нести, некоторые пытались оттолкнуть носильщиков. То в одном, то в другом месте пострадавшие красноармейцы вываливались на траву из плащ-палаток. Путь до балки занял не меньше часа. В первую очередь кинулись искать воду.

Это оказалось не так просто. Наверное, возле родника толпились люди, и бомбы сыпали именно сюда. Здесь лежали поваленные деревья, а воронки во влажной земле были очень глубокими. Родник уничтожило попаданием тяжелой бомбы. Набирали грязную теплую воду в воронках, осторожно спускаясь на дно. В балке собрался весь батальон, а также другие подразделения. Командиры совещались, что-то решали, затем началось движение. Раненых забрали на повозки, а нашу роту построили и долго хвалили непонятно за что. От этих похвал я не ждал ничего хорошего. Ефрейтор Борисюк, который отошел от контузии и опрометчиво вернулся в строй, настороженно ждал, чем закончится речь. Незнакомый полковник напомнил, что мы десантники, на нас возлагают надежды, и удалился. На более простой язык поставленную задачу перевел комбат.

Нашей роте предстояло перекрыть в трех местах дороги через балку и обеспечить отход двух пехотных полков. В степи можно ехать, придерживаясь лишь направления, однако, когда попадается овраг или низина, ее так просто не одолеешь. Несмотря на жару, здесь скапливается влага, особенно под солончаковой глиной. Конечно, из балки видно не так далеко, как с высот, но и проезжих дорог совсем немного. Здесь имелась возможность нанести удар и задержать на какое-то время наступающего врага. Тем самым дать возможность отойти остальным частям.

— Все бегут, а мы чужие задницы будем прикрывать, — перевел приказ на еще более простой язык ефрейтор Борисюк. — Ох, зря я с ранеными не уехал. Пропадешь не за хрен собачий.

Остальные приняли приказ с воодушевлением. Нам оставили большое количество боеприпасов, противотанковых и ручных гранат. Бутылки с горючей смесью стояли в ящиках целыми штабелями. Берите, уничтожайте врага. Если вы спецназ, покажите, на что способны.

Германские войска после зимней неудачи под Москвой уже два месяца вели успешное наступление. Степные районы юга России, как никакая другая местность, являлись весьма удобным местом для применения всех видов техники. Немцы катили на своих колесах по бесчисленным дорогам, а то и прямо через степь. С высоты бронетранспортера или грузовика местность просматривалась на километры. Они теряли осторожность, чувствуя себя, как дома. В небе хозяйничали немецкие самолеты, а танки прорвали оборону. Кого бояться?

В безымянной балке между Ростовом и Сталинградом мы приняли первый бой. Небольшой по масштабам, но позволивший использовать всю полугодовую учебу и злость, накопленную за последние дни.

Три грузовика двигались по проселочной дороге, пересекавшей балку в верхней оконечности, где лесистый овраг превращался в низину с редкими мелколиственными вязами и пучками терновника. Грузовики, с плоскими радиаторами и брезентовым верхом, двигались с интервалом сто метров. Взвод насчитывал около тридцати человек, не такие уж большие силы. Кроме того, все были уверены, что вслед за танками хлынет механизированный и пеший поток войск. Скорее всего, грузовики являлись одним из головных отрядов. Лейтенант Кравченко без колебаний принял решение вступить в бой. Он хорошо понимал, что после всего увиденного, жестокой бомбежки взвод хорошо подготовленных десантников превращается в толпу растерянных людей. Требовалась хоть маленькая, но победа.

Два грузовика, не снижая хода, влетели в низину, а третий задержался на спуске. Очереди станкового и двух ручных пулеметов подняли облачко пыли, пули рикошетили, уходя от накатанной поверхности дороги. Расчеты быстро сделали поправку на расстояние, оно составляло метров двести, из деревянного борта головного грузовика брызнули отколотые щепки. Брезент на машинах частично свернули возле кабин и заднего борта, там сидели солдаты в серо-голубой форме и пилотках, похожих на небольшие шапочки. Лихорадочно двигая затвором, я выпустил пять пуль, не целясь. Вставляя новую обойму, словно в замедленном фильме, увидел панораму боя, мгновенно врезавшуюся в память.

Головной грузовик, пуская выхлопы дыма, одолевал подъем, с заднего борта вели огонь из винтовок. Вторая машина замерла посреди низины, из кузова выпрыгивали солдаты, двое лежали возле нее, непонятно, убитые или собиравшиеся стрелять. Если вокруг этой машины творилась суета явно не ожидавшего нападения врага, то возле третьего грузовика на западном склоне балки развертывалась активная оборона. Не менее пяти-шести человек стреляли из винтовок и автомата. В эту минуту я сумел взять себя в руки и даже отдать вполне разумный приказ лежавшему рядом Грише Черных.

— Бей по третьей машине.

Передвинул планку прицела на двести пятьдесят метров и выстрелил, целясь в радиатор. Несмотря на непрерывный треск выстрелов, услышал характерный удар о металл — попал в кабину. Двинул затвором и снова попал. Именно третий грузовик казался наиболее опасным. Отсюда вели огонь сверху вниз, и если бы у них имелся пулемет, то нам пришлось бы туго. Грузовик в ложбине дымил, может, и горел, но пламя в ярком свете солнца заметно не было.

Лейтенант Кравченко пробежал мимо, отдавая команды и показывая рукой в ту сторону, куда стреляли мы с Черных. Потом он оттолкнул ручного пулеметчика и умело ровными очередями выпустил диск, зарядил новый. Слева закричал один из бойцов. Прижимая ладони к лицу, вскочил и побежал. Наверное, он ничего не видел, через пять шагов споткнулся о суслиную нору и упал. Я лишь на секунду оглянулся в его сторону, пытаясь угадать, кого ранило. На дороге громко взорвался бак ближнего грузовика, из развернутой емкости поднялся клуб дыма. Топливо горело небольшими лужицами, а под машиной полыхало целое озеро.

Головной грузовик катился вниз, разгоняясь все сильнее. Сейчас перевернется! Но шофер сумел переключить скорость и остановиться. За машину взялся расчет «максима», очень эффективного на таком расстоянии пулемета. Длинные очереди хлестали по брезенту, крошили доски кузова, пробили задние скаты. Машина, как лягушка, присела, еще больше задрав радиатор. Двое солдат перемахнули через задний борт и, стреляя на ходу, отступали.

Мы выигрывали бой, стрельба достигла наивысшей интенсивности. Я высаживал очередную обойму в свою цель, третий грузовик. Кравченко, в десяти шагах от меня, с руганью отбросил перегревшийся пулемет Дегтярева и вел огонь из винтовки. Уцелевшие фрицы бежали в степь, а третья машина, газуя, делала разворот. Там поняли, пора отступать, но не хотели бросать уцелевших камрадов. Водитель грузовика увеличил скорость и, очень рискуя, спустился вниз и одного за другим подбирал своих солдат. На нем сосредоточился огонь всех наших стволов, пробили кузов, брезент, но смелым везет. Машина, прыгая на кочках, скрылась в степи, а мы побежали к дороге.

Я не представлял, что техника может так гореть. Грузовик внизу превратился в огненный клубок, черный дым от дизельного топлива, брезента, какого-то груза ввинчивался штопором в бледно-голубое небо. Одна из шин взорвалась, кусок резины, описав дымный след, шлепнулся на траву. Тело убитого немца возле машины шевелило жаром, огонь бежал по остаткам униформы, превращая завоевателя в головешку. В подсумках взорвалось несколько патронных обойм. Бойцы шарахнулись от неожиданности назад, затем принялись осматривать убитых.

Их оказалось пять, шестого обнаружили в старой дорожной колее. Тело в серо-голубом мундире отчетливо выделялось на фоне выгоревшей травы. Позже я смогу убедиться: защитный цвет германской полевой формы позволяет неплохо маскироваться среди развалин домов или в степи, когда наступает серо-пасмурная погода, которая часто случается в Европе. Такого зноя, как в наших южных краях, когда степь выгорает от горизонта до горизонта, завоеватели, наверное, никогда не знали.

— Гля, сапоги кожаные!

Бывалый ефрейтор Борисюк обратил внимание на обувь. Сапоги никто из нас не тронул. После первого для большинства красноармейцев боя казалось дикостью раздевать и разувать мертвых. Немецкие винтовки особого впечатления не произвели, у нас хватало своих вполне надежных трехлинеек и карабинов. Подобрали автомат с дырчатым кожухом и магазином сбоку, гранаты с деревянными ручками. Из трофеев запомнились штык-ножи, наручные часы (их сразу расхватали) и яркие календарики. Политрук Елесин приказал собрать документы убитых немцев и сложил в полевую сумку.

В головной машине, которая застыла на склоне с пробитыми колесами, обнаружили катушки с разноцветным проводом, телефоны, складные деревянные палки для шестовой связи, консервы, хлеб. Продукты забрали, остальное подожгли. Деревянный кузов и брезент горели отлично, затем вспыхнул хлорвиниловый кабель, а довершили разрушение машины гранаты, которые остались в кузове. Они взрывались друг за другом, разбрасывая обломки досок.

— Наездились, сволочи! — удовлетворенно заметил кто-то из бойцов, глядя, как горят и разваливаются два грузовика, вражеская боевая техника.

Младший лейтенант Кравченко провел бой вполне грамотно, однако и немцы умели целиться. Во взводе погиб один боец, трое получили ранения, их отнесли в лес. Еще более поредевший взвод лежал возле дороги часа два. Затем пришел приказ от Рогожина собираться вместе. Все с облегчением стали подниматься. Горячка боя уступила место ожиданию беды. Здесь, в низине, мы не чувствовали себя защищенными. Единственный танк мог расстрелять нас сверху без всякого риска для себя, и вряд ли нам помогли бы противотанковые ружья.

Два других взвода пролежали в своих засадах безрезультатно. Хуже того, на первый взвод «Мессершмитт» сбросил бомбы, четыре человека получили ранения и контузии. Раненых набиралось семь человек, и нести их предстояло долго. Плащ-палатки для этой цели не годились, принялись мастерить самодельные носилки. Все торопились покинуть балку как можно быстрее. Деревья, которые росли в балке, для носилок не годились. Тополя слишком ломкие, акация, терновник — корявые. Срубили несколько дубков, стволы оказались очень тяжелые, но другого выхода не оставалось.

Фельдшер Захар Леонтьевич мастерил носилки и оказывал помощь раненым, заодно просвещая нас. Медицинской подготовке на курсах уделялось довольно много времени, однако его советы врезались в память.

— Главное — остановить кровотечение. Видите, как я повязки накладываю.

Одному из бойцов острый осколок размером с гороховый стручок вонзился в плечевой сустав рядом с ключицей. Захар Леонтьевич выдернул осколок и соорудил хитрую повязку. Другому красноармейцу сломало взрывной волной в нескольких местах ногу. Она распухла, человеку сделалось плохо. Фельдшер тихо произнес:

— Страдает парень. Ему бы спирта граммов двести, может, во сне и отойдет.

— Выздоровеет, что ли? — наморщил лоб Гриша Черных.

— Излечится… от всех бед.

Глядеть на страдавших раненых было тяжело. Когда один из бойцов вспомнил невпопад об удачном бое, его оборвали:

— Ох и храбрец!

— Тут люди помирают, а он героя из себя строит.

Боец замолчал и убрал подальше трофейный автомат, которым хвалился. Перед дорогой нас накормили рыбными консервами без хлеба, напились впрок воды и заполнили фляги. Поджигали имущество, оставленное интендантами. Тяжелые, свернутые комком палатки, гору противогазов, ящики с мылом. Особенно не старались, так как сильное пламя могло нас выдать. Бутылки с горючей смесью бросили в кусты. Те, кто постарше, глядя на горящее добро, вздыхали:

— За это мыло что угодно можно выменять. Бабы с руками оторвут.

— Дай бог самим ноги унести.

К ночи двинулись в путь. Тяжеленные носилки с нашими товарищами оттягивали руки, но шли бодро. Мы одержали победу, возбуждение от короткого боя еще не прошло. Шагали быстро, меняясь каждые полчаса. Гриша Черных, самый сильный боец во взводе, тащил носилки по часу. Очередная четверка подхватывала струганые ручки, наше настроение передавалось раненым.

— Ничего, все будет нормально!

Июльские ночи в донских степях теплые, а звезды не такие яркие, как осенью или зимой. До моего родного хутора расстояние составляло километров двести. Шагая в такт раскачивающимся носилкам, я думал о матери и своих близких. Вдыхал знакомый запах полыни (трава пахнет именно ночью) и размышлял, что ожидает нас с рассветом.

В ту ночь я не знал, что немцы уже на Дону, а мой родной хутор окажется в семи километрах от линии фронта. Первый бой нашей роты вместе с другими боевыми действиями 62-й армии найдет отражение в нескольких строчках истории Отечественной войны. Там будет сказано, что 17 июля начались оборонительные бои на дальних подступах к Сталинграду. Так начиналась Сталинградская битва.

Июль сорок второго, второе военное лето. Тяжкое время.

Глава 2

Война и до войны

Я родился 18 апреля 1923 года в хуторе Острожки Серафимовического района Сталинградской области. Райцентр назван в честь известного писателя Александра Серафимовича. Кто не знает, кто он такой, коротко объясню. Известный русский писатель, автор правдивого и жестокого романа о Гражданской войне на юге России. Дай бог, чтобы такую же правду написали о нашем времени.

Хутор находится всего в пятнадцати километрах от районного центра. Однако мои родные места можно назвать глушью. Пойменный густой лес, отсутствие дорог, а электричество добралось до нас лишь в шестидесятых годах. От реки Дон хутор отделяют семь верст, местность вокруг именуется Арчединско-Донские пески. Слово «пески» мы произносим с ударением на первом слоге. Думаю, в эту глушь далекие наши предки забрались не от хорошей жизни, то ли прятались от царского «прижима», то ли не хватало земли для прокормления.

Хутор насчитывал перед войной десятка три домов, имелась начальная школа, куда ходили также дети из ближних лесных поселков. В нашей семье было пятеро детей, я — четвертый по старшинству. За счет старшего брата и сестер, взявших на себя основной труд, сумел закончить не только начальную школу, но и семь классов в Серафимовиче. После семилетки работал в колхозе, а перед войной поступил в сельхозтехникум, даже успел закончить до призыва в армию один курс.

Я люблю свой крохотный хуторок. В войну он грезился мне уютным и теплым островком, где я знал с малых лет каждого человека — если не родня, то друзья или приятели. Из-за отдаленности нас обошла стороной великая смута коллективизации, когда по всей стране крестьян сгоняли в колхозы. По разнарядке раскулачили Ефрема Малькова, нашего дальнего родственника. Отделался он конфискацией имущества, прожил сколько-то лет на выселках, затем вернулся с семьей в Острожки.

Несмотря на обилие древесины, сосны трогать запрещалось, за это можно было угодить за решетку. Дома возводили небольшие, зато имелись они у каждой новой семьи. Пахотных земель также недоставало. Имелось лишь небольшое пшеничное поле, а остальные клочки, отвоеванные у леса, засевали под огороды. Выращивали картошку, капусту, свеклу, помидоры, ну и фруктовые деревья. Их умудрялись, как и везде, обложить огромным налогом, владельцы всячески от них открещивались, не забывая собирать богатый урожай яблок, груш, очень крупной черешни. Колхоз (вернее, его отделение) считался животноводческим, свою трудовую деятельность я начал после четвертого класса в качестве подпаска, а закончив семилетку, работал год на молочной ферме.

Рыбы в Дону и окрестных озерах хватало, она составляла существенную часть питания. По весне и осени с Дона привозили огромные корзины свежих и соленых лещей, сазанов. Знаменитая донская чехонь, вяленая, светившаяся на солнце от жира и плотно набитая икрой, до войны не ценилась. Сейчас ее можно купить лишь за большие деньги. Зато пользовались спросом сомы весом до трех-пяти пудов, из которых делали котлеты, просто жарили и вялили отличный балык. Зимой в прорубях ловили щуку и сушили ее в сараях большими вязками. Я щуку не любил из-за сильного запаха тины.

В семье имелись две берданки 32-го калибра, ружья старые, сработанные до революции. Узкие длинные патроны вмещали десяток самодельных дробин или одну круглую пулю. С отцом Андреем Дмитриевичем и старшим братом Степаном выслеживали в лесу зайцев и лис, приносили диких уток. Охота считалась баловством, однако из берданки я научился стрелять довольно метко, позже это умение пригодилось.

Большим событием в жизни стали несколько поездок в Сталинград. Мой дядька работал на железной дороге и брал меня с собой в поездки. Получалось целое путешествие в вагоне общего класса, куда набивалось людей, как селедки в бочку. Я ехал с двумя проводниками в их служебном купе. Запомнился хороший дорожный чай, гудящая ночью печка и дни, проведенные в дороге. Ездил я не просто так. Отец передавал со мной для продажи соленые грибы, домашнюю сметану и масло. Грибы в безлесном Сталинграде расходились отлично, на вырученные деньги покупались обувь и сахар. Родители планировали даже устроить меня в железнодорожный техникум, однако дядька заболел, уволился с работы. Без него поездки стали бы слишком дорогие и хлопотные.

Какие еще события запомнились из того периода? Конечно, учеба в Серафимовиче (уездном городке на живописных холмах Дона) в школе-семилетке, с тридцать шестого по тридцать девятый год, где я жил совершенно самостоятельно у дальних родственников. Учебу после четвертого класса продолжали очень немногие. Дело в том, что поступали в первый класс с восьми лет. Четыре класса растягивались из-за нехватки учителей лет на пять, а в тринадцать годков мы все считались уже работниками. Детство кончалось рано. Тем, кто продолжал учебу, завидовали. Все же сидеть за партой гораздо приятнее, чем просыпаться чуть свет и заниматься монотонным крестьянским трудом.

Родственники жили бедно. Радовались, когда я приносил из Острожек сало и домашние пирожки. Порой неделями сидел вместе с родней на пустой похлебке и жидкой каше. Справедливости ради скажу, что родственники могли бы жить лучше. Были они какие-то непутевые, увольнялись с одной работы, не торопились устраиваться на другую. Часто ставили в огромной бутыли брагу и, не дожидаясь, пока она созреет для самогона, пили ее ковшами.

В Серафимовиче я впервые увидел городских пионеров в красивых пилотках-испанках, посмотрел фильмы «Джульбарс», «Чапаев», «Мы из Кронштадта». Библиотека в школе оказалась довольно богатой, с удовольствием читал Бориса Лавренева, Аркадия Гайдара, запомнился «Вратарь республики» Льва Кассиля.

Во второй раз приехал в Серафимович в 1940 году. Поступил в сельхозтехникум, получил место в общежитии. Парень я уже был взрослый, с первых недель стал подрабатывать на мелькомбинате, мельнице, как ее называли. По субботам и воскресеньям танцевал с городскими барышнями, провожал их до дома, целовался. Будущее казалось безоблачным. Раз в месяц появлялся в хуторе, приносил в семью муку, сахар, проделывая путь туда и обратно пешком. Однажды в феврале сорок первого попал в метель, потерял сумку с мукой, отморозил пальцы на ноге. Пролежал дня три дома и вернулся на занятия с опозданием.

Войну воспринял как огромную неожиданность. Время было противоречивое. С одной стороны, газеты и радио убеждали, все идет нормально, с Германией заключен мир, а с другой стороны, твердили о необходимости быть готовыми к любым проискам мирового империализма. В техникуме допризывная подготовка занимала важное место, особенно химическая защита, стреляли также из малокалиберных винтовок, я несколько раз занимал призовые места.

Работа на мелькомбинате помогала жить неплохо. Зарабатывал я рублей девяносто в месяц. Обед в студенческой столовой стоил 50 копеек, булочка со стаканом молока — 12 копеек. Я даже сумел купить себе костюм за 75 рублей, черного цвета, громоздкий и очень плотный. В городе это убожище носить не рискнул, но родителям мой костюм понравился.

— Ты в нем как инженер, — хвалила мой выбор мама.

Этот неудачный костюм я почти не надевал. Затем его благополучно сожрала моль.

За два дня до начала войны сдал свой последний экзамен летней сессии. Двадцать второго июня, как и все, слушал речь народного комиссара Молотова о нападении фашистской Германии на Советский Союз. Люди повторяли его слова: «Враг будет разбит. Победа будет за нами». В техникуме состоялся митинг, а затем человек семьдесят учащихся пошли к военкомату записываться добровольцами на фронт. В их числе находились ребята и девчонки, которым исполнилось всего лет шестнадцать-семнадцать. Как и многим, нам предложили возвращаться по домам и ждать дальнейших указаний. В отношении шестнадцатилетних стало ясно, что им предстоит учиться дальше, а насчет меня дело обстояло сложнее. Я подлежал призыву, и военкоматовский работник сказал, что, вероятнее всего, получу направление в военное училище.

— Дома можно пока побыть?

— Можно, — ответил старший лейтенант с кубарями на петлицах. — Там и жди повестку. Денька через три-четыре наведайся к нам снова.

Он не знал, что я живу в районе, а то бы обязательно меня притормозил. Я благоразумно промолчал, так как настроился съездить домой. Вернее, сходить. Несмотря на небольшое расстояние до Острожек, добираться туда было непросто, особенно в холодное время года. Требовалось переправиться на пароме или лодке через Дон, сделать крюк по проселку, выйти на малонаезженную лесную дорогу. Пятнадцать верст превращались в двадцать пять. За все время учебы в семилетке и техникуме лишь два раза удавалось поймать попутную машину, слова «автобус» мы тогда еще не знали. На подводы (обычно груженые) меня не брали — молодой, доберешься на своих двоих! Ничего, добирался.

Двадцать третьего июня пришел домой, отмахав без отдыха весь путь. Сразу попал за стол, провожали старшего брата Степана. Он сидел пьяненький, увидев меня, заплакал. По характеру мягкий, добродушный, но в трусости его никто бы не обвинил. Плакал он по двум причинам. Во-первых, жалел свою молодую жену и ребенка, а во-вторых, как у нас говорили: «Плакал не человек, а водка». Обхватив мои плечи, Степан заставил меня силой выпить полстакана самогона, потом еще.

— Вася, ты теперь главный помощник отцу. Бросай к ядреной фене город и возвращайся в хутор. Может, отсидишься здесь, мне все равно пропадать!

Чтобы не опьянеть, я ел картошку с мясом, балык из сома. Степан, не обращая внимания на остальных, предложил пойти покурить. Я не курил, но составил ему компанию. В сенях он снял с гвоздя свою берданку.

— Дарю на память, вспоминай обо мне.

— Спасибо, Степа. Ты бы не пил больше. Жену Ленку успокой, она сильно переживает.

— Теперь все равно, а Ленка другого найдет.

Когда выходили на улицу, он споткнулся и упал с крыльца. На шум вышла мама и позвала обоих в дом. Я знал, что провожают некоторых моих друзей, и попросил маму отпустить меня на часок. В тот вечер проводил не только брата, но и близких товарищей. Странную картину представлял наш хуторок среди леса. Над деревьями висела ярко-желтая, продолговатая луна. Среди пятен на ней воображение услужливо рисовало картину человеческого черепа. Волчье солнце — так иногда называли в наших краях луну. А насчет черепа я слышал позже на фронте и от других ребят. Именно такой казалась им луна в первые ночи войны.

В домах тускло светились огни керосиновых ламп, где-то сидели молча, где-то пели песни. В маленьких лесных хуторах на левом берегу Дона смешались бывшие крестьяне, казаки, жители голодных областей, бежавших на юг в начале двадцатых годов от голода. И песни пели разные. Не знаю, кем являлись мои предки, но казачьи песни я не любил. Они казались протяжными и одновременно крикливыми, когда подвыпившая компания за столом тянула на двух нотах строфы о том, как уезжал казак с родимой сторонушки, осиротел без него дом, никогда он к семье не вернется. Тоска сплошная.

Впрочем, я не имел музыкального слуха, петь не любил, лишь разевал рот. Такую унылую песню громко выводили в доме моего друга детства Лени Малькова. Не удивляйтесь, у нас половина хутора носила фамилию Мальков, а другая половина — Крыгины, Забазновы и прочее. Мы обнялись с Леней, выпили. Рядом сидела его невеста-жена Зина. Расписаться в сельском совете они не успели. Но родители жениха и невесты из каких-то мудрых соображений разрешили им спать вместе. Леонид Мальков сгинул без вести летом сорок второго, зато осталась дочь. Так иногда поступали и в других семьях.

С Леней посидели часа два. В отличие от брата, он имел бодрое настроение. Крепкий физически, сильнее большинства взрослых мужиков в хуторе, он представлял войну в виде приключения или драки на танцах из-за девушки. В таких поединках он всегда одерживал верх. Сложенный, как атлет, Леня Мальков обнимал молодую жену-невесту, смеялся. Таким он мне и запомнился. Светло-русый мальчишка, не сомневающийся, что одолеет в схватке любого. Леня смеялся, просил меня приглядывать за женой. Она у него была какая-то невзрачная, чернявенькая. А ведь за Леней самые красивые девушки бегали.

— Выпьем, Вася, — поднимал он стакан с яблочным вином. — За то, чтобы я быстрее вернулся. С победой.

— Конечно, Леня.

Мы выпили вина, чем-то закусили. Леня Мальков пришлет из армии несколько коротких писем-треугольников, которые его мать будет хранить до самой своей смерти. Затем отдаст мне, чтобы я передал их в какой-то музей. В музее их примут неохотно, так как в восьмидесятых годах фронтовиков оставалось еще много, чего с ними носиться! Письма просто исчезнут. Ничего особенного в них не нашли. Леня воевал под Ростовом, сообщал, что был ранен. Не жаловался и не ныл, хотя представляю, какого лиха хлебнул он за это время.

— Жалко, что в армию вместе не попали, — говорил Леня. — Вдвоем мы бы показали чертовым фашистам.

— Показали бы, — соглашался я.

В армию я не слишком рвался, хотя и не отлынивал. Призовут — значит, пойду.

В тот вечер заходили соседи, другие призывники. Договаривались, где встретятся утром, чтобы идти пешком в райцентр. Ни один из них, в том числе мой старший брат Степан, домой уже не вернутся. Они впишутся в мрачную статистику Отечественной войны, забравшей жизни почти всех призывников сорок первого года. Несмотря на оптимизм, Леня имел нехорошие предчувствия. Утром, когда пьяненькая толпа собралась на окраине, он крепко обнял меня.

— Ну, все, не поминай лихом, Вася. Вряд ли встретимся.

При этих словах жена его заплакала. А как бились и кричали матери, лучше не вспоминать.

Я побыл дома еще два дня, затем отправился в обратный путь. Хорошо, что вырвался проведать родню и друзей. Многих я видел последний раз, а в хутор вернусь лишь через восемь лет.

В общежитии меня поджидала повестка. Шел в военкомат, считая, что не сегодня, так завтра заберут на фронт, но дело повернулось по-другому. Знакомый старший лейтенант показал письмо за подписью директора мелькомбината с просьбой оставить меня для работы на производстве, как нужного специалиста. Письмо удивило, ведь я там лишь подрабатывал по вечерам и воскресеньям. Старший лейтенант сделал отметку в своем журнале и сказал:

— На границе идут очень сильные бои. Считай, тебе повезло, имеешь временную отсрочку.

— Наши скоро немцев погонят, — машинально произнес я, уверенный в непобедимости Красной Армии.

— Конечно, — торопливо ответил военкоматовский командир. — Ну, иди, Мальков.

— Отсрочка надолго?

— Позже сообщим, грамотные ребята нам нужны. А вообще, готовься в военное училище.

— Хорошо бы в летную школу.

— Это уже зависит от разнарядки и медкомиссии. Летчики ребята-молодцы.

Конечно, молодцы, не то что вы, бумажные командиры, размышлял я, шагая по знакомой дороге на мелькомбинат. Я имел твердую уверенность, что немцев скоро разобьют, отсрочка будет короткой, и мне удастся повоевать. Однако действительность быстро расставила все по своим местам. Двадцать восьмого июня 1941 года фашисты захватили Минск, шестнадцатого июля — Смоленск, девятнадцатого сентября — Киев. Кстати, войну назвали Отечественной именно 22 июня в обращении правительства к народу.

Позже сильное впечатление на всех произвел парад на Красной площади седьмого ноября, когда немцы подступили к Москве. Вроде нехитрое дело, прошли перед мавзолеем колонны красноармейцев и какое-то количество техники. Но в моральном смысле сразу треснула вражеская пропаганда, мол, страна обезглавлена, Сталин сбежал из Москвы, армия уже не существует и так далее. Этим простым и очень понятным ходом руководство Союза поставило все на свои места. Более того, огромное впечатление произвели грозные слова Сталина, сказанные перед праздничным парадом: «Если немцы хотят войну на уничтожение, они ее получат!» Эти слова мы повторяли со злой уверенностью. Так оно и будет, никто из молодежи не сомневался.

Как в любое тяжелое время, с началом войны проявлялась сущность людей. Если в моем родном хуторе не оказалось ни одного дезертира, то непутевый родственник в Серафимовиче со слезами прибежал ко мне и просил устроить на мельницу, где действовала отсрочка от армии. Худой мужик, лет на пятнадцать старше, унижался, как сопляк.

— Вася, меня не сегодня-завтра в армию заберут. Помоги устроиться на любую должность.

Я знал, он никудышный работник, любитель выпить, и не хотел с ним связываться.

— Не смогу помочь. Я сам всего лишь техник, а такие вопросы решает директор.

— Попроси директора, ведь я тебе тоже помогал.

Проклиная себя за мягкотелость, пошел к директору. Тот, как ни странно, помог. Все закончилось неприятностью. Родственник очень боялся призыва, а его должность простого рабочего не давала брони. Он уклонялся, пытался прятаться на мелькомбинате, пока за ним не пришел милиционер и обругал нас, что прячем нарушителя. Что стало с родственником, не знаю.

На мелькомбинате имелся комсорг, кудрявый губастый парень, Виталий Желтков. Он любил со мной поговорить о девушках и рыбалке. Общение с ним тяготило. Он хвалился и врал по любым пустякам, одновременно произносил много всяких слов о долге, верности родине. Я чувствовал непонятные грехи и ежился. Комсорг комбината — большой человек! Я очень удивился, когда он растерянно сообщил, его забирают в армию, а остается много всяких дел. Ну, ничего, он поговорит в райкоме партии, и его оставят.

Действительно, на какое-то время оставили. Комсорг даже возглавил ремонтную бригаду, но толку от него не получилось. Если раньше он мог филонить, то теперь стало сложнее. Он пытался снова сесть на своего любимого конька — болтать о долге и комсомольской совести. Оправившись от испуга, однажды строго спросил меня:

— Ты вот работаешь, а почему в армию не спешишь? Боишься?

— Призовут — пойду. А пока считают, я здесь нужнее.

Но губастый Желтков не отставал:

— Сейчас долг каждого воевать с фашистами.

Меня это разозлило, и я перешел в наступление.

— Чего же сам в добровольцы не рвешься? Бегаешь, защиту ищешь, лишь бы в тылу зацепиться.

Комсорг смутился. Вскоре его забрали в армию. Уходил он подавленный, потухший. Пробормотал на комсомольском собрании прощальную речь, а затем исчез. Вряд ли из него получился какой-либо толк. Цену таким болтунам я уже знал.

На мелькомбинате я отработал шесть с половиной месяцев, до середины января сорок второго года. Предприятие считалось оборонным, большинство людей, трудившихся там, имели броню. Мы не только мололи зерно, но пекли хлеб, делали галеты, отличные сухари для Красной Армии. Позже, на передовой, макая в кашу или чай сухари, я часто вспоминал мельницу. Забылись пятнадцатичасовые смены, когда засыпал на ходу, а утром не мог открыть от усталости глаза, дорога в три километра по заснеженным улицам города. На мельнице сложился хороший коллектив, здесь в моей жизни появилась первая женщина. Она проводила меня до военкомата, а спустя несколько дней я оказался под городом Куйбышевом (ныне Самара) в поселке Яблоневый Овраг, в учебном батальоне воздушно-десантного полка. Никогда не думал, что окажусь в таком, как теперь говорят, элитном подразделении.

Впрочем, в тот период десантные войска находились если не в загоне, то в состоянии какого-то ожидания. Остались в прошлом знаменитые учения 1936 года в Киевском военном округе, когда с тяжелых самолетов десантировались три тысячи человек с легким и тяжелым вооружением. Иностранные наблюдатели (в том числе немецкие) кисло разглядывали приземляющихся десантников, с ходу вступавших в учебный бой. К концу тридцатых годов десантные войска, так же как и диверсионные соединения, были отодвинуты на второй план. Не вижу в том ничего удивительного. Красная Армия в первую очередь нуждалась в новых танках, самолетах, артиллерии. Все это я узнал позже, а тогда с интересом воспринимал новую военную жизнь.

Первый месяц учебная рота, состоявшая из 240 курсантов, занималась общевойсковой подготовкой. Очень много бегали и совершали марш-броски с полной выкладкой на тридцать километров. Бег давался нелегко, особенно городским ребятам, а переходы в валенках, с вещмешками и учебными винтовками буквально выматывали. Происходил отбор тех, кто сможет дальше учиться профессии десантника. В тот первый месяц многие продолжали носить под шинелями свою гражданскую одежду. Полную военную форму б/у выдали, когда окончательно определился состав будущих десантных взводов. Из нашей роты, по моим прикидкам, отсеялось человек тридцать.

В конце февраля началась десантная учеба. Тот период вспоминаю с удовольствием. Несмотря на сложное военное положение, нас неплохо одели и нормально кормили. Самым долгим казался период от завтрака до обеда, с семи тридцати утра до часа дня. В придачу к каше и хлебу давали граммов по десять-двадцать сливочного масла и ставили алюминиевые миски с крупно нарезанной каспийской селедкой. На обед ели щи, перловку или пшенку с редкими кусочками мяса, зато получали по ломтику сала. Татары с верхней Волги сало вначале не ели, их порции доставались нам: русским, украинцам, белорусам. Но вскоре и они привыкли к салу — голод не тетка.

Поднимали нас в шесть часов утра. В первой половине дня проводились занятия на полигоне, стрельбище, спортивной площадке. Изучали не только трехлинейки и самозарядки Токарева, но и автоматы, в том числе немецкие и чешские. Стрельбы проводились вначале из трехлинейной винтовки Мосина по два-три раза в месяц, затем количество боевых занятий увеличили. Начали стрелять из автомата ППШ и наганов, вещь совершенно немыслимая для обычных учебных подразделений. Мы же относились к частям особого назначения, чем очень гордились.

Если из винтовки и автомата я выбивал нормативы на «хорошо», то наган долго не мог освоить. Дело в том, что в обращении с этим простым оружием требуется двойное усилие. Когда нажимаешь на спусковой крючок, сначала взводится курок и лишь затем производится выстрел. От такого напряжения рука дрожала, пули уходили за мишень. Мы хитрили и пытались взвести курок перед выстрелом. Инструктор, ругаясь, заставлял нас осторожно спустить курок и целиться заново.

— Вы и в бой пойдете со взведенным оружием?

Учили крепко, речи не могло быть о том, что кто-то может не сдать нормативы. Бесконечно повторяли упражнения, пока отстающие не подтягивались до нужного уровня. А мне наш взводный лейтенант Рогожин выговаривал особо:

— Мальков, ведь ты в техникуме учился, тебе «тройки» не к лицу.

— При чем тут техникум? У нас с десятилеткой люди есть, и то отстают.

Лейтенант по характеру добродушный, хотя и кричал, поэтому мы позволяли себе бурчать. Зато инструкторы по парашютной подготовке, некоторые в сержантских званиях, с нами не церемонились. Все занятия проводились обычно повзводно, укладка парашютов длилась целый день и проводилась строго по этапам.

Не знаю, откуда при вечной нашей нехватке взяли столько парашютов, но у каждого курсанта в роте имелся свой индивидуальный парашют. Если что-то сложил не так, то в случае чрезвычайного происшествия вини лишь себя. Понятие «чрезвычайное происшествие» обычно означало смерть, иного исхода вследствие неудачного прыжка с самолета не жди. Случались, конечно, и травмы (переломы ног), но о них обычно не говорили.

Ни одного прыжка с самолета за время учебы я так и не сделал, хотя имел неплохую теоретическую подготовку. Висел положенное количество часов на тренажере, где нас учили управлять собственным телом, прыгнул раза два с вышки. В отношении прыжков с самолета, большинство курсантов не рвались пройти этот экзамен. Дело в том, что, обучая правильно складывать парашют, инструкторы приводили примеры, когда из-за невнимательности гибли люди. В некоторых случаях причиной трагедии становилась растерянность при сильном ветре или нераскрытое парашюта из-за резкой смены температуры. Например, когда стропы пропитывались влагой, а потом замерзали. Такие примеры не выходили из головы, и некоторые ребята со страхом ждали, когда нас повезут на аэродром.

В тот период я часто получал письма из дома. Вначале радовался, затем мама сообщила о гибели старшего брата Степана, и пошло-поехало. Что ни письмо, то новое печальное известие. Гибли или пропадали без вести моя родня, друзья, соседи. Я загибал пальцы, подсчитывая, сколько же сгинуло людей. Получалось очень много. Я отчетливо помнил их лица, голоса и не представлял, как они могут исчезнуть за какие-то полгода. Безжалостная война слизывала людей одного за другим. Я уже не торопился за письмами. Открывая их, заглядывал сразу в середину послания, где после многочисленных приветов, сообщалось об очередной смерти. Два письма получил от своего друга Леонида Малькова. По своему простодушию он пытался делиться какими-то печальными мыслями, но все вычеркивала цензура. Я понял, что война оказалась для смелого и сильного парня далеко не тем веселым приключением, которое он ожидал.

Это действовало на нервы, все валилось из рук. Инструктор по парашютной подготовке накричал:

— Мальков, ты почему спишь на ходу? Разве стропы так складывают!

Я бестолково глядел на него, брал себя в руки. Земляк из города Михайловки, Гриша Черных, чем-то похожий на Леонида Малькова, как-то пожаловался, что долго нет писем от отца, которого призвали осенью. От плохих мыслей отвлекала учеба, свободного времени не оставалось, а после отбоя сразу засыпали.

Положение на фронтах оставалось сложным, самолетов не хватало, прыжки откладывали. Зато остальная подготовка велась на высоком уровне. В какой-то период решался вопрос о передаче нашего полка в НКВД, ведомство очень сильное и хорошо обеспеченное материально. По этой или другой причине в ротах увеличилось число автоматов ППШ и ППД, появились также английские пулеметы «брен» с магазином наверху и запасными стволами. Запомнились очень непривычные лекции по тактической подготовке, где анализировались неудачи при проведении десантных операций во время зимней войны в Финляндии и в начале Отечественной войны. С нами говорили по делу, без всяких лозунгов и призывов. Осмелев, мы задавали вопросы, на которые получали конкретные ответы.

— Правда, что у финнов много снайперов?

— Правда. Кроме того, у них хорошая лыжная и стрелковая подготовка.

— Их снайперы на деревьях сидели?

— Нет. Засады на деревьях только в кино. Сложно и неудобно. Они делали свои дела на земле, из засад с наскока. Однако финнам это не помогло.

Спрашивали о причинах больших успехов немцев. Назывались внезапность нападения и халатность некоторых командиров в западных военных округах. Более осторожно сообщали о недостаточной боевой подготовке и требовали от нас полной отдачи. Откровенный разговор производил впечатление.

Однажды случился голодный период. Долго не наступала весна, в апреле лежало еще много снега. Кормежка стала до того скудной, что стало тяжело добираться пять километров до полигона, а там тоже не отсидишься, надо бегать, отрабатывать тактические приемы. После жидкой каши на завтрак все мысли вертелись вокруг будущего обеда. А что обед? Миска супа с лохмотьями капусты и две ложки пшенки, которую буквально вылизывали со дна миски.

Во время голодухи происходили неприятные вещи. Кто-то из курсантов повадился в фуражный склад и таскал из лошадиного рациона овес. Овсянка на воде. Может, кто будет нос воротить, а мы ели с удовольствием. Кухонные наряды сокращали до минимума, так как стало невозможно уследить за голодными парнями. Пока чистили картошку, грызли ее сырой или варили тайком на маленьких кострах.

Однажды я упал на занятиях в снег и не мог подняться. Иван Терентьевич Рогожин, будущий командир роты, приказал отвести меня в санчасть. Он сам доходил, осунулся, глаза глубоко ушли под лоб. Все знали, где можно раздобыть ворованные продукты за деньги, но откуда у нас деньги? В то же время не бедствовали большие командиры. Однажды я стал свидетелем такого случая. Пришел с запиской к начальнику курса, а женщина из обслуги принесла ему тарелочку с белыми сухариками и чай. Ну, чего тут такого? Подумаешь, чай с сухарями, а у меня слюна, как у голодного пса, потекла. Чай горячий, сладкий, а сухарики надо не грызть, а лишь шевелить во рту, продлевая вкус пищи. Наверное, подполковник прочитал мои голодные мысли. Делиться с курсантами? Глупо. Он поморщился и сказал женщине:

— Спасибо, но не надо было приносить. Мы же недавно обедали.

Женщина, тоже не голодная, с розовым лицом, всплеснула руками:

— Два часа прошло с обеда. И чего вы там ели? Суп да две котлетки.

Меня эти две котлетки чуть не добили. В каше попадались темные волокна, может, от мяса, а может, остатки рогожи, мы сметали, не разбирая вкуса. Справедливости ради скажу, что голодный период длился недолго. Курсанты начали возмущаться, порядок навели, кормить стали получше. Кстати, лейтенант Рогожин именно в голодное время, разделив с нами тяготы, заслужил среди курсантов уважение.

Ближе к концу занятий создали три группы по десять курсантов для учебы, максимально приближенной к боевой обстановке. В одну из групп попал я. В лесу мы кочевали с места на место, проводили учебные взрывы объектов, играли по очереди роль часовых и диверсантов. Оружие было боевое, имелось по пять патронов. Нашей задачей являлось также научиться уходить от преследования. В первый раз мы благополучно просочились через цепь красноармейцев и милиционеров, которые пытались нас поймать, а во второй раз в руки преследователей попал Гриша Черных.

Все было настолько приближено к реальной обстановке, что Гриша едва не начал стрельбу и оказал отчаянное сопротивление. Его избили, связали и допрашивали прямо на месте. По результатам учений я получил звание младший сержант. Над Гришей посмеивались, хотя парень он был подготовленный и попался в руки условного неприятеля случайно. После ночевок в холодном лесу долго мучила боль в суставах, один из ребят застудил почки. Тренировка получилась настоящей, мы чувствовали свою силу. Такие занятия собирались проводить и с другими курсантами, но война внесла свои коррективы. Учебу резко свернули.

В мае сорок второго года Красная Армия потерпела тяжелое поражение в Харьковской операции, которое обернулось мощным немецким рывком на юге страны. Эти события коснулись непосредственно меня. На базе учебного полка сформировали отдельный батальон, куда я попал в качестве командира отделения. Батальон являлся хорошо подготовленным и неплохо вооруженным подразделением, весь личный состав был обут в сапоги. Красная Армия весны и лета сорок второго года носила ботинки с обмотками, не слишком практичная и удобная обувь. Даже младшие лейтенанты в пехотных полках, которых мы видели по дороге на фронт, щеголяли в зеленых обмотках.

Нашей третьей ротой командовал старший лейтенант Рогожин Иван Терентьевич, имевший опыт польского похода тридцать девятого года. Взводным назначили лейтенанта Кравченко, он окончил полный курс военного училища, воевал под Смоленском и Москвой, затем учился на десантного командира.

Я тоже считал себя подготовленным десантником, и на это имелись основания. За пять месяцев учебы в Яблоневом Овраге окреп физически, научился владеть оружием. На стрельбище выпустил из винтовки, автомата ППШ и нагана сотни две пуль по мишеням. Такую подготовку имели очень немногие бойцы и сержанты пехотных частей.

Мы даже освоили броски боевых гранат РГД-33, что являлось редкостью. В обычных учебных подразделениях командование очень неохотно разрешало учебу с применением гранат, опасаясь несчастных случаев. Бойцы, попадая на фронт, боялись сложных в обращении РГД-33, основной «карманной артиллерии». Все, что положено, я усвоил, был хорошо экипирован, имел в качестве личного оружия легкий карабин (с сильной отдачей) и шагал к фронту с уверенностью в себе. А идти нам пришлось шесть суток от Борисоглебска до речки Чир. Кстати, немцы именовали 62-ю армию, куда мы вошли, сибирской. Ей предстоял долгий путь до Берлина.

После боя в степной балке шли всю ночь. Умерли двое раненых, в том числе боец с переломанной ногой. Еще два человека дезертировали или отстали, точно никто не знал.

В наших краях дожди в июле большая редкость. Если июнь еще более-менее прохладный, то к середине лета погода на огромной территории от Саратова до Астрахани стоит жаркая, дует юго-восточный ветер, а в небе видны редкие облака. Хорошее время для многочисленной немецкой авиации, танков, двигающихся на восток.

Эта гонка осталась в памяти. Плен казался страшнее смерти, хотя от усталости подкатывало полное равнодушие. Выбрасывали шинельные скатки, которые раздирали кожу на лице и шее. Потихоньку избавлялись от гранат и патронов, оставляли всего шесть обойм в подсумках. Раненых тащили, меняясь через четверть часа. Когда в очередной раз ломались носилки, порой валились сразу четверо носильщиков.

Июльская жара в безводной степи — явление особое. Это не совсем то, что представляют многие люди. Солнце безжалостно печет целый день, некуда скрыться от его лучей, и все с нетерпением ждут вечера. Но даже когда солнце склоняется над горизонтом, температура практически не спадает. Слишком нагрелись за долгий день земля, воздух, каждая частица. Лишь к полуночи начинается прохлада, а через час после рассвета снова висит многочасовой зной. Такого пекла не выдерживают ни люди, ни лошади. Люди оказываются выносливее. Если лошади бессильно ложатся у дороги, то люди продолжают шагать, совершенно одуревшие, мало что соображая, желая лишь одного — пусть скорее заканчивается пытка.

Несмотря на жару, очень хотелось есть. Мы срывали на ходу недозревшие колосья, жевали зерно молочно-восковой спелости (запомнились слова из школьного урока ботаники), искололи рот колючими остяками, но хоть чем-то заполнили желудок. Затем набрали колосьев и варили по приказу Рогожина в котелках. Полусырые зерна выуживали ложками, это напоминало подобие каши. Можно сказать, наелись.

Пшеничные поля укрывали нас, но они же становились смертельной ловушкой. Однажды мы едва сумели выбраться из гигантского костра. Бежали, задыхаясь от желтого дыма, стоило глотнуть воздуха, как горло перехватывало. Подгонять никого не приходилось, особенно когда стали свидетелями страшной картины.

Прямо на нас выскочили несколько красноармейцев. Человек пять пробежали мимо, один свалился. У него сгорели, вплавились в ноги штаны, он шел по кругу, вытянув перед собой руки, наверное, ослеп. Рогожин приказал дяде Захару осмотреть его. Фельдшер доложил, что человек получил смертельные ожоги и помочь ему нельзя. Все напряженно ждали, какое решение примет командир роты. Тащить чужого бойца мы были просто не в состоянии, но и оставлять брошенного своими товарищами человека Рогожин не хотел. Это могло сказаться на дисциплине, которая пока поддерживалась крепко. Он велел двум рослым десантникам из второго взвода вести обожженного под руки.

Куда он потом делся, не знаю. Скорее всего, его потихоньку оставили, чтобы не замедлять марш и дать возможность обреченному бедолаге умереть спокойно. Но в момент наибольшего напряжения Рогожин повел себя правильно. Все поняли, что и нас не бросят в тяжелый момент.

В другой раз сидели на холме под деревьями. Рогожин дал нам возможность отдохнуть в тени, и я хорошо разглядел, как люди, одетые в военную форму, поджигали хлеб. Делалось это таким образом.

Исполнители на двух повозках определили направление ветра, наломали пучки колосьев и подожгли. Вначале поле не загоралось, ручейки огня расползались неохотно. Вскоре пламя, чувствуя хорошую пищу, очень быстро набрало силу. Ветер, верный друг огня, раздувал его. Пламя неслось с огромной скоростью. За несколько секунд вспыхнул участок с гектар, раздался утробный рев огня. Высоко в небо взмыли скрученные, как спираль, языки, а густой желтый дым приобретал диковинные формы: грибовидные, двойные и тройные облака, дымовые кольца, словно баранки.

Жуткое зрелище завораживало. Пламя, выходя из повиновения, совершало огромные прыжки, легко перескакивая с одного поля на другое. Дороги и вытоптанные обочины не являлись помехой. В одном месте, вопреки физическим законам, пламя понеслось в противоположном от ветра направлении.

— О, бля! — матерились творцы огня, едва успев отскочить.

— Люди с голода подыхать будут, — сказал ефрейтор Борисюк. — Все подряд сжигают.

— Лучше, если фрицам достанется?

Спорить дальше не стали. Кое-как поднялись и зашагали. Трое тяжело раненных стали для нас неподъемным грузом. Разжимались пальцы, а раненые страдали от боли и толчков. Из-за этого переругались Рогожин и политрук Елесин. Старший лейтенант ставил своей целью спасти роту, а Юрий Матвеевич Елесин считал, что, оставляя раненых, мы делаем шаг к развалу дисциплины, превращаемся в толпу убегающих людей. Все же нашли решение. Когда сломались очередные носилки, а мы едва плелись, наткнулись на большой обоз. После спора из нескольких повозок выбросили груз, вычерпали котелками пшенку из разорванных мешков и погрузили наших раненых. Какое-то время двигались вместе, жевали пшенную крупу, затем обоз ушел южнее, а мы добрались до хутора Верхняя Бузиновка.

Здесь, примерно в сорока километрах от Дона и ста километрах от Сталинграда, организовали узел обороны. То, что мы нашли остатки своего отдельного батальона, не стало случайностью. Рогожин знал место сосредоточения, поэтому не пошел вместе с обозом, а развернул нас в другую сторону. Встреча с батальоном стала первым радостным событием за последние дни. Название хутора, попавшего на топографические карты верховных штабов, мало что говорит. Поэтому я уточню, что он находится в тридцати километрах южнее райцентра Клетский, где снимался знаменитый фильм Сергея Бондарчука «Они сражались за Родину».

Батальон переподчинили другой дивизии, впрочем, нам было безразлично, кто нами командует. Главное, всех накормили кашей с бараниной, мы напились чистой холодной воды из колодца и часов десять поспали. Западнее хутора заняли оборону. Рядом с нами окапывались бойцы из 40-й, 166-й танковых бригад, курсанты военного училища из Орджоникидзе, сводные роты, сформированные из разных подразделений. Над бойцами из танковой бригады зубоскалили:

— Где ваши «тридцатьчетверки»? Потеряли, пока драпали?

— На себя гляньте. Чего лопаты гнутые?

Действительно, саперные лопатки не выдерживали даже часа работы, гнулись, ломались пополам. Почва на высотах оказалась тверже, чем на прежних позициях. Известняк, мелкие камни и огромные глыбы. Пешим танкистам подвезли кирки, ломы, штыковые лопаты. Долбили они окопы быстрее, чем мы. На просьбу поделиться инструментом ответили отказом, пообещав дать позже. Несмотря на эти мелочи, чувствовали мы себя неплохо. Все люди были заняты делом, бесцельно не слонялись, времени для пустых разговоров не оставалось.

Линию обороны укрепляли основательно. В землю закапывали пушки разных калибров, это уже не напоминало прерывистую цепочку разрозненных воинских частей возле Чира. Окутанные облаком белесой известняковой пыли, подошли штук двенадцать танков: «тридцатьчетверки» и легкие Т-60 необычной конфигурации, с башнями, смещенными влево, и тонкими автоматическими пушками. Танки постояли возле нас, затем куда-то укатили. Я бы мог сказать, навстречу врагу, но мы толком не знали, откуда он появится.

Получив наконец от хозяйственников батальона нормальные лопаты и кирки, долбили норы в известняке. Рота сократилась до двух взводов, не хватало командиров и бойцов. Питание толком не наладили, вместо обеда и ужина выдали селедку с хлебом, после которой я выпил литра полтора воды. На закате выползли на траву, размышляя, что будет завтра. На должности помкомвзвода я пробыл недолго, в Бузиновке снова стал командиром отделения. В помощники лейтенанту Кравченко дали сержанта поопытнее.

Своим понижением я остался доволен, так как взвод казался слишком большой единицей, а отделение за эти дни стало родным. Земляк Гриша Черных, бронебойщик Ермаков с помощником Ваней Погодой, ефрейтор Борисюк, другие ребята. Получилось так, что к нам присоединился фельдшер Захар Леонтьевич. Разговор вели старики: дядя Захар и Борисюк. Ефрейтор жаловался на отсутствие шинели, которую в спешке выбросил, а спать в одной гимнастерке холодно. Фельдшер, в свою очередь, рассказал, как служил в тридцатых годах в Средней Азии, там было очень тепло, и кормили рисом. Потом Борисюк чесал спину и предположил, что надорвал поясницу. Ермакову надоели пустые разговоры, и он невежливо перебил стариков:

— Бронебойное ружье в степи — хренота. Таскать тяжело, а танк к себе близко не подпустит, разнесет из пушки за полкилометра.

Другие заспорили. Тогда он предложил поменяться с ним местами и завтра утром караулить с ПТР вражеские танки. С противотанковыми ружьями дела никто не имел, меняться с Ермаковым не пожелали. Разговор показался мне еще более пустым. На правах командира я заявил, что здесь достаточно артиллерии, а бояться нам следует немецких самолетов. Возражать никто не стал, выкурили еще по цигарке. Вяло перебрасываясь отдельными фразами, рассматривали ночное небо.

Свежий ветерок приносил знакомый с детства запах полыни, мерцали крупные звезды. Светящаяся полоса Млечного Пути (у нас его иногда называли Бахмутский шлях) перекинулась полукружьем через весь небосвод. Северный край горизонта внезапно замигал далекими вспышками, так бывает при грозе. Я ощутил головой и плечами слабые толчки, однако не доносилось ни звука. В толчках угадывалась смертельная мощь падающих где-то бомб или тяжелых снарядов. Бродившие потоки воздуха переламывали и доносили до нас отблески пожара. Что может гореть в степи? Пшеничные поля, хуторские дома, скопление военной техники?

— Вот, гады, такой вечер испортили! — возмутился Ермаков. — Так и поспать не удастся.

— Отсюда далеко, — определил расстояние бывалый фельдшер Захар Леонтьевич. — Километров сорок или пятьдесят.

— До Клетской тридцать, — подал голос и я.

На вспышки обратили внимание командиры. Политрук Елесин и взводный Кравченко прошли мимо, постояли, прислушиваясь. Затем позвали меня.

— Мальков, посты проверяешь?

— Конечно. Полчаса назад обошел.

— Завтра воевать придется. Как настроение у ребят?

Я не стал кривить душой и сказал, что настроение так себе. Ничего хорошего. Все видели вспышки на горизонте, наверное, немцы готовят очередной прорыв.

— Ты не кисни, — строго сказал политрук. — Здесь фрицы точно нарвутся на встречный удар. Техники много сосредоточено.

— Что-то наших самолетов не видно.

Командиры невесело посмеялись, что слишком быстро удираем и самолеты за нами не поспевают. Угостили меня хорошими папиросами «Эпоха», ободрили и ушли к себе. По-прежнему висела тишина, и мерцали непонятные вспышки. Земля слегка вздрагивала, мы потихоньку заснули. Лишь негромко переговаривались часовые.

Рано утром прилетели три «Юнкерса-87», бомбили хутор. В разные стороны неслись повозки, убегали люди. Эвакуировали штабы, тащили на руках ящики. Маленькая черная автомашина «эмка» сумела отъехать метров сто и скрылась в гигантском облаке взметнувшейся земли. От нее остался лишь исковерканный двигатель, остальное исчезло. Дома, сделанные из самана (необожженного кирпича), разлетались от прямых попаданий на мелкие куски. Загорались камышовые и деревянные крыши. Огонь желтым языком ввинчивался в небо, толкая перед собой дым. Мы стояли в окопах, наблюдая, как гибнет хутор. На смену трем пикирующим бомбардировщикам прилетели еще два. Я машинально отметил, что третий самолет, наверное, сбили, так как «Юнкерсы» чаще летали тройками.

— Глянь, вдвоем, сволочи, прилетели, — поделился своими мыслями с сержантом Ермаковым. — Третий, наверное, накрылся.

— С нас и двух хватит, — ответил бронебойщик.

Бездействие раздражало. Я приказал развернуть противотанковое ружье, и мы раза четыре пальнули по самолетам. Глядя на нас, открыли огонь пулеметчики. «Юнкерсы» набрали высоту и улетели — наверное, у них закончились бомбы, да и рисковать лишний раз они не хотели.

Из каменного здания школы выносили раненых. Думаю, не от хорошей жизни санбат разместили в хуторе. Что касается штабов, то больших командиров подвела тяга к относительному комфорту. Удобнее разрабатывать планы сражений в прохладных домах, чем в голой степи. Возможно, на этом участке не ожидали такого быстрого прорыва со стороны немцев. Фронт в то время было невозможно обозначить какой-то линией. В одном месте вражеские ударные части проламывались вперед, в другом получали отпор или поджидали после очередного броска, когда подтянутся основные силы.

Авиации, чтобы бомбить все полосы обороны, у фрицев не хватало, поэтому наши окопы пока не трогали, видимо, решили оставить обороняющихся без управления. В какой-то степени это удалось. Хлынули прочь многочисленные обозы, причем беспорядок оказался полнейшим. На военных бричках увозили не только барахло, но и боеприпасы, которые бы очень нам пригодились. Особое возмущение вызвал спешный вывоз нескольких тяжелых гаубиц, каждую тащили шесть лошадей. Неужели мощные орудия созданы для того, чтобы таскать их с места на место? Возможно, для них не оставалось снарядов, а скорее всего, пушкари боялись, что не смогут выскочить со своими гаубицами из очередного окружения. Полевая артиллерия оставалась в своих окопах и приняла на себя удар немецких танков.

Им не удалось прорваться с такой легкостью, как это случилось на моих глазах у речки Чир. Два подбитых танка остановились на расстоянии метров шестисот от нас. Они не горели, просто стояли, один вел огонь с места. Остальные танки разворачивались и уходили в сторону. Все происходило очень быстро, как на шашечной доске. Ход вперед, разворот, и вот машины, поднимая пыль, куда-то неслись, уменьшаясь до размеров спичечного коробка. Зловещая рокировка завораживала. Пологий курган, на котором находились окопы, вряд ли станет препятствием для танков. Коробочки с крестами исчезли, а лейтенант Кравченко крикнул мне:

— Держи отделение! Сейчас пойдут.

Окопы располагались с интервалом пять-шесть метров, иногда ближе. Некоторые бойцы еще вчера соединили ячейки узкими ходами сообщения глубиной по колено. Устав предписывал рыть одиночные стрелковые ячейки, а нас учили чаще менять позиции. Чтобы устранить это противоречие, копали ходы сообщения. Из-за твердого известнякового грунта на высотах часть бойцов рыли двойные ячейки. Призыв держать отделение я воспринял как большое доверие и побежал вдоль окопов, крича бойцам невразумительное:

— Десантники… быть готовым к отражению атаки! За…

Наверное, хотел сообщить что-то еще умное и нужное, но мою бестолковую беготню прервал короткий треск. Снаряд взорвался, едва коснувшись почвы. Я не слышал орудийного выстрела и шелеста летящего снаряда. Просто столб известнякового крошева, толчок сжатого воздуха — и мгновенная острая боль в правой руке. Затем увидел танк, стрелявший в нашу сторону. Меня втащил, вернее, сбросил в свой двойной окоп бронебойщик Ермаков. Втроем в нем было не развернуться, зато Ермаков вместе с Ваней Погодой быстро перевязали руку. От вида крови замутило, а сама рана показалась безобразной, словно проткнули штырем. Из выходного отверстия толчками выдавливалась кровь, она проступала сквозь бинт, но разглядывать руку уже не оставалось времени.

Танки двигались сразу с двух сторон. С правого фланга вдоль линии окопов и прямиком в лоб. Хлопали наши и танковые пушки, вели огонь из пулеметов и винтовок. Я рвался куда-то снова бежать, командовать, меня удерживал Ермаков.

— Сиди здесь, глянь, что творится.

Творилось следующее. Три танка на правом фланге с маху раздавили пушку, они бегло стреляли и накрывали гусеницами окоп за окопом. В разные стороны разбегались люди, некоторые падали. Но ведь такое я уже видел возле Чира, когда немцы раздавили и разогнали пехотные роты. Неужели события повторяются?

— Почему не стреляешь? — крикнул я Ермакову.

Бронебойщик медлил, затем растерянно проговорил:

— Далеко, не возьмешь.

Танки, двигавшиеся вдоль линии окопов, остановила артиллерия. Возможно, снаряды повредили машины, и они отошли. Зато прямо на наши ячейки неслись два угловатых танка с короткоствольными орудиями и непрерывно стреляли. Позади нас хлопали такие же короткоствольные полковые пушки. Снаряды летели над окопами. Один танк подбили, второй взбирался по склону, следом двигались бронетранспортеры и пехота. Танк подорвался на мине, запутался в собственной гусенице, но продолжал стрелять из пушки и пулеметов. Огонь велся с большой интенсивностью, страшно было высунуться. Все же я поднялся и увидел, что оба полковых орудия на деревянных колесах молчат.

Ермаков и Погода сидели съежившись. Стало еще страшнее, продолжали движение бронетранспортеры, перебежками приближалась пехота, а недобитый танк огрызался в нашу сторону огнем, как по мишеням на полигоне. От большого отчаяния я схватил ПТРД (противотанковое ружье Дегтярева) и выстрелил. Отдача едва не вышибла его из рук, куда улетела пуля, не знаю. Мое вмешательство отрезвило Ермакова, он отпихнул меня и открыл огонь. Рыжий помощник подавал патроны.

Мы не смогли пробить лобовую броню Т-3 с двухсот метров, но усилилась стрельба других противотанковых ружей. Кто-то угодил в борт, машина задымила. Из люков выскакивал экипаж. Остановились бронетранспортеры, немецкая пехота залегла. Я передергивал затвор карабина и выпускал пулю за пулей, забыв о раненой руке. Ожила одна из пушек позади нас и подбила бронетранспортер. У немцев оставалось два выхода: или немедленно продолжать атаку, или отступать. Сверху мы хорошо видели лежавших, пули находили цель. Бронетранспортеры, взяв подбитую машину на буксир, пятились задним ходом.

Ермаков, потный от жары и напряжения, стрелял, выкрикивая каждый раз: «Есть!» Самое главное, мы преодолели растерянность и страх перед немецкой броней. А что еще оставалось делать? Тогда еще не вышел знаменитый приказ «Ни шагу назад!», однако всех предупредили: за отступление будут расстреливать без суда. Немецкая пехота отходила организованно, но поторапливалась.

Хорошее прикрытие фрицам обеспечивали пулеметчики. Они отступали последними, сбивая нам прицел непрерывным огнем. Новые ленты заряжали быстро, на ходу, но, когда один из расчетов взялся менять раскаленный ствол, его взяли в оборот. Первый номер, получив ранение, куда-то уполз, второй заметался и, угодив под пули, остался лежать возле разбросанных деталей пулемета.

Я опустошил подсумок и брал патроны из запасов Вани Погоды. Вид отступающего врага действовал опьяняюще. Это не стрельба из засады по грузовикам немецких связистов. Мы столкнулись со штурмовым отрядом и одержали победу. Сколько уничтожили фрицев — неизвестно. Большинство убитых они успевали забрасывать в коробки бронетранспортеров, несколько тел лежали на траве. Танк, подымив, застыл у подножия высоты.

Позже спустились глянуть на него. Обошли вокруг, ковырнули вмятины на броне. Пули наших ПТР оставляли ямки глубиной сантиметр. Пришли командиры, приказали нам шагать на место и тоже осмотрели танк. Боль в руке усилилась. Кравченко и Захар Леонтьевич осмотрели рану.

— Ты как себя чувствуешь? — спросил лейтенант.

Ему ответил дядя Захар:

— Хреново он себя чувствует. Вон, испариной весь покрылся, надо в санчасть.

Вместе с другими ранеными меня отправили в дивизионный санбат. Брел, держась за телегу, губы пересохли, тело сотрясала дрожь. Возбуждение уступило место слабости. Ездовой, оглядев меня, произнес:

— Скапустился парень. Ну-ка лезь на повозку.

Я взобрался и лег на солому. На колдобинах сильно трясло, боль отдавалась во всем теле, шевелиться не хотелось. Лежал, не в состоянии сглотнуть, горло пересохло. Попросил воды, никто не ответил, тогда я закрыл глаза. Стало еще хуже, в мозгу плясали вспышки, подступала тошнота. Земля переворачивалась вверх ногами, а небо уползало вниз.

— Ну, дайте хоть глоток! — канючил я.

Раненые плелись, не обращая на меня внимания, о чем-то тихо переговариваясь. В голосах слышалось облегчение. Наконец появилась возможность уйти подальше от смерти, от бесполезного, по их мнению, барахтанья. Почему-то все раненые были старыми по возрасту, а может, мне только казалось.

— Чего вы все такие?

Никто не понял моего вопроса, но обратили наконец внимание.

— Покурить хочешь?

Курить я не хотел. Вообще ничего не хотелось. Мною овладевала апатия, которой я вскоре подчинился. Сколько раз меня могли убить и когда кончатся эти бесконечные дни?

Глава 3

Дон, правый берег

Земля, присыпанная соломой, повозка с выпряженной лошадью и тела на ней. В небольшое углубление натекла лужица крови, а сквозь щели в днище тянулась клейкая вишневая нить с тяжелой каплей внизу. Я скосил глаз на лужицу. От вида крови стало не по себе, и я, шатаясь, побрел прочь. Часа через два подошла очередь к хирургу.

Кожу разрезали с капустным хрустом и принялись чистить рану. За ноги меня держал санитар с круглым рябым лицом и моргающими глазами. Казалось, он подмигивает, чтобы подбодрить, и я прошептал, мол, вытерплю. Санитар задвигал челюстью, выталкивая языком застрявшую в зубах крошку, в его глазах не отражалось и тени сочувствия. Наверное, он просто отупел и привык к чужим страданиям. Вряд ли он вообще принимал меня за человека, просто исполнял положенную работу. Так же равнодушно, размышляя о своем, он бы отволок мертвое тело и притащил следующего окровавленного человека. Сколько же вас! Не даете даже как следует переварить съеденный обед. Сдерживая крик, я извивался от сильной боли. Хотелось выдернуть на свободу ноги, но санитар держал их как клещами, схватив за лодыжки.

— Отпусти меня, слышишь!

Ковыряться в ране наконец перестали, сделали перевязку и отпустили. В хирургическую палатку уже тащили человека, замотанного бинтами от пояса до подбородка. Ноги принесли опять к повозке, возле которой я очнулся. Тела из нее исчезли, вокруг сидели и лежали раненые. С удивлением заметил мальчика и девчонку лет двенадцати. Мальчишка желтый, костлявый, с перебинтованной рукой, курил самокрутку. Оказалось, они брат с сестрой, беженцы из Воронежа. Красноармеец лет тридцати слушал рассказ сестры, кивал головой и вырезал ножом узоры на ивовой палке. Принесли молоко и хлеб. Кружек не хватало, пили по очереди. Хлеб я отдал девочке. Поблагодарив, она положила его в сумку. Вскоре за детьми пришла мать и увела обоих.

— Ну и жизнь. Детей убивают, — поделился невеселыми мыслями красноармеец, вырезавший узоры на палке.

Потек вялый разговор уставших от боли и жары людей. Ситуацию на фронте не обсуждали, ничего хорошего. Говорили о беженцах, которыми забиты дороги, жалели детей. Жаловались на неразбериху, несли всякую чушь, вроде того, что теперь нам одна дорога — расходиться по домам. Я не согласился и сообщил, что организована сильная оборона, мы подбили три танка и заставили фрицев отступить.

— Мы — это кто? — ехидно поинтересовался красноармеец с палкой.

— Отдельный батальон десанта… ну, и другие части.

— Тогда ясно.

Скептически оглядел мои сержантские треугольники, добротные сапоги и нож на поясе. Остальные в ботинках с обмотками и без них. Кто-то сматывал обмотки в рулончик и прятал в противогазную сумку. Интерес ко мне потеряли и продолжили разговор без моего участия. В их глазах я выглядел придурком, нацепившим нож и болтавшим небылицы о подбитых немецких танках. Почти все красноармейцы, попавшие в санчасть, в глаза не видели вражеских солдат. Они получили ранения во время бомбежки и артиллерийского обстрела. Невозможность драться с врагом разлагала людей не меньше, чем неудачное отступление.

Ко мне подсел младший лейтенант-танкист с обожженным лицом и повязкой через правый глаз, как у пирата. Закурили. Оказывается, младший лейтенант из 40-й танковой бригады воевал рядом с нами. Посмеиваясь неизвестно чему, он рассказывал страшные вещи. Из двадцати машин его батальона вскоре осталось четыре. Немцы применяли бронепрожигающие (кумулятивные) снаряды, от которых танк сгорал со всем экипажем.

— Представляешь, «тридцатьчетверка» стоит целехонькая. Открываем люк, а внутри все испеклось.

Младшему лейтенанту везло. Сумел выбраться из вспыхнувшего танка, даже вытащить товарища, но по дороге в санчасть угодил под обстрел. На этом везение кончилось. Товарища убили, младший лейтенант сломал ступню, а мелкий осколок попал в глаз.

— Глянь, что там у меня? — спросил он, поднимая повязку.

— Глаз красный. Не лезь туда грязными руками, заразу занесешь.

— Не буду, — пообещал танкист и пошевелил распухшей ступней в лубке.

Сапог стоял рядом, накрытый танкошлемом. Младший лейтенант оказался неунывающим и веселым товарищем. Мы переночевали под одной шинелью. Утром получили молоко, но уже без хлеба. Красноармеец с палкой и еще несколько бойцов ушли в неизвестном направлении, а мы с танкистом отправились к врачам. Младшему лейтенанту выдали направление в глазную больницу. Медсестра в косынке осмотрела мою руку, помяла пальцы.

— Ой, да не отвлекайте вы доктора. Идите, отдыхайте.

У нее оказался мягкий украинский говорок, к которому я привык на родине. Хохлов в наших краях живет много. Я пошел провожать танкиста, он ловил попутку до Сталинграда. Полдня просидели с ним на выезде из балки, докурили махорку. Прощаясь, он обнял меня и пригласил после войны в город Минск. Я отмахнулся — не доживем до конца войны.

— Брось, Василий, не кисни.

— Тебе хорошо рассуждать. В тыл отправляешься, пока ногу залечат, пока глаз…

— Хорошо, — согласился белорус. — Но тосковать не надо, ихние танки тоже горят. Мы еще повоюем.

Проводив младшего лейтенанта, почувствовал себя одиноко. Тут еще начали проверять раненых в поисках симулянтов и самострелов. Началась суета, кто-то спешно уходил в глубину балки, некоторые оправдывались и даже пытались развязать бинты.

— Ладно, и так все видно. Отходи в сторону и отдыхай, — говорили им.

Когда меня опрашивали во второй раз, я не выдержал и послал проверяющих куда подальше.

— Ты не больно-то кипятись, сержант, — посоветовали мне. — Здесь вы все храбрые, а в окопы никто не рвется.

Проболтался еще сутки и отправился в батальон, никто меня не удерживал. К врачам все равно не пробиться, чувствовал я себя неплохо. Надоела неопределенность, унылые жалобы раненых и ожидание худшего. Вот-вот появятся чужие танки, куда бежать из лесной балки? Разбомбят к чертовой бабушке.

Батальон удерживал прежние позиции. Командир роты Иван Терентьевич Рогожин спросил:

— Ну, что, отдохнул?

— Так точно, оклемался.

— Политрук людей набирает, пойдешь с ним.

Оказывается, из дивизии поступило распоряжение сколотить взвод и направить в распоряжение штаба. Собрали человек тридцать, почистили сапоги и отправились в Бузиновку. Хутор неузнаваемо изменился. Многие дома сгорели, повалило плетни, повсюду виднелись воронки. Посреди улицы валялась убитая лошадь, убирать ее не торопились. Подполковник с тремя шпалами в петлицах оглядел строй, похвалил нас за стойкость, выправку и, накручивая самолюбие, объявил, что для нас имеется специальное задание. Слово «специальный» любили в армии во все времена. Мы оживились и готовы были выполнить любое задание. Борисюк мрачно предположил, что нас хотят забросить в немецкий тыл, однако его худшие предположения не сбылись.

С представителем особого отдела направились перекрывать дороги. В степи их много, более или менее наезженных. Запоминать дорогу ни к чему, достаточно лишь знать направление. По всем дорогам на юго-восток двигались люди, военные и гражданские. Пока мы занимались с одной группой, остальная масса обтекала нас и шла через степь, не ускоряя шаг, словно заведенный механизм. Беженцы вели овец, коз, под ногами крутились собаки с высунутыми от жары языками. По обочине целеустремленно шагала женщина, держа одной рукой девочку лет десяти, а другой — тянула на веревке корову с перекинутыми через хребет мешками. Двое мальчишек, ее сыновей, шли следом. Представитель НКВД подолгу вел разговор с командирами, проверял документы, некоторых приказывал отвести в сторону и держать под охраной. Из задержанных запомнился командир в ранге майора, который не смог объяснить, где находится его подразделение. Еще задержали военного, не имевшего никаких документов. Кто-то из наших спросил особиста:

— Может, шпионы?

— Нет, шпионы всегда с документами, — засмеялся тот. — Но его все равно надо проверить.

Политрук Елесин действовал энергично. В группе людей выбирал командира и отводил на обочину. Быстро расспрашивал, кто он и откуда. Капитаны и лейтенанты выходили из оцепенения, поправляли ремни, застегивали гимнастерки.

— Чего небритый, товарищ капитан? — делал строгое замечание Елесин.

— Негде бриться.

— А бойцы где твои?

— Вон, двенадцать человек.

— Все, что осталось от батальона?

— Сколько есть.

Особист усмехался, глядя на оживленного политрука. Разговаривать с людьми Юрий Матвеевич Елесин умел. В распоряжение капитана политрук выделял несколько лейтенантов, сержантов, группу рядовых бойцов, объявлял их стрелковой ротой и отправлял в хутор. Люди послушно шагали без всякого сопровождения. За день он сформировал не меньше десятка таких рот. В хутор разворачивали также машины и подводы с разным грузом. Чего там только не было! Ящики с патронами, тюки шинелей и белья, продовольствие. Когда проголодались, с машины сняли ящик рыбных консервов и накормили по очереди весь взвод. Разогретая солнцем рыба в томатном соусе показалась необычайно вкусной.

Затем снова до позднего вечера стояли на дороге. Мелькали разные лица, кто-то спорил, доказывал, не хотел останавливаться. Все же подчинялись, и мы отправляли очередную роту. Десять рот — это целый полк, а завтра включим в оборону столько же. Я считал, мы занимаемся нужным делом. Однако вскоре обстановка резко изменилась, нас снова перебросили в окопы.

Местность, где наш батальон держал оборону, называется Донская гряда. Степь с редкими деревьями, но ее нельзя назвать равниной. Пологие, иногда крутые холмы, между ними речки Лиска, Куртлак, Крепкая, пересыхающие к середине лета. Низины, которые лучше обойти, лесистые балки. Севернее хутора располагается высота 241, огромная по степным меркам гора. Кстати, знаменитый Мамаев курган в Сталинграде всего 102 метра высотой.

Здесь, на Донской гряде, немецкие войска застопорили свой ход, бои продолжались неделю. Я видел, как шли в контратаку «тридцатьчетверки», и невольно вспоминал раненого танкиста из Минска. Рев машин и лязг гусениц заглушали остальные звуки. Танки ушли за горизонт, несколько штук дымили перед нашими позициями, к нам выбрели трое-четверо танкистов, оглушенных и контуженых. Мы напоили их водой, а они рассказывали, что у немцев появилась новая пушка под названием «огненный змей», которая поражает машины за два километра. Я позже узнал, фрицы использовали против «тридцатьчетверок» 88-миллиметровые зенитные орудия, очень эффективные и весившие восемь тонн. Сам факт, что остановленные на Донской гряде части 6-й армии подтаскивали на передний край такое тяжелое вооружение, говорит о многом. Не желая терять в ближних боях танки, они расстреливали наши Т-34 издалека.

Двадцать шестого июля немцы прорвали оборону и вышли к Дону, глубоко охватив северный фланг 62-й армии. Неделя топтания на месте — огромный срок для того времени. Ведь с двадцать восьмого июня немецкие войска прошли 500 километров, затем приостановились, и последние сто верст до Сталинграда будут идти четыре недели.

Но это вехи истории, а пока наш батальон снова попал в окружение.

Погиб лейтенант Кравченко. Сверху сыпались многочисленные мелкие бомбы, пикировали «Ю-87» с включенными сиренами. Пронзительный вой выворачивал страх наружу, лишал нас способности трезво соображать. Люди вели себя по-разному. Большинство разбегались, некоторые ложились, закрыв головы ладонями, кое-кто стрелял в небо из винтовок, в их бесполезной стрельбе угадывалось отчаяние. Осколки и пули доставались всем: бегущим, лежавшим и смельчакам. Как вел себя я, сказать не могу. Эти минуты начисто стерлись из памяти. Я очнулся среди высокого ковыля, мягкие метелки щекотали лицо. Удивительно, но карабин, вещмешок и шинельную скатку я не бросил. Наверное, так и бегал с этим добром.

Три самолета разогнали батальон далеко по степи. После их налета собирались вместе не меньше часа. В сумерках разыскали тело взводного. Разодранная в клочья гимнастерка, открытый рот и вмятая в тело кожаная кобура. Сколько погибло или потерялось людей в степи, никто не знал. Разыскивать и хоронить не оставалось времени. Лейтенанта Кравченко оставили лежать на том месте, где его убила бомба. Он был немногим старше меня, но имя его я не запомнил, обращался всегда по званию, хотя отношения сложились с самого начала дружеские.

В темноте нас кое-как построили, и мы зашагали дальше. Вдалеке вспыхивали ракеты всех цветов, зарницы взрывов сопровождались через какой-то интервал гулом. Я считал время от вспышки до прилетевшего гула, умножал секунды на скорость звука, триста метров в секунду. Так мы определяли в детстве расстояние до эпицентра грозы. Получались разные цифры, и шесть, и десять километров.

— Шесть, — повторил я вслух.

— Чего шесть? — спросил Гриша Черных.

— Километров. Стреляют вокруг.

— Понятно…

Рогожин назначил меня командиром взвода и приказал нацепить на петлицы еще по одному медному угольнику. Я пересчитал взвод, куда затесались посторонние, но даже с ними получалось человек семнадцать. Назначил своим заместителем бронебойщика Ермакова, тоже сержанта. Утром обнаружилось, что он потерял противотанковое ружье, а двое пришлых красноармейцев — винтовки. Мне это не понравилось. Ермаков стал оправдываться. Красноармейцы заявили, что расстреляли все патроны и обронили винтовки, спешно отступая.

Выглядело как явное вранье, однако уличать их не стал, разболелась рана на правой руке. Осторожно пощупал опухоль, пожаловался дяде Захару. Тот обещал почистить рану на большом привале. Боль пульсировала, отдаваясь в мозгу, горели от ходьбы пятки.

Опасаясь появления самолетов или танков, шли очень быстро, почти бежали. На ходу выбрасывали лишнее, в том числе шинели, в которых так удобно закутываться ночью. Избавлялись от гранат и упаковок винтовочных патронов в смоленых коробках. Остался сидеть на обочине красноармеец без винтовки. Он сделал вид, что не может дальше идти, хотя я видел, парняга крепкий и не ранен. Мне было все равно, но для порядка окликнул, все же он шагал вместе с моим взводом. Горло пересохло, лишь прошипел невнятное:

— Чего сидишь?

Красноармеец отвернулся и не ответил, а вскоре внимание переключилось на печальное зрелище. Вдоль накатанной степной дороги застыли десятки автомашин ГАЗ-АА, полуторки. Колхоз считался зажиточным, если в нем имелся один такой грузовик, а здесь вереница тянулась до горизонта. Может, пятьдесят, может, сто штук. Большинство машин стояли целые и невредимые, только две полуторки сгорели. Некоторые бойцы стучали кулаком по бензобакам. Они гремели, как пустые, значит, кончилось горючее. Неужели у всех сразу? Следов обстрела также не видели.

Кто-то отыскал бочки с бензином. Наше батальонное начальство не делало попыток завести машины и продолжить путь на колесах, хотя у нас имелись специалисты. В десант брали людей грамотных. Однако командиры рассудили верно, что задерживаться возле брошенной автоколонны опасно, слишком четкий ориентир для авиации. Мы свернули в сторону. Дали команду ускорить шаг. Хорошо, что большинство раненых отправили заранее в тыл. Впрочем, где тыл, а где фронт, никто не знал. Переждали день в степи, снова шагали, а затем увидели огромную водную преграду. Сердце кольнуло болью, вот она, родная с детства река. Перед нами был Дон.

Батальон перетасовали в очередной раз. Больше двух рот не получалось. Предполагалось увеличить их численность за счет отступавшей пехоты, слово, от которого мы по-прежнему открещивались. Комбат не хотел смешивать нас с обычными пехотинцами, но уже в Борисоглебске приняли бронебойщиков, затем к колонне присоединились новые люди, их вносили в списки.

Окапывались на кручах правого берега Дона в трехстах шагах от обрыва. Огромные известняковые холмы, покрытые тонким слоем земли, источали печной жар. Укрыться от солнца можно было лишь в извилистых лесных балках, где вместе с южными тополями росли дубы, а вниз к реке проложили дорогу небольшие холодные ручьи. Прохлада и тишина стояли в таких балках. Там расположились штабы и тыловые части. Вся остальная масса людей копошилась на холмах и в степи, строя очередную, неизвестно какую по счету, оборонительную линию. Здесь мы окончательно доломали саперные лопатки, передавали друг другу немногие кирки и ломы. На учебе в Яблоневом Овраге очень не любили бесконечное рытье окопов, считая, что десанту надо готовиться к стремительным схваткам в тылу врага, где все решает быстрота и натиск. Никому пока не пригодились отличные десантные ножи, ими резали хлеб, вскрывали консервы.

Десантным ножом меня оперировал дядя Захар. Он раскалил лезвие над углями небольшого костра, чтобы не закоптить, и полоснул по тому месту, которое резали хирурги. Боль, изводившая два последних дня, отступила. Я бы поискал врачей, но из балки меня уже раз выгнали, заподозрив, что филоню. Нервный лейтенант, который боялся вылезать наверх, кричал:

— Не надо тут без дела шататься. Санчасти поблизости нет, ищи в другом месте.

Неподалеку размещалось что-то вроде штаба. На шум обернулись двое командиров, зевающих над топографическими картами. За перепалкой лейтенанта наблюдала также молодая женщина, имевшая, как и я, сержантское звание. Только женщина в отличие от меня была одета в хорошо подогнанную новую форму. Не знаю, чем уж она помогала командирам в их штабных делах. В этой прохладной балке, среди зеленых деревьев, штабных работников и тыловиков я оказался совершенно лишним.

Придерживая распухшую руку, снова выбрался на горячий известняковый холм и побрел к своим, где помог фельдшер Захар Леонтьевич. Золотой мужик. Ему не присвоили офицерское звание из-за возраста. Опыта, начиная со службы в Средней Азии, ему вполне хватало. Я материл лейтенанта, когда трясся от озноба, лежа на дне свежевырытого окопа, а через день сам прогнал из расположения взвода кучку красноармейцев, которые торопливо шагали к реке, ни на кого не обращая внимания. Уставшие от долгого пути, они, возможно, неплохо воевали, но сейчас шли без обмоток, кто-то без пилотки. Я уже хорошо понимал, как разлагающе действует на окружающих такая расхлябанность, и приказал им искать другую дорогу, здесь их не пропустят.

— И вообще, убирайтесь к чертовой матери. От таких, как вы, одна неразбериха, удираете сломя голову.

— Очумел, что ли, сержант? Никуда мы не удираем, своих ищем.

— Я-то сержант, а вы кто такие?

Старший из них, со следами сорванных угольников на петлицах, полминуты разглядывал меня. Лет двадцати пяти, среднего роста, с крепкими плечами, он не выглядел испуганным. Был даже побрит, но впечатление портили сорванные петлицы. Подошел помощник Ермаков, мрачно уставился на бойцов, и они ушли прочь, обходя роту стороной.

— Шляются всякие…

Через Дон переправлялись на плотах, иногда вплавь. С высоты мы хорошо видели беглецов. Их ловили и возвращали назад. Группу, которую я прогнал, направили к нам. Старший лейтенант Рогожин приказал внести в список взвода пять человек и обязал их срочно копать ячейки. Все пятеро имели винтовки, тощие вещмешки и по одной обойме на человека. Остальные боеприпасы выкинули. Старшего из них, со следами угольников на петлицах, звали Павел Шмаков. На вопрос, где знаки различия, он сообщил, что их приказал сорвать командир роты.

— Трусливый у вас командир. Где он сейчас?

— Убили.

— Ну, а ты снова зарабатывай сержантское звание.

Павел принял кирку и попросил разрешения вырыть две ячейки на пятерых. Я согласился, мы тоже копали один окоп на двух-трех человек. Сержант Шмаков оказался расторопным командиром. Неплохо замаскировал укрытие, а когда вместе курили, показал на плывущие по течению белые пятна.

— Глянь, Василий, рыба глушеная. Сбегаю притащу?

Вдвоем со своим бойцом собрали на песке и вытащили из воды несколько судаков и мелочовку. Судак — сильная рыба, но очень чувствительная к ударам, взрывы бомб глушили их в первую очередь. В тот вечер мы хлебали уху и ели разваренную рыбу. Солнце опускалось над горизонтом, в траве прорисовывались тени от многочисленных суслиных бугорков, затих горячий ветер, плыл запах полыни. Павел Кузьмич Шмаков рассказывал, как шагали от станции Миллерово, очень спешили. Полк растворился, словно сахар в воде. Командир роты собрал под свое начало человек сорок, но вскоре погиб. Командование взял на себя Шмаков и выводил бойцов из окружения. Мой помощник Ермаков вертелся и недоверчиво хмыкал. Ему не нравилось, что расторопный сержант всего за день стал во взводе своим человеком, догадался собрать рыбу и всех накормил.

— Где же твои сорок человек?

— Какие разбежались, двоих с самолета убили, остальных сюда привел.

— Крепко вы драпали.

— Бежали без оглядки, — согласился Шмаков. — Вы сами не драпали?

Ермаков сварливо спорил, доказывая, что батальон, в отличие от некоторых, отважно сражался, а лично он стрелял по танкам из бронебойного ружья. Ружье Ермаков потерял, я напомнил ему об этом. Помощник стал оправдываться, но его перебил ефрейтор Борисюк:

— Полежи молча, глянь, тишина какая.

Действительно, тихим выдался тот июльский вечер, отчетливо слышались голоса под обрывом, плеск воды, кто-то купался. Гриша Черных заснул, подтянув колени к животу, я просто смотрел на небо, думать ни о чем не хотелось. Лезли в голову разные мысли, ничего хорошего временная тишина не сулит. Чтобы отвлечься, сходил проверил посты, поговорил с сержантом Петром Грицевичем, который исполнял обязанности командира соседнего взвода. Белорус, с которым мы учились в одной роте, рассуждал обо всем спокойно, рядом с ним я чувствовал себя более уверенно. Обсудили с ним события последних дней, пришли к выводу, что место для обороны у нас неплохое.

— Авиации бы нам побольше, — говорил я. — Безобразие какое-то, башку не высунешь.

Ночью на севере вспыхивали зарницы, катился приглушенный гул далеких разрывов. В небе гудели самолеты, наверное, вражеские.

Немцам не удалось снова окружить наши войска на Дону, как это случилось под Харьковом. Несмотря на большие потери, основная масса воинских частей отходила с боями, не давая загнать себя в мешок. Двадцать третьего июля сорок второго года наши войска оставили Ростов. Через пять дней 1-я и 4-я танковые армии нанесли контрудар навстречу наступавшим немецким частям. Большого успеха этот отчаянный шаг не имел, однако из окружения сумели выйти несколько дивизий 62-й армии. По немецким источникам, в степи остались гореть около тысячи советских танков, хотя в обеих танковых армиях их насчитывалось всего 240 единиц. Как всегда, врали и немцы, и наши.

Эти удары приостановили наступление 6-й армии Паулюса. Двадцать восьмого июля 1942 года Верховный Главнокомандующий Сталин И. В. подписал приказ № 0227, известный под названием «Ни шагу назад!». Суровый приказ запрещал дальнейшее отступление. С пугающей откровенностью сообщалось, что отступать дальше означает гибель страны. Трусов и паникеров следовало расстреливать на месте, а командиров, разрешивших самовольный отход, отдавать под суд военного трибунала. Создавались штрафные роты и батальоны.

Тяжелое время, тяжелый приказ. Его объявят нам позже.

Утром в лоб столкнулись с врагом.

Два бронетранспортера неслись со стороны степи. Те, кто в них находились, видели Дон в ложбинах перед холмами. Выход к любой крупной реке — уже победа. Именно на берегах водных преград не раз захлопывали мешки малых и больших окружений. Бронетранспортеры заходили справа. Еще какая-то техника, скрытая облаком пыли, шла левее. Колесно-гусеничные машины непрерывно вели огонь из пулеметов над кабинами.

За позициями наших двух рот стояла трехдюймовая полковая пушка. У обрыва закопали на прямую наводку тяжелое 107-миллиметровое орудие. Насколько я знал, к нему имелось всего несколько снарядов, а оставили его лишь потому, что не нашли возможности транспортировать трехтонную громадину через Дон. Обе пушки выстрелили одновременно, в ответ полетели вражеские снаряды. Наступающие машины быстро шли по широким макушкам высот, избегая низин, откуда несподручно вести огонь.

Оставшиеся в роте противотанковые ружья хлопали непрерывно. Вела беглый огонь полковая пушка, однако бронетранспортеры двигались как заговоренные. Выбросили десант, десятка три пехотинцев, и попятились назад, продолжая обстреливать нас из пулеметов. Пехоту также поддерживал танк. Из-за бугорков возникали и делали перебежки мелкие группы. Вражеские солдаты ложились быстрее, чем мы успевали прицелиться, и возникали совершенно неожиданно. На каком расстоянии все происходило, сказать не могу.

Во взводе имелись два «дегтярева», один вскоре замолк. Не слишком умелый пулеметчик выпустил два диска длинными очередями — от перегрева и жары механизм заклинило. Боец бестолково ковырялся ножом, поддевая застрявшую гильзу. Я перебрался в окоп пулеметчиков, схватил «дегтярев» и тут же разжал обожженные пальцы. Пулемет раскалился настолько, что для стрельбы не годился. Положение складывалось отчаянное, немецкие солдаты оказались совсем близко. По команде полетели, кувыркаясь в воздухе, гранаты с деревянными ручками. Их не добросили до окопов, а тем более не долетали до немцев наши РГД-33, часть из них не взорвалась.

Несмотря на резвость, вражеский штурмовой взвод переоценил свои силы. Они умело наступали и ожидали, что мы дрогнем. Однако этого не произошло. Вот где пригодилась качественная стрелковая подготовка. Беглый винтовочный огонь не дал сделать последний бросок. Наши выстрелы с малого расстояния свалили нескольких фрицев. Они падали, словно подломленные, уползали за известняковые плиты и суслиные бугры, единственное укрытие на голых высотах. Даже снаряды не делали воронок, оставляя метровые обожженные проплешины.

Если бронетранспортеры приблизиться не рискнули, то массивный Т-4, продолжая вести огонь, на скорости влетел на линию окопов. Я первый раз видел вражескую машину так близко. За секунды успел разглядеть огромный корпус, башню со скошенными углами и толстую лобовую подушку, откуда торчала короткоствольная пушка. Гусеницы бешено вращались, выбрасывая сухие комья. Кто-то выскочил из окопа и побежал прочь. Провожая взглядом беглеца, увидел, что полковая пушка разбита, а тяжелое орудие молчит.

С бруствера сыпалась земля, дрожь сотрясала стенки окопа, в который нас втиснулось сразу три человека. На краю окопа что-то взорвалось, возможно, граната. Известняк выдерживал и не такие взрывы, однако нас крепко тряхнуло динамическим ударом, словно влепили ладонью по ушам.

— Ой, мама, — с запозданием испугался второй номер расчета.

Перед моим носом лежали в нише черные бутылки с горючей смесью. Я схватил одну из них, выглянул наружу. Там гремело и щелкало. Танк двигался правее окопа, сделать бросок мешали пулеметчики. Необходимо было высунуться и взмахнуть рукой. Пока я расталкивал соседей по окопу, Павел Шмаков, сержант-окруженец, бросил бутылку, за ней вторую. Машина мгновенно развернулась. Громко лопнула еще одна бутылка. Сержант бросал их ловко, словно жонглер в цирке, а подавал один из помощников. Петро Грицевич тоже проявлял активность, но его бутылки не долетали и разбивались о сухую землю. Горящие лужи и густой дым еще более усиливали неразбериху боя. Танк, охваченный огнем, давил окоп за окопом, добрался и до укрытия бронебойщиков. Согнутое, как кочерга, ружье крутнулось, гусеницы гребли землю.

— Пусти ты! — кричал я второму номеру пулеметного расчета, извлекая черную бутылку.

Терочные воспламенители не требовались, смесь загоралась, когда разбивали бутылочное стекло. Это усовершенствование спасло жизнь некоторым из нас. Моя бутылка разлетелась, ударившись о боковину танка. Липкая, опасная, как гадюка, жидкость горела над моторным отделением. Тяжелый Т-4, охваченный огнем, на скорости летел к обрыву. В упор ударило 107-миллиметровое орудие, машина остановилась. Зато вражеская пехота бежала, не останавливаясь, и оказалось ее очень много.

Пользуясь нашим замешательством, наступали уже не тридцать человек, а гораздо больше. С ходу вступила в бой наступавшая пешая цепь. Вместе со вторым номером расчета я стрелял из карабина, пулеметчик продолжал возиться с «дегтяревым». Мимо нас проскочил немецкий танкист в черном комбинезоне. Наверное, он ошалел или получил контузию, если бежал в самое пекло. Знаю, что один раз я попал точно в цель. Пятая, последняя пуля из обоймы угодила в него, свалив на землю.

Перезарядив карабин, вел огонь более спокойно. Заметив, что слишком суетится второй номер, посоветовал:

— Не торопись, целься лучше.

— Мне как быть? — кричал владелец неисправного пулемета.

Отвечать ему не имело смысла, так же, как и командовать взводом. В данной ситуации те, кто не растерялись, воевали самостоятельно. Выстрелы сливались в сплошной треск, оставшийся ручной пулемет бил размеренными очередями. Я выбрался из тесного окопа и стрелял непрерывно, доставая обоймы из подсумка. Немецкая пехота отступала, это прибавило азарта. Пригнувшись, побежал вдоль окопов. Не увидел своего помощника, из ячейки выглядывал только рыжий Ваня Погода.

— Фадю убили, — сообщил он.

Фадю, значит, Фаддея. Так звали рослого бронебойщика Ермакова.

— Стреляй, потом разберемся.

Борисюк и Черных держались молодцами. Оба стреляли, матерились и даже целились. С ними нормально. Соседний окоп, хоть и засыпанный, уцелел. Оттуда торчали две головы и две винтовки. Тоже вели беглый огонь.

— Даем! — орал я.

Мы им давали. Мстили за долгое отступление, тела наших товарищей, оставшихся в степи. Такой дружной стрельбы я еще не видел. Никто не обращал внимания на пули, которыми нас осыпали с бронетранспортеров, на взрывы мелких снарядов. Политрук Елесин лежал с винтовкой возле дырчатого известкового камня и после каждого выстрела что-то кричал. Немцы несли потери, повсюду лежали убитые, число их увеличивалось. В рядах наступающих чувствовалось смятение, они не убегали, но и не двигались вперед. Минуты промедления играли против них. Солдаты учатся на поражениях и победах. Поражений мы уже нахлебались, сейчас ощущали сладкий вкус небольшой победы. Мы заставили бестолково метаться таких опасных врагов.

Опустел подсумок, оказывается, я выпустил тридцать пуль. Заглядывая в патронник, ощутил запах горелой древесины, ствол от быстрой стрельбы раскалился. Спрыгнул в свой окоп, где оставался Гриша Черных, стал выгребать обоймы. Дальнейшие события приняли совсем неожиданный оборот. Кто-то закричал сверху:

— Ты чего прячешься?

Над нами стоял майор с двумя шпалами в петлицах. Рядом политработник, тоже со шпалами, и лейтенант с автоматом. Я разглядел в руке майора пистолет, он размахивал им передо мной.

— Немедленно атаковать. Нельзя отсиживаться!

Я не смогу ответить на вопрос, насколько правильно действовал майор, командир соседнего полка, предпринимая безнадежную атаку. Крепко выпивший, с красным от жары и водки лицом, он показывал стволом ТТ в сторону растерявшихся немцев. Очень редко случалось видеть их растерянность, и это действовало не менее убедительно, чем группа командиров, заставивших нас вылезти из глубоких удобных окопов.

— Быстрее, вперед!

Елесин пытался спорить, что мы не получали такого приказа от своего комбата.

— Нельзя, товарищ старший батальонный комиссар.

Оказывается, вот какое большое звание носил незнакомый политработник.

— Фашисты убегают. Немедленно атаковать!

Мы рванули вперед. Кто-то примкнул штык, я бежал с пустым карабином. Карманы, набитые обоймами, хлопали по ногам. Штаны сползали, я поддерживал их одной рукой. Дружная атака. Она не испугала, а скорее отрезвила немцев. Пока я возился на бегу со штанами и загонял в казенник обойму, они залегли и открыли огонь. Роли поменялись, мы оказались в незавидном положении. Началась рукопашная схватка, но на нашем участке перевес склонился в сторону фрицев. Они оказали ожесточенное сопротивление, а пулеметы двух бронетранспортеров, укрытые за щитками, посылали длинные очереди, отсекая часть атакующих. Обе машины медленно двигались вперед.

Под раздачу крепко угодили красноармейцы соседнего полка. Они падали один за другим, не добежав совсем немного. Теперь они убегали, получая пули в спину. Кто-то отчаянно пытался прорваться сквозь огонь немецких бронетранспортеров и встретиться с врагом лицом к лицу. Это мало кому удавалось, самые смелые погибли от пуль в лицо и грудь.

Нашу роту спасло от разгрома вмешательство старшего лейтенанта Рогожина. Он приказал выкатить «максим», расчет сумел продержаться под огнем считаные минуты. Затем крупнокалиберные пули разорвали кожух, пробили щит, и два пулеметчика остались лежать возле прославленного оружия Гражданской войны. Погибший расчет дал нам возможность добежать до окопов и спрыгнуть в спасительные норы. Не надо искать героев где-то далеко — два пулеметчика оказались такими героями. Они даже сумели повредить двигатель одного из бронетранспортеров. Захлебываясь выхлопами дыма, бронированная машина пятилась назад.

Все это происходило ярким летним днем, солнце еще не успело подняться высоко. Пологие холмы покрылись телами людей в выгоревших гимнастерках и голубовато-серых френчах. Я различал среди массы тел добротные немецкие каски, ребристые противогазные футляры, похожие на короткие пулеметные кожухи. Один из убитых немецких пехотинцев разбросал ноги, блестели отполированные о землю подковы. Застреленный мною танкист лежал, скорчившись. Черный маслянистый комбинезон, непокрытая голова, коротко стриженные волосы.

А наши бойцы… Сколько их осталось лежать, сосчитать невозможно. Меня трясло, я не мог свернуть цигарку. Сыпался табак, рвалась бумага. Самокрутку сделал Гриша Черных и дал прикурить. Он же отодвинул в угол карабин, не забыв его проверить. Пустая магазинная коробка, единственный оставшийся патрон в стволе. Я не помнил, когда выпустил четыре других.

— Елесина убили, — сообщил он.

Я кивнул в ответ. В бою много чего не замечаешь, сейчас страх догонял сознание. Тело продолжало трястись так, что порвал зубами цигарку, выплюнул крупные махорочные зерна и тлевшую бумагу.

— Как это случилось? — спросил я.

Гриша Черных, мой земляк из города Михайловки, показывая куда-то пальцем, выругался:

— Глянь, что творят, сволочи!

Фрицы пытались добить наших раненых, выползавших из груды тел. Гриша потянул на бруствер винтовку. Взвод открыл дружный огонь, отвлекая вражеских пулеметчиков, заодно добивая немецких раненых. На дно окопа сыпались латунные гильзы и хрустели под ногами.

Я много чего не увидел в том бою. Например, как погиб политрук Юрий Матвеевич Елесин.

Он попал к нам случайно, когда из курсантов сколачивали батальон для отправки на фронт. Срочно требовались политруки рот, их заместители, парторги, политработники в штаб батальона. Юрий Елесин имел университетское образование, учился неподалеку от нас на курсах военных журналистов. Там бросили призыв, на который откликнулись несколько будущих журналистов. Юрия Елесина планировали на должность комиссара батальона, однако он вляпался в историю из анекдота о неверной жене и муже, неожиданно вернувшемся из командировки. Главным героем-любовником той истории стал Юрий Елесин, мужик видный, для женщин привлекательный. Несмотря на войну, людей тянет на любовь. Обманутый муж оказался шишкой в большом звании, кажется, один из политических руководителей учебных курсов. Он отомстил Елесину, забраковав его кандидатуру в комиссары батальона. Мол, не хватает опыта. Ведь должность нешуточная — семьсот человек, три роты, вспомогательные подразделения, целый штат командиров.

Юрий Елесин не соглашался идти в политруки роты и вернулся бы на престижные журналистские курсы, но колесо закрутилось. Он вышагивал во главе ротной колонны и глотал вместе с нами пыль. В батальоне не слишком понимали его тонкий юмор и высокое образование, зато оценили независимый характер, полное неприятие фискальства. От одного слова «политдонесение» тошнить начнет.

С Юрия Матвеевича мгновенно слетел налет аристократичности, рота не тот уровень. Остались, кроме других качеств, личная смелость и резкие суждения, несвойственные политработникам. Елесина оценил заслуженный командир Рогожин, они вместе выпивали, привязывались в эшелоне к медсестрам. Словом, Юрий Матвеевич вел себя как настоящий десантник и доказал это в бою. В свою первую и последнюю атаку политрук побежал смело, подавая пример бойцам. Он даже успел свалить прикладом немца, а затем был заколот штыком. Его гибель видели Гриша Черных и ефрейтор Борисюк.

Ефрейтор, отлично владевший оружием, бросился на фрица, который не слишком расторопно вытаскивал ножевой штык из тела политрука, и проколол его умелым выпадом. Затем отбил четырехгранным штыком нападение вражеского пехотинца на Гришу Черных и лишь затем отступил. Пришлый сержант, Павел Кузьмич Шмаков действовал умело и напористо. Именно его бутылки с горючей смесью подожгли танк, а когда поступила команда бежать в атаку, он оказался впереди. Застрелил в упор немецкого пехотинца, подобрал автомат, затем прикрывал отступление взвода. Даже в горячке сумел разобраться в незнакомом оружии и отступал последним.

Артиллеристы также воевали смело. Легкую полковую пушку разбило в начале боя. Расчет тяжелой 107-миллиметровки добил прорвавшийся на позиции танк. Орудие продолжало вести огонь, даже когда смяло щит и раскидало часть расчета. Последние осколочные снаряды пушкари израсходовали, опустив ствол на максимально низкий угол склонения. Языки пламени из ствола сожгли траву перед их окопом.

Вечером немецкие самолеты бомбили передний край. Затем переключились на более заманчивую цель — переправу. По реке снова несло глушеную рыбу, затем обломки понтонов. Только собирать судаков и варить уху желания не возникало. На поверхность теплой летней воды поднимались трупы красноармейцев. Они погибли два-три дня назад, во время прорыва немцев возле хутора Каменский.

Смерть издевалась над людьми. Одни согнулись в поясе, над водой виднелись спины и голые поясницы. Ремни рвались от распирающей плоти. Гимнастерки задирало и полоскало течением. Других медленно несло на спине мимо обрыва, с лицами, умытыми чистой донской водой. Некоторых тянули вниз тяжелые ботинки, они плыли стоя, руки колыхались на мелкой волне. Этих людей иногда принимали за живых. Бойцы подплывали к ним и сразу разворачивались к берегу.

— Все мертвые, — сообщил Черных, пытавшийся помочь бойцам, которые в помощи уже не нуждались. — За полчаса четырнадцать тел насчитал. Сколько же их утонуло?

Мы видели, как проплыл красноармеец, вцепившийся в доски понтонного настила. Потеряв силы, он много часов пролежал на плоту, пока обломки не уткнулись в отмель. Красноармейца сняли бойцы, купавшиеся на закате голышом, и отнесли в лес, где находилась санчасть.

Майор, организовавший атаку, в которой погибло так много людей, на позициях больше не появлялся. Говорили, комбат переругался с ним. Мы тоже считали, что майор предпринял атаку от большой дури. Командир роты Рогожин в ответ на наше бурчание неожиданно разозлился. Выпивший за помин души друга-политрука, кричал:

— Вы хотели до Волги драпать? Не получится!

Ефрейтор Борисюк пробормотал под нос что-то вроде того, мол, лучше Рогожину отдохнуть, а не шуметь без дела. Старший лейтенант распалился еще больше, а угомонить его было некому. Командиры остались совсем молодые. Вскоре он успокоился и пошел к себе.

— Переживает старший лейтенант, — посочувствовал я.

— Себя лучше пожалей, — огрызнулся Борисюк, который очень не любил, когда на него кричали.

В бою Рогожин расстрелял две пистолетные обоймы, его вытащил из пекла ординарец, оба чудом не получили ранения. В роте погибли пять человек, мы вытаскивали их ночью, относили к воде раненых. Неподалеку копошились немцы. Подбирать тела друг другу не мешали, предусмотрительно отходя в сторону. В темноте светлыми пятнами выделялись лица врагов. Никто не стрелял, все были слишком измотаны и подавлены.

Рогожин провел в роте перестановку. Наш третий взвод возглавил Шмаков, получивший звание «старшина». В его петлицах теснились теперь пять угольников, «пила», как их называли. Старший лейтенант, отозвав меня в сторону, объяснил:

— Ты, Василий, не обижайся. Воюешь неплохо, однако настоящего опыта не имеешь. Сам видишь, какая обстановка. Будешь при Шмакове помощником. И чтобы никаких обид, мы десантники, нам море по колено!

Конечно, я обиделся. Но продолжалось это недолго. Павел Кузьмич Шмаков сразу взял взвод в руки. Приказал всем побриться, заштопать обмундирование и группами по пять человек помыться в Дону. Не спрашивая ничьего разрешения, сходил к дороге, привел подводу и двух красноармейцев. На подводе лежал ящик патронов, забитый пылью пулемет Дегтярева и небольшой рулон портяночного полотна. Мы выбросили истлевшие портянки и с удовольствием обмотали ноги мягким хлопчатобумажным полотном.

Слой налипшей глинистой пыли покрывал пулемет, словно панцирем. Наверное, только потому с ним легко расстались и отдали Шмакову. Затвор не двигался, хотя я дергал изо всех сил. Его пришлось разбирать, обдать часть деталей кипятком и лишь затем протирать и смазывать. Таким образом во взводе появился еще один «дегтярев». Наладилась кормежка. Главная заслуга принадлежала комбату, но не дремал и новый взводный. Специально выделенные бойцы приносили свежие огурцы, яблоки, даже молоко. Во взводе прижился дядя Захар. Это означало, что фельдшер признал нового командира.

В один из первых августовских дней нам объявили приказ Верховного Главнокомандующего Сталина И. В. № 0227 от 28 июля 1942 года.

Самое большое впечатление производила непривычно-правдивая оценка ситуации. Говорилось, что в связи с захватом врагом огромной территории мы не имеем преимущества в ресурсах перед врагом и должны во что бы то ни стало остановить его.

Батальон выстроили на рассвете в балке, спускающейся к Дону. Это была уже совсем другая воинская часть. Сократилось количество людей, выгрузившихся месяц назад на станции Борисоглебск. Из трех командиров взводов нашей роты не уцелел ни один, рядом с Рогожиным стоял новый политрук. Вторую роту, недавно сокращенную, формировали снова. Она оказалась вдвое меньше, в строю стояли всего десятка два человек, да и наша рота, даже пополненная окруженцами, не насчитывала и полусотни бойцов. Нас не спрашивали, все ли понятно насчет приказа. Любая болтовня не по делу позволялась лишь политработникам высокого уровня. Комиссар батальона решил оставить за собой последнее слово.

— Товарищи командиры и бойцы. Я очень надеюсь, что все отчетливо представляют…

Комбат сморщился, как от кислого, выслушал еще несколько фраз и перебил комиссара:

— Все хорошо представляют, что такое современная война. Пользуясь случаем, проведем строевой смотр. Командиры взводов, два шага вперед, марш!

Начался смотр. Как ни странно, нужная вещь, даже в той обстановке. Комбат обходил одно подразделение за другим, громко задавал вопросы. Оказалось, что в батальоне довольно много автоматов, но патронов к ним не хватает. По неполному диску на ствол.

— Сдать часть автоматов в обоз, — приказал комбат. — За счет сданных стволов пополнить боезапас остальных.

Он осмотрел три взвода нашей роты. Первому взводному сделал замечание насчет рваной формы, небритых подбородков, раздолбанных сапог.

— Починим, — бодро отозвался лейтенант. — Не менять же их на ботинки с обмотками.

Комбат ничего не сказал в ответ, обронил несколько слов насчет укомплектованности второго взвода, затем подошел к нам. Старшина Шмаков стоял именно в ботинках с обмотками, и строевику-комбату это не понравилось. Он гордился своим батальоном и хотел, чтобы мы отличались от других частей.

— Временно исполняющий обязанности командира взвода старшина Шмаков, — представился Павел, едва не запутавшийся в названии своей должности.

Комбат оглядел нас. Видимо, ему понравился внешний вид бойцов, почищенное оружие.

— Временно… нет у нас времени. Товарищ Рогожин, если старшина Шмаков справляется со своими обязанностями, назначайте его командиром.

— У меня нет таких полномочий.

— Считай, ты их получил, Иван Терентьевич.

Затем снова обратился к Шмакову:

— Вы ведь воевали, товарищ старшина?

— Так точно. С января сорок второго года в 188-й стрелковой дивизии.

— Вам есть чему поучить молодых бойцов, не правда ли?

Павел Шмаков смутился, но сказал, что думал:

— Я только в вашем батальоне свой счет открыл. До этого отступал да в госпитале лежал.

— Шмаков скромничает, — вмешался Рогожин. — Он танк подбил.

— Так и продолжайте, — кивнул комбат. — За вражеский танк медаль положена, но какие сейчас награды! Тем не менее выношу благодарность.

— Служу трудовому народу! — как и положено по уставу, ответил новый командир взвода.

Глава 4

Мы отступаем

Первую немецкую листовку я подобрал в те августовские дни. До этого избегал, за их хранение грозили отдать под суд. Отдельные слова остались в памяти. Вроде зверского большевистского террора, который принес нечеловеческие лишения. Провозглашался мир европейско-азиатских народов.

Текст листовки не впечатлял. Слишком заумно выражались немцы. Употребляли слова, которые могли подействовать где угодно, но только не у нас. Насчет голода, страданий у всех уже сложилось четкое представление — они пришли вместе с войной. Насчет европейско-азиатских народов я вообще ничего не понял. Неблагодарное дело — лезть в чужую жизнь с благими намерениями. Я видел страдания наших раненых на высотах Чира, как умирал обгоревший до костей боец в пшеничном поле. Но опять-таки все это принесли фашисты.

Наши листовки тоже не отличались оригинальностью. Глупо было призывать летом сорок второго года немецких солдат переходить на нашу сторону. Их войска наступали слишком быстро, не перейдешь и при желании. А желания сдаваться в плен у немцев не возникало. Как отмечали большинство исследователей, боевой дух военнослужащих вермахта в тот период был высок как никогда. Многие уже ждали конца войны, а в красивейших местах Дона, не испорченных цивилизацией, присматривали холмы и перелески для будущих поместий.

Ну, а если говорить о пропаганде, очень действовало простое перечисление немецкой жестокости, сделанное без особых эмоций, но с обязательным призывом «Бей фашистов!». Талантливый журналист Илья Эренбург не оставил нас равнодушными, сказав еще проще: «Не считайте дни, не считайте версты — считайте только убитых вами врагов».

Производили впечатление листовки на темной бумаге, которые опускались с наших самолетов, словно огромные хлопья пепла. На них не публиковали никаких призывов, перечислялись лишь фамилии убитых немецких солдат. Я представлял, как их читают фрицы, иногда находя знакомые имена, и мороз пробегал по коже. Жрите!

За полторы недели августа произошли разные события. Главным оставалось то, что мы продолжали отступать, несмотря на суровые слова приказа № 0227 «Ни шагу назад!». Командиры не видели иного выхода и никакого наказания не понесли. В этом заключалось противоречие между приказом и реальной обстановкой.

Мы оставили позиции на известняковых высотах Дона. Словно памятник нашему батальону остался сгоревший немецкий танк Т-4 и взорванное тяжелое орудие времен Гражданской войны. К нему не осталось снарядов, лошади не могли сдвинуть с места. Привели двух огромных верблюдов, сумели вместе с лошадьми протащить трехтонную пушку всего сто метров, затем, не обращая внимания на удары погонщиков, улеглись на траву, пережевывая свою жвачку. Орудие взорвали толовыми шашками. Массивное деревянное колесо катилось вслед за нами, словно укор — пушка так помогла, а вы ее уничтожили.

Снова шагали ночью, перебрасываясь редкими фразами. Гриша Черных сообщил мне, что написал прощальное письмо родителям и невесте. По почте оно вряд ли дойдет, в случае гибели перешлют обязательно.

— Дожидайся! — возразил я. — Красноармейскую книжку заберут для отчета, а на твои письма внимания не обратят.

Черных, подумав, согласился. Борисюк, которому присвоили звание сержанта и назначили командовать отделением, посоветовал меньше думать о смерти. День прошел — хорошо, ночью тоже жить будем, а завтра посмотрим. Совет бывалого солдата пришелся по душе. Я считал ефрейтора, теперь сержанта, не слишком отважным человеком, но признавал в нем житейскую мудрость. Таких людей вокруг меня было двое: фельдшер дядя Захар и отец троих детей Борисюк. Дядя Захар о своей семье ничего не рассказывал. Когда мы заговорили о невестах и подругах, он грустно усмехнулся:

— Эх, ребята, ничего вы еще не видели. И женщин тоже.

— Почему не видели? — спросил я. — У меня имелась одна на мелькомбинате. Красивая баба.

— Не видели, — повторял из темноты дядя Захар. — Ну, бог даст, все хорошо будет.

Потом замолчали. Рты забило пылью, открывать их лишний раз не хотелось. От теплой пыли текло из носа. Оказывается, насморк случается не только от простуды. С правой стороны подожгли пшеничное поле, затем началось страшное. Посреди поля взметнулись два взрыва. Если днем огня от взрывов не видно, то ночью следует мгновенная, яркая вспышка. Бомбы, сброшенные вражеским самолетом, подняли на десятки метров целые фонтаны горящих колосьев и травы. Все это диковинным фейерверком кружилось в воздухе, огоньки весело плясали, обгоняя друг друга. Звук ударил с запозданием, хлестнул по ушам. Некоторые бойцы бросились лицом вниз на дорогу, другие бежали на обочину, спасаясь от возможного пулеметного обстрела. Еще несколько бомб взорвались впереди, затем наступила тишина.

Я осторожно поднял голову. Передо мной возился, подтягивая ноги к животу, Гриша Черных. Старшина Шмаков расхаживал над нами, громко считая людей.

— Восемь… одиннадцать… А этот откуда взялся?

Что, взводный, свихнулся? Нашел время для арифметики. Сквозь голос старшины услышал причитания. Я встал и помог собрать взвод, мы потерь не понесли, однако крепко досталось другим. Погибла половина второй роты. В ней насчитывалось человек двадцать, они успели залечь, но дорога, утоптанная до твердости асфальта, сыграла злую штуку. Небольшая бомба, поставленная грамотным врагом на осколочное действие, взорвалась, едва коснувшись земли.

Вокруг неглубокой воронки лежали неподвижно, шевелились, расползались в разные стороны бойцы. Один схватил меня за руку, вцепился, как клещ, я невольно сделал шаг назад, человек протащился по земле следом. Тело красноармейца показалось странным на вид. Пшеница неподалеку вспыхнула с новой силой, я увидел, что половинка ноги тянется за человеком на обмотке. Дикая получалась картина. Я отступал, красноармеец не хотел отпускать меня, а оторванная нога тащилась следом за ним. Дядя Захар умело разжал пальцы, стал накладывать жгут.

— Разрежь обмотку, — приказал он.

Десантный нож впервые пригодился для серьезного дела. Под обмоткой обнаружилась перебитая кость. Половинка ноги колотилась о дорогу, как выброшенная на берег рыбина. Красноармеец ничего не понимал. Очнувшись от шока, хотел встать.

— Сейчас пойду дальше. Сейчас…

Так он бормотал, затем умолк. Другого раненого я перевязал вместе с Гришей Черных. Командир второй роты погиб, командовал по дороге старший лейтенант Рогожин, ему помогал наш взводный. Шмаков подгонял из темноты повозки, сбрасывал с них барахло, грузил раненых. Распоряжался уверенно, как у себя во дворе. Бойцы очухивались от шока. Пострадавшие пытались идти самостоятельно, однако осколки натворили дел. Было видно, что раны они получили тяжелые, на повязках расплывались черные пятна. Подошел комбат, ему доложили о потерях. Майор распорядился:

— Продолжаем марш. Нельзя задерживаться.

Дядя Захар попросил спирта для раненых, комбат приказал выдать. Оглядел остатки второй роты, шесть или семь человек, которых собрал вместе уцелевший сержант.

— Рогожин, принимай людей к себе, а дальше посмотрим.

Тронулись в путь. Захар Леонтьевич ходил между повозками, протягивал раненым кружку, куда наливал разбавленный спирт, не забывал и себя. Когда фляжка опустела, отдал ее мне. Так у меня появилась алюминиевая фляга. Раненые понемногу засыпали, но этот сон оказался для большинства последним. Они умирали тихо, словно засыпали. Время смерти можно было определить, лишь когда выгружали тела на траву. Те, кто прекратили дышать раньше, уже закоченели. Умершие на рассвете обвисали на руках.

— Как же получилось? — спросил Захара Леонтьевича комиссар батальона. — Может, не следовало им водку давать?

— От водки, кроме пользы, никакого вреда, — заметил старый фельдшер. — Раны у них смертельные, а так хоть без мучений отошли. Гляньте, какие осколки.

Действительно, крупные осколки авиабомбы искромсали тела. Острые куски металла глубоко увязали в груди, ломали ребра, кости рук и ног. Гимнастерки и брюки раненых покрылись коркой запекшейся крови, солома на подводах слиплась бурыми комками. Умело наложенные дядей Захаром повязки и жгуты мало чем помогали, особенно при попадании осколков в грудь или живот. Хоронить людей не оставалось времени. Комбат повел колонну вниз по балке к берегу Дона. Последним спускался лейтенант, начальник разведки. Верхом на хорошем жеребце, который прибился к нам по пути. Лейтенант, смелый, уверенный в себе парень моего возраста, выполнял распоряжение комбата слишком старательно. Он глядел с высоты седла на торопившихся людей, даже усмехнулся, когда кто-то в спешке упал. Автомат на плече висел вниз стволом, рядом переступало с ноги на ногу его отделение, крепкие ребята-разведчики, лучшие из всех.

Лейтенант должен был прикрывать батальон в случае прорыва немцев. Разведчики имели автоматы и пулемет Дегтярева. Они бы прикрыли, но враги избегали встречных боев и берегли своих солдат. Пара стремительных «Мессершмиттов» вынырнула из-за холма со скоростью 150 метров в секунду. Четыре бомбы рванули одна за другой, сбросив командира разведки на землю. Конь бежал следом за нами уже без седока.

Уцелевшие разведчики поднимали на руки раненых. Правило не оставлять товарищей обернулось против них. «Мессершмитты», совершив крутой разворот, снова пошли в атаку. Они били по кучке людей из спаренных носовых пулеметов и крыльевых пушек, предназначенных для борьбы с нашими истребителями. Однако ни старые И-16, ни новые МиГ-3 в воздухе тогда не появлялись, огонь пушек и пулеметов обрушился на отделение разведки.

Черный день для батальона. Ночью погибла вторая рота, а утром отделение разведчиков. Они остались лежать возле своего командира. Пулеметчик изготовил к стрельбе «дегтярев», но воспользоваться им не успел. Когда собирали оружие и уносили в балку тела, кто-то случайно нажал на спуск. Короткая очередь прозвучала, как салют разведчикам. Они вместе уходили на задания и вместе погибли.

— Какие ребята, — сокрушался комиссар. — Все орденов заслужили, надо их похоронить как следует.

Он приказал нам привезти тела умерших от ран бойцов второй роты. Мы отправились за ними вместе с Гришей Черных, Ваней Погодой и ездовым на бричке. На дороге творилось непонятное, ее сплошь запрудили беженцы. Основная масса людей двигалась на юго-восток. Навстречу им шли люди из других районов Сталинградской области. Дело в том, что второго августа немцы совершили мощный рывок от Ростова и продвинулись на юге еще глубже. Два встречных потока обтекали друг друга, сталкивались, не давая пройти.

— Куда прешься?

— Куда и все. От немца убегаем.

— На севере тоже немцы.

— Не может быть!

Люди понимали, что возможен любой исход. Фрицы прорывались и на севере и на юге. Начинали оживленно обмениваться новостями и слухами. Иногда толпа шарахалась за теми, кто говорил убедительнее, затем разворачивались в противоположную сторону. Немецкие летчики снижались до ста метров, иногда стреляли, но чаще распугивали людей форсажем, увеличивая мощность двигателей. Объектов для бомбежек хватало. Бомбы летели на берега реки, где скопились воинские части, на артиллерийские позиции и технику.

Самолеты не помешали нам погрузить на повозку тела бойцов второй роты. Со злостью увидели, что сапоги и ботинки стащили. Сапог у одного из десантников не снимался и застрял на пятке. Знакомый мне боец без одной ноги также лишился после смерти левого ботинка. Ваня Погода возмущался:

— Крохоборы! Единственный ботинок сперли.

Ездовой рассудительно заметил, что люди истоптали обувку и разувают мертвецов не от хорошей жизни. Ваня не успокаивался и обругал беженцев, проходивших мимо. Те не оставались в долгу, обозвали нас трусами, завязалась сварливая перепалка, в которую включился Гриша Черных. Я оборвал обоих. Мне попался на глаза рослый светло-рыжий боец, чем-то похожий на Ваню Погоду. Приказал ему подойти и строго спросил, откуда он. Рыжий назвал номер полка, но где сейчас полк, не знает. Все растеряли друг друга при бомбежке.

— Нас три человека. Вон орлы стоят, меня ждут.

Орлы переминались, ковыряли семечки из подсолнухов и ждали, когда я отпущу их товарища. Оба бойца имели винтовки и противогазные сумки, набитые подсолнухами. Во рту выступила слюна, очень хотелось есть. Сначала намеревался отобрать подсолнухи, затем решил, что пополнение для взвода не помешает. Рыжий выглядел тертым калачом. На мое предложение идти с нами согласился, за ним последовали двое спутников.

Начальственный зуд не давал покоя. На глаза попался еще один боец с плоским лицом и ввалившейся верхней губой. Я и ему приказал следовать за нами. Он что-то прошепелявил, это меня разозлило.

— Хватит ныть!

Он молча поплелся следом за повозкой, в которой, как дрова, лежали тела погибших товарищей. Плосколицый нес через плечо шинельную скатку, на поясе висели запасные подсумки, обмотки аккуратно подвязаны. Но чего-то не хватало. Лишь через несколько минут сообразил: у него нет винтовки. На мой вопрос, куда она делась, боец снова зашепелявил, и я увидел, у него отсутствуют передние зубы.

— Где зубы оставил?

— В жаднице! — огрызнулся тот.

История красноармейца 51-го корпуса Тимофея Анкудинова поразила меня своей трагичной безысходностью. Сначала в мае на реке Северский Донец целиком погиб его полк, затем рассеялся штаб дивизии, а сам Анкудинов за два месяца несколько раз попадал в окружение. Не прорывался, а просто размеренно шагал, выбираясь вначале из харьковского кольца, затем топал от Красного Лимана. После многих дней пути прибился к обозу, куда его взяли с условием, что он будет стеречь по ночам лошадей.

— Ночью стерег, а днем шли, — рассказывал он.

— Не могли вы днем идти. Немцы бомбят все живое.

— Вы как маленький, товарищ сержант, — возразил Анкудинов. — Разве всех разбомбишь? Через степь тьма людей шла, все мелкими группами, а обозники от водки не просыхали.

Судьба берегла Тимофея до речки Чир, где он попал под взрыв бомбы. Комок земли выбил зубы и контузил его. Обозники бежали, оставив солдату банку консервов. Остатками зубов Анкудинов вскрыл тушенку и вылизал ее досуха. Отлежался в крохотной ложбинке, сгрыз траву вокруг себя и побрел дальше. Так и дошел до Дона, отмахав в общей сложности километров шестьсот.

Старшина Шмаков, недавно такой же окруженец, как эти четверо, отнесся к моему пополнению с недоверием. Он оказался прозорливее. Рыжий боец исчез в ту же ночь, прихватив с собой напарников. Анкудинов остался и прижился в роте.

А вскоре я читал в степи вражескую листовку про террор большевиков и непонятный европейско-азиатский мир. Подобрал ее, находясь в активной разведке. Именно так выразился старший лейтенант Рогожин, посылая группу навстречу неизвестности.

— Хрен поймешь, что творится. Разведчиков убили, лошадей нет. Углубитесь в степь километров на десять, выясните обстановку.

Младший лейтенант Суслин, малого роста, но крепкий в плечах, слушал и кивал. За плечом у него висел автомат, остальные имели винтовки и карабины. Десять километров показались мне большим расстоянием, но не станешь же спорить. Попадем под танки, и кончится разведка, не начавшись. Пискнуть не успеем, как раздавят. Зная лучше других степь, я выбирал маршрут, Суслин со мной соглашался. Продолжали идти беженцы, слышались далекие взрывы. Мы отшагали больше десяти километров, но обстановка не прояснялась.

Немецкий двухместный самолет «Хеншель-126», воздушный наблюдатель и легкий бомбардировщик, напоминает наш биплан У-2 с той разницей, что скорость у немца выше и раскраска повеселее. Половина хвостового оперения и тупой нос имеют оранжевый цвет, но два пулемета дают понять, что шутить с ним опасно. Он бы расправился с группой так же легко, как «мессер» уничтожил отделение разведки. Однако пожалел нас, возможно, приняв за перебежчиков. Осыпал веером листовок и полетел дальше, исполнять функцию тактического разведчика, а заодно и пропагандиста. Зачем фрицам пешая разведка? У них вполне хватало техники.

Зря он нас жалел. Его листовки не подействовали, а злости мы имели в избытке. У младшего лейтенанта Суслина, возглавлявшего группу из шести человек, погиб отец, у меня — старший брат Степан, мы похоронили возле дорог много товарищей и были настроены драться. Никто не побежал от самолета. Возможно, это успокоило немецких пилотов, ведь хищники бросаются в первую очередь на убегающую добычу. Когда немец улетел, младший лейтенант снял пилотку и вытер пот.

— Пошли, ребята!

— Куда идти? — скомкав листовку, возразил я. — Надо искать место для наблюдения. Следующий самолет так просто не отпустит. Прикончит к чертовой матери.

— Где оно, это место? — задал встречный вопрос лейтенант.

Еще недавно Суслин занимал должность в штабе, мыслил категориями батальона, хорошо разбирался в топографических картах. Теперь возглавлял взвод, следил за рытьем окопов, будил заснувших от усталости часовых. Напросившись в разведку, он рассчитывал на возможность показать себя, а вместо этого получалось блуждание. Карта оказалась никуда не годной, в степи вообще нельзя полагаться на такие ненадежные ориентиры, как речка, дорога или кучка домов. Речки пересыхают, дорог великое множество, а мелкие хутора просто теряются.

Мы постояли на берегу пересохшей речки, спрятаться здесь было невозможно. Из глинистого песка торчали пучки краснотала, дамбу размыло еще весной. Мы остались в кустах, но за полдня ничего не увидели. Проселочная дорога оставалась пустой, а губы спеклись от жары и жажды. Тогда младший лейтенант принял решение поговорить с жителями хутора, который насчитывал два десятка домов.

На хуторе никаких разведданных не получили. Нас напоили молоком, дали вареной картошки и объяснили, что дорога, где мы ждали у моря погоды, не используется, так как упирается в размытую дамбу. Больше всего жители хотели, чтобы мы поскорее убрались. Они разумно полагали, если мы столкнемся с врагом и завяжется бой, то огонь мгновенно слизнет жилой островок.

— Уходите, ребята, от греха подальше. Германец вас побьет и нас не пожалеет.

— Такие молодые, пропадете ни за грош, матери плакать будут.

Словом, всерьез нас не принимали и снова жалели. Младший лейтенант морщился от такого отношения, но понимал людей и торопился увести группу. Однако чертовы фрицы нас опередили, ведь они двигались на колесах.

Грузовик шел мягко. Если бы хутор стоял на бугре, мы бы услышали звук мотора, набирающего обороты на подъеме. Но небольшая чешская «Шкода» с брезентовым верхом катила по ровной дороге бесшумно. На дальнем конце хутора залаяли собаки. Хозяин дома, где мы собирали разведданные, насторожился и замахал руками.

— Бегите, ради бога.

— От кого бежать? — удивился Суслин.

Он был из городских жителей. Даже пройдя хорошую десантную подготовку, командир взвода не знал очевидных вещей. Дворняжки-охранники дружно лают лишь при появлении чужих. Зато поняли ситуацию мы с Гришей Черных, правда, тоже с опозданием.

— Лейтенант, сматываемся, — шепнул я. — Кажется, немцы.

Кто-то выронил глиняную кружку с недопитым молоком, она разбилась на черепки. Ваня Погода сорвал с плеча винтовку, хозяин подталкивал младшего лейтенанта к плетню, отделявшему двор от огорода.

— Вон туда, за баньку. Только не стреляйте, и вас и меня убьют.

В огороде на метр поднялись помидоры, укрепленные колышками. Росли огурцы, баклажаны. Прямо за плетнем вымахали по макушку кусты смородины и малины. Младший лейтенант сделал знак спрятаться за кустами. Мы перемахнули через плетень, приготовили винтовки. Суслин щелкнул предохранителем ППШ, а я почувствовал, как лихорадочная дрожь уступает место спокойной уверенности в своих силах. Нас шесть человек, нас специально готовили вот для таких схваток из засады, а не для бесконечного отступления и позорного бегства от немецких самолетов. Взводный шепнул:

— Стрелять по моей команде, затем атакуем.

Ясно и понятно. Все закивали, отсиживаться никто не желал, а десантные ножи сегодня могут пригодиться. Хозяин дома продолжал размахивать руками, матерился и показывал на баньку.

— Ну, хоть там спрячьтесь! Сгорит ведь все к ядрене фене. Люди вы или не люди?

— Тише, — взводный прижал палец к губам.

Дальше события разворачивались так. Машина остановилась в начале улицы, трое немцев во главе с лейтенантом зашли в один, затем во второй дом. Судьбу людей часто решают случайности. Немецкий лейтенант стоял на улице, разговаривал со своими подчиненными и, кажется, не собирался заходить во двор, тем более навстречу им вышел казак-хозяин с корзиной яиц. Подношение немцы приняли. Уходите к чертовой матери! Но они все же вошли во двор, лейтенант с погонами, окаймленными голубой полоской, и два солдата, один из которых держал корзину.

Немецкий офицер словно дразнил нас, кобура с пистолетом висела на ремне, а винтовки солдат находились за спиной. Удачный момент для внезапного нападения. Хозяин изо всех сил пытался изменить ход событий, он жестикулировал, возможно, торопил незваных гостей или предупреждал их об опасности. Немецкий лейтенант, кажется, потянулся к кобуре, а наш младший лейтенант понял: медлить нельзя.

Мы стреляли, встав во весь рост. Упали двое: хозяин и немец с корзиной. Взводный нажимал на спуск, опустошая диск длинными очередями. Он уложил второго немца, который не успел снять винтовку из-за плеча. Удивительно, что среди суматошной пальбы с десяти шагов уцелел офицер, в которого целились почти все. Получив ранение, выскочил со двора. Мы перелезли через плетень и выбежали следом. Нас догнал хозяин в окровавленной рубашке, с разинутым от боли и злости ртом. Он схватил меня за локоть, мешая передернуть затвор. С другой стороны налетела его жена, с силой толкнув в грудь. Я упал.

Со стороны картина выглядела несуразной. Я возился в пыли, удерживаемый с двух сторон, Гриша Черных бежал к машине, Суслин возился с затвором заклинившего автомата. Еще один немец, возникший возле грузовика, держал перед собой МП-40, очереди сыпались трескуче, одна за другой. Упал Гриша Черных, затем боец из первого взвода. Младший лейтенант Суслин никак не мог наладить свое оружие. Он бы тоже угодил под автоматную очередь, но Ваня Погода попал из винтовки в радиатор.

Раскалившаяся решетка треснула, словно взорвалась. Струя пара с шипением выбивалась наружу. Немец с автоматом сообразил, что ситуация складывается не в его пользу. Побежал прочь, машина разворачивалась на широкой, как площадь, хуторской улице. Я наконец отбился от разъяренных хозяев и выстрелил в офицера, пытавшегося взобраться на подножку. Пуля и толчок машины подкинули его, и он шлепнулся на истоптанную твердую землю, как мешок с мукой.

Автоматчик пытался поднять офицера, машина остановилась. Стреляли три человека одновременно: младший лейтенант Суслин, который достал из кобуры наган, Ваня Погода и я. Немец с автоматом наконец бросил офицера, вскочил на подножку, пошатнулся от попадания пули, но все же сумел втиснуться в кабину. Наша дальнейшая пальба лишь подстегнула водителя. Машина рывками уходила прочь, мотор ревел и захлебывался, от заднего борта летело древесное крошево.

— Бей по колесам! — кричал Суслин, размахивая пустым наганом.

Я знал, машину упускать нельзя. Бежать за ней не имело смысла, но дорога делала за домами крутой поворот. Я рискнул и бросился наперерез, выпустив грузовик на минуту из виду. Младший лейтенант еще не понял мой план и кричал вслед:

— Куда бежишь?

Сообразил лишь Иван Погода, который не отставал от меня. Я бежал через огород, перемахнул плетень и очень вовремя оказался возле дороги, уже за околицей хутора.

Шофер оглянулся в мою сторону, сильнее надавил на газ и круто свернул на обочину, чтобы уйти от выстрела. На учебе в Яблоневом Овраге мы проходили бесконечные тренировки по скоростной стрельбе. Учились мгновенно готовить оружие, ловить цель и нажимать на спуск. Сейчас я действовал, как на полигоне, и водителю не хватило считаных секунд. Пуля с треском пробила жестяную дверцу кабины, вторая попала в двигатель.

Более опасным казался солдат с автоматом, сидевший рядом с шофером. Он выскочил из остановившегося грузовика, дал короткую очередь наугад и вытряхнул пустой магазин. Успел вставить новый, даже передернул затвор. Но и мой карабин был уже заряжен. Мы выстрелили одновременно с Ваней Погодой, и две пули угодили в цель. Все произошло за считаные секунды. Двигатель пустил фиолетовый выхлоп и замолчал, из пробитой шины со свистом вырывался воздух. Солдат с автоматом лежал, разбросав руки, убитый наповал.

Шофер выбрался из кабины, сделал один, другой шаг и присел возле радиатора, откуда продолжала вытекать вода. Он был молод, пилотка слетела, светлые волосы развевались на ветру. Вытянул ладонь, словно защищаясь, что-то сказал. Я увидел распластанного орла на рукаве, колебаний не оставалось. Я потерял отца, брата, минуту назад погиб мой друг Гриша Черных, и я не собирался щадить врага. Последняя пуля в обойме ударила шофера в верхнюю часть груди, опрокинула на землю. Ваня Погода поднял автомат, протянул мне.

— Возьмешь?

— Нет, — я отрицательно замотал головой, глядя на убитых вражеских солдат.

Карабин казался мне вполне надежным и родным оружием. Казалось невероятным, что мы с такой легкостью уложили двух вражеских солдат. Там, в хуторе, произошел целый бой, погибли двое наших, а здесь, за околицей, я поразил цели почти на бегу.

— Вот так, — бормотал я. — По-другому с вами нельзя.

Теперь следовало поджечь машину.

— Бей по бензобаку, — посоветовал я Ивану.

— А вдруг взорвется?

— Ну, отойди подальше.

Ваня дал очередь из трофейного автомата. Бак не взорвался. Из пробоин текла солярка, в которую мы бросили горящую ветошь. Языки пламени весело заплясали, облизывая шины. Мы зашагали к хутору, огонь добрался до топливного бака, который вспыхнул от детонации, машина разгоралась, как поленница дров. На языке устава это называлось уничтожением вражеской техники.

Гриша Черных, девятнадцатилетний десантник из города Михайловка, мой друг и земляк, умер от полученных ранений прямо посреди улицы безымянного хутора. Рядом лежал боец из взвода Суслина, получивший несколько пуль в грудь и лицо. Младший лейтенант, выбивший наконец гильзу из патронника автомата, спросил меня:

— Никто не ушел?

— Нет, обоих прикончили.

— Ну, ты даешь! — неизвестно чему удивился Суслин и приказал: — Найди лошадь и повозку.

Я нашел лошадь, которую мне отдали беспрекословно. Пока запрягали ее в телегу, расспросил хозяина, чем интересовались фрицы. Оказывается, они разглядывали печки, выясняли, тепло ли зимой. На телегу, устланную соломой, погрузили тела Гриши Черных и бойца из взвода Суслина. Жители хутора собрались вокруг, смотрели молча на нас. В тишине угадывались неприязнь, почти ненависть к нам.

— А вы как думали? — с усмешкой сказал младший лейтенант. — Бьем сволочей и будем бить.

Его усмешка больше напоминала судорожный тик. Суслин еще не отошел от короткого жестокого боя, в котором за считаные минуты погибли двое наших и пятеро немцев. Хозяин дома, во дворе которого лежали двое убитых немецких солдат, хотел что-то крикнуть. Его удержала жена, обматывая рубашку поверх раны.

— Заберите германцев с собой, — попросила она. — Сожгут нас, не пожалеют.

Младший лейтенант прижимал к разорванной гимнастерке пальцы, затем рассматривал их. На пальцах виднелась кровь.

— Василий, погрузи офицерика и тех сволочей.

Машина горела за околицей, и мы к ней не приближались. Погрузили, кроме наших погибших бойцов, троих убитых немцев и покинули хутор. Лошадь шла с трудом, мне не нравилось, что мертвые немцы лежат на телах наших бойцов. Я предложил Суслину:

— Давайте выбросим их, чего лошадь мучить.

Забрали документы, бумажники, записные книжки. Из трофеев нам достались две винтовки, автомат и пистолет немецкого офицера, который забрал младший лейтенант. Все шли настолько опустошенные, что даже не думали о вражеских самолетах. Они пролетали где-то вдалеке, не обращая внимания на группу русских солдат, бредущих по степи вслед за крестьянской телегой.

Суслину от жары и напряжения сделалось плохо, из носа потекла кровь, идти он не мог. Мы посадили его на телегу, он опрокинулся на солому рядом с мертвыми телами бойцов. Торопясь уйти из хутора, не захватили воды, нечем было даже смочить тряпку. Когда вернулись в батальон, младшего лейтенанта отправили в санчасть, отчитываться пришлось мне. Разведку я считал удачной, но меня подвел собственный язык. Докладывая комбату и комиссару о случившемся, я правдиво изложил, как вели себя жители хутора.

— Наверное, фрицев ждут. На нас волками смотрят, за руки хватали, мешали стрелять.

Присутствовал еще один политработник, как впоследствии оказалось, корреспондент газеты. Никогда бы не подумал, что в такой тяжелой обстановке можно думать о газетных делах. Он уставился в меня сквозь круглые стекла очков.

— Ты ничего не путаешь?

— Говорю как есть.

— Выходит, жители хутора настроены враждебно к нашей армии?

— Получается так, — пожал я плечами. — Впрочем, они не ко всей армии, а к нам относились враждебно. Кому понравится, когда возле твоего дома стрельбу начинают. Мы ушли, а фрицы снова придут, сожгут их к чертовой матери.

— Они обязаны были эвакуироваться, а дома сжечь сами.

— Там деды с бабками и дети были. Куда им идти?

— Конечно, лучше под фашистов лечь, — наседал на меня политработник. — Странная у вас логика, товарищ сержант.

Что такое логика, я не знал. Понял, что занял не ту позицию, и разозлился на очкастого. Хорошо здесь рассуждать, а там люди хотят лишь выжить. Куда им идти? Хозяйство бросить, собственные дома сжечь. Они еще не рехнулись.

— В том хуторе, наверное, казаки живут? — понимающе кивнул очкастый. — Мало их били…

— Я не спрашивал. В здешних хуторах все смешались: русские, хохлы, казаки…

— Что, казаки не русские?

Я окончательно запутался. На выручку пришел комиссар батальона. Сказал, что сержант Мальков хоть и политически незрелый, но боец храбрый и пользуется доверием. Я попросил разрешения уйти, но политработник из газеты переключился на другую тему. Забыв про мою политическую незрелость, стал уточнять насчет поисков немецкими снабженцами зимнего жилья. Я повторил, что слышал, и добавил от себя:

— Шатались, печки рассматривали. Беспокоились, как бы не замерзнуть зимой. У нас с ноября метели задувают, в пяти шагах ничего не видно.

— Вот так, дорогие товарищи, — хлопал себя по колену газетчик. — На дворе лето, а фашисты уже хаты на зиму присматривают. Значит, нет у них уверенности в своих силах.

Комбат и комиссар вежливо кивнули. Очкастый не из простых корреспондентов, имел в петлицах две шпалы. Хорошо, что прекратил разговоры о политической неграмотности бойцов батальона и ухватился за другую тему. Ушел довольный, унося блокнот со своими каракулями и письмами немцев. На прощанье еще раз похвалил меня и заявил, что с такими молодцами можно в огонь и воду. Комбат отпустил нас с Рогожиным. По дороге я обидчиво высказал ротному:

— Ну, вот, товарищ старший лейтенант. Неплохо получилось, а вы меня со взвода сняли.

— Ничего, Мальков, — рассеянно кивнул командир роты. — Еще повоюем.

Вечером мы хоронили погибших в разведке ребят, в том числе моего товарища Григория Черных. Он едва уместился в вырытой яме, а дядя Захар, глядя на его тело, сказал:

— Какого парнягу угробили.

В его карманах я обнаружил письмо домой, в котором Гриша прощался с родными и говорил, что уходит в тыл врага для выполнения задания. Выходит, у него имелось предчувствие насчет собственной судьбы. Хотя мало ли какие предчувствия имел каждый из нас. Мне пришлось писать о его гибели родным в город Михайловку. Опыта в таких посланиях я не имел, но постарался сделать это от души. По совету Ивана Терентьевича Рогожина свернул оба письма вместе. Не скажу, что я долго переживал смерть товарища, такое было время, что и о своей судьбе сильно не задумывался.

Позже я прочитаю в армейской газете статью очкастого корреспондента, где умело смешивалась откровенная ложь и слишком оптимистические прогнозы. Из таких статей невозможно угадать истинное положение дел на фронте, но очкастый газетчик знал свое дело. Он выжал максимум из моего бестолкового рассказа, обозвал нашу разведку героическим рейдом, а число убитых фрицев увеличил с трех до двадцати. Но кое-что корреспондент подметил верно. Уже в те августовские дни, в момент наибольшего успеха, фрицы присматривали зимнее жилье, а значит, не слишком рассчитывали на быструю победу. Небольшую газету разодрали на самокрутки, так как бумаги постоянно недоставало.

А насчет героизма… Лето сорок второго года было наполнено отчаянием, мы отступали все дальше. Многие гибли в бою, но хватало и перебежчиков. Они тянулись группами и поодиночке навстречу немецким частям. Бойцы прятали по карманам листовки-пропуска. Несмотря на огромный некомплект, комиссар заявил:

— Не надо тащить к нам кого попало, особенно семейных мужиков. Бегут! Не батальон стал, а черт знает что.

Шестая немецкая армия под командованием Фридриха Вильгельма Эрнста Паулюса двигалась вперед, как хорошо отлаженный механизм. Может, не так быстро, как хотелось высшему руководству в Берлине, однако колеса и гусеницы вращались, отбрасывая нас все дальше. Оборонительные бои сменялись торопливым отходом. В ночи горели поселки, которым повезло меньше, чем затерянному в степи хуторку. Их с легкостью поджигали такие люди, как газетный политработник, считавший, что лучше спалить дома…

— …чем лечь под немца, — бормотал я во время ночного марша, пытаясь прогнать сон.

Рядом мотал головой и снова засыпал на ходу Ваня Погода. Я потерял земляка Гришу Черных, он — своего старшего товарища Ермакова, с которым вместе учились на курсах бронебойщиков. Сейчас Ваня Погода держался всегда возле меня.

— Не спи, Ванька. Если отстанешь, то пропадешь.

— Не сплю, — бормотал друг.

Я насмотрелся на отставших от своих частей красноармейцев. Они спали на обочинах, не в силах отойти подальше от дороги. В одном месте несколько человек лежали вокруг пулемета с заправленной лентой. Когда Шмаков разбудил их, они выдали заранее приготовленный ответ:

— Нас для прикрытия оставили.

Какой черт прикрытие! Об этом не заботились. Некоторые бойцы, видя, что мы шагаем слитной колонной, просили взять их. Кого-то брали, другим отказывали, помня приказ комиссара батальона.

Семнадцатого августа нас перебросили через Дон севернее города Калач. Окопы рыли на левом берегу, недалеко от переправы. Там творилось невообразимое. Паника — страшное дело, но лучшим ли было решение многих бойцов остаться на западном берегу и сдаться в плен? Большинство сдавшихся в плен в те отчаянные дни не смогут сохранить свою жизнь даже такой ценой. Поначалу их будут широко привлекать к тяжелым работам в тылу немецких войск, а затем отправлять в лагеря военнопленных, где основная часть умрет зимой от истощения и болезней.

Переправу немцы бомбили, но не слишком удачно. «Юнкерсы» не могли снизиться из-за сильного огня зениток. Бомбы взрывались в воде и на прибрежном песке. Огромные воронки с шумом водопада мгновенно заполнялись водой. Одна из авиабомб угодила в скопление машин на западном берегу, вверх взметнулись обломки. Доска кружилась в воздухе, словно листок бумаги, затем с громким плеском шлепнулась в воду. Огонь охватывал другие машины. Полупустые баки взрывались с сильным треском, выбрасывая горящий бензин.

Люди метнулись на понтоны, хлипкое ограждение не выдержало. Десятки бойцов свалились в воду, однако некоторые добрались до нашего берега быстрее, чем толпа на переправе, люди мешали друг другу. Красноармейцы плыли вдоль моста, передвигались в воде, уцепившись за тросы. Рискованно, так как течение затаскивало людей под понтоны. Одни исчезали навсегда, другие выплывали, хоть и без винтовок. Впрочем, оружия валялось на берегу достаточно. Кто хотел, подбирал его.

Патрули пытались навести порядок, но толпа опрокидывала их и, обтекая, двигалась под укрытие пойменного леса. Невольное восхищение вызвал красноармеец, который переплыл Дон, не спеша выжал обмотки, перебросил тяжелые ботинки через плечо и спокойно зашагал дальше. Винтовку он тоже не бросил. Красноармеец шел по песку, не обращал внимания на самолеты. Такое хладнокровие поражало.

— Не разевайте рот, копайте! — поторопил взвод старшина Шмаков.

Он сильно нервничал, и было от чего. Позиция, которую нам указали, располагалась напротив обрыва. В любой момент туда могли прорваться немцы, расстояние составляло менее километра. Тогда бы мы оказались под огнем, а стрелять в нашу сторону сверху вниз — одно удовольствие. Все понимали, что роем окопы в таком паршивом месте не от хорошей жизни. Батальон снова затолкали в стык двух пехотных полков, считая боеспособным подразделением. Несмотря на царившую повсюду неразбериху, подогнали повозки с оружием и боеприпасами. Мы взяли с Ваней Погодой ящик гранат РГД-33 на двоих.

Распределяли противотанковые ружья, связываться с ними никто не хотел. При отступлении их часто оставляли, попробуй бежать с двухметровой железякой. Утеря оружия оборачивалась суровыми разборками. Старший лейтенант Рогожин лично указывал, кому взять противотанковое ружье. Получил такую команду и я.

— Товарищ старший лейтенант, я в них не разбираюсь.

— Ничего, Иван Погода поможет.

Мы получили новенькое ПТРД с ватной подушечкой на прикладе и цинковый ящик остроносых патронов, калибра 14,5 миллиметра. Ружье не казалось мне надежным оружием. Оно позволяло вести эффективную стрельбу по танкам на расстоянии ста метров, а с такой дистанции еще более эффективно действуют танковые орудия. Я поймал в прорезь прицела противоположный берег. Триста с чем-то метров, догорающие остовы машин у переправы. Прямо напротив меня у воды стоял красноармеец и размышлял, что делать дальше. Я прицелился в обрыв и сделал выстрел. Тяжелая пуля обрушила небольшой известняковый уступ. Люди шарахнулись от обрыва прочь, а Шмаков одобрительно заметил:

— Метко стреляешь.

Ружье также получил командир отделения Борисюк. Их выдавали проверенным бойцам. Очень быстро решили вопрос с пополнением. Комиссар привел сто человек, задержанных возле понтонного моста. Из них в очередной раз сформировали вторую роту, ставшую самой многочисленной в батальоне. Какое-то количество людей получила и наша рота. Больше всего в тот момент нас интересовала еда. В батальоне появилась новая полевая кухня. Повар в настоящем белом переднике размешивал черпаком горячее варево, пахнущее бараньим жиром. Старшина Шмаков приказал мне заняться доставкой обеда. Я это сделал с большим удовольствием, захватив в помощь беззубого Анкудинова.

Пока ждал, когда допреет каша, получил от повара кусок баранины на косточке. Я забыл про войну и все наши беды, вцепившись в мясо. В степи даже ограниченный запас продовольствия нередко пропадал из-за отсутствия воды. Здесь воды хватало. Вплотную к песчаной отмели подступал лес, где располагались тылы. Обе батальонные полевые кухни стояли в тени огромных тополей, на нижних ветках висели подсушенные ветром бараньи туши. Повар выдал нам также по черпаку каши. После пшеничных колосьев, которые мы жевали в сухом виде, пшенка с мясом показалась необыкновенно вкусной. Обвешанные котелками, вернулись во взвод и съели за компанию с ребятами еще котелок.

Наши позиции выглядели уютнее (если можно употребить это слово), чем линия окопов в голой раскаленной степи. Мы без труда вырыли ячейки в мягкой песчаной почве, скрепленной корнями ивняка. Кое-где кусты росли так густо, что напоминали небольшой лес. Мы соединили окопы ходами сообщения, получились траншеи. Ваня Погода, увлекшись, вырыл окоп два метра глубиной. Я знал, как коварен песок. Человек, которого привалило всего по пояс, становился беспомощным. Приказал ему сгрести часть песка обратно.

Даже в самые сложные моменты люди быстро находят островки для короткого отдыха. Все мы понимали, что наши позиции весьма уязвимы и недолговечны. Сражаться выгоднее на высотах правого берега. Там весь день не смолкала стрельба, изредка прилетали шальные снаряды. Это происходило в десяти-пятнадцати километрах от нас и могло закончиться мощным немецким прорывом. Стрельба к вечеру затихла, устали от непрерывной работы и мы.

Впервые за долгое время нас накормили полноценным обедом, а спустя три часа — ужином. Снабженцы торопились пустить в дело мясо, пока оно не испортилось. Ужин мы съели с не меньшим удовольствием. Выползли на теплый песок и курили, развалившись как попало. На взводных брустверах торчали два противотанковых ружья и три ручных пулемета, вполне приличная защита. Однако меньше всего в такой вечер хотелось думать о войне.

Заходящее солнце высвечивало изломы в известняковых холмах, голубая река казалась неподвижной. Песок скрипел под босыми ступнями и щекотал пальцы. Он казался лекарством для ног, превших многие дни в горячих сапогах. Я едва не подскуливал по-щенячьи, толкая пятки в песок. На это обратил внимание дядя Захар и сообщил, что речной песок лечит от многих болезней, в том числе от грибка между пальцев ног.

Он сидел вместе со взводным Шмаковым и беззубым Анкудиновым. Три бывалых солдата обсуждали важные вопросы: отчего заводятся вши и где взять солидол для смазки сапог. Ваня позвал меня искупаться, и я недослушал рассуждения Анкудинова, что вши заводятся от тоски. Побрели по хрустевшему песку к Дону. Командиры нас не дергали, все слишком замотались, кроме того, мы считались вторым эшелоном. В воде моя истлевшая рубашка расползлась в клочья. Кальсоны я лишь прополоскал, так как не рискнул надевать прохудившиеся брюки на голое тело, просвечивали бы всякие места. Бойцы копошились в заводях, кто-то тащил огромного сома. Ваня предложил набрать рыбы для ухи и вызвался сплавать.

— Не надо. Скоро ночь, возиться неохота.

Мимо проплыл мертвый красноармеец, белая нательная рубаха колыхалась парашютным куполом. На мосту навели хоть какой-то порядок. Те, кто не надеялся на скорую переправу, сидели под обрывом и смотрели на нас. Мы глядели на них. Всего двести метров, но расстояние, как между жизнью и смертью. Мы заняли позиции, получили еду и определенность на ближайшие дни. Хотя бы могли рассчитывать на спокойный сон. Бедолаги на правом берегу не знали, что будет с ними даже через час. Их могли сгрести и снова бросить в безнадежный бой на высотах. Людей, отбившихся от своих полков, оказалось великое множество, они сидели группами, целыми взводами. На разостланных шинелях лежали винтовки.

Старшина Шмаков рассказывал о своей жизни.

— Я ведь на Рождество родился. Деревня Шорнино Вятской губернии.

— А мой хутор Острожки называется.

Но Павел Кузьмич, погруженный в воспоминания, не слышал меня.

— Говорят, кто на Рождество родился, тот счастливым будет. А я чегой-то большого счастья не видел. В наших краях морозы под сорок заворачивают, а в конце августа дождь идет. Земля бедноватая, зато лес всех кормит. Работать с десяти лет начал, до того надоело, что в армию с удовольствием шел. С января сорок второго воюю. Все мои дружки пропали, а я четыре месяца в госпитале отлежал. Осколок в колено угодил.

— Не похоже, прыгаешь, как козел, — засмеялся я.

— Пока молодые, все заживает. Когда под Ростовом в госпитале лежал, чайник вина купили на последние деньги. Сидели выпивали, никому не мешали, а к нам один лейтенант прицепился. С нами капитан вместе был, простой мужик, тоже раненый. Он не выдержал и лейтенанта чайником огрел.

— Пустым огрел?

— Конечно, не полным. Кто бы ему позволил вино изводить?

Замолчали. Каждый думал о своем. Не такой уж Шмаков невезучий. С января на фронте, а живой. Гришка Черных и лейтенант Кравченко месяц всего провоевали. Бывалые солдаты завели разговор про женщин, а я вспомнил, что мы остались без шинелей, побросали их во время спешного отхода. Ночи уже стали прохладными. Спать в гимнастерке на голое тело, да еще на песке, показалось малопривлекательным. Я вежливо перебил старших и объяснил ситуацию. Шмаков согласился, что без шинелей спать холодно, особенно на песке. За ними надо отправляться на другой берег, а для этого требуется разрешение ротного или даже комбата. Такое разрешение я получил. Маленький лейтенант Суслин, с которым мы подружились после разведки, попросил захватить шинель и для него. За это он угостил меня табачком.

Разрешение получил быстро. На правый берег пропускали свободно, какой дурак попрется навстречу наступающим немцам? Однако такие люди находились. На западный берег перебрасывали части, нетронутые ржавчиной поспешного отступления. В их числе находилась танковая бригада. Мощные «тридцатьчетверки» и танки помельче, Т-60 и Т-70, двигались вереницей. С высоты башен на толпу гомонящих возле переправы людей смотрели спокойные, уверенные в себе командиры машин.

Я видел в степи десятки наших подбитых и сгоревших танков. Они сражались смело. Машины, которые шли через понтонный мост, вряд ли вернутся назад, и танкисты это знали. В шествии обреченных машин виделась мрачная решимость драться до конца. Лейтенанты из танковых люков лишь скользили взглядом поверх толпы, которая невольно замолчала. Они были в этот момент гораздо выше всех нас. Тысячи людей провожали взглядом танки, которые вскоре вступят в сражение. Сами они бежали от смерти и боя, легко находя себе оправдание, что немец прет и остановить его нельзя.

Танкисты произвели впечатление и на барахольное отделение, которое я возглавлял. Ваня Погода смотрел вслед танковой колонне, потом сказал:

— Вот кто герои. Не то что мы со своими железяками.

— Радуйся, дурак, — отозвался Анкудинов. — В этих гробах долго не живут.

Беззубый окруженец вполне освоился в роте и покрикивал на молодых бойцов. Он пригнал брошенную кем-то подводу. Мы погрузили на нее десятка два шинелей. Красноармейцы бросали их возле переправы, чтобы было легче бежать. После шинелей, не размениваясь на мелочи (фляги, ремни, вещмешки), подобрали среди оставленного имущества необходимые вещи. По просьбе дяди Захара с трудом отыскали в темноте мешок индивидуальных пакетов для перевязки, поставили на дно повозки ящик дефицитных гранат Ф-1. Подобрали также пятизарядное противотанковое ружье Симонова, о которое я споткнулся. Нелишними показались саперные лопатки и картонные коробки патронов.

Среди множества самых неожиданных вещей, разбросанных в радиусе километра от переправы, бродили растерянные люди. Красноармейцы, которые не надеялись перебраться на восточный берег через мост и боялись патрулей, мастерили самодельные плоты или плыли через Дон на бревнах, толкая их перед собой. Но это были самые активные. Бойцы, не умевшие плавать или охваченные апатией, просто лежали или бесцельно шатались, некоторые крепко выпившие. Тимофей Анкудинов, у которого снова разболелись остатки зубов, пытался найти спирт.

— Брось, разве отыщешь в темноте?

— Должон быть, — упрямо ворошил бидоны и ящики Анкудинов.

Ни спирта, ни продуктов не нашли. Возле кучи саперного имущества сидел мрачный капитан и курил. Я разглядел его при свете спичек, которыми мы разжились в достатке.

— Погаси огонь, — раздраженно сказал капитан. — Хочешь бомбу сверху поймать?

Я предложил ему пойти с нами.

— Куда все это девать? — устало ответил он.

— Что здесь?

— Пилы, топоры, гвозди, противопехотные мины, — загибал пальцы саперный командир.

— Спираль Бруно, двадцать мотков. Дорогущая проволока специальной закалки.

Среди прочих наименований я ухватился за мины. Мысль заминировать подходы к окопам заставила меня расспросить капитана подробнее. Он объяснил, что это неосуществимо, так как потребуется большое количество мин и, самое главное, специалистов. А я таковым не являюсь, не знаю даже элементарных правил маскировки.

— В общем, саперы разбежались, а мне отвечать за имущество. Ладно, идите по своим делам, молодой человек.

Я уговорил капитана пойти с нами. Он согласился, вручив нам самое ценное из имущества: два аккумуляторных фонаря и набор хорошего плотницкого инструмента. Мины и дорогущую спираль Бруно бросили в воду, так как разводить костры вблизи переправы категорически запрещалось. Патрули не успевали проверять всех, зато без лишних слов били из автоматов в самый маленький костерок.

Капитан взял мою команду под свое начало. Это мне не понравилось. Однако он сумел уговорить коллег по профессии, саперов, пропустить нас через мост. Если бы не он, пришлось бросать наполненную повозку. Нас легко пропустили на правый берег, зато очень неохотно дали разрешение на обратный рейс.

Капитан Гай Георгий Яковлевич оказался для батальона ценным человеком. Мне не слишком ставили в заслугу мои собственные дела, зато вспоминали на совещаниях как придачу к опытному, всегда спокойному саперу.

Летние дни сорок второго года казались тогда бесконечно длинными. Каждый вмещал в себя множество разных событий. На следующее утро нам выдавали денежное довольствие. Я пошел больше из любопытства. Казалось странным, что начфин, похожий на бухгалтера, пересчитывал возле штаба деньги. К нему выстроилась небольшая очередь. Он нашел в списке мою фамилию, я расписался в ведомости, расчерченной химическим карандашом. Положил в нагрудный карман между комсомольским билетом и красноармейской книжкой червонцы и рубли.

Немцы пока не проявляли активности. Дали нам возможность разобраться с деньгами, позавтракать ячневой кашей с мясом и лишь затем принялись методично бомбить переправу. Самолеты по-прежнему налетали мелкими группами, иногда поодиночке. Бомба разорвала тонкую нить понтонов. До нас доносился гул растерянных голосов, люди торопливо расходились в разные стороны.

Капитан Гай в сопровождении двух помощников обходил окопы, давал короткие дельные указания по маскировке. Мы рубили, мочалили лопатками заросли ивняка, втыкали кусты над брустверами. Он забраковал часть окопов, которые первая рота выкопала в голом песке, и приказал перенести их ближе к лесу. Видимо, он имел полномочия от комбата, никто с ним не спорил. Со стороны не подумаешь, что капитан Гай находится в батальоне со вчерашнего вечера — очень уж уверенно выглядел свежевыбритый сапер с планшетом и довоенной кожаной портупеей. Тыкая пальцем в нашу сторону, заявил, что ходы сообщения — это хорошо, а песочные игры ничего не стоят.

— Если выкопали такие глубокие норы, то укрепляйте их кольями.

Старшина Шмаков слушал капитана и утвердительно кивал. Полдня мы снова копали, вырубали единственным в роте топором молодые клены, пригодные для кольев. После обеда капитан не дал нам поспать, заставив оборудовать ложную артиллерийскую батарею. Сам он руководил рытьем и маскировкой артиллерийских окопов на краю леса, куда стаскивали разнокалиберные пушки.

— Поторапливайтесь, — расхаживал взад-вперед сапер. — Будем ставить проволочное заграждение у воды.

— На кой черт?

— На случай внезапного немецкого броска через Дон.

Насчет проволочных заграждений капитан явно перехватил, для этого не имелось ни времени, ни колючей проволоки. Ложную батарею я воспринимал скептически. Разглядывая ободранные в кровь ладони и уродливое творение из ошкуренных древесных стволов, я подумал, вряд ли немцы примут за чистую монету наши деревянные пушки. Однако сапер знал свое дело неплохо. Воздушный разведчик, знакомый «Хеншель-126», долго разглядывал батарею, даже пытался снизиться. Его отогнали винтовочным огнем. Тогда он вызвал по рации более сильные самолеты. Связываться с «Ю-87» мы не рискнули, спрятались в окопы. Бомбы разнесли деревянные изделия, зажгли бидоны с соляркой, которые предусмотрительно велел поставить рядом с ложными целями капитан Гай.

Иллюзия уничтожения русской батареи получилась совершенно удачная, мы смеялись над глупыми фрицами. Как мы вас провели! Вы очень старались, а настоящие орудия остались невредимыми. В этом смехе звучали ноты надрыва, даже истерики. Все видели слабую защищенность позиций, оборудованных в песке. Нас не разглядели с самолетов, зато отлично увидят с обрыва. Старались не думать о завтрашнем дне. Хорошо знали: он будет тяжелым и безрадостным, как и большинство других.

Девятнадцатого августа Паулюс подписал приказ о наступлении на Сталинград. Замедленное продвижение немецких частей сменилось резкими, хорошо продуманными ударами. Немцы форсировали Дон, начался захват плацдарма возле хутора Песковатка. Для советских войск подобное действие не явилось неожиданностью. Сама обстановка предполагала бросок врага через Дон именно в этих местах. Расстояние между Доном и Сталинградом составляло здесь шестьдесят километров.

Ночь выдалась безоблачной, рано утром над рекой колыхался легкий туман. Севернее нас поднялась артиллерийская пальба, мы приготовились к отражению атаки. Основной бросок пришелся на другие полки. Нам достался один из фланговых ударов. В быстроте и слаженности действий врагу было не отказать. Немецкие саперы действовали, как на учениях.

Под прикрытием артиллерийского огня к нашему берегу приближались несколько катеров и амфибий, за ними следовали резиновые лодки. Несмотря на сильный огонь, немцы сумели переправиться. Рогожин приказал нашему взводу продвинуться вправо. С удивлением заметили, что в окопах соседей оставалось совсем мало людей. Либо бойцы отступили по приказу, либо просто сбежали. Второе — более вероятно. Новое место для обороны оказалось совсем никудышное, лес уступал место кустарнику и песчаным барханам.

За ними и пришлось укрываться. Вместе с Ваней Погодой вели огонь из противотанкового ружья по вездеходу-амфибии, застрявшему на мели. Он начал дымить, еще две амфибии загружали на противоположном берегу новую партию вражеского десанта. С обрыва стреляли из пушек. Вскоре я понял, почему исчезли наши соседи. Позиции на голом песке прекрасно просматривались с обрыва, огонь становился более точным. Пока нас спасал все тот же песок. Огонь вражеских орудий среднего калибра оказался неэффективным, снаряды зарывались в него, выбрасывая осколки вверх. Впрочем, это не утешало. Очень скоро немецкие артиллеристы пристреляются и выбьют нас поодиночке. Не дай бог, подвезут шрапнель, от которой некуда спрятаться. Тоскливые мысли не мешали мне целиться и нажимать на спуск. Ваня подавал патроны, противотанковое ружье больно колотило отдачей в плечо.

Тимофей Анкудинов лежал в нескольких шагах за кустом ивняка и стрелял из винтовки. Для того чтобы сменить обойму, он отползал в самое глубокое место своего укрытия и переворачивался на спину. Очередной снаряд поднял огромный фонтан песка, куст измочалило и наполовину срезало осколками. Беззубого окруженца, а теперь бойца нашего взвода, засыпало с ног до головы. Он вскочил, отплевываясь, затем побежал к нам.

Винтовка с открытым затвором тоже оказалась забита песком. Впрочем, Анкудинов мало обращал на это внимания и сообщил свое мнение, что оставаться здесь нельзя. Я понимал обстановку и без него, но что оставалось делать? Взвод продолжал вести огонь, кажется, никто даже не получил ранение. Мы притащили с собой большой запас патронов, об отходе не могло быть и речи. Если фрицы оседлают плацдарм, их не остановить. Пока же нам помогала река.

— Некуда бежать, — сказал я.

Этими словами я больше убеждал себя, чем Анкудинова. Надо было оставаться на высотах, а не лезть сюда в низину. Теперь, когда мы оказались за Доном, оставалось лишь одно — не пускать через водную преграду немцев. До Сталинграда идет куда более ровная степь, чем на правобережье. Немцы двинутся через нее очень быстро. Насколько быстро, я тогда не предполагал. Понимал лишь одно — на ровном месте нас перебьют, как щенят. Здесь мы пока щенят не напоминали. Дружный огонь заставил передовой немецкий отряд спешно окапываться на мокром песке у берега.

Вездеход-амфибия, наполненный боеприпасами, взорвался и догорал на берегу. Неяркое при свете дня пламя мотало ветром то в одну, то в другую сторону. Хвост черного дыма от горевшей обшивки и колес крутило над песком. Резиновая лодка осела бесформенным комком, воздух из нее наполовину вышел. Другую лодку, все еще колыхающуюся в мелком заливчике, братья-славяне с азартом добивали. Стрельба с высот поутихла, потому что открыли огонь наши гаубицы из-за леса. Это прибавило всем смелости, бойцы окружали вражеский десант, который огрызался автоматными очередями.

Павел Шмаков с двумя отделениями атаковал справа, я вел отделение с левой стороны. Заодно прихватил пехотинцев, они примкнули штыки и также имели решительный настрой. Три ручных пулемета вели плотный огонь, сбивая немцам прицел. Затем два из них замолчали, и взвод уткнулся в песок. Бой шел с переменным успехом. Немцы оставались на месте, мы не могли к ним приблизиться. Обе стороны стали бросать гранаты, до цели они не долетали. Шмаков кричал через песчаную гряду:

— Мальков, чего залег?

— А ты чего?

— Надо их обязательно выбивать.

Я соглашался, что надо, но и бежать вперед под пули считал бессмысленным. Кто-то засмеялся, слушая, как переругиваются командиры. Шмаков переполз ко мне, закурили. Старшина показал на высокий правый берег, где шла перегруппировка, ревели на спуске машины, к воде спускались группы немецких солдат. Одиночные гаубичные взрывы их не пугали.

— Скоро пулять станут, особенно когда минометы подвезут.

— Обязательно подвезут, — подтвердил я.

От правого берега отплыли две амфибии. Одну повредили огнем противотанковых ружей, вторая вернулась. Оставшийся без пополнения ощипанный передовой отряд занял круговую оборону на кромке берега. Мы выбивали вражеских солдат одного за другим. Немцы подвезли минометы, но они производили больше шума, чем пользы. Мины взрывались позади нас, так как немцы опасались попасть в своих. Расстояние между нами и передовым отрядом сократилось до тридцати-сорока метров. Вот бы когда пригодились гранаты, но запас уже израсходовали. Мы готовились к атаке, собираясь уничтожить врага или сбросить в воду. Отчетливо слышали, как фрицы тревожно переговариваются, а радист повторяет слово «хильфе» — помощь.

— Сволочи, подмоги просят!

— Сейчас поможем на тот свет перебраться.

— Ловите!

Шмаков швырнул припасенную на крайний случай гранату. Она до фрицев не долетела, но вызвала суету. Немцы отползали к воде, невольно поднимая головы, раненые подтягивались на руках. Их не щадили. То в одном, то в другом месте лежали на песке убитые солдаты. Теперь, когда немцы сползлись на участок небольшой площади, они представляли из себя хорошую мишень. Я выпустил в копошившуюся массу с десяток пуль из противотанкового ружья. Они били по песку, как удары огромного кнута, иногда находили цель.

Мою активность пресекла пушка с обрыва. Небольшие снаряды заставили меня и Ваню Погоду спрятаться глубже в окоп. От близких взрывов сыпался вниз песок. Я заметил, что пальцы у помощника распухли, испачканы в крови, а ногти сорваны.

— Песок руками копал? — догадался я.

— Ага, — кивнул тот.

Пушка наконец замолчала, мы готовились к последнему броску. Думаю, что добили бы обессиленного, израненного врага, но положение снова изменилось. На другом берегу появились танки и открыли огонь через реку. Стало не до атаки, пришлось отходить. Беготня взад-вперед раздражала. Пока сидели в окопах, немцы сумели переправить через Дон еще какое-то количество солдат, они скапливались на узком участке берега. Такая возня продолжалась бы долго, но появились Рогожин и капитан Гай. Сапер показал рукой в сторону правого берега.

— Гляньте, что они делают!

Оказалось, фрицы соорудили под обрывом причал со сходнями, перетащили через реку тросы и готовились сбросить в воду понтон. Мы не заметили этого раньше, так как были слишком заняты борьбой с прорывавшимся десантом. Там находились вояки гораздо опытнее нас, однако мы не давали им продвинуться вперед в течение всего дня. Теперь готовая переправа оказалась самой большой опасностью.

— Вы собираетесь что-то делать? — требовательно спрашивал у Рогожина капитан Гай.

— Мы-то собираемся, — огрызнулся Рогожин, — а вы только мешаете.

Капитан сообразил, что перегибает палку. Сейчас требовались не понукания, а немедленные действия, и Рогожин лихорадочно думал, как помешать переправе имеющимися под рукой средствами. Три энергичных, знающих свое дело командира — Рогожин, Гай и Павел Шмаков действовали сплоченно и быстро. Мне отдали приказ собрать в один кулак пулеметчиков, расчеты ПТР и открывать огонь только по команде.

— Есть по команде! — Я вымахнул из окопа и побежал собирать главную огневую силу нашей роты.

В горячке не замечал опасности. Сержант Борисюк откапывал засыпанного по грудь бойца, ему бестолково помогали двое ребят из отделения. Борисюк работал саперной лопаткой, как заведенный механизм. Песок вылетал в разные стороны. Я спросил сержанта, жив ли боец.

— Готов. В затылок осколок угодил.

— Чего тогда с ним возишься?

— Не оставлять же его, — укоризненно заметил Борисюк.

Я уже ничему не удивлялся, мы все плохо соображали. Объяснил сержанту ситуацию. Он закивал головой и оставил погибшего бойца в покое. Удалось собрать три пулеметных расчета «дегтярева» и два противотанковых ружья. Все жаловались, что механизмы забиты песком, торопливо протирали их тряпками. За пулемет «максим» лег старшина Шмаков. Позади нас подвезли на лошадях две короткоствольные полковые пушки. Пытались подкатить их поближе, они увязли в песке. Тогда артиллеристы открыли огонь с того места, где остановились. Не дожидаясь команды, начали стрелять пулеметчики.

Одну из пушек накрыло миной. Вторую пытались довернуть. Нижний край щита нагреб гору песка, расчет растерялся. Подбежал капитан Гай, специалист на все руки. Пушку с его помощью быстро поставили в нужное положение. Возле причала разворачивался тяжелый грузовик, рядом валялся сброшенный понтон. Пулеметный огонь разогнал немецких саперов, пули со звоном колотили о металл, выбивали из кузова щепки. Снаряды полковой пушки перекосили причал, пробили огромную дыру в понтоне. Причал затонул, над ним водоворотами закипала вода. В этом месте под правым берегом оказалось особенно сильное течение.

Я выпустил из противотанкового ружья оставшиеся патроны, целясь в грузовик. Он разгорался неохотно, но вскоре взорвался топливный бак, и грузовик превратился в огромный костер. Взводный Шмаков расстреливал ленты с удивительным хладнокровием, хотя вокруг «максима» плясали разрывы мин. Полковую пушку накрыло песком, но капитан Гай, встав к прицелу, добил несколькими снарядами сходни, ведущие к затопленному причалу. Лишь затем дал команду артиллеристам разбегаться, так как орудие взяли в вилку. От легкой полковой пушки остались обломки, но и причал на другом берегу надо было сооружать заново — перебило снарядами металлические тросы.

Немцы не сумели прорваться, им также не удалось соорудить переправу. Соваться на берег больше никто не рискнул. Основную заслугу хотелось бы приписать нашему десантному батальону, однако это не совсем так. Упорно оборонялись и мы, и соседние с нами подразделения. В этой схватке случились всякие неожиданности.

Вторая рота батальона, состоявшая в основном из окруженцев, бросила окопы и побежала в полном составе. Ее командир пытался остановить людей, попал под шрапнель и погиб. Рядом, сраженные металлическими шариками, лежали десятки бойцов, выскочившие из окопов навстречу смерти. Еще более трагично сложилась судьба командира взвода, молодого смелого лейтенанта. Он бежал вслед за бойцами, хватал их за руки, чтобы прекратить бегство. Майор-особист с помощником открыли огонь над головами, одна из пуль попала лейтенанту в лицо, убив его наповал. Толпа устремилась в лес и растворилась среди деревьев.

Погибли комбат и комиссар батальона. Оба выскочили из наблюдательного пункта и бежали вдоль линии окопов, призывая бойцов держаться. Как рассказывали ребята, комиссар размахивал над головой маузером, затем оба исчезли в огромном фонтане песка. Гаубичный снаряд исковеркал их тела, опознали лишь по сапогам и синим комсоставовским бриджам. Останки погрузили на плащ-палатки и отнесли в тыл.

Хорошо сработала сборная батарея, прикрывавшая позиции. Артиллеристы стреляли с такой скоростью, что на одном из орудий загорелась краска. Повар, кормивший нас с Анкудиновым бараниной, прибежал с ведром воды, выплеснул на ствол, затем снова сбегал за водой и напоил пушкарей. Первая рота вместе с пехотинцами вела огонь из окопов, не давая еще одному штурмовому отряду воспользоваться остатками понтонного моста. Лейтенант Суслин, самый молодой десантный командир, собрал группу из нескольких человек и с близкого расстояния топил понтоны. Немецкие солдаты, сброшенные в воду, плыли по течению, исчезая один за другим под безжалостным огнем с нашего берега. Бойцы из его роты, доставленные в санчасть батальона, получили ранения в лицо или руки, и никто в спину.

В нашей третьей роте погибли и получили ранения более двадцати человек. Иван Терентьевич Рогожин не мог прийти в себя от горячки боя, его кое-как отвели в санчасть. Старшего лейтенанта контузило, а песок, выброшенный снарядом, хлестнул в глаза. Их промыли водой с содой, сделали повязку. Рогожин сорвал бинт и принял командование батальоном.

Сержант Шмаков, назначенный командиром роты, довел бой до конца. Выкурить с позиций нас не удалось. Дядя Захар вместе с санитарами таскал на носилках раненых. Одному из санитаров перебили осколком ногу, его уложили на те же носилки и отнесли в санчасть. Меня снова назначили командиром взвода, хотя взвод представлял из себя не более чем полтора отделения.

Вечером принесли ящик осветительных ракет. Каждые десять минут Шмаков стрелял из ракетницы. По песку скользили черные тени, на кромке берега возились остатки штурмового отряда. Мы били по врагу, не жалея патронов, и получали в ответ мины с правого берега. Закричал раненый красноармеец. Пока оказывали ему помощь, погиб от прямого попадания еще один. На месте окопа осталась лишь неглубокая песчаная ложбина. Стрельбу прекратили, так как мины летели именно на вспышки.

— Чего замолчали? — крикнул Шмаков. — Поздно будет, когда фрицы подползут. Эй, Мальков, а ну, открывай огонь.

— Они ночью не воюют, — ответил за меня сержант Борисюк.

Очередная мина падала с большой высоты и звенела, как расстроенная струна. Молча слушали выматывающий душу звук. Короткая вспышка, грохот. Несмотря на понукания Шмакова, стрелять больше не рискнули. Угомонились и немцы, над рекой повисла тишина.

— Мальков, кажется, фрицы смылись. Глянь получше.

Выполняя приказ, взял двух бойцов и проверил берег. Остатки штурмового отряда исчезли, лежали многочисленные мертвые тела и россыпи стреляных гильз. С трудом вытащили вбитые в песок колья и швырнули их в воду вместе с обрывками троса. В качестве трофеев захватили с собой лопаты с удобными ручками. Благополучно вернулись, поели среди ночи каши с мясом и стали готовиться к наступающему дню.

Ничего хорошего не ждали. Ваня Погода рассказывал про невесту, я рассеянно кивал в ответ. Курить не хотелось, и очень не хотелось, чтобы наступало утро. Убьют на этой песчаной плешине и не спросят, как зовут. Ко мне подошел старшина Шмаков и сообщил неожиданную новость, что скоро будем отходить.

— Отступаем? — спросил я с надеждой.

Таким паршивым казалось место, где мы ползали, как клопы на белой стене. Скорее бы уйти отсюда и обороняться где-нибудь на твердой земле. Наверное, я мысленно искал оправдание для отступления. Чем лучше голая степь на правобережье, откуда нас переправили через Дон? Шмаков сказал, что отводят в тыл именно наш батальон для пополнения и получения новой задачи. «Значит, поживем еще», — вертелись в голове слова, которые я не рискнул произнести вслух.

— Готовь тяжелое оружие для передачи стрелковой роте.

— Чего готовить? У меня одно противотанковое ружье осталось.

— Вот его и отдашь.

Нас сменяла рота во главе с лейтенантом. Командир неизвестно чему радовался, зато пехотинцы не скрывали своего раздражения. Мы уходили в тыл, а им предстояло закапываться в песок. Шмаков, не выдержав, обругал красноармейца, который материл судьбу, немцев и своих командиров.

— Чего расквакался? До Волги бежать собрался? Не выйдет, надо воевать.

— Мы-то повоюем, нам деваться некуда. А вы сматываетесь.

Шмаков не стал объяснять ему ситуацию. Впрочем, красноармейцы видели, как мало нас осталось, а воронки в песке свидетельствовали о жестоком бое. Часа за два до рассвета батальонная колонна двинулась в направлении Сталинграда. Очередной рубеж остался за спиной.

Позже в официальных сводках 6-й армии будет указано, что при переправе через Дон русские оказали сильное сопротивление, передовые германские части потеряли сто с небольшим человек убитыми. Были потоплены сколько-то десантных катеров и лодок. Думаю, фрицы лукавили, говоря о своих потерях. Щупальца передовых отрядов тянулись сразу в нескольких местах, их отрубали, отбрасывая наступавших. Наверняка немецкие потери были больше, но не в этом дело. Главное, они сумели захватить плацдарм на левом берегу и срочно строили понтонные мосты для танков. Едва перебравшись через Дон, немцы готовили бросок к Волге.

Если кто бывал на этом узком междуречье, он знает, какие здесь места. Огромные холмы на западном берегу Дона уступают место равнинной степи, по которой можно катить даже без дорог, обходя стороной островки леса, балки, лесопосадки. Неглубокие речки легко пересечь вброд. Они носят такие названия: Россошка, Тишанка, Карповка, Аксай-Есауловский.

Старые русские названия. Враг уже не у ворот, а в доме.

Глава 5

Сталинград, 23 августа

Мы шли и после рассвета. Остановились в степной балке и сразу заснули. Затем нас построили. Батальон, сформированный в конце июня, теперь на две трети состоял из новых людей. На месте комбата стоял старший лейтенант Рогожин. Полковник из штаба дивизии прочитал приказ о кадровых перестановках. Наш ротный получил звание «капитан» и назначался комбатом. Первую роту возглавил саперный капитан Гай, третью — старшина Шмаков, которого произвели в младшие лейтенанты. Борисюк шепнул мне:

— Во дает Пашка. Вчера рыбу в Дону ловил, а сегодня ротой командует. Мне бы так.

Я ничего не ответил. Жизнь ставила все на свои места. Павел Шмаков выделялся среди нас смелостью и умением управлять обстановкой. Он смог поджечь танк бутылкой с горючей смесью. Когда отбивали бросок немцев через Дон, огнем из пулемета не давал фрицам навести переправу и держал взвод в руках. Капитана Рогожина мы всегда уважали. Назначение его комбатом означало признание заслуг нашей роты.

Люди, которые вливались в батальон, стали его полноценной частью. Беззубый Тимофей Анкудинов разительно отличался от растерянного, бредущего в степи окруженца. Рыжий Ваня Погода из Борисоглебска, которого я не принимал всерьез, теперь держался уверенно и вместо длинной старой винтовки имел автомат. Сержант Борисюк, желчный, самый старший из курсантов-десантников, исхудал, загорел и крепко держал свое отделение.

— Товарищи десантники…

Новый комиссар батальона произнес речь, распаляясь от собственной решимости после боя. «Где ты раньше был?» — вертелось в голове. Чего сейчас болтать, после драки кулаками не машут. Я пошевелил пальцами ног, украдкой глянул на сапоги, которые не снимал дня три. От мыслей о новых портянках меня отвлек голос Рогожина. Он перебил комиссара и отдавал свои первые команды. Привести себя в порядок, обновить списки личного состава, сообщить о состоянии обмундирования и оружия.

Нет, от портянок никуда не уйдешь! Бойцы вытряхивали сопревшие клочья и терли о траву ступни. Неожиданно обнаружилось много больных. Не думаю, что люди притворялись. Все хорошо понимали, можно ссылаться на любую болячку, но вряд ли в этой ситуации кого-то отправят на лечение. Дядя Захар осматривал Тимофея Анкудинова. В придачу к зубной боли он жаловался на глухоту, чем страдала половина роты — следствие контузий. Ваня Погода растер грязными пальцами глаз, который хлестнуло вчера песком. Он заплыл и превратился в узкую щелку.

— Иди к врачу, — раздраженно посоветовал дядя Захар. — Сам виноват, нечего грязными пальцами лапать. О, да у тебя и пальцы воспалились. Иди, иди…

Я знал, у фельдшера не складывались отношения с начальником санчасти, молодым врачом-лейтенантом. Раньше лейтенант не признавал его опыт, а теперь самолюбивый фельдшер закусил удила и не желал переселяться в санчасть, где не хватало медицинских работников. Он крепко прижился в нашей роте.

На следующий день Шмаков представил нам нового командира первого взвода, им стал младший лейтенант Петр Грицевич, бывший сержант из первой роты, повышенный в звании вместе со Шмаковым. Меня так и оставили временно исполняющим обязанности командира третьего взвода. Я скептически оглядел светло-русого худощавого парня и после построения спросил Шмакова:

— Меня, значит, не утвердили?

— Значит, нет.

— С твоей подачи. Забыл, как я тебя во взвод принял? Теперь нацепил кубаря и радуешься.

Шмаков скосил глаза на лейтенантские кубики в петлицах, усмехнулся и посоветовал мне не кипятиться.

— Наберешься опыта, утвердят.

— Выходит, я опыта мало имею?

В тот момент я забыл, что нахожусь на передовой всего месяц. Тридцать с небольшим дней вместили в себя столько событий, что казались огромным сроком. Шмаков объяснил причину.

— Грицевич тебя старше, в действующей армии с осени.

— На курсах в соседних взводах учились, Петро с парашютом справиться не мог.

— Зато в бою нормально справляется.

— Можно я пойду?

— Погоди, — расплылся в улыбке младший лейтенант. — Ты вроде Сталинград неплохо знаешь?

— Бывал раза три.

— Значит, поедем вместе за пополнением. Кого еще возьмем?

Будущая поездка показалась едва не отпуском. Злость на младшего лейтенанта прошла. Подумаешь, утвердили не утвердили! Главное, сейчас передышка, а вперед лучше не заглядывать.

— Ваню Погоду захватим, — не задумываясь, ответил я.

— Вид у него не слишком. Мелкий ростом да еще глаз растер. Давай фельдшера захватим, чтобы нам хилых не подсунули.

Против Захара Леонтьевича я ничего не имел. Шмаков раздобыл для себя сапоги и сбросил наконец ботинки с обмотками. На временном складе я получил долгожданные портянки и пилотку. От новых ботинок отказался, не желая носить в придачу к ним обмотки. Брезентовая палатка, в которой размещался склад, пахла нагретой кожей. Грудой лежали новые подсумки, запасные подметки, стоял бочонок с ваксой. Я намазал сапоги, и они заблестели. Старшина, расщедрившись, подарил ремень. В ответ я предложил что-нибудь привезти из Сталинграда.

— А что ты привезешь? — зевнул старшина.

Действительно, чем я мог его удивить? Несмотря на отступление, старшина батальона выглядел сытым, залысина блестела, носил он комсоставовские яловые сапоги. Зато Борисюк попросил привезти бутылку водки и дал двести рублей. Заядлый курильщик Анкудинов кроме водки заказал папиросы. Он оказался более практичным человеком, чем Борисюк, и передал мне всю наличность, рублей пятьсот или шестьсот. Я складывал в карман деньги, от которых отвык. Какие сейчас цены, не представлял, мог лишь догадываться. Ваня Погода ничего не просил, молча протянул червонцы. С этими хлопотами забылась война. Я буду не раз удивляться таким внезапным переменам в жизни, когда передовая сменяется непривычной тишиной. Иллюзия, которую мы сами создавали. Я даже подошел к своему коллеге, командиру первого взвода Грицевичу.

— Тебе чего привезти, Петро?

Белорус улыбнулся, тоже достал из кармана приготовленные деньги.

— Чего-нибудь поесть и выпить. Надо же мое назначение обмыть.

Я согласился, что надо, и пошел к новому комиссару батальона. Он поинтересовался, не потерял ли я комсомольский билет, и приказал заменить карабин на автомат.

— Ты же десантник, не абы кто.

Я кивнул, соглашаясь, так оно и есть. Автомат пришлось брать у Вани Погоды. Тот отдал его равнодушно, не отреагировал на шутку, что ППД может у меня прижиться.

— Ванька, чего закис?

— Нечему радоваться.

— Будь доволен, что нас на берегу не оставили. Иначе бы до сегодняшнего дня не дожили.

Но рядовой Погода радости не проявлял. Вспомнил, что погибли Гриша Черных, его бывший напарник Ермаков, лейтенант Кравченко.

— Скоро и наша очередь, — мрачно предрекал Ваня. — Не война, а черт знает что. Подохнем все до осени…

Я сплюнул и пошел к месту сбора. Павел Шмаков со свойственной ему находчивостью уже выяснил, что из соседнего полка отправляется в город автомашина. Вскоре мы ехали на полуторке с невиданной скоростью — пятьдесят километров в час. Настроение понемногу улучшалось, я уже не вспоминал мрачные прогнозы своего товарища. Неожиданная командировка обещала сутки интересной жизни, мелкие приятные вещи. Через час мы увидели расстилавшийся внизу город.

Ненавистное для них слово немцы произносят через букву «ш». Звучит как Шталинград. Не слишком любили город и советские генеральные секретари. В толстенном энциклопедическом словаре, изданном в 1990 году, славному городу посвящена лишь крохотная строчка. Генеральному секретарю КПСС Михаилу Горбачеву, который исправлял в тот период историю страны, посвящено аж целых тридцать строк.

Еще более категоричным оказался Никита Хрущев. Он не поленился влезть в наш провинциальный музей и приказал изъять документы, солдатские письма, где упоминалось имя Сталина. А пасмурной ноябрьской ночью 1961 года на берегу Волги ахнули вниз огромную бронзовую статую вождя, хмуро взиравшего на великую русскую реку. Когда мы, мальчишки, прибежали на набережную, все уже вывезли, остались лишь вмятины на асфальте. Срочно переименовали не только город, но и Волго-Донской канал, а также пароходы и улицы.

И все же Сталинград существовал. Он растянулся вдоль Волги узкой лентой километров на сорок, некоторые утверждали — на все шестьдесят, если считать южные поселки Сарепта и Красноармейск. Центр был застроен четырех- и пятиэтажными домами, но основную часть занимал одноэтажный частный сектор. Улицы сбегали по холмам к Волге. Пойма реки Царица отделяла центр города от южных районов, в огромном овраге, тянувшемся до Волги, рос самый настоящий лес. Впрочем, овраги пересекали город во многих местах. Люди селились на их склонах, несмотря на опасность оползней.

Районы к югу от центра с давних времен назывались так: Дар-Гора, Елшанка, деревянный поселок Бекетовка. Еще Сарепта и Красноармейск, которые то включали в состав города, то исключали. С северной стороны к центру примыкали Мамаев курган, поселки Красный Октябрь, Баррикады, Тракторный, названные по именам заводов. С востока город поджимала река Волга, а с запада, через степь, наступали немцы.

Двадцать второго августа 1942 года Сталинград уже больше месяца находился на осадном положении, город бомбили с весны. Однако оптимизм русских людей перевешивал все тяготы. Работали магазины, кинотеатры, даже зоопарк. Пусть выбор продуктов в магазинах был слабенький — зато полюбовались бы вы на наши южные базары и базарчики! Здесь каждый мог купить за копейки красные сочные помидоры, мелкие очень вкусные огурчики. Арбузы громоздились пирамидами, одна больше другой. Молоко, ряженка и творог продавались дороже, но этого добра хватало и для жителей, и для беженцев. В большом выборе имелась рыба: сазан, судаки, лещ, а если поискать, найдешь осетрину и стерлядь. Что напоминало о войне? В первую очередь сварные металлические ежи на улицах. Имелись также следы еще немногочисленных бомбежек, ходили много людей в военной форме. На открытых местах стояли зенитные батареи.

Таков был Сталинград в летний день двадцать второго августа 1942 года, когда мы выгрузились из полуторки возле вокзала. Сначала вволю напились газировки с яблочным сиропом, отстояв небольшую очередь. Затем предъявили документы патрулю. Во время проверки люди разглядывали нашу троицу настороженно, а когда патруль ушел, заулыбались — все в порядке. Объяснили, как добраться до военкомата, при этом перебивали друг друга и запутали нас. Впрочем, мы не жалели, что заблудились. Неожиданно вышли к Волге. Ширина реки составляла в центре два с половиной километра. Плыли пароходы, баржи. На песчаный левый берег переправлялись трамвайчики с людьми. Прямо на террасе набережной располагалась зенитная батарея. На рейде, среди белых речных судов, покачивался на якорях стального цвета тральщик с задранными вверх пушками, опасность ожидали с воздуха. У причала стояла толпа. Желающих перевозили на левый берег также смоленые весельные лодки-баркасы.

Дядя Захар разглядел неподалеку пивную. Старый фельдшер пустил от умиления слюну и позвал нас отведать пива. Пришлось занять очередь. Мы представляли из себя странное зрелище. Среди людей в легких рубашках навыпуск, сандалиях и парусиновых туфлях стояли три человека в военной форме, с оружием. Младший лейтенант Шмаков, коротко стриженный, с широкими плечами, наверное, интересный для женщин, старшина Захар Леонтьевич, в комсоставовской фуражке, с кирзовой револьверной кобурой. И я, юный сержант, с насупленным для солидности лицом и автоматом ППД за плечом, который трогал пальцем шкет лет двенадцати.

Впрочем, мы являлись не единственными военными в очереди. Ближе к прилавку стояли двое красноармейцев, они старались не замечать младшего лейтенанта, ведь походы за пивом уставом запрещались. Никто нас пропускать вперед не торопился. Дядька в панаме спросил Шмакова:

— Как дела на фронте, товарищ?

— Армия сражается отважно, — веско ответил ротный.

— Понятное дело.

Завязали разговор, в котором принял участие дядя Захар. Немного внимания досталось мне. Молодая женщина, с интересом оглядев младшего лейтенанта, облизнула губы, но сказала не то, что думала.

— Такой молоденький, а уже боец.

Муж ее поправил и объяснил, что я не просто боец, а сержант. Младший лейтенант Шмаков, которому понравилась чужая жена, похвалил меня, рассказав, что я смело воевал и командую взводом. Какой-никакой опыт в любовных делах я имел и обидчиво подумал, что ротному наплевать в этот момент на меня. Шла вечная игра между понравившимися друг другу мужчиной и женщиной. Разговор вроде бы обо мне, а в глазах читалось другое. Хорошенькая чужая жена сообщала глазами о своих внезапных чувствах, младший лейтенант отвечал, что она ему понравилась не меньше. Эх, уединиться бы на полчаса.

Страстная игра глазами мне надоела, я переступил тяжелыми сапогами и отдавил кому-то ногу. Мальчишка перестал ковырять пальцем мой автомат и отступил. Люди сообразили, что мы при деле, и пропустили нас без очереди. Я уставился на витрину и почувствовал сильный голод. Какая хорошая еда может быть в забегаловке? Но после солдатской каши даже заплесневевшие, сплавленные жарой сырки казались лакомством. Пиво я не любил, мне купили кружку ситро и карамелек. Сырки фельдшер забраковал. Сходил к торговкам, принес вязку сушеной тарани, масляный пакет пирожков и десять штук домашних яиц. Сели на траву, обставились кружками и не спеша принялись за еду. Какое удовольствие жевать мягкие пирожки с капустой, запивать их сырыми яйцами и грызть тарань!

Когда старшие товарищи выпили свое пиво, а я догрыз последнюю сушеную голову, неподалеку присели на траву муж с женой. Муж угостил Шмакова и Захара Леонтьевича пивом. Младший лейтенант вежливо, но твердо отказался. Служба, нет времени рассиживаться. Когда отошли шагов на пятьдесят, Шмаков, не выдержав, оглянулся, затем сообщил дяде Захару:

— Какая красивая женщина.

— Ты, Павел, ей тоже понравился.

Младший лейтенант ничего не ответил, и мы зашагали искать военкомат. Там нас направили в учебный полк, который носил название Студенческие казармы и располагался рядом с Мамаевым курганом. Этот холм, поросший мелким лесом и кустарником, не показался мне чем-то примечательным. Тогда я не знал, что нам придется воевать в здешних местах. В казармах переговоры вел Шмаков.

Несмотря на его красноречие, нам никто не обрадовался. После долгих споров, прочитав в очередной раз запрос, выделили двадцать молодых бойцов, прошедших курс первоначальной подготовки. Младший лейтенант просил еще людей и объяснял, что мы специальное десантное подразделение, которое бросают на самые сложные участки. Такой аргумент отчасти подействовал, ему предложили отобрать еще десять человек среди только что призванных.

Помощь фельдшера не потребовалась, ни о какой медицинской комиссии речи не возникало. Шмаков прошел вдоль строя ребят, одетых в гражданские брюки и рубашки, отобрал десять человек. Узнав, что набирают в десантники, остальные начали шуметь — все хотели попасть к нам. Особенно настойчиво кричал и возмущался бойкий ушастый парень в футболке. Младший лейтенант, сам выделявшийся своей энергичностью и быстротой, остановился возле парня и скомандовал:

— Два шага вперед, марш!

Тот молодецки отбил два шага огромными стоптанными башмаками и преданно уставился на Шмакова.

— Чего орешь громче других?

— Желаю записаться в десант.

— С парашютом прыгать умеешь?

Младший лейтенант явно перехватил. Какой к черту парашют! Павел Кузьмич Шмаков его сам в глаза не видел, а всего месяц назад бродил по степи вместе с беженцами. Захар Леонтьевич подумал то же самое и кашлянул, намекая, что не время вести пустые разговоры:

— Подойдет парнишка. Видать по всему, бойкий.

Парень в футболке, не смущаясь, соврал, что с парашютом прыгать умеет.

— Как зовут?

— Саня Тупиков.

— Вот беру одиннадцатого, — категорично заявил младший лейтенант.

Нам позволили взять призывника Александра Тупикова. Таким образом, пополнение составило всего тридцать один человек, хотя требовалось раза в три больше.

— И чего? Ради трех десятков в такую даль ехали, — требовательно наседал на дежурного Шмаков. — Командир полка на месте?

— Нет, только помощник начальника штаба. Время уже семь часов, завтра приходите.

На том и договорились. Теперь следовало решить, что делать с нашим пополнением и где ночевать. Оба вопроса уладили быстро. Дежурный обещал проследить, чтобы кандидаты не потерялись. Впрочем, ребята держались вместе, боялись, что мы передумаем и они не попадут в десантники. Услышав разговор о ночлеге, бойкий Саня Тупиков, не раздумывая, пригласил к себе. Он жил в частном доме на Дар-горе, огромном холме, с которого видна половина города. Дежурному не хотелось связываться с поисками жилья для нас, и он предпочел отпустить призывника на ночь под расписку.

Родители Сани Тупикова оказались приветливыми гостеприимными людьми. Обрадовались, что сын побудет еще одну ночь дома и можно познакомиться с командирами. Мать спрашивала меня:

— Опасно у вас? Мы хотели, чтобы Саню в автобат отправили. Он на курсы водителей поступал, но не доучился.

— Везде опасно. У нас часть хорошая, командиры душевные.

— Где вы сейчас располагаетесь?

— Там, — я неопределенно махнул рукой. — Но от фронта далеко. Формировка идет, она долго продлится.

Вряд ли родители Сани поверили в мою не слишком убедительную ложь. Зато на них произвело впечатление уверенное поведение младшего лейтенанта Шмакова и рассудительность фельдшера Захара Леонтьевича.

— Я тоже за детей своих переживаю, — делился с ними дядя Захар. — Но разве сейчас от войны спрячешься? Молодых на рожон не пускаем, пусть вначале подготовку пройдут…

Чувствуя, что тоже завирается, старшина попросил с дороги умыться и прекратил ненужный разговор.

Стол накрыли во дворе под яблоней. После обеда прошло уже много времени, я невольно сглотнул слюну, глядя на многочисленные тарелки: соленое сало, балык, жареные баклажаны со сметаной. В огромном блюде стоял фирменный южный салат, куда кладут помидоры, огурцы, красный перец, зелень, и все это поливается домашним подсолнечным маслом. Вкусный борщ с бараниной напомнил мой собственный дом. Я загрустил, но ненадолго. За столом вели неторопливый разговор.

— Откуда такое название — Дар-гора? — спросил Шмаков.

— Говорят, когда-то купцы гору выкупили и отдали погорельцам.

— Добрые у вас купцы.

— Какие есть. Место не очень привлекательное, песок да овраги. Сильно не разорились.

— Хорошее место, — возразил я. — Весь город видно.

Чудесный выдался вечер. Волга огибала центр города огромной подковой, гудели пароходы, виднелись фигурки рыбаков. В соседнем дворе играл патефон. Я с трудом одолел порцию риса с рыбой, съел грушу и сонно размышлял ни о чем. Хорошо подвыпивший отец Сани Тупикова спорил с младшим лейтенантом, как дальше повернется война. Оба считали, Россию фрицам не одолеть, однако не понимали друг друга и вели бестолковый спор в одном направлении. Дядя Захар предложил выпить еще, с ним согласились. Саня, увидев, что я дремлю от сытости, предложил прогуляться.

— Смотри, на патруль не нарвись, — предостерег младший лейтенант. — Иначе завтра не пополнением будем заниматься, а тебя выручать.

— Какой патруль, — засмеялась мать Сани, тоже выпившая за компанию с мужиками. — У нас деревня посреди города, все свои.

Автомат и нож я оставил и отправился с Саней гулять. Вспомнил старшего брата Степана в июньскую ночь сорок первого года. Нет уже брата и нет многих моих товарищей. Где-то в балке стоит на переформировке батальон, на Дону идут бои, а здесь тишина.

На импровизированных танцах под гармонь задержались часа на два. Саню здесь все знали, действительно, одна деревня. Не запомнил имя девушки, которую пошел провожать. Долго стояли возле ее дома, затем целовались, сидели на скамейке, и я хвалился, непонятно зачем. Затем меня позвал Саня, и мы вернулись в дом. Восточная сторона неба за Волгой уже светлела, начиналось новое утро.

После короткого сна позавтракали. Мать Сани набила продуктами сумку и, провожая сына, плакала. В Студенческих казармах долго провозились с документами. Исчезли двое отобранных ребят, возможно, передумали за ночь. Искать их мы не собирались. Паренек с широким лицом проговорился, что у него плоскостопие. Захар Леонтьевич насторожился.

— Ну-ка, покажи ногу.

Долго мял ступни, затем обернулся к младшему лейтенанту.

— Раньше таких не призывали.

— Что, совсем ходить не сможет?

— Пятки расшлепает в наших ботинках или сапогах. Ему мягкая обувь нужна, так ведь, парень?

Паренька звали Женя Кушнарев. Он недавно закончил десять классов, его забраковала медкомиссия военного училища, теперь он ожидал решения младшего лейтенанта, глядя на нас внимательными серыми глазами.

— Возьмите, я смогу ходить. Борьбой целый год занимался, разряд имею.

Похожего на медвежонка косолапого Женю из списка не исключили. Шмаков редко ошибался в людях. Кушнарев, умный, рассудительный парень, станет хорошим бойцом.

Нам со скрипом выделили еще пять новобранцев, мы вывели группу на улицу и зашагали к вокзалу. Шел третий час дня.

Сотни немецких самолетов уже летели в сторону города, делая круг и заходя с востока. Наши пути пересекутся в центре Сталинграда.

Удивительно, но воздушную тревогу не объявили. Люди слышали гул машин, задирали головы, однако ничего не понимали. Засекреченность информации сыграла плохую шутку. Тогда мало кто знал, что немцы обосновались на левобережном плацдарме Дона, и еще меньше люди догадывались, что с этого плацдарма, расположенного на кратчайшем расстоянии от Сталинграда, идут танки. Все обрушилось в один день: и налет массы бомбардировщиков, и танковая атака. Но если танки выйдут к Волге севернее Сталинграда в четыре часа дня, то самолеты с крестами обрушили свой груз немного раньше.

Сирены воздушной тревоги завыли с опозданием, «Юнкерсы» и «Хейнкели» уже делали боевой заход.

— Ложись! — кричал Шмаков, но до ребят не доходил внезапный поворот событий.

Смешав строй, они смотрели в небо. Мы стали укладывать их на траву. Кто-то побежал, я догнал его и заставил лечь. «Ну, вот и дождались», — подумал я, вспоминая, как было тихо вчера. Затем грохнуло во многих местах сразу, и августовский день уступил место красноватым сумеркам.

Пятиэтажный дом в двухстах метрах от нас стал распухать, словно резиновый. Очень короткий момент, когда кирпич еще не рассыпался глыбами, а продолжал сопротивляться ударной волне. Стало по-настоящему страшно, еще более страшным казалось закрыть глаза. Ведь приговоренные к смерти срывали повязки не от великой храбрости, а потому, что вдвойне тяжелее ждать последнего удара, не видя его.

Стены пятиэтажки начали рассыпаться, верхняя часть взлетела, закувыркался шифер. Кирпич разлетался в разные стороны, увесистый обломок шлепнулся на траву совсем недалеко от нас. Не выдержали нервы сразу у нескольких ребят из группы. Кого-то мы успели задержать от бессмысленной беготни. Двое призывников, пригнувшись, бежали по асфальту, каждый выбрал свое направление, затем они развернулись и кинулись навстречу друг другу. Оба исчезли в клубах дыма.

Куда бежать? Наверное, в огромный пойменный овраг реки Царица, где можно скрыться в лесу. Тогда мы еще не знали, что бомбят город целиком, а не отдельные объекты: заводы, причалы, мосты, вокзал. Шмаков принял вполне разумное решение добежать до оврага и спрятаться в лесу. Наш маленький отряд бежал в таком порядке: впереди младший лейтенант, за ним новобранцы, замыкали группу мы с дядей Захаром. Когда у человека появляется ответственность за кого-то, то страх отодвигается в сторону.

Я уже не чувствовал страха, хотя грохот стоял страшный. Ребята держались плотной группой, не отставая от Шмакова. Послышался вой, все бросились на землю. Несколько бомб легли частоколом, отрезая нас от оврага. Я задрал голову, но самолетов разглядеть не мог, висела пелена пыли и дыма. Трехэтажное здание недалеко от нас разгоралось с веселым треском, как поленница дров. Огонь вырвался из окон языками диковинной формы, скручиваясь в спираль, расстилаясь вдоль стен, кочегаря от сквозняка до примусного шипения.

Из открытого окна на первом этаже вылетали вещи, самые неожиданные, видимо, все, что попадалось хозяевам под руку. На асфальт шлепнулись подушка с одеялом, ворох одежды, стул и полосатый матрас. Из другого окна бросали посуду. Чугунки, плошки-ложки весело звенели друг о друга, следом выскочили хозяева. Что-то схватив в руки, сумели убежать, зато попала в эпицентр взрыва женщина с двумя детьми. Она заметалась, услышала свист очередной бомбы и присела. Дети прижимались к ней, всех поглотила вспышка и фонтан обломков. Нам повезло, что бомба оказалась сравнительно небольшой. Будь эта чушка весом полтонны, нас бы пришибло кирпичами. Прилетели куски кирпича и деревянный брусок. Там, где я только что видел женщину с детьми, возвышалась гора обломков.

Мы снова вскочили и, огибая дом, бросились вниз по склону. К оврагу бежали десятки других людей, искали спасенья в гуще деревьев и кустарника. Дар-гора, где мы ночевали, тоже получила бомбовый удар, хотя там находился лишь частный сектор. Пилоты бомбардировщиков прекрасно видели огромный массив одноэтажных домов, множество извилистых улиц. Они лепились друг к другу, трудно промахнуться. Мелкота, зато приятно работать. Любая бомба, даже без снижения самолета, находила свою цель.

Символом разрушения Сталинграда станут обгоревшие коробки пятиэтажек и чудом уцелевшая скульптурная группа детей у центрального фонтана. Но город, напомню, состоял в основном из частных домишек. Им досталось больше всего.

На деревянно-глиняные поселки по обеим сторонам речки Царица сваливали с неба все подряд. Огромные бомбы-пятисотки, способные вырыть целый котлован, выбивали огромную брешь в улицах. Оглушенные взрывной волной люди ползали по обломкам, пытаясь найти своих детей. Те, кто падали в вырытые бомбами котлованы, травились насмерть ядовитым дымом тротила. Стокилограммовые чушки разбрасывали куски стен и убивали людей на большом расстоянии. Зажигалки разных сортов шипели, как змеи, люди шарахались от них, ожидая взрыва. Они не взрывались, зато раскаленные магниевые брызги воспламеняли даже телеграфные столбы.

Для одноэтажек вполне хватало обычной десятикилограммовки, любой дом разваливался до основания. Горящие клочья камышовых и деревянных крыш поджигали соседние дома, тем более в конце лета все высохло. Близкое соседство множества домов обернулось бедой. Саня Тупиков закричал, показывая на склон за железной дорогой.

— Наша улица горит. Там мать, сестренки.

Он кинулся бежать, за ним вскочили еще несколько человек. Шмаков и дядя Захар сгоняли ребят в кучу. Я догнал Саню и привел на место. Нам помогал Женя Кушнарев. Парень имел крепкий характер. Когда Саня попытался снова убежать, Кушнарев придавил его за плечи.

— Пусти, гад, — вырывался он.

— Ты никому не сможешь помочь.

— Тебе на все наплевать, один живешь, а у меня мать с сестренками.

Вмешался младший лейтенант.

— Санька, брось фокусы. Ты теперь красноармеец, бегство считается дезертирством.

Я спросил Кушнарева:

— Ты правда один жил?

— С бабкой. Отца убили, мать с братом при эвакуации пропали, погибли, наверное.

Ответ прозвучал совершенно спокойно. С равнодушием человека, который свыкся с бедой.

— Я же говорил, тебе на все наплевать, — продолжал выкрикивать Саня Тупиков, затем расплакался.

Закурили, что имели: махорку, папиросы, табак-самосад. Затем перебрались на песок под густой шатер сплетенных между собой вязов. В пяти шагах билась о камни быстрая речка Царица. Вокруг сидели, бродили между деревьями люди, испуганно переговаривались. Подошли двое пацанят лет тринадцати, попросили закурить. Я хотел их прогнать, но дядя Захар отсыпал табаку. Мальчишки очень ловко, по-взрослому сделали самокрутки.

По оврагу плыл сладкий запах карамели. Пацаны показали на горящее двухэтажное здание у обрыва. Оказалось, горит кондитерская фабрика. Кроме прочего, там делали шоколад для госпиталей и летчиков — тоже военный объект. Мальчишки посовещались, решили, что возможность разжиться конфетами упускать нельзя. Поднялись и пошли в сторону пожара, взрывы их не пугали.

Мы ожидали, налет закончится, однако фрицы задумали серьезное мероприятие. Появилась новая волна бомбовозов, обратили внимание на овраг. Взрыв прорвал завесу ветвей, гремело и ухало по всей пойме Царицы. Младший лейтенант запретил подниматься и куда-то бежать. Бомбежка в лесу не бывает эффективной, осколки и взрывная волна вязнут в деревьях. Нас подстерегала другая беда: загорелась высохшая трава, камыш, кустарник. Вниз по руслу хлынул поток дыма, он мог задушить нас.

Пришлось бежать к Волге. Возле причалов собралась огромная толпа. Пароходы тревожно кричали, знакомый тральщик хлопал в небо из пушек, тяжелая зенитная батарея на террасе набережной тоже вела огонь. Зенитчики гибли на наших глазах. Одно орудие перевернуло и раскидало по частям, три других продолжали стрелять. Эта славная батарея будет воевать еще целый месяц, отбивая налеты вражеских самолетов, а позже откроет прямой огонь по вражеским танкам, прорвавшимся к Волге. На этом месте установили через много лет памятную плиту с памятной надписью. К сожалению, имена на этой надписи отсутствуют, они остались безымянными героями.

Но если память об артиллеристах сохранилась, то никто не вспомнит людей, которых смахнуло взрывом огромной бомбы. Она рванула на кромке берега. Летчики 4-го воздушного флота генерал-полковника фон Рихтгофена выполняли бомбежку с большим старанием. Уложенная в толпу пятисоткилограммовка, способная утопить крейсер, сработала мощной динамической волной и осколками. Ничего не пропало зря. Люди в центре взрыва превратились в ничто, еще двести человек были убиты или тяжело ранены.

Несколько авиабомб помельче взорвались в воде, вскрыв металлический борт сухогруза. Тральщик повалило на бок волной, отважный корабль, не переставая стрелять, занял, как ванька-встанька, прежнее положение, зенитки стучали еще быстрей.

Если начертить на бумаге путь нашего отряда в тот день, получился бы ломаный круг. Мы шли к вокзалу, надеясь поймать попутные машины, затем бежали от бомбежки в овраг, спустились к Волге, но вскоре поняли, что оставаться здесь опасно. Выше по течению взорвались баки с нефтью. Горящая жидкость сплывала навстречу нам. Из огненной мышеловки на полном ходу вырвался пароход, он торопился к левому берегу. Счетверенная зенитная установка возле одного из причалов стреляла непрерывно, на фоне черного дыма отчетливо виднелись вспышки. Вражеские бомбардировщики не обращали внимания на пулеметный огонь и сбрасывали бомбы. Некоторые из них попали в огромные плоты, которые перегоняли с верховьев в Астрахань. Сосновые стволы громоздились друг на друга, по ним бежали к берегу сплавщики, хотя на берегу было не менее опасно. Один из сплавщиков не только удерживался на скользких бревнах, но и тащил под мышкой полушубок. Он сумел спрыгнуть на песок и добраться до обрыва, но это оказались его последние шаги.

Высокий обрыв над Волгой обвалился от сотрясения почвы, человек с полушубком исчез. По воде бежала странная рябь, как в закипающем чайнике. Завершая круг, начатый от Студенческих казарм, мы повернули наверх. Когда взбирались, под ногами поползла земля. Еще один широкий пласт берега, потревоженный бомбой, сполз с негромким вкрадчивым шорохом. Страшным оказался этот шорох. Многие тонны обрушившегося песка похоронили женщин с детьми, которые прятались под обрывом. На верхушке оползня качался, как флаг, молодой тополек. Оказались погребенными и трое ребят из группы, отставшие на подъеме. Они еще не принимали присяги, не получили оружие, но погибли, занесенные в список пополнения нашего батальона.

Что еще врезалось в память в тот августовский вечер? Не спадала жара. Она усиливалась потоками раскаленного воздуха от бесчисленных пожаров. В одном месте асфальт пузырился и лопался. Я не сразу сообразил, что вихрь от горящего дома проник в подземную трубу, подогревая уличное покрытие, как гигантская печь. Вытяжкой являлся колодец с расколотой крышкой, из него валил дым.

Неподалеку две женщины раскапывали руками завал. Бесполезное занятие. У них доставало сил лишь отбросить в сторону отдельные кирпичи и мелкий хлам. Рядом сидел дед, равнодушный ко всему, возможно, контуженый. Одна из женщин бросилась к нам, объяснила, что под завалом лежат люди, им надо помочь.

— Там все мертвые, — коротко объяснил младший лейтенант.

Женщина материлась и кричала, лицо дергалось от злости. Она видела в нас причину своих несчастий. Чего мы здесь шляемся, затянутые в ремни, с оружием, когда под камнями лежит ее муж, дочь, еще какие-то родственники.

— Папа, ну что вы сидите? — неожиданно перекинулась она на деда.

Тот поднял глаза, хотел встать, его шатнуло. Шмаков дал команду помочь, и мы дружно принялись растаскивать кирпичи. За полчаса работы перекидали половину завала. В некоторых местах тлел деревянный хлам, камни обжигали кожу. Из-под обломка стены размером со шкаф торчали человеческие пальцы. Вместе с Кушнаревым, Тупиковым и двумя ребятами пытались сдвинуть крупный обломок. Он опасно качнулся, мы отступили в сторону. Перед нами лежала вниз лицом мертвая девушка. Голубое платье выделялось ярким пятном среди бурых кирпичей. Когда ее мать завыла, мы попятились. Она звала дочь по имени и пыталась вытянуть зажатую руку.

— Я же говорил, все мертвые, — бормотал Павел Шмаков, вытирая пилоткой закопченное потное лицо.

Дядя Захар выковырнул несколько кирпичей и освободил руку погибшей девушки. Платье задралось, обнажив полные ноги. Саня Тупиков и двое ребят глядели на мертвую девушку с испугом. Кушнарев нагнулся и поправил платье. Кажется, в отличие от других, он совсем не боялся мертвых.

— Пошли, нечего здесь делать, — сказал Шмаков.

Все двинулись дальше. Женя находился рядом со мной, рубашка на нем порвалась, он тяжело дышал и заметно хромал. Однако не отставал, помогал мне, торопил еле плетущихся ребят. Центр города остался за спиной, мы поднимались в гору мимо домов с закрытыми ставнями. Обычно их замыкали на ночь, сейчас они служили защитой от осколков. Ноги скользили по грязи. Откуда она взялась, ведь последний дождь прошел давно? Оказалось, бомба повредила водопровод, чугунную колонку перекосило, из-под нее била вода.

Жадно пили, смачивая рубашки и лица. Мы снова оказались возле знакомых казарм, сделав за несколько часов круг по гибнувшему городу. Саня Тупиков объяснил, что мы вышли к окраине и надо двигаться вверх по оврагу мимо Мамаева кургана. Затем он снова пытался уйти, показывая в сторону окутанной дымом Дар-горы.

— Разбомбили моих, чувствую. Надо похоронить.

Уйти Сане не дали, его удержали сами ребята. Когда брели мимо кургана, я прикинул, что группа сократилась человек на восемь. Уже в темноте сели под деревья, перекусили. Обсуждать ничего не хотелось, все были слишком подавлены увиденным. Саня ушел раньше всех спать и, кажется, опять плакал. Его не утешали, а Женька Кушнарев рассказал мне, что отец тоже погиб во время бомбежки.

— Что ж теперь, сопли пускать?

Тлевшая самокрутка, свернутая основательно, по-мужицки, совсем не вязалась с лицом вчерашнего школьного отличника. Парень с плоскостопием оказался на редкость крепким парнем, куда сильнее остальных.

Внизу горел Сталинград. Мерцающее огнями огромное пространство, над которым никак не могла опуститься ночь.

По разным оценкам, в воскресный день 23 августа 1942 года во время бомбежки в Сталинграде погибли 30–40 тысяч мирных жителей. Численность населения города составляла примерно 600 тысяч человек, включая эвакуированных. Для сравнения: в английском городе Ковентри, который приводится в западных исторических трудах как жертва чудовищной жестокости нацистов, погибли 14 ноября 1940 года в результате налета фашистских бомбардировщиков 570 человек. На западе жизнь славян никогда высоко не ценилась, зато они умели защищать своих граждан, и это очень неплохо.

Что произошло в моем родном городе? В тот жаркий воскресный день основная часть взрослого населения находилась на рабочих местах. Женщины, дети, старики оставались дома. Считаю, что главной причиной огромных жертв явилось обычное пренебрежение к людям. Когда ранним июньским утром 1941 года, еще до объявления войны, бомбили Киев, Севастополь, Житомир и другие города, власти пальцем не шевельнули, чтобы предупредить людей об опасности, хотя бы за час, ведь уже стало ясно, что война началась.

Сталину приписывают фразу, что солдат не будет защищать пустой город. Сомневаюсь. Авторитет вождя был очень высок. По одному его слову защищали не только брошенные города, но и множество безымянных рубежей, полей, высот. В Сталинграде имелось более ста предприятий, работавших для фронта. На заводе «Баррикады» делали орудия разных калибров, на тракторном заводе — танки, на судостроительном — морские и речные суда. Минометы, автоматы, IIIII ТТ производились тысячами штук. Количество военной продукции подсчитать просто невозможно. Например, крошечный столярный заводик в Бекетовке, на котором работал мой дружок Вася Шевченко, потоком выпускал корпуса противопехотных мин, приклады для винтовок, патронные ящики и гробы.

А река Волга? По ней шла нефть и бензин в промышленные предприятия центра страны из Баку и Астрахани. Танкеры двигались вверх по Волге мимо Сталинграда сплошной вереницей.

Может, стоило прервать производственный цикл ради спасения людей? Может быть. Но его не прерывали до последнего. Основная эвакуация из города началась лишь 25 августа. Любопытная деталь. Секретарь Сталинградского обкома партии, молодой энергичный Василий Чуянов, поторопился отправить в начале августа свою жену и сынишку Валерия в Заволжье, в кумысолечебницу, где разворачивался санаторий. Простенько и со вкусом. Там его семья не пропадет.

Позже, негодуя по поводу гибели детей и женщин в Сталинграде, он вздыхал, глядя в окно кабинета. Но душа его оставалась спокойна, своя-то семья, как и семьи высших чиновников области, находилась в безопасности. Обоснование любым своим поступкам найти легко. Сын Чуянова полутора лет на нервной почве стал заикаться. Тысячи других детей Сталинграда перестали 23 августа не только заикаться, но и дышать. Ведь основную массу людей, оставшихся дома, составляли старые да малые, ну, еще женщины. Кстати, основные промышленные центры, мощные заводы «Красный Октябрь», «Баррикады» и тракторный, бомбили лишь на следующий день. Так что немецкие летчики знали, кого они убивают.

Надо ли карабкаться до Кремля и ворошить кости Сталина? Наша местная верхушка приняла решение о персональной эвакуации задолго до страшной бомбежки. Передо мной лежит огромный список партийных и хозяйственных руководителей Сталинграда, позаботившихся о своих многочисленных семьях. Не буду перечислять их фамилии, хотя героев надо знать в лицо. Просто их имена ничего не скажут, а возглавлял повальный исход элитных семей первый секретарь обкома Чуянов.

Ну и, завершая описание того страшного дня, упомяну о том, как противостояли наши солдаты фашистскому налету. Дрались пилоты истребителей и зенитчики отважно. Советские генералы, руководившие обороной Сталинграда, приводили фантастические цифры вражеских потерь — 120 самолетов. Сами фрицы утверждали, что потеряли три-четыре машины. Трудно дождаться правды и от наших, и от немецких военных руководителей. Немцы не хотели портить мелочами картину уничтожения Сталинграда, а наши генералы прогибались перед Верховным Главнокомандующим Сталиным, а заодно перед историей, не желая признаваться в очередном раздолбайстве — войска оказались не готовы к отражению страшного налета.

Не слишком важно, сколько на самом деле немецких самолетов рухнуло вниз. Очевидны две вещи. Город, которому суждено сыграть огромную роль в Отечественной войне, разрушили и сожгли. Гитлер мог с гордостью потирать руки: «Крепко ударили!» И вторая вещь. Тысячи русских людей, став свидетелями страшной картины, ожесточились против врага до крайней степени. Называйте это как хотите, например, заряд ненависти.

В тот же день немецкие танки, сделав мощный рывок, вышли к Волге вблизи северной окраины города. Глядя на великую русскую реку, немецкие танкисты весело и одновременно грустно рассуждали, что вот перед ними главный рубеж войны. Немецкий солдат стоит на восточной оконечности германской империи. Цель достигнута, исполнились замыслы. Четырнадцать месяцев войны с русскими недотепами не такой уж большой срок, когда завоевано огромное пространство.

Главной песней 6-й армии Паулюса считалась песня о Волге из оперы Ференца Легара «Царевич».

В день выхода к Волге немцы фотографировали ее берега, делали записи в дневниках. Все идет неплохо, вчера мы были на Дону, а сегодня — на Волге. Звучала команда на ужин, дневники прятались в ранцы, солдаты с аппетитом кушали. Осталось лишь добить город, который вовсю утюжила авиация, и война закончена.

Не торопитесь, ребята. Все только начинается.

Глава 6

Блуждание в степи

Нашему отряду предстояли невеселые приключения. Утром обнаружилось, что двое парней исчезли. Вряд ли они сбежали от страха. Думаю, что главной причиной исчезновения стала тревога за родных. Оба беглеца призывались из центра города, где происходила наиболее сильная бомбежка. Павел Кузьмич Шмаков произнес перед строем короткую речь, в которой обозвал сбежавших дезертирами и трусами. Я составил новый список личного состава, а младший лейтенант объявил группу взводом.

— Теперь вы являетесь третьим взводом третьей роты отдельного воздушно-десантного батальона.

Кому-то не понравилось, что они третьи, а не первые. Но в целом ребята почувствовали себя воинским подразделением, особенно когда младший лейтенант разделил взвод на три отделения, первым из которых стал командовать Женя Кушнарев. Я получил статус помощника командира взвода.

Распределение должностей закончилось, после чего Шмакову стали жаловаться на прохудившуюся обувь. Как водится, новобранцы оделись похуже, рассчитывая на военную форму, однако ее получили всего несколько человек. Остальные носили летние рубашки, брюки, разномастные сандалии или парусиновые туфли. Бегство по кругу среди камней разрушенного города добило старенькую обувь. Сандалии порвались, парусина лопнула. Шмаков приказал чинить обувку самим. Единственным инструментом оказались перочинные ножи и куски проволоки. Я почистил свой автомат, за этим делом внимательно наблюдали те, кто имел более-менее крепкие сандалеты.

— Хорошая штука, — похвалил ППД Саня Тупиков. — Вы из него стреляли, товарищ сержант?

— Нет, Саша, мне его выдали специально для поездки. Автоматов в батальоне мало.

— Для десантников автоматы лучше. Рубанешь налево-направо, только брызги полетят.

— Возможно, но их пока не хватает.

Я коротко рассказал о пути батальона, стараясь избегать ненужных подробностей. Жестокую бомбежку ребята уже видели, напоминать им о налетах вражеских самолетов не имело смысла. Хвалиться тоже нечем, мы только и делали, что отступали. Хотя остались позади и ожесточенные бои, в которых мы неплохо себя проявили. Но общий итог складывался пока не в нашу пользу.

Через час двинулись дальше. Лесная балка оказалась извилистой и длинной. Когда наконец выбрались наверх, увидели, что ушли от города совсем недалеко. Там продолжало греметь, дым застилал центр и всю северную часть. Невольно задержались, глядя на мрачную картину. Некоторые парни едва сдерживали слезы, они ничего не знали о своих родных. Ребята, призванные из сельских районов, пытались смеяться, но смех получился с надрывом. Треть области оккупировали немцы, бомбили даже отдаленные заволжские поселки.

Впереди маячила железнодорожная насыпь. Добирались до нее очень долго, приходилось без конца прятаться от немецких бомбардировщиков. Огромные «Хейнкели», покрашенные в серый цвет степной гадюки, звенели моторами на большой высоте. Застекленные носы сверкали на солнце, их обгоняли стремительные «Мессершмитты». Более светлые «Юнкерсы-88» шли тройками, выделяясь массивными двигателями и вздернутой рубкой. Армада шла потоком в несколько этажей, уверенная в своей мощи. Тяжелый гул моторов говорил о том, что бомбардировщики нагружены под завязку. Я не видел ни одного нашего истребителя. Картина действовала на парней угнетающе.

Нам требовалось брать южнее, однако степь диктовала свой маршрут. Открытые участки были смертельно опасны для взвода. Чего стоило одинокому «Мессершмитту» снизиться до высоты сто метров и смахнуть нас из четырех стволов. Поэтому мы пересекли железнодорожную насыпь лишь спустя несколько часов, и здесь нас ожидала еще одна драма войны.

Не доходя до насыпи, остановились среди колючих акаций. Вялые листья колыхались под горячим ветром, они давали хоть какую-то тень, хотя в нашей ситуации мы больше нуждались в воде. После домашних лепешек и пирожков мучила жажда. Воду в степи найти нелегко, а тут еще чертовы самолеты. Вслед за двухмоторными бомбовозами шли штук двадцать пять пикирующих «Ю-87», наверное, целый полк. В одной точке перед нами пересеклись пути воинского эшелона и вражеских самолетов. Шестерка «Юнкерсов» отделилась от строя и стала разворачивать свое знаменитое колесо, когда машины пикируют друг за другом, словно крутится огромный хоровод.

Не от хорошей жизни наш воинский эшелон гнал через открытую степь. Еще хуже обстояло дело на станциях и разъездах, которые бомбили с особым старанием. Там неподвижные составы оставались совсем беззащитными, а здесь имелась хоть какая-то свобода маневра: увеличить или уменьшить скорость, резко остановиться или дать задний ход. Эшелон, состоявший из товарных вагонов и нескольких открытых платформ, защищала счетверенная установка «максимов» и два-три пулемета на крышах. «Юнкерсы-87» несли по полторы тонны бомб, имели четыре пулемета. У эшелона не оставалось возможности выжить, не помогло мастерство машиниста. Первые же бомбы хотя и не попали в цель, зато взорвались близко к насыпи.

Паровоз сразу получил повреждения и окутался белым облаком. Раскаленный пар из пробитого котла свистел с такой силой, что взрывы заглушали этот звук лишь на мгновения. Хорошо разогнавшийся локомотив заметно уменьшил скорость, не хватало мощности. Один из пикировщиков, не обращая внимания на пулеметный огонь, прошел вдоль эшелона, сбросил с большой точностью две бомбы. Они перебили рельс, и паровоз с маху воткнулся в развороченную землю. Первый вагон разорвал сцепку, закувыркался под откос, волоча за собой еще две коробки с людьми.

Высота насыпи, учитывая низину, с нашей стороны составляла метров восемь. Деревянные вагоны катились, выбрасывая бойцов сквозь открытые двери. Тяжелые платформы с орудиями и снарядными ящиками устояли на рельсах и не дали головным вагонам стащить остальной эшелон. Состав замер, бойцы выскакивали из дверей и разбегались. Выгоревшая степь мгновенно покрылась людьми в новенькой красноармейской форме, которая совершенно не защищала их в выгоревшей степи.

Ближайший к нашему лесному островку вагон перевернулся на крышу, вокруг него ворочались придавленные, оглушенные падением люди. Кое-кто вставал, но большинство подняться не могли. Очередная бомба взорвалась рядом с паровозом, другая разнесла в щепки платформу. Пушка, летевшая под откос, сначала потеряла колеса, затем отлетела станина. Массивный ствол, крутнувшись, догнал смертельным ударом бегущего красноармейца, отбросив его на несколько метров. Осколки бомб проделывали огромные дыры в неподвижных вагонах, однако люди из них уже выскочили.

Второй акт трагедии переместился от насыпи в степь. Высыпав восемь или десять тонн бомбовой начинки, самолеты принялись гоняться за людьми. «Юнкерсы» не сумели уничтожить воинскую часть осколочными бомбами, теперь торопились наверстать упущенное огнем пулеметов. Все происходило знакомым способом. Пикировщики включили сирены, подгоняя людей, и падали сверху, полосуя цель спаренной носовой установкой. Когда, мелькнув серебристым пузом, самолеты выходили из пике, начинали свою работу два пулемета в задней части двухместной кабины.

Они бы резвились долго, хватало и топлива, и патронов, охота за людьми будоражила. Адреналин, вброшенный в кровь, заставлял летчиков не только пикировать, но и в азарте выделывать на подъеме фигуры высшего пилотажа. Так, между прочим, надолго не отвлекаясь от основной работы. Люди, теряя разум от воя машин и треска пулеметов, делали круги, возвращаясь снова к насыпи. Это облегчало работу пилотам, но неожиданно возникло препятствие.

Ударила с новой силой счетверенная установка «максимов» на платформе. Она стреляла в борт и хвост самолетов, когда те выходили из пике. Пулеметчики оказались не только опытными, но и смелыми. Они воевали в одиночку, возвышаясь над опрокинувшимся паровозом и горевшими вагонами. Калибр, хоть и мелковатый для бронированных пикировщиков, срабатывал в умелых руках неплохо. Один из «Юнкерсов», получив десяток пуль в корпус, взвился, как пришпоренный. Другой, не обращая внимания на русские пулеметы, гнал перед собой толпу красноармейцев. За эту самоуверенность расплатился стрелок в задней части кабины. Пули размолотили стекло, спаренный пулемет задрался вверх. Досталось и пилоту, который все же справился с управлением и повел рыскающий «Юнкерс» прямиком на свой аэродром.

Зенитчики быстро сменили расстрелянные ленты и разогнали не слишком быстроходные «Ю-87» точными очередями. В шайке самолетов возникла минутная растерянность. Пули попадали в крылья, пробивали борт, опасно стучали в кожух мотора. Смелость зенитчиков спасла немало жизней. Четыре машины сразу бросили свою работу и в дружном негодовании на фанатиков, не желавших безропотно умирать, обрушились на зенитную установку. Пулеметные трассы дырявили в клочья кожухи «максимов», выбивали из зажимов ленточные коробки. Три пулеметчика успели нырнуть под вагон. Их пытались догнать очередями с разных сторон, забыв о разбегавшихся красноармейцах. Пули вколачивались в дощатый настил платформы, плющились о железные колеса, в разные стороны летело древесное крошево и крупные щепки.

Не сумев достать русских пулеметчиков, пилоты расправились с зенитной установкой. «Максимы» перекосило, борта платформы светились многочисленными пробоинами. После чего четыре самолета прошлись над степью. Остатки боеприпасов достали несколько бедолаг, продолжавших бежать, затем «Юнкерсы» еще раз попытались испугать степи воем моторов и потянулись на базу.

Победу над вражеским эшелоном безнадежно испортили русские пулеметчики. Эскадрилья «Ю-87» возвращалась потрепанной стаей. Давно исчезли две поврежденные машины. Следом за тремя «Юнкерсами», пытавшимися делать вид, что все нормально, рыскал отставший собрат, за ним тянулась дымная полоса.

Возле насыпи началось шевеление, вставали уцелевшие бойцы, еще не веря, что остались живы. К эшелону тянулись людские цепочки, хотя существовала опасность повторного налета. Ковыляли и ползли раненые, в основном тяжелые. Младший лейтенант Шмаков в очередной раз доказал, что не зря его повысили из рядовых окруженцев до командира роты. По его распоряжению мы стали помогать раненым.

Захар Леонтьевич быстро накладывал жгуты, останавливал кровь, мастерил из подручных средств шины на перебитые руки-ноги. Вскоре присоединились осмелевшие санитары из эшелона. Раненых относили в наше укрытие, акациевую рощу, где можно спрятаться от самолетов и жары. Люди просили воды, но найти ее не могли. Тогда Шмаков послал к парившему паровозу меня и двоих ребят. Машинист дал нам теплой воды, мы вдоволь напились и понесли в разных посудинах воду для раненых.

Степь возле разбитого эшелона усеялась погибшими. Такое количество я видел лишь у Чира, когда прорвались немецкие танки. Здесь все сотворила шестерка «Юнкерсов». Убитые в новенькой форме лежали там, где их настигли осколки или пулеметные очереди. Вчерашние призывники еще не успели разносить ботинки, все были коротко стрижены. Возле мертвых тел лежали винтовки. Ребята не бросали оружие до последнего, намереваясь с ним сражаться. Можно и этот эшелон списать на войну. Отцы-командиры гнали его бездумно, не зная толком, что впереди. Так часто случалось, надо ли удивляться огромным нашим потерям на передовой и вокруг нее.

С запозданием начал распоряжаться комендант эшелона, сутулый, почти горбатый капитан лет сорока. Он с трудом проталкивал слова и мотал головой, еще не отошел от контузии. Павел Кузьмич Шмаков попросил разрешения снять с убитых несколько пар ботинок. Капитан сказал, что надо подождать начальство из Сталинграда.

— Какое начальство? Город разбомбили, дым на все небо. Нам не отдашь, вон те сволочи разуют.

Он показал рукой в сторону мелкой лесополосы, где нетерпеливо топтались люди, виднелись лошади и телеги. Наиболее ушлые хозяева из окрестных хуторов слетелись за добычей, как мухи, которые гудели над мертвыми. Можно понять их нетерпеливую жадность, лишенную всяких преград. Имелась возможность обеспечить семьи добротной обувью и одеждой, обменять часть вещей на всякие нужды. Капитан, заикаясь, снова завел пластинку про начальство из города, однако Шмаков перебил его:

— Давай я тебе пару подвод для раненых пригоню, помрут ведь люди.

— Н-ну, если сможешь…

— Смогу, — заверил младший лейтенант и приказал мне с тремя новобранцами обойти лесополосу и отобрать телеги.

Злость, скопившаяся за последние сутки, помогла действовать решительно. Мы перехватили одну телегу, а затем вторую. Хозяин пытался ее угнать, вовсю нахлестывая лошадь. Я, не раздумывая, всадил в небо трескучую очередь и заставил его остановиться. Не обращая внимания на ругань и уговоры, привел повозки, за что капитан позволил снять пять пар ботинок. Это оказалось непростым делом. Хотя я нагляделся на мертвых, но руки непроизвольно тряслись. На просьбу помочь Саня Тупиков отрицательно мотал головой. Мне помог Женя Кушнарев, расшнуровывая ботинки.

— Обмотки тоже снимать? — спросил он.

— Снимай. Впрочем, не надо.

Мы справились с ботинками быстро, связали их попарно и забросили на плечи. Я обратил внимание на бесхозные винтовки. Они оказались без патронов, но несколько штук мы забрали. Комендант эшелона, утомившийся от хлопот, не стал спорить и уступил винтовки. Павел Шмаков спешил покинуть опасное место, но выделил четверть часа, чтобы найти патроны. Цинковый ящик подобрали возле зенитной установки. Сержант пытался привести пулеметы в порядок, хотя было ясно — дохлое дело. Два ствола торчали из остатков кожухов гнутыми тонкими железяками, поворотные механизмы заклинило.

Шмаков похвалил зенитчиков, даже позвал их с нами — это было бы настоящее пополнение. Опытных пулеметчиков осталось в батальоне очень мало. Их командир в звании сержанта сказал, что ему надо отчитываться за материальную часть. Судя по тоскливому взгляду, командир установки смертельно устал от собственных подвигов и хотел поскорее уйти отсюда. Так оно и получилось. Спустя десяток минут я оглянулся и увидел, что четверо железнодорожных зенитчиков, взвалив на плечи единственный уцелевший пулемет, шагают прочь от насыпи.

Спустя час мы стали свидетелями еще одного эпизода, характерного для второго военного лета. Не менее пятидесяти человек двигались в северо-западном направлении. Это оказались бойцы из эшелона во главе со старшим лейтенантом, у некоторых имелись винтовки. Меня удивила целеустремленность, с которой они шагали. Оказалось, шли сдаваться в плен и не очень скрывали свои намерения.

— Долго вам шагать, — с иронией заметил Шмаков. — Фрицы на Дону возятся.

— Ошибаешься, — возразил старший лейтенант, — они уже к Волге вышли. Два часа назад немецкие танки стреляли поверх вагонов, щадили нас, дураков, а мы ехали, пока не разбомбили.

— Добрые, значит, фашисты?

Началась перепалка. Я сдвинул с плеча автомат, готовый в случае необходимости открыть огонь. Вмешался дядя Захар, очень к месту. Удержал меня и сказал перебежчикам:

— Мужики, вам самим, конечно, решать. Везде сейчас не мед, но вы же семьи погубите. Знаете ведь, как с семьями предателей поступают. Ладно, пойдем.

Он подтолкнул Шмакова, который не на шутку распалился. Думаю, старому фельдшеру было наплевать на семьи перебежчиков. Дядя Захар сообразил: толпа обозленных бойцов, желавших выжить, просто сметет тех, кто мешает им. Он спасал себя, нас с младшим лейтенантом и новобранцев, которые могли попасть под горячую руку. Его короткие убедительные доводы сыграли роль и среди перебежчиков. Трое отделились от толпы, побежали по направлению к городу. Остальные свистели им вслед, кто-то выстрелил в воздух.

Эта сцена подействовала на призывников сильнее, чем жестокая бомбежка. Они тревожно переговаривались между собой, пока не вмешался младший лейтенант.

— Они же предатели. Сами вчера видели, что с городом сделали, а всякая сволочь сдаваться идет.

Однако погасить тревогу и растерянность Павел Кузьмич Шмаков и дядя Захар не смогли. Слишком много всего свалилось на ребят за последние дни. Они видели гибнувший город, как безнаказанно расправлялись немцы с эшелоном, а предателями оказались не один, не два человека, а целая толпа. Это способствовало тому, что ночью бесследно исчез один из парней, а второй остался в хуторе. Его спрятали женщины и не хотели возвращать. Они заявили младшему лейтенанту:

— Шагай, куда идешь, а мальчишка пусть остается.

Эти же бабы принесли молока и хлеба. Отказываться Шмаков не стал, сколько нам идти, неизвестно, парни просто ослабеют. Обозленный на трусов и хуторских жителей, младший лейтенант принял не совсем верное решение. Вопреки утверждениям о немецких танках, он по-прежнему вел взвод строго на запад, к предполагаемому месту нахождения нашего батальона. Захар Леонтьевич спорить не пытался. Мы не могли предположить, что немцы сделают рывок на шестьдесят километров, ведь наши части не дали им переправиться через Дон и навязали встречный бой. Может, поэтому с такой злостью они бомбили город.

Эта уверенность дорого нам обойдется. За последние двое суток произошли следующие события, о которых мы совершенно ничего не знали.

В четыре часа утра двадцать третьего августа 14-й танковый корпус немцев, усиленный артиллерийскими частями, начал свое движение от левого берега Дона по направлению к Сталинграду. Степь за три летних месяца высохла до твердости камня. По ней уверенно катили 250 танков, большое количество бронетранспортеров и грузовиков с пехотой. На случай налета русских самолетов колонна имела сильное зенитное прикрытие. Однако налетов не последовало. Такого стремительного прорыва в этом месте не ожидали — сопротивление наших отдельных подразделений было сломлено.

Слишком много неожиданностей для одного дня, не правда ли? Внезапным стал мощный рывок массы техники и внезапным оказался налет вражеской авиации на город. Происходило все это на совершенно открытой местности и при ясной видимости. Казалось бы, трудно проморгать огромную колонну, растянувшуюся в степи на несколько километров, но произошло именно так. Об этом могли сообщить командованию и разведчики, и какой-нибудь небесный тихоход «У-2», но этого не произошло. Может, и сообщали, да разве наши генералы признаются.

Их воспоминания о том дне противоречивы, никто даже в малейшей степени не признается в ошибках. По их словам, все руководили как положено. Так, представитель Ставки генерал Василевский А. М. утверждает, что утром он уже знал о прорыве, в штабе разрабатывались всякие нужные мероприятия. Секретарь Сталинградского обкома партии Чуянов А. С. утверждает, что позвонил в штаб фронта в час дня и сообщил о появлении танков у северной окраины. Вначале ему не поверили, затем поверили и даже подтвердили:

— Да, обходят город северо-западнее. Сделайте все необходимое до подхода войск.

Заметьте, генералы просили вмешаться в ход событий гражданского человека. Ну что же, молодой энергичный Чуянов вмешался и сделал, что мог. Звонил, координировал действия разных частей. В результате активности в бой бросили следующие части: учебный танковый батальон, рабочих-ополченцев, бойцов 10-й дивизии НКВД, курсантов военно-политического училища и несколько зенитных батарей, расчеты которых состояли из девушек-зенитчиц.

Из этих частей лишь молодые танкисты знали, как бороться с вражеской бронетехникой. Курсанты-политработники дрались отчаянно и безрассудно. Девушки-зенитчицы лихорадочно крутили штурвалы наводки, опуская орудия на горизонтальный уровень. Эти разрозненные части погибли целиком, выполняя свой долг, и немцам не удалось развить успех, ворваться с ходу в город. Ситуация получилась такая. Войска вокруг Сталинграда имелись, но советские полководцы чухались долго. За их нерасторопность расплатились жизнью несколько тысяч смелых бойцов, в том числе девушки-зенитчицы.

Удар по врагу получился растопыренными пальцами, а не кулаком. Пальцы оказались крепкими и выиграли драгоценное время. К ночи в северную часть города перебросили регулярные войска, артиллерию. Немцы завязли в позиционных боях.

Мне стало интересно, что же пишет о том тяжелом дне генерал Еременко А. И., который командовал сразу двумя фронтами Сталинградского стратегического направления. Оказывается, он уже в девять часов утра знал о продвижении немцев. Генерал подробно описывает, что он делал весь день, но осталось непонятным, почему оборону организовали только вечером.

Верховный Главнокомандующий Сталин И. В. в тот вечер потребовал принять все меры к защите города. Разговор получился настолько резким, что генерал Еременко приказал взорвать спешно наведенный понтонный мост через Волгу, чтобы у подчиненных не осталось соблазна убегать на левый берег. Может, зря его взорвали, все же легче перебрасывать подкрепление. Но слишком уж разозлился Сталин, и полководцы в Сталинграде чувствовали свою вину. Огромная бронетанковая колонна немцев безнаказанно проделала среди дня путь в шестьдесят километров. Жестокий налет на город оказался таким же внезапным и поставил печальный рекорд по количеству мирных жителей. Но его в расчет не брали. Разбомбили и разбомбили, чего там! Теперь главное, не пустить в развалины фрицев и отбросить их подальше.

Враг захватил пятикилометровый участок берега и расстреливал в упор речные суда. Волга превратилась в мертвую реку, а город продолжал гореть.

По приказу младшего лейтенанта Шмакова я сделал запись напротив фамилий сбежавших: «являются дезертирами и самовольно покинули подразделение двадцать пятого августа».

— Они еще не бойцы, — спорил я, — присягу не приняли.

Загорелое лицо Шмакова покраснело от злости.

— Какая тебе присяга нужна? Достаточно того, что мы видели в городе.

Спустя десяток минут он потрясал перед строем списком личного состава и обещал, что позорная формулировка обязательно дойдет до командования.

— Погибну я, — распалялся Шмаков, — бумагу донесет сержант Мальков. Он ваш ровесник, но уже участвовал в боях и знает, что такое ответственность перед родиной.

Младший лейтенант говорил правильные слова о долге и чести. Я чувствовал, они не доходят до ребят. Захар Леонтьевич достал сталинградские папиросы, мы закурили. Ребята ощупывали карманы в поисках махорки. Шмаков свернул свою непривычно долгую речь и разрешил перекур.

В тот день мешали идти немецкие самолеты. Основная масса авиации шла высоко, но одиночные истребители снижались и с ревом проносились в поисках цели. На совершенно открытой местности нас застиг «Ме-109». Ударил из пулеметов, не слишком целясь, пронесся над головами и больше не возвращался. Этой очереди оказалось достаточно, чтобы убить наповал одного из призывников, а второго ранить. Захар Леонтьевич перевязал парню простреленную руку и посоветовал Шмакову отпустить раненого домой.

— В городе хоть какую-то помощь получит, а здесь заражение начнется.

Вместе с раненым пришлось отправить одного из ребят. Взвод таял на глазах. Младший лейтенант нервничал, но стал осторожнее. Теперь мы продвигались бросками, наметив для быстрого перехода участки не более километра. Например, от кучки деревьев до промоины. Сделали с десяток бросков, которые очень утомили. Задержались на бахче, где вместе с арбузами росло множество очень сладких дынь. Сторож подкатывал по утоптанной земле возле длинного обеденного стола огромные арбузы, а младший лейтенант ловко разрезал их на ломти. Когда все наелись, сторож показал нам на брезентовый навес.

— Ложитесь там, поспите.

Шмаков пытался возражать, но сонные, как мухи, уставшие от марш-бросков, ребята заснули прямо на утоптанной земле. Младший лейтенант, фельдшер и я остались вместе с дедом возле его травянистого шалаша. Сначала сторож уныло жаловался, что брошен здесь один, вся полевая бригада разбежалась, пропадает огромная бахча. Увидев, что мы его не слушаем, притащил бачок арбузной браги. Дядя Захар оживился больше всех, выпил полную кружку, похвалил деда. Теплую, шибающую в нос розовую брагу пили по очереди из одной кружки, заедая ломтями дыни.

Оказалось, изготовляют напиток следующим образом. В спелом арбузе делают дырку, сминают мякоть и туда бросают крошку дрожжей и немного сахара. За неделю под арбузной коркой мякоть превращается в мутную хмельную жидкость, которую остается только процедить.

Захар Леонтьевич развеселился и предложил выпить по кружке за умельца и победу над врагом. За такое дело опрокинули по две кружки. Сразу захотелось спать. Я мотал головой, отгоняя сон. Слышал негромкий бубнеж сторожа, который скучал в одиночестве и уговаривал Шмакова переночевать на бахче. Младший лейтенант не соглашался и заявлял, что нельзя терять время. Под этот спор я и заснул, спрятав голову в шалаш. Меня сморило крепко, проспал до заката. Младший лейтенант в награду за ночное дежурство приказал меня не будить, а вопрос о ночлеге решился сам собой.

Все новобранцы, которые обули необмятые солдатские ботинки, сбили в кровь ступни. Шагать в темноте не могли, кроме того, сторож пообещал горячий суп из вяленой баранины с молодой картошкой и зеленью. От запаха баранины, которая кипела в чугунном котле, я и проснулся.

Парни глотали слюну и поторапливали Кушнарева, который взял на себя приготовление ужина. Дядя Захар смазывал суслиным жиром раны на стертых ногах, а сторож принес ведро помидоров. После горячего супа снова ели арбузы, я уже не удивлялся такому резкому переходу от войны к миру. Из степи дул прохладный ветер, мы сбились вокруг небольшого костра, болтали обо всем понемногу, затем Шмаков приказал мне установить посты. Я это сделал с удовольствием, так как хорошо выспался.

Следующий день оказался тяжелым и едва не закончился гибелью взвода.

Двадцать шестого августа по-прежнему стояла жара, дул ветер, а на небе прибавилось облаков. Хоть бы дождик какой-нибудь! Мы шагали несколько часов подряд. Осталась позади бахча с гостеприимным сторожем. Утром он снова нас накормил, дал в дорогу арбузов. Тащить было несподручно, мы съели их во время первого же привала. Те, кто сбил ноги, шагали босиком. Солдатские ботинки висели через плечо, связанные шнурками. По этой причине двигались по дороге, так как жухлая трава колола босые ступни. Взвод растянулся метров на сто, позади плелись ребята послабее, мы подгоняли их вместе с Женей Кушнаревым.

Он не сменил из-за плоскостопия рваные парусиновые туфли. Гражданская обувь, клетчатая рубашка и винтовка на плече. Кушнареву не требовалась присяга, он уже входил во вкус армейской жизни, командовал отделением, оглядывался внимательно по сторонам.

За долгий путь отступления Шмаков, дядя Захар и я уже приобрели какое-то чутье. Нас встревожили степные галки, те же вороны, только поменьше размером. Они летели большой стаей, то опускаясь, то поднимаясь выше, и кричали. Их спугнули с поля, где они кормились. Удивительно, что мы не услышали звук моторов, а среагировали на птиц. Шмаков принял, как всегда, быстрое и разумное решение.

— Захар Леонтьевич, веди людей вон туда.

Он показывал рукой на промоину, которую пробила в степи талая вода. Глубокий узкий овраг петлял между холмами и мог служить укрытием. Вместе с собой он оставил меня, Кушнарева и Тупикова. Младший лейтенант успел взять у кого-то из парней винтовку. Мы отходили последними, держа наготове оружие.

Вначале показался вездеход разведки, за ним на небольшой скорости прошли несколько грузовиков с брезентовым верхом и пушками на прицепе. Мы успели отбежать от дороги метров двести и залечь среди высокого ковыля, который укрывал нас. Грузовики прошли, установилась тишина.

— Вот черт, откуда они здесь взялись? — спросил младший лейтенант, ни к кому не обращаясь.

Значит, не врали бойцы, которые торопились сдаваться. Мы продолжали наблюдать за дорогой, понимая, что это не передовые части. Немцы всегда пускали вперед танки, а здесь прошла артиллерия. Следом двигалась пехотная часть. Солдаты шагали с непокрытыми головами, каски висели на поясе. Лица завоевателей покрылись пылью, шагали молча, видимо, выдохлись от долгой ходьбы. Всего проследовали четыре ротных колонны. Нам повезло, что их командиры вели роты по дороге, а не спрямляли расстояние, тогда бы они неминуемо наткнулись на нас.

Затем появились бомбардировщики, что удивительно, наши, советские. Одномоторные «СУ-2», с круглым стеклянным колпаком позади пилотской кабины, сбрасывали бомбы и обстреливали колонны из пулеметов. Когда самолеты выходили из пикирования, вел огонь кормовой стрелок из стеклянного колпака. Шесть машин действовали слаженно, я невольно вспоминал уничтожение эшелона под Сталинградом. Тогда напали шесть «Ю-87» и наделали немало бед.

Сейчас успешно мстили наши «сушки». Зенитное прикрытие колонны состояло из счетверенной установки на прицепе. Бомба опрокинула установку, расчет разбежался. Одна из пехотных рот была пулеметной. Двадцать или тридцать современных машингеверов могли бы сорвать атаку деревянных, обтянутых перкалем машин, однако этого не произошло. Пулеметчики разбегались вместе со всеми, унося ноги и оружие. Мы оживленно переговаривались, наблюдая за картиной разгрома, но через несколько минут нам самим пришлось несладко.

Замыкавшее колонну пехотное отделение бежало к оврагу. Как рассказывал потом Захар Леонтьевич, вся группа сидела на краю промоины. У кого-то из ребят не выдержали нервы, они бросились убегать. Бомбардировщики уже закончили работу и возвращались на свой аэродром. Немцам никто не мешал открыть огонь. Сразу погибли двое-трое ребят, остальные припустили еще быстрее. Дядя Захар пытался показать направление, но его не слушали. Упал еще один призывник, второй поднял руки, но тут же получил пулю в живот.

Ребята бежали в нашу сторону. Фрицы, вымещая злость за внезапный налет русской авиации, преследовали их, стреляя на ходу. Шмаков приказал открыть огонь. Три винтовки ударили одновременно, нажал на спусковой крючок и я. Автомат, к которому не привык, бился в руках, блестящие гильзы отлетали в сторону. Чтобы лучше видеть цель, привстал на колено, моему примеру последовал Саня Тупиков. Отделение немецкой пехоты развернулось при первых же наших выстрелах в правильную цепь. Но еще до этого чья-то пуля срезала вражеского унтер-офицера.

Возникло минутное замешательство, цепь залегла. Я посылал очереди, не давая фрицам подняться. Саня Тупиков и Кушнарев стреляли торопливо, дергая затворы, и не успевали прицелиться. Шмаков, закусив губу, держал оружие уверенно, как на стрельбище. Его пули если и не попадали в цель, то летели совсем близко от вражеских солдат. Это вносило растерянность. Вряд ли мы сумели бы долго противостоять опытному пехотному отделению, но появились еще два бомбардировщика «Су-2», эти самолеты стали нашим спасением.

По команде Шмакова мы побежали прочь, уверенные, что родные «сушки» нас не угробят. Такой уверенности у немцев не имелось, и они остались лежать в траве. Догнали своих через километр и побежали вместе. Кушнарева подводило плоскостопие, и он стал отставать.

— Давай винтовку, — предложил я.

— Сам понесу.

Он шагал, вывернув ступни, и сильно хромал. Тем не менее прибавил ходу. Мы потеряли во время неожиданной встречи с немцами еще шесть человек, после чего Шмаков повел взвод южнее. Авторитет командиров отделений Кушнарева и Тупикова вырос. Оба стреляли по врагу, возможно, и без большого успеха, но для первого боя вели себя смело. Я спросил Шмакова, какие записи сделать напротив фамилий выбывших. Опросив ребят, поставили в отношении четверых «погиб в бою», двое стали числиться пропавшими без вести в боевой обстановке.

На следующий день пошел первый дождь за долгое время. Никакого облегчения он не принес. Дул холодный ветер, мы промокли до нитки, ноги разъезжались по мокрой глине. Все же сумели добраться до своих. Комбат Рогожин, выслушав доклад младшего лейтенанта о бомбежке Сталинграда и наших злоключениях, посоветовал:

— Ты, Павел, не слишком болтай. Город разрушили, эшелон уничтожили, да еще эти предатели… вредных слухов и так хватает.

— Понял, — ответил младший лейтенант.

Я тоже согласно кивнул. Ни к чему еще больше накалять обстановку. Поделился лишь с близкими друзьями. Ваня Погода, обнимая меня за плечи, говорил:

— Мы думали, ну, все, пропали. Про бомбежку и по радио передавали, неужели все так страшно было?

— Страшно, Ваня. Когда мы уходили, весь город горел.

Три дня сидели под дождем. Кажется, немецкое наступление из-за нелетной погоды тоже замедлилось. Затем объявили, что батальон отправляется на формирование.

Никак не ожидал, что в такое сложное время можно устраивать переформировку. Но роты после боев и отступления на две трети состояли из новичков, некоторых не успели переодеть в военную форму, во главе взводов стояли сержанты. Командование даже в этой сумятице приняло верное решение. Чтобы сохранить боеспособное подразделение, его надо полностью укомплектовать и обучить бойцов. Такое одолжение десантному батальону было сделано лишь потому, что его собирались использовать дальше на самых опасных участках.

Переформировка и обучение молодняка продолжалось в течение двух недель, а затем нас срочно перебросили в Сталинград.

Глава 7

Смерть в оврагах

После прорыва немецкой бронетанковой колонны к северным окраинам Сталинграда советские войска в конце августа и первой половине сентября не только оборонялись, но и наносили контрудары. Если оборона была упорной, то крупные и мелкие контрудары являлись не слишком успешными.

Снова применялась тактика растопыренных пальцев. Атакующие красноармейцы шли густой цепью по голым холмам, часто без прикрытия танков. Их уничтожали пулеметным и артиллерийским огнем, подпустив ближе. Потери несли огромные, степь вокруг города просто усеяна братскими могилами, безымянными и теми, что отмечены обелисками во всех окрестных селах и просто в поле. Сомневаюсь, что их вообще кто-то считал. Из-за Волги переправлялись многочисленные маршевые части, они перемалывались, на смену им приходили новые.

Поддержка танков мало что меняла. Их выбивали с расстояния километра немецкие 75-миллиметровки с отличной оптикой и очень эффективными подкалиберными и кумулятивными снарядами. Об авиации и говорить нечего. В воздухе безраздельно господствовал в тот период 4-й воздушный флот Рихтгофена. Самолеты даже атаковали с воздуха красноармейские цепи, не говоря о танках и скоплении техники. Летчики вылетали как на праздник. Делали фигуры высшего пилотажа и всячески подчеркивали свое мастерство. Очевидцы рассказывали мне, как пара «Юнкерсов» приземлилась в степи, когда летчикам приспичило по нужде. Справив ее, пилоты снова забрались в машины и стремительно взлетели. Достойный отпор в воздухе они получат позже и потеряют охоту к таким штучкам. Настроение немецких солдат было в тот период также бодрое, наполненное верой в скорую победу.

Гитлер очень неохотно посылал своих солдат в уличные бои, зная, какое это муторное и неблагодарное дело. Нет простора для эффективных фланговых ударов, танковых прорывов. Лишь огромные потери среди развалин, и все перетаптываются на маленьком пятачке, где нет простора для фантазии. Он упустил несколько важных моментов. Несмотря на торжество немецкой стратегии и техники, войска все еще околачивались вокруг Сталинграда, а сопротивление Красной Армии возрастало. Для Гитлера город стал ненавистным символом, который следовало непременно завоевать. Он оставил даже планы грандиозной операции «Серая цапля» по захвату Астрахани и выходу к Каспийскому морю. Синие штабные стрелы сомкнулись на Сталинграде, этот кружок на карте стал очень важным для всего хода войны.

Наши бойцы и командиры знали: отступать дальше за Волгу их просто не пустят. Следует заметить, что к 12 сентября 1942 года город находился в полукольце, переброска частей Красной Армии была сильно затруднена. Иностранные историки отмечают, что число наших войск, сражавшихся непосредственно в Сталинграде, было невелико и составляло примерно 60 тысяч человек (по другим источникам — 90 тысяч). Им противостояли более 150 тысяч немцев. Еще более значительным оказалось превосходство врага в технике, особенно в авиации.

Двенадцатого сентября обстановка резко изменилась. Уже с утра, как крысы с тонущего корабля, на левый берег Волги под прикрытие пойменной чащи и в лесные хутора эвакуировался штаб Юго-Восточного фронта генерала Еременко. В тот день немцы наконец прорвались в город, оседлали огромные холмы на окраинах, а следующий день 13 сентября считается началом уличных боев в Сталинграде. Они сразу же приняли ожесточенный характер, и степень напряжения уже не падала до конца битвы. Вот лишь несколько фактов.

За один день 17 сентября центральный вокзал, в километре от Волги, четыре раза переходил из рук в руки. Мамаев курган, с которого хорошо просматривалась река, за вторую половину сентября переходил из рук в руки семнадцать раз. Когда он оказывался у немцев, на нем спешно устанавливалась артиллерия. Подкрепление из-за Волги несло на переправе не меньшие потери, чем в бою.

Серьезным достижением немцев оказался прорыв к центральному причалу, Волга простреливалась теперь из обычного стрелкового оружия. Немцы захватили также элеватор к югу от речки Царица, бои за который шли несколько дней. Казалось, что особенного — обычное зернохранилище. Но командующий 6-й армией Паулюс именно здание элеватора предлагал изобразить на почетном знаке в честь взятия Сталинграда. Это был не только символ, но и важная стратегическая точка. С верхних этажей здания хорошо просматривался левый берег Волги, которая сужалась здесь вдвое, разрезанная огромным островом.

Шестнадцатого сентября Берлин сообщил, что немецкие войска захватили город, но это оказался всего лишь захват здания обкома партии, на котором немцы водрузили свой флаг.

Сентябрь сорок второго. Никто не мог ответить в те дни, удержат город или нет. Все зависело от упорства его защитников. Герой Сталинградской битвы генерал Глазков В. А., дважды раненный, не выходил из боя. Его шинель с многочисленными пробоинами и следами крови находится в музее обороны Сталинграда. В здание элеватора немцы сумели ворваться лишь после того, как погибли все его защитники. Зенитная батарея, установленная на берегу возле центрального причала, сражалась с танками до последнего, артиллеристы остались навсегда возле своих орудий. Наших погибших бойцов товарищи хоронили там, где воевали. Не успевшие эвакуироваться жители продолжали гибнуть под огнем. Женщины вытаскивали из затонувшей на мели баржи разбухшее зерно, не обращая внимания на обстрел.

В это же время молодой энергичный генерал Чуйков Василий Иванович был назначен командующим 62-й армией. Сумев за считаные дни разобраться в обстановке, он изменил тактику уличных боев. Сблизил до предела позиции наших частей к немцам, что мешало использовать им авиацию и тяжелую артиллерию. Начались бои в упор, где инициатива переходила к каждому бойцу. Убей врага или он убьет тебя. Это была единственно возможная тактика в той ситуации.

Овраги прорезают Сталинград от севера до юга, с холмов до Волги. Это достопримечательность города, его особенность. Там до сих пор сохранились участки леса, а тогда он простирался на большой площади. В наиболее крупных оврагах строили дома, располагались поселки. По мелким и большим промоинам можно было выбраться к Волге.

Поэтому батальон бросили перекрывать один из оврагов. Он сразу же растворился в мешанине одноэтажных домов, огородов, зарослей кустарника и камыша. Вскоре придерживаться одной линии обороны стало невозможно. Без конца нарушалась связь не только между ротами, но и взводами, уже на второй день третья рота оказалась на выступе. Стрельба шла слева и справа. Командир роты Шмаков отправил бойцов выяснять обстановку. С правого фланга вернулся командир отделения и растерянно доложил, что наткнулся на немцев, наших нигде не видно, возможно, отошли. Разведчики, посланные на левый фланг, не возвращались, и Шмаков вызвал меня.

— Сходи сам, проверь.

В городе продолжались пожары. Не выгорело все лишь благодаря прошедшим сильным дождям. Сейчас снова подсохло, и огонь находил новую добычу. Сентябрь в наших краях обычно теплый, дни — солнечные, а на холмах дует постоянный ветер. Выбравшись в конец переулка, я долго осматривал ложбину. Прятаться внизу было невозможно, значит, надо перебираться на другой склон. Делать этого не хотелось, так как меня могли взять под прицел сверху. Решил не спешить и подождать разведчиков, должны ведь они вернуться.

С полчаса ждал у проломленного ивнякового плетня. Чтобы не скучать, подобрал с земли два яблока. Не спеша грыз твердую кисловатую антоновку и полез в дом, там пахло сыростью и гнилью. Крошечные окна, вмазанные в глиняную стену, разбились, торчали острые края стекла. Деревянная кровать стояла без матраса и одеял, одни голые доски. Зато под глухой стеной грудой лежало тряпье, видимо, хозяева спали на полу. Остановившиеся жестяные ходики на стене показывали четверть третьего, непонятно, дня или ночи. Крошечная кухня с самодельным столом и некрашеными табуретками выходила окном на овраг. Я сел за стол и положил перед собой автомат ППД. Оружие прижилось у меня. После августовской поездки я его не возвратил Ване Погоде, а он раздобыл себе другой автомат.

Хотя ситуация складывалась напряженная, тянуло в сон. Последние ночи выспаться не удавалось, мешали сырость и холод. Приходилось постоянно проверять посты. Молодые ребята из пополнения постоянно засыпали, не помогали никакие угрозы. Кушнарев, не выдержав, залепил кому-то оплеуху. Шмаков на эту воспитательную меру отреагировал спокойно, но предупредил Женю:

— Смотри, не перестарайся, воевать вместе. Сам больше ходи и не давай людям спать.

Так и получилось, что ночами бодрствовали во взводе Борисюк, Погода, беззубый Анкудинов и мы с Кушнаревым. Сейчас я незаметно задремал, даже всхрапнул и тут же открыл глаза. Замотал отяжелевшей головой и снова вышел во двор. Возле сарая гудели роем мухи, в нос ударил запах разложения. Шагнул к сараю, из бурьяна торчала пара босых ступней. Не знаю, кому она принадлежала, подростку или женщине. Ступни были маленькие по размеру и бледно-желтого цвета. Еще чья-то смерть, непонятная и тихая, среди густо разросшегося бурьяна. Хотел все же разглядеть мертвеца поближе, но внизу послышались голоса.

Уходила в сторону Волги группа красноармейцев, человек двенадцать. Все в изодранных гимнастерках, некоторые тащили под мышкой шинели.

— Там кто-нибудь остался? — спросил я, показывая рукой в ту сторону, откуда могли появиться немцы.

Мне не ответили, шли молча. Когда я повторил вопрос, красноармеец в хвосте цепочки ответил, что вряд ли.

— Послушай, что творится, — сказал он. — Минометы на холме поставили и бьют почем зря.

Ничего особенного не творилось. Стрельба, конечно, шла, но не слишком сильная. Я отметил, что бойцы несли пустые подсумки, даже пулеметчики с «максимом» на плечах тащили лишь порожние коробки. Израсходовали патроны или выбросили? Скорее всего, израсходовали. Я спустился в овраг и осторожно двинулся в сторону холмов, откуда, по словам красноармейца, вели огонь минометы. Улица, вдоль которой я шел, представляла из себя вереницу домов без крыш, с распахнутыми дверьми. Мертвое человеческое жилье, закрытые ставни, даже собаки не лаяли.

— Эй, есть кто-нибудь?

Держа наготове автомат, подошел к брошенным окопам. Все говорило о том, что здесь упорно оборонялись. Под сапогами хрустели стреляные гильзы, лежали погибшие красноармейцы. Их собирались похоронить, но могилу не успели выкопать. Из земли торчала обычная хозяйственная лопата, наверное, подобранная в одном из дворов. Затем показались немцы. В касках, с винтовками, они шли осторожно. Пулеметчик выпустил одну, вторую очередь. Стены трещали от попадания пуль. Вражеские солдаты вопреки уставу прижимались друг к другу. Размашисто бежать, как я видел раньше, никто уже не рисковал. Зато стреляли по всем подозрительным местам, бросали во дворы и окна гранаты.

Стоял большой шум. Они предупреждали красноармейцев о своем появлении. Ввязываться в бой немцам не слишком хотелось, лучше согнать нас к Волге, а там уничтожить артиллерией и авиацией. Конечно, стрельба действовала на нервы. Два десятка солдат создавали шум на целую роту, гранат и патронов не жалели. Плетни разламывало взрывами, вылетали стекла и ставни. Из крыш сыпалась труха, кое-где от зажигательных пуль вспыхивала камышовая кровля. Этот шумный ход позволил мне потихоньку отступить, а затем и убежать. Вернувшись, доложил обстановку Шмакову. Младший лейтенант хищно усмехнулся.

— Значит, скоро здесь будут? Встретим.

— Разведка куда-то подевалась, — напомнил я. — Как сквозь землю провалилась.

Но младший лейтенант настроен был воевать, а не подсчитывать потери.

— Бегом во взвод и готовь людей. Кстати, со второй ротой связь наладили. Так что фланг у нас защищен.

Неудачливой второй ротой командовал мой старый знакомый лейтенант Суслин. На него можно было надеяться, и это укрепляло решимость.

Позиции нашего взвода казались удачными. Окопы располагались на гребне, с которого просматривался большой кусок оврага, нас маскировали деревья и кусты. Вскоре показалась немецкая разведка, ее обстреляли. Фрицы исчезли, затем сделали попытку прорваться в стыке между взводами. Кустарник укрывал нас, но помогал и фрицам. Под прикрытием пулеметного огня вражеские солдаты делали быстрые перебежки, успевая залечь быстрее, чем мы целились. Все три пулемета во взводе вели беглый огонь, скашивая кустарник. Некоторые пули находили цель, атака прекратилась, и я понял, что скоро подтянут минометы.

Так и получилось. Мины сыпались одна за другой, хотя толком нас не видели. Взрывы раздирали кусты, очищая сектор атаки. Развалился пластами сухой глины приземистый домишко за моей спиной. Возможно, немцы надеялись, что у нас не выдержат нервы и мы отступим. Не дождались, а вскоре минометы замолчали. Скорее всего, от недостатка мин. Подвозить боеприпасы в мешанину кустарника и крутых склонов затруднительно. Без минометной поддержки наступать фрицы не решались и одновременно вели огонь из пулеметов. Постепенно в перепалку втянулась вся рота. Ко мне прибежал озабоченный Шмаков.

— Глянь, что творится!

Пули крошили остатки глиняного дома, сыпались сбитые ветки с тополя, возле которого располагался мой окоп и одновременно наблюдательный пункт. Оба пришли к выводу, подвезут мины, и тогда придется несладко.

— Надо в контратаку, — предложил Шмаков.

— Людей не поднять, слишком сильный огонь. Фрицы только и ждут, когда мы поднимемся.

— Или когда отступим…

Оба непроизвольно оглянулись. До Волги в этом месте оставалось меньше километра — вот и все расстояние для отступления. Река оставалась пустынной, виднелись севшие на мель разбитые суда. Кое-где поднимались водяные столбы падавших снарядов. Обстановка оставалась непонятной, стрельба шла то возле берега, то где-то перед нами. Размышлять об обстановке не хотелось. У нас имелась конкретная задача — удерживать участок оврага и поселка, что мы и делали.

К нам пришел комбат Рогожин и спросил:

— Чего сидим?

Шмаков объяснил ситуацию. Наступать в лоб бесполезно, остается ждать атаки врага, и тогда мы ему покажем.

— Значит, жесткая оборона, — усмехнулся капитан.

— Больше нечего предложить.

— Тогда ройте окопы поглубже.

Рогожин не устраивал истерику и не гнал роту в бессмысленную контратаку. Закурили и обсудили дальнейшие действия. Пока обсуждали, на соседей свалились три «Юнкерса» и сбросили бомбы. Там вскипело черное облако площадью не меньше гектара. Наш противник авиацию пока не вызывал, этого следовало ожидать. Рогожин разглядывал овраг в бинокль. Несколько пуль ударили в ствол тополя. Они били с чмокающим звуком, вязли глубоко в древесине или разрывали ее. Стрельба наугад все больше действовала на нервы. Только и жди, когда с такой же силой влепит тебе в голову и раскидает мозги. Неприятно ныло в низу живота, Шмаков тоже чувствовал себя неуютно, хотя и не прятался в присутствии комбата. Неподалеку вдруг закричал раненый боец. В окопах началось шевеление, а немцы усилили огонь.

Рогожин наконец прекратил бессмысленное наблюдение и опустил бинокль.

— Значит, так. Командарм Чуйков приказал всем подразделениям максимально сближаться с противником. В лоб не пройти, бейте с флангов.

Если бы получили от Рогожина такое указание сразу по его приходу, то вряд ли бы исполнили. Сейчас Шмаков и я видели — тянуть время бесполезно. Бойцы отсиживаются под огнем, теряют решительность. Новички, которых учили всего две недели, того и гляди побегут. Надо любым способом изменить ситуацию, иначе ее переломят вражеские минометчики.

— Иван Терентьевич, — сказал Шмаков. — Мы, конечно, ударим. Только положение очень безнадежное, считай, к реке прижали, людей мало. Что завтра будет?

— Павел, ведь это Сталинград, — произнес после недолгого раздумья комбат. — Ну, куда еще дальше шагать? На тот берег нас никто не пустит.

— Выходит, помирать?

— Чего у ваших фрицев минометы молчат? — комбат перевел разговор на конкретную тему.

— Мины закончились.

— Тогда не сидеть, а бить. Причем в ближайшие полчаса.

Недолгое обсуждение подошло к концу. Осталось лишь быстро уточнить детали и немедленно действовать.

Мой взвод усилили группой красноармейцев, численность человек двадцать, и мы начали продвижение на левом фланге. Шмаков сразу предупредил:

— Василий, личного состава у тебя хватает, но многие из них не обстреляны, будут смотреть на тебя. Если проявишь малейшую нерешительность, люди побегут назад, а фрицам стрелять нам в спину одно удовольствие.

Таким образом, пришлось выдвигать вперед костяк взвода: сержанта Борисюка, Ивана Погоду, Анкудинова Тимофея и молодого Кушнарева. При этом смешались отделения, но другого выхода не оставалось. Бойцы видели безнадежность обстановки, но чем обернется безнадежность — апатией или злой решимостью драться, никто предсказать не мог. Оставалось показывать это на своем примере.

Я первый раз вел в бой такое большое количество людей. Настроение людей внушало тревогу. Часть бойцов жались тесной кучкой в хвосте, на них я не надеялся. Иван Погода казался (или стал на самом деле) шире в плечах, лицо потеряло прежнее детское выражение. Он превратился в обстрелянного бойца, знавшего, как надо действовать. В его экипировке не осталось ничего лишнего: лишь запасной диск и четыре гранаты в подсумках. Каску он никогда не носил, как и большинство бойцов в батальоне.

Кушнарев пытался скрыть возбуждение, винтовку заменил на автомат, отобрав его у кого-то из молодняка. На Женю я надеялся не меньше, чем на Погоду. Беззубый Анкудинов шел, не отставая. Сержант Борисюк двигался немного в стороне, окружив себя бойцами из отделения. Его слушались беспрекословно. Послушаются ли меня?

Мы зашли по кромке оврага и с ходу бросились вперед, не видя толком противника. От нас не ожидали такой прыти. Первыми жертвами стали трое вражеских солдат, которые несли коробки с боеприпасами. Одного из них свалил автоматной очередью Иван Погода, второго застрелил я, на третьего бросился Кушнарев. Он почему-то не стрелял, возможно, намеревался ударить немца прикладом и тут же неловко споткнулся. Солдат выпустил патронную коробку и, не успевая прицелиться, открыл огонь из автомата, висевшего на груди. Очереди с близкого расстояния свалили двух бойцов, которые упали в метре от него.

Молодой и резвый подносчик боеприпасов натворил бы еще немало дел, но ему приходилось стрелять с груди. Перехватить автомат поудобнее не оставалось времени. Остаток магазина выпустил в одного из красноармейцев, тот выронил винтовку и присел, схватившись за руку. Целясь во вражеского солдата, я успел разглядеть мгновенную тень досады, что так не вовремя опустел магазин, а перезарядить оружие он не успеет. Я едва не застрелил бросившегося вперед Ивана Погоду. Тот действовал быстро, расстрелял подносчика боеприпасов в упор и кинулся дальше.

Успешное начало боя, несмотря на гибель двух красноармейцев, встряхнуло наступавших. Люди бежали вперед, кричали, размахивали винтовками. Подтянулись самые робкие, державшиеся в хвосте. Кто-то крикнул на бегу Жене Кушнареву:

— Чего разлегся!

Я привел людей к месту атаки, они бросились вслед за мной, но каждый действовал по законам ближнего боя. Склон оврага с вытоптанными огородами, сломанными плетнями, сараями, островками кустарника превратился в арену беспощадной драки, где не соблюдалось никаких правил. Вражеские пулеметчики смогли бы из своего новейшего МГ-42 расстрелять весь мой усиленный взвод, но им мешали собственные солдаты.

Тогда они открыли точный огонь по верхней части склона, отсекая и уничтожая часть бойцов от основной массы атакующих. Пулемет действовал с невиданной скорострельностью — двадцать пуль в секунду. Получилось так, что наиболее робкие и нерешительные бойцы попали под смертельные плотные очереди. И эти же очереди над головой придали еще большую решимость бойцам, бегущим впереди. Фрицы не отступали. Они кидались навстречу с не меньшей решимостью. Хорошая подготовка и многочисленные автоматы в их руках сейчас мало что решали. Они натолкнулись на обозленных бойцов, которым нечего терять. Каждый немец носил добротную каску толстого металла, которые не шли ни в какое сравнение с нашими жестянками. Вражеские каски не гнулись под ударами прикладов, но и не могли защитить от ярости русских.

Сержант Борисюк, отличный строевик, прошедший выучку еще до войны, действовал винтовкой, не примыкая к ней штык. Он выстрелил в ближайшего к нему врага. Попал или промахнулся — непонятно, зато сильным выпадом воткнул тонкий ствол в лицо немецкому солдату. Тот закричал так, что на секунду заглушил звуки выстрелов. Выдернув окровавленный ствол из развороченного лица, Борисюк бросился дальше — его перекошенный рот и заляпанная кровью винтовка внушали страх. Солдат, которого он выбрал следующей целью, предпочел отступить в сторону.

Кушнарев, самолюбивый, хромавший после неудачного падения, еще не привык к автомату. Слабо закрепленный диск вывалился из пазов. Женя выпустил единственную пулю в стволе, но лишь слегка задел немца. Тогда он отбросил бесполезное оружие и схватил солдата за горло. Оба покатились по сухой картофельной ботве, пытаясь задушить друг друга.

Командир пехотного взвода, свежеиспеченный младший лейтенант, переживал, что его не поставили старшим. Наверное, ему исполнилось всего восемнадцать, один из школьников-добровольцев, ушедших с десятого класса в военное училище. Он бежал бесстрашно и стрелял на ходу из новенького пистолета. Ни в кого не попал и сам угодил под пули. Он упал рядом со своим комсоргом, таким же молодым пареньком — оба вели взвод за собой и погибли в первые минуты.

Тимофей Анкудинов свистел беззубым ртом, стреляя из винтовки. Сумел тяжело ранить немецкого унтер-офицера и добил его последней пулей в обойме. Перезаряжать оружие не оставалось времени, он перехватил винтовку как дубину. Пришел на помощь Кушнареву, которого, несмотря на спортивную выучку, безжалостно душил немецкий солдат. Окованный металлом приклад обрушился на спину, затем на каску. Немец вскочил, отшвырнул Тимофея и побежал безоружный, задыхающийся от сильного ушиба.

Количество фрицев было немногим меньше, чем нас, можно сказать, равные силы. Они дружно отражали контратаку, имели шансы выиграть бой. Но они не прошли той жестокой школы отступления. Смерть нескольких камрадов, а затем бегство одного из них стало переломным моментом. Бежал всего лишь контуженый, потерявший оружие солдат, но пример оказался заразительным. Немцы меньше всего хотели умирать на пороге победы. Надо оторваться от разъяренных русских, получить передышку, а затем добить их более совершенным немецким оружием. Хотя бы авиацией… Тактика ценивших свою жизнь германских завоевателей — иногда очень плохая тактика, например, в такие моменты. Они пытались оторваться, уйти от безжалостной рукопашной схватки, и отход превращался в бегство.

Его не смогли остановить два умелых пулеметчика со своим непревзойденным МГ-42. Сноп пуль с близкого расстояния буквально завяз в телах бойцов, кинувшихся на пулеметную позицию. Пятеро или шестеро упали. Никто из них не смог подняться, получив по несколько пуль. Расчет МГ-42 быстро и хладнокровно сменил ленту. Но те секунды, которые дали нам убитые в упор бойцы, решили дело не в пользу пулеметчиков.

Иван Погода, двадцатилетний колхозник из села Рогаткино Саратовской области, показывал сегодня то, чему научился за два месяца войны. Не желая попадать под огонь, он забежал сбоку и свалил очередью первого номера расчета. Клюнув головой вниз, пулеметчик навалился на свое оружие, мешая помощнику перехватить МГ и продолжить стрельбу. Второй номер не смог выдернуть пулемет и схватил первое, что попалось под руку — саперную лопатку. Боец из пополнения угодил под удар, лезвие лопатки разрубило голову вместе с пилоткой. Погода пытался стрелять, но ему мешали товарищи.

Второй номер пулеметного расчета сумел пробиться к своим, махая налево и направо лопаткой. В него стреляли, возможно, ранили, но он исчез в кустарнике. Другим вражеским солдатам повезло меньше. Двое, отступая к плетню, вели непрерывный огонь из автоматов. У плетня замешкались, не зная, перепрыгнуть или обойти. Приближаться к ним красноармейцы не рискнули, автоматчики успели свалить двух-трех человек. Остановившиеся у плетня немцы попали под огонь. Один упал, второй бежал, хромая, держа оружие за рукоятку.

Спрятался за сараем и выбросил навстречу бойцам гранату. Она взорвалась, не причинив никому вреда, и натолкнула на мысль, что упрямого пулеметчика можно выкурить гранатами. Первым швырнул РГД-33 сержант Борисюк, за ним Саня Тупиков. Швыряли все подряд: РГД-33, сложные в обращении, увесистые лимонки, опасные на близком расстоянии. Покатая крыша сарая провалилась, снесло кусок глиняной стены. Вражеский солдат, оглушенный взрывами, бежал, проваливаясь в ямы от наспех вырытой картошки, затем упал, разбросав руки. В другом месте отступало перебежками целое немецкое отделение, прикрывая друг друга беглым огнем. То один, то другой фриц опускался на колено и стрелял, другие, пригибаясь, бежали.

Эта тактика позволила отделению уйти и даже подобрать раненых. Мы несли большие потери, но продолжали преследование. Минометчики, сидевшие возле металлических труб, держали автоматы наготове. Самое время бежать, но они раздумывали, не желая бросать 80-миллиметровые минометы. Выскочивший вперед красноармеец попал под огонь. По моей команде стали бросать гранаты, их взорвалось не меньше десятка. Тогда минометчики отступили, оставив два неподвижных тела.

Все происходило в одном из отрогов огромного оврага, идущего от холмов к Волге.

Первый бой для Жени Кушнарева, ставшего командиром отделения еще до получения военной формы, оказался ударом по самолюбию. Он упал во время атаки, просто споткнувшись, но кое-кто посчитал это как попытку уклонения от боя. Во время поединка немецкий солдат едва не задушил Кушнарева, который не упускал случая похвалиться спортивным разрядом по борьбе. Сейчас он едва не погиб от рук не слишком сильного вражеского солдата.

Кушнарева недолюбливали за придирки свои же призывники, а бойцы поопытнее терпеть не могли. Разозлившийся Кушнарев отыскал потерянный автомат, вставил диск, но драка уже закончилась. Тогда он не придумал ничего лучшего, как всадить очередь в мертвого пулеметчика. Ну, добивал фрица и ладно. Однако боец, тянувший из-под тела МГ-42, едва успел отскочить и сразу заголосил:

— Сдурел, что ли, герой хренов!

— Он сейчас такой герой, непонятно, где раньше был.

Даже ушастый Саня Тупиков не пожалел приятеля:

— К другим цепляется, а сам после драки опомнился.

Несмотря на недостатки, Кушнарев выделялся среди других призывников решительностью и умением принять правильное решение. Он хорошо владел оружием, ему подчинялись. Его командирские качества признавали даже старожилы взвода, хотя и подковыривали его. Кушнарева портило болезненное самолюбие, из-за чего у нас с ним тоже возникали стычки, но снимать его с отделения я не хотел. Таких вожаков еще надо поискать.

Сейчас он взял себя в руки и вместе с другими рыл окопы. Следовало оборудовать новые позиции, эвакуировать раненых и готовиться к отражению возможной атаки. Вокруг лежали тела красноармейцев и немецких солдат. В качестве трофеев нам достался пулемет МГ-42, несколько автоматов и большое количество удобных гранат с длинными деревянными ручками. Винтовки мы не брали, хватало своих. Один миномет смяло осколками, ко второму не нашли мин.

Когда пришел Павел Шмаков, мы заканчивали перевязку раненых и отправили их в тыл. Легкораненые шли сами, для переноски тяжелых пришлось выделить двадцать человек. Я остался с небольшой группой. Младший лейтенант крутил головой:

— Ну и повоевали!

Остановился возле смертельно раненного в живот сержанта. Его не стали никуда нести, бесполезно. Несколько пуль, в том числе разрывные, попали в живот и ноги. Замотанный бинтами от колен до груди, он покрылся испариной и доживал последние минуты. Фельдшер Захар Леонтьевич, с руками, испачканными кровью, сказал:

— Страшнее нет, когда в упор друг друга бьют, такие раны, не приведи господь. Тяжелых в тыл понесли, но вряд ли выживут.

Шмаков спросил, сколько осталось сержантов. Я считал, загибая пальцы, оказалось совсем мало.

— Некем отделениями командовать. Сержанты в первую очередь гибнут.

— Назначай молодых.

— Иван Погода трех фрицев ухлопал, его назначу.

При этих словах Ваня облизал губы. Лицо горело нездоровым румянцем, в глазах все еще отражалось возбуждение боя. Он водил взглядом по сторонам, не мог прийти в себя, руки нервозно теребили ремень автомата. Не так просто убить трех человек, даже если они враги. Шмаков оглядел его, будто видел в первый раз.

— Давай, назначай, нам такие злые нужны.

Лицо когда-то добродушного Вани дернулось в гримасе, наверное, хотел ответить, но промолчал. Шмаков глянул на ближайший труп немецкого солдата. Тому досталось не меньше десятка пуль, даже каску раскололо. Три пробоины с вывернутыми краями сливались в одну, а возле шеи натекла огромная черная лужа. Сапоги уже сняли, кто-то сменил истоптанную во время отступления обувь.

— Женька Кушнарев у тебя бойкий, — продолжал Шмаков. — Пусть цепляет сержантские угольники, а с комбатом я договорюсь. Ты не против?

Я не понял, кого он спрашивает, меня или Женю. Кивнул в ответ, что согласен. А Кушнарев сообразил, что его мнением никто не интересуется. Окончательное утверждение Кушнарева на должность командира отделения вызвало среди бойцов недовольство. Впрочем, обсуждать времени не оставалось. Шмаков показал новые границы обороны, обещал придвинуть ближе к нам соседний взвод.

— Внимательно глядите, вы теперь на острие. На левом фланге есть кто-нибудь?

— Ковыряются люди. Там голый участок, не спрятаться, не убежать.

Слева тянулся унылый ровный пустырь, изрытый узкими промоинами. По ним стекала в овраг талая и дождевая вода. Из-за этого здесь не возводили дома, а устраивать в глине огороды бесполезно. Спустя короткое время явился старшина и два помощника, принесли термосы с кашей, хлеб и махорку. Старшина батальона, недовольный, что приходится лазать по оврагам, под носом у немцев, торопил всех:

— Жрите быстрее, у меня еще целый термос остался, не на землю же выливать.

Аппетит у ребят оказался плохой. Погибших отнесли в сторону, но лежали они на виду, над ними жужжали мухи. Старшина от нечего делать подошел к одному из убитых немцев, увидел на кисти руки след от часов. Ковырнул алюминиевую эмблему, брезгливо сморщился, отгоняя мух.

— Пока часы хватали, наверное, передрались, — желчно заметил он.

— Не тебе ж их оставлять.

— А что, за хорошие часы фляжку водки не пожалею. Восемьсот граммов под самую пробку.

Часы, несмотря на тяжелую обстановку, ценились. Они имелись у очень немногих бойцов, я обзавелся ими лишь сегодня. Даже старшина батальона с его возможностями носил плохонькие часы с решеткой вместо стекла. Предложение насчет водки меня задело. Мы бы все с удовольствием выпили для снятия напряжения, но взять спиртное было негде. У старшины-тыловика такая возможность имелась, хватало даже на обмен.

— Хреновая твоя каша, — отодвинул котелок Иван Погода, ставший одновременно героем дня и сержантом. — Мясом даже не пахнет.

Старшина, который и взводных командиров считал ниже себя, огрызнулся:

— Тю, рыжий! Завтра и такой не получишь.

Ваня Погода уверенно становился бывалым бойцом и плевать хотел на сытых тыловиков.

— Жратву принесешь, куда ты денешься. Воруй только поменьше.

— Глянь, вылупился цыпленок!

Однако Погоду дружно поддержало его отделение. Чтобы избежать свары, я приказал наполнить котелки кашей из третьего термоса и продолжать рыть окопы. В этот момент вернулись бойцы, относившие раненых в тыл, злые и возбужденные. Борисюк доложил, что их задержали в пятистах метрах отсюда, приказали оставить раненых и немедленно возвращаться на позиции.

— Ну, ты представляешь, Вася! Всех тяжелых выгрузили на траву, а там их скопилась сотня, не меньше. В общем, тыловая сволочь, а раненым хоть помирай.

— Что, совсем никакой помощи?

— Ходят там санитары, да врач ковыряется, один на целую толпу.

Договорить ему не дали, послышался свист снаряда. Нас обстреливали орудия с окраины города, скорее всего, 75-миллиметровки. Если бы применили шрапнель, нам пришлось бы туго. Артиллеристы опасались попасть в своих и выкладывали осколочные снаряды с перелетом. Взлетали комья перепаханной земли на огородах, пучки кустарника, обломки сараев. Дом, в котором я отсиживался перед разведкой, обрушился грудой глины, еще один снаряд взорвался поблизости. Старшина торопился покинуть нас, долго разыскивал автомат ППШ и не мог найти. Сообразил, что сработал нахальный рыжий сержант.

— Эй, ты, где автомат?

— Что, потерял со страху? — засмеялся Иван Погода.

Смеялись и бойцы из его отделения. Конечно, старшина мог найти себе любое оружие, пункт боепитания рядом. Но смех солдат выводил его из себя.

— Погодите, дождетесь махорки!

— Вон, в траве валяется.

Ваня стремительно рос в глазах подчиненных. Мало кто рисковал связываться с нашим злопамятным старшиной, а он не испугался и поставил его на место. Иван Погода сменил разбитые вдрызг сапоги на трофейные, а нож на поясе уже не казался пустым украшением. Он убил в бою трех вражеских солдат, это удается очень немногим, большинство не успевают даже увидеть врага. Бой был выигран благодаря смелости таких бойцов, как Иван Погода, которые действовали не только решительно, но и умело. Не зря удивлялся Павел Шмаков, а старшина не мог скрыть раздражения, глядя на воспрянувших духом бойцов. Ведь тыловики всегда считали себя выше других по своему неписаному статусу.

Город и Волгу продолжали бомбить. Мы хорошо различали медлительные пикировщики «Ю-87» с выпущенными шасси. Они действовали словно коршуны в поле, где мышей хватает каждому. Тройки разбивались на одиночные самолеты, и каждый обрушивался на свою цель. Кажется, в развалинах нечему гореть, но пожары вспыхивали с новой силой. Во второй половине сентября у нас еще не бабье лето, оно наступает позже. Деревья в пойменном лесу лишь слегка пожелтели, да и то в основном осины. Тополя, клены, вязы стояли по-прежнему зеленые, а медлительная река казалась безмятежно голубой. Природа не принимала войну. Ушли в низовья горящие нефтяные разливы, небо, умытое холодами, стало свежим и синим.

Чудесная сентябрьская погода играла против нас. Авиация врага чувствовала себя свободно. Стремительные «Мессершмитты» с угловатыми концами крыльев носились парами, снижаясь до самой воды и снова взмывая. Появлялись ли в тот период наши истребители? Точно сказать не могу. Скорее всего, они прикрывали левый пойменный берег, где сосредоточили тяжелую артиллерию, маршевые части и тылы.

Во всяком случае, над лесом наблюдалось интенсивное перемещение темных самолетных фигурок, хотя пушечных и пулеметных очередей мы не слышали. Там шел воздушный бой. Свидетельством этого стал возвращавшийся из-за Волги поврежденный «Мессершмитт». Он терял скорость, двигался рывками, то проваливаясь вниз, то с трудом набирая высоту.

Ах, сволочь, хоть бы ты шею сломал! Вражеский самолет упрямо тянул на северо-запад, а от нашей стрельбы его защищал собрат с крестами на крыльях, давая короткие предупредительные очереди. Сладкая парочка убралась за холмы, мы от души пожелали обоим брякнуться о землю и принялись за прерванное занятие — рытье окопов. На закате хоронили погибших. Их складывали в воронку от бомбы, выкопать яму не хватало сил. Могила получилась безобразной, не холмом, а впадиной. Таскали землю с огородов, пока не соорудили что-то приличное. Ребята замаялись, тяжело дышали.

— Не хотел бы я здесь лежать, — оглядев овраг и ближнюю канаву, сказал Тимофей Анкудинов.

В канаву жители покинутых домов сбрасывали много лет мусор, прохудившиеся ведра, дохлых кошек. Пованивало застоявшейся зеленой водой, гнилыми фруктами. Я почувствовал невольную вину перед погибшими и ответил Анкудинову:

— Место как место. Зато реку, город видно.

— Одно удовольствие лежать, — поддержал меня герой Ваня Погода.

— Тьфу, заладили про упокой! — сплюнул сержант Борисюк. — Ты бы, взводный, лучше насчет ужина распорядился, война войной, а жрать хочется. Старшина на нас разозлился, вряд ли еду доставит.

— Каша еще осталась.

Но кашу в котелках присыпало сверху глиной, пришлось выбросить. Кто-то полез трясти яблоню, его заметили немцы и обстреляли из пулемета. Вниз сыпались ветки и последние яблоки. Для ответа фрицам опробовали трофейный МГ-42. Он рычал, как зверь, и за полминуты набросал гору стреляных гильз. Ваня Погода остался доволен трофеем.

— Побольше бы таких.

Его не поддержали, воевать ребята расхотели. Возбуждение после боя прошло, а тут еще похороны возле мусорной канавы. Разбрелись по окопам, а ко мне подошел в очередной раз Саня Тупиков:

— Василий Андреевич, надо сходить родных проведать. Может, лежат давно умершие, и в землю опустить некому.

В сумерках, на фоне неба виднелись его оттопыренные уши. Парень говорил о смерти родных спокойно, чувствовалась опустошенность. Последние дни я с трудом удерживал его от самовольной отлучки домой, ничего хорошего это бы не принесло. Задержали бы как дезертира. А ведь мы находились где-то неподалеку от его дома.

— Сашка, потерпи, завтра вместе сходим.

— Хорошо бы.

Он зашагал на свое место.

Ночь выдалась беспокойная. В одном месте пытались просочиться немцы. Мы стреляли, целясь по вспышкам. Особенно уязвимыми оказались кое-кто из неумелых автоматчиков. Дырчатые кожухи ППШ окутывались возле дульного отверстия языками пламени, бьющего в разные стороны. Если стрелок не менял позицию после второй-третьей очереди, на нем скрещивался огонь вражеских автоматов. Таким образом погибли двое ребят. Остальные быстро поняли законы ночного боя и успевали переместиться.

Фрицы лезли в темное время лишь по большой необходимости. Сейчас такая необходимость назрела. В этом месте они топтались в километре от Волги, тогда как в нескольких местах уже оседлали берег. Попытка продвинуться вперед не имела успеха. Вражеский пулемет демаскировал себя теми же вспышками, расчет вскоре затаился. Прорвавшиеся вперед немцы попали под взрывы многочисленных гранат. Мы швыряли их на любой шорох.

Очень старался свежеиспеченный сержант Женя Кушнарев. Тупиков подавал ему очередную РГД-33, поворот рукоятки, встряхивание, и гранаты летели одна за другой, описывая высокую дугу. Иногда взрывалась в воздухе, получался диковинный фейерверк. Вражеские солдаты такую игру не выдерживали, отступали.

Порой из темноты слышались крики раненых. Мы били из автоматов на шум. Попадали под пули и раненые, и те, кто пытался их вытащить. Немцы убрались из-под огня, бежали спешно, порой вламывались в кустарник. Осветительные ракеты, которые взлетали в небо, играли против них. Мы ловили в прицелы фигуры вражеских солдат и с азартом обстреливали. Ночная атака закончилась вторым за сутки поражением врага на нашем участке.

Раздражение против нас вылилось в беспорядочную стрельбу из всех видов легкого оружия. Мы отвечали, снова в кого-то попали, тогда они пустили в ход минометы, которые били методично, выматывая душу. Все со страхом слушали звенящий звук набирающей высоту очередной мины — кому она достанется? В окопах попадания в замкнутое пространство казались особенно страшными. Мы уже нагляделись, что творит взрывчатка, размазывая людей по стенкам. Некоторые не выдерживали, выползали наверх.

Я захватил с собой Саню Тупикова, мы взобрались на гребень и сделали десять выстрелов из винтовок по минометным вспышкам. Возможно, в кого-то попали, а скорее всего, немцы снова израсходовали боезапас, а новый в темноте не подвезли. Так или иначе, угомонились обе стороны. Усталость позволила поспать часа три, затем меня разбудил холод. Когда высунулся из окопа, увидел, что трава покрылась инеем. Начинался новый день.

Старшина пытался накануне принести ужин. Попал с помощниками под огонь, один из них погиб, а в мешок с хлебом и махоркой угодили несколько пуль. Старшина ввалился в погреб к Шмакову, долго ругался, жаловался на тяжкую долю, затем ушел, оставив смятые буханки и рваные пачки махорки. У Шмакова я застал командира первого взвода Петра Грицевича. Белорус располагался на правом фланге, я — на левом. Нас разделял второй взвод, поэтому встретиться могли только на командирском пункте Шмакова. Ротный устроился неплохо. Чтобы не мешали руководить ротой случайные мины, его ординарец неплохо оборудовал под жилье погреб. Свет проникал через узкое окошко и открытую дверь. В честь случайного сбора всех трех командиров взводов Павел Шмаков открыл три банки каспийской кильки в томате. Хлеб оказался мокрым и вязким, совершенно не резался ножом, и ординарец отрывал куски руками.

Съели кильку, а на десерт желтый сахар-песок. Закурили и выслушали новости. На Мамаевом кургане не утихал бой, всю ночь работала переправа, обещали подвезти в ближайшее время теплое белье. Я пожаловался на нехватку еды.

— Вон, три буханки для твоих приготовлены, — кивнул Павел Шмаков. — Махорка, сахар. Днем старшина горячее принесет. Вы зачем у него автомат украли?

— Так, ребята баловались, — отмахнулся я. — Пустое дело, говорить не о чем.

— Как с боеприпасами?

— Пока хватает, трофейными пользуемся.

— У Малькова люди вчера хорошо воевали, — порадовал остальных командиров Шмаков. — Ну-ка, Василий, расскажи, как вы отличились.

Я рассказал, стараясь не завираться. О нашем успехе знали многие. Стрельбу из трофейного пулемета и автоматов некоторые принимали вначале за немецкий прорыв. Трофейное оружие и боеприпасы расходовали щедро, а ночью многочисленные автоматы помогли нам сорвать контратаку.

— Вот так, — прокомментировал действия взвода Шмаков. — Умеет Мальков людей организовывать. Начальство обещает награды.

— Много чего обещают. Белье теплое, медали, — стал загибать пальцы командир второго взвода, — и новые шинели тоже.

Шмаков от полноты чувств, зная, медалей вряд ли дождемся, объявил, что мне присвоено звание «старший сержант». Я поблагодарил. Первый и второй взвод тоже воевали неплохо. Грицевич разогнал со своими людьми по оврагу пытавшихся атаковать немцев. На нейтралке осталась стоять легкая пушка, расчет которой перебили. В темноте десантники пробрались к ней и взорвали. Петро Грицевич перевел разговор на более насущные темы:

— Чего картошку не роете? На огородах бульба осталась, хоть и не крупная, но хорошая. У меня ребята ведра три накопали.

Все согласились: картошка — это хорошо, а ординарец Шмакова сварливо упрекнул Петра, почему он не принес хоть немного для командира роты.

— Ребята все поели, — простодушно ответил белорус.

— Обойдусь, — отмахнулся Шмаков и, снова меня похвалив, приказал ординарцу выдать дополнительно для моего взвода три банки консервов.

Пришли двое связистов налаживать телефонную связь со штабом батальона, и мы разошлись. Бойцы во взводе обрадовались хлебу и махорке, а картошку догадались нарыть еще до моего прихода. Оказалась она мелкой, как горох. Варили ее в разных местах на крошечных костерках. Какой-никакой, а завтрак.

Бои в Сталинграде шли в тот период на протяжении от тракторного завода на севере и до Купоросной балки на юге. Это расстояние составляет двадцать километров. Возле балки, а также в устье Царицы немцы укрепились на берегу Волги. Двадцать третьего сентября в бой вступила сибирская дивизия полковника Батюка. В Сталинграде хватало места героям, но очень тесно было трусам.

Если сибиряки дрались упорно, то командир и комиссар 92-й особой бригады удрали через узкий участок реки на остров Голодный. Краснофлотцы в добротных черных куртках шли в свою последнюю атаку, чтобы отбить элеватор. Они показали полное презрение к смерти и в большинстве остались лежать на берегу под сильным пулеметным огнем. Но, меняя раскаленные стволы своих отличных машингеверов, немцы не испытывали радости от временной победы. Такая смелость наводила на печальные мысли о собственной судьбе. Возле тел моряков копошились местные мальчишки, снимая ботинки. Не ищите в этом пренебрежения к погибшим. Просто подступали холода, а дети мерзли.

Советская артиллерия из-за реки долбила немецкие позиции. Взрывы снарядов и осколки кирпичей выбивали вражеских солдат. Даже своя собственная авиация, господствующая в воздухе, уже не утешала. Бомбы часто падали немцам на головы, не помогали многочисленные сигнальные ракеты. Слишком быстро менялась линия обороны, сблизившись до расстояния гранатного броска. Пилоты с запозданием отмечали, что бомбы летят прямо на расстеленные флаги со свастикой — опознавательный знак немецких позиций.

Двадцать третьего сентября командующий шестой армией Паулюс отметил хорошим вином свой день рождения. Генерал маялся застарелой дизентерией. Нервозность обостряла болезнь. В этот период в скором взятии Сталинграда стал сомневаться умный министр пропаганды Йозеф Геббельс. На всякий случай он распорядился прекратить печатать слишком бодрые репортажи об успехах немецких войск в городе.

Вот такие были дни…

Глава 8

Война в развалинах

Немцы окрестили бой в развалинах Сталинграда крысиной войной. В нашем языке крысы воспринимаются в негативном смысле, что-то скользкое, вороватое, облезлое. В немецком это понятие означает верткого, молниеносного хищника. Именно такой показалась вражеским солдатам война в лабиринте разрушенных зданий, подвалах, подземных туннелях. Здесь отступала на задний план техника. Немцев подавляли своей инициативой наши бойцы, энергичные волевые командиры нового типа, которые не оглядывались на высокое начальство и проявляли постоянную находчивость.

Снайпером становился обычный смелый боец, который, пристроившись у окна, выбивал со ста метров одного врага за другим и умело менял позиции. Даже самый робкий теперь знал: если хочешь прожить дольше, учись воевать и нападай первым. Безжалостная воля Верховного главнокомандующего наглухо перекрыла возможность дальнейшего отступления за Волгу. На всем протяжении наносились контрудары, в них бросали первые штрафбаты и штрафные роты.

Прелюдия крысиной войны происходила на окраинах города в лабиринте оврагов, многочисленных домов, среди камыша и кустарника.

Утром мы снова отбросили немцев. Они отступали, проваливаясь в тину и груды мусора. Мы стреляли сверху, солдаты падали и тонули в зеленой воде. К нам подошло подкрепление, и установилось короткое равновесие. Я сказал Шмакову:

— Убежит Сашка Тупиков, помнишь ведь его родителей? Надо сопроводить парня до дома.

— Иди, — согласился младший лейтенант. — За час обернешься?

— Конечно. Больше разговоров, а парень мается.

Мы направились в сторону его дома. Как я и предполагал, это оказалось нелегким делом. Нас дважды останавливали патрули, расспрашивали, недоверчиво проверяли документы. Впрочем, какие там документы! Красноармейские книжки и комсомольские билеты. Патрули состояли из бывалых солдат. Они безошибочно отличали растерянных беглецов от тех, кто воевал и чувствовал себя уверенно. Выслушав рассказ Сани Тупикова о родителях и сестренках, пропускали.

Третий патруль, который возглавлял лейтенант НКВД, закусил удила и обезоружил нас.

— У тебя откуда пистолет? — допытывался энкавэдэшник.

— Исполняю обязанности командира взвода, а ТТ забрал у погибшего младшего лейтенанта.

— И много навоевали?

— Много не много, а фрицам продвигаться не даем. Весь овраг трупами завален.

— Немецкими, что ли? — недоверчиво интересовался лейтенант.

— Своих мы похоронили.

Я рассказал о последних боях. Никто не перебивал, так как работы у патруля было мало. Лейтенант рассеянно слушал, затем спросил:

— Складно врешь. Если такая обстановка, как тебя отпустили?

— Сбежит мальчишка. Двадцать третьего августа на его глазах улицу бомбили, и вот он уже месяц о родных никаких известий нет.

Саня вдруг расплакался.

— Чего нюни распустил? Где твой дом?

— Вон, через улицу, сто шагов отсюда.

Не знаю, какие чувства проснулись у безжалостного лейтенанта, который имел полное право расстрелять нас здесь же. Скорее всего, он разбирался в людях и послал с нами одного из патрульных.

— Сходи, Семен.

— А как с оружием быть?

— Верни. Глянут на свой огород и пусть убираются на позиции, вояки хреновы.

Я заполучил свой ППД, пистолет и вытер пот со лба, хотя день выдался совсем не жаркий. Было от чего нервничать. В осажденном городе поддерживался жесткий порядок, я вполне мог попасть под действие приказа «Ни шагу назад!».

Саня вел нас по улице, почти бежал, мы едва успевали за ним.

— Ну вот, я так и знал!

Знакомый дом обвалился, уцелели две стены, крыша съехала, словно кепка, уткнувшись в землю. Я оглянулся вокруг. Соседние дома частично выгорели, некоторые представляли из себя груды почерневшей глины, в развороченных плетнях виднелись проломы. Саня обошел дом вокруг и вдруг заметил в палисаднике два продолговатых бугорка.

— Сестренки, — ахнул он.

Тогда многие жители Сталинграда хоронили погибших детей и родственников прямо возле домов. Могилы со временем исчезали. Две последние, обложенные мелкими камнями, пережили начало двадцать первого века, затем их смахнуло строительство небольшой церкви. Ее можно видеть в овраге реки Царица, когда едешь с юга и приближаешься к центральному вокзалу.

Боец НКВД Семен глянул на обливающегося слезами парня. В его неповоротливом мозгу шевельнулось сочувствие, он напрягся и произнес:

— Ничего, злее будешь. — Затем обернулся ко мне: — Вы тут долго слюни не пускайте. Попрощайтесь и топайте к своим, вчера такую же парочку без разговоров шлепнули.

Семен посопел и направился вверх по оврагу. Я торопил Саню, которому не хватало слез. Он кинулся в соседние дворы, но никого не нашел. Всех выселили, а кто рискнул остаться, прятались. Тогда я силой увел обмякшего бойца и вернулся во взвод вовремя.

Немцы предприняли сильный артобстрел, а затем атаку сразу на большом участке. Они не пускали вперед солдат. На нас двигался танк, который остановился в двухстах метрах и стал обстреливать позиции. Снаряды оказались так себе, небольшого калибра, но выводила из себя методичность. Раскололо надвое тополь в нескольких шагах от моего окопа. Огромная ветка, шурша подсохшей листвой, шлепнулась, образовав целый шатер. Другой снаряд разнес пулеметный расчет. Исковерканный «дегтярев» подкинуло и отшвырнуло. Двух пулеметчиков засыпало землей. Один из них шевелился, мы стали выбрасывать скользкие от крови комки, но оба бойца к тому моменту умерли.

Противотанковых ружей во взводе не осталось. Послал бойца к Шмакову, он выделил одно ПТРД. Установив железяку, принялись бить вражеский танк в борт. Дуэль закончилась не в нашу пользу, танкисты расправились с расчетом не менее безжалостно, чем с пулеметчиками. Длинный ствол переломило, а бронебойщики погибли от осколков в голову. Оба, как положено, носили каски, но жестяная защита не спасла. Когда мы тащили их для перевязки, надеясь, что они не умерли и успеем оказать помощь, пробитые насквозь каски сочились кровью. Их сняли, но лучше бы не снимать. На изуродованные головы было невозможно смотреть без боли.

Бойцы приуныли от вражеской безнаказанности. Вчера рыли братскую могилу, сегодня новую копать придется. До каких пор? Настроение подняли знаменитые «Илы». Штурмовики, похожие на темных грачей, пронеслись на высоте трехсот метров. Я отчетливо разглядел небольшое колесо под хвостом. Самолеты выпускали реактивные снаряды у нас над головой, они взрывались где-то далеко, но танк поспешил уползти.

Сдвинуть батальон с места немцам не удавалось в течение двух суток. Неся большие потери, они отказались от лобовых атак, обстреливали овраг и время от времени предлагали сдаваться в плен. Они откуда-то узнали, что оборону держат десантники, и призывали нас не гробить зря свои и чужие жизни. Пропаганда изменилась, стала более гибкой, нас убеждали прекратить стрельбу и взывали исключительно к желанию выжить.

— Оглянитесь, до Волги меньше километра, вы находитесь в окружении, а любое окружение заканчивается гибелью.

Мы невольно оглядывались и убеждались, что чертовы фрицы правы. Но оборону держали по-прежнему крепко. Тогда они прекратили бесполезные атаки и обошли батальон с флангов. Стрельба переместилась с двух сторон глубже в город. Ночью по приказу комбата Рогожина уходили на новые позиции. Долго блуждали среди развалин, натыкаясь друг на друга, затем спустились в какой-то подвал. Бойцы легли спать, командиры взводов и отделений несли дежурство.

Когда утром над Волгой взошло солнце, я увидел, что до реки осталось рукой подать. Шмаков вытащил две последние измятые папиросы и вздохнул:

— Ну, теперь точно, идти дальше некуда, — и добавил с досадой: — Курить тоже нечего.

Дом, когда-то трехэтажный, стоял параллельно Волге. Крышу в нескольких местах сорвало вместе с верхним этажом. Северная торцовая стена давно раскололась от попадания бомбы и утащила вслед за собой часть перекрытий и квартир. На пути взрыва встала массивная бетонная лестница, она торчала с выбитыми перилами, но почти целая. За ней дом выгорел, кое-где зигзагами тянулись трещины, но красная кирпичная кладка держалась стойко. Это укрепление предстояло временно защищать нашей роте. Место для обороны, по общему мнению, являлось неудачным. Перед нами торчал еще один дом, занятый немцами. Он перекрывал обзор, мы понимали, его придется в ближайшее время отбивать.

Для удобства Павел Кузьмич Шмаков распределил два уцелевших подъезда между вторым и третьим взводами, а первый взвод располагался на северной стороне, среди обломков и в нескольких уцелевших квартирах. Вместе с Петром Грицевичем мы взобрались на верхний пролет лестницы и рассматривали под прикрытием стены панораму города.

Возле устья речки Царицы Волгу разрезал на две части остров Голодный, тянувшийся на много километров вниз по течению. Если в северной и центральной части ширина Волги составляла два километра, то, начиная от устья Царицы, река сужалась вдвое. Мы видели город на большом протяжении, разглядели даже фигурки вражеских солдат. Над осенней рекой тянул обычный ветерок, который в течение дня обязательно разыграется. Полоса облаков закрывала солнце, вода казалась серой. Осенью уровень реки самый низкий, повсюду выползали песчаные мели. На них капитаны сажали свои поврежденные суда, если не могли дотянуть до берега. Именно в эти минуты мы стали свидетелями жестокой сцены.

Большой рыбацкий баркас с мотором застрял на песчаной косе посреди реки. Возле него копошились несколько человек, что-то ремонтировали. Немецкие артиллеристы открыли огонь, снаряды падали то ближе, то дальше. Смоленый баркас моряки с трудом вытолкнули на глубину, после чего запустили мотор. Мы угадали, что он работает, по синим дымным выхлопам. Судно пыталось доставить на наш правый берег какой-то нужный груз, но не добралось. Уцелеть на песчаной косе шансов не оставалось, но и очень призрачной была надежда добраться до левого берега.

На смелые поступки людей нередко толкают обстоятельства, но не только они. Нерешительный моряк бросил бы груз вместе с судном и спасал бы себя. Пусть имел потом неприятности, обвинения в трусости, но жизнь дороже. Капитан твердо решил выполнить свой долг, а также сохранить боеприпасы, продукты, медикаменты. Именно это грузилось в первую очередь в трюмы любого корабля. Шансов уцелеть было семьдесят на тридцать, не в его пользу. Капитан отважно принял невыгодную ставку, и ни один человек из команды не сбежал. Между взрывами мы слышали, как захлебывается на полных оборотах двигатель, толкая перегруженное судно со скоростью пешехода. Мы забыли про остальное, наблюдая за тягостной картиной. Грицевич вцепился пальцами в рукав моей шинели. Казалось, все длится очень долго, но баркас отошел от мели на сотню метров, затем его взяли в артиллерийскую вилку.

Обманывая судьбу, капитан повернул вверх по течению и ушел от очередного снаряда. Увеличить скорость оказалось невозможно, тогда ее уменьшили. Баркас потащило струей, и этот неожиданный ход дал возможность продвинуться к далекому берегу еще метров сто. Капитану удалось пару раз обмануть артиллеристов, выжимая все возможное из своего опыта и дряхлого мотора. В этот момент я понял: ему не уйти.

С холмов, занятых фрицами, стреляли скорее всего из 105-миллиметровых гаубиц, основного дивизионного орудия вермахта. Такой снаряд весит пятнадцать килограммов и способен проделать в металле огромную дыру, утопить баржу. Что говорить тогда о смоленых досках баркаса. Они разлетались на куски от попаданий осколков. Мачта со свернутым парусом надломилась и рухнула на корму. Судно сделало очередной вираж, если можно назвать им рысканье из стороны в сторону. Расчетливые немцы разозлились, что тратят на деревяшку много времени, и прикончили ее огнем всей батареи.

Три снаряда подняли фонтаны воды, четвертый разнес упрямое судно прямым попаданием в носовую часть. Баркас задрал корму, на рубке показалась фигура человека. Возможно, он раздумывал бросаться в холодную воду или плыть на обломке. Времени для размышления ему не дали. Еще один снаряд прикончил судно, разбросав его на мелкие части. По реке тянуло струей черные доски, мачту с развернувшимся парусом. Людей мы не видели. Моряки вписались в статистику огромных потерь Волжского речного флота. Под Сталинградом погибли двести судов, в основном с экипажами. Вот некоторые имена славных кораблей: «Композитор Бородин», «Гаситель», «Иосиф Сталин», «Коммуна» и другие. На южной оконечности острова Голодный поставлен памятник морякам в виде маяка.

Мы досмотрели тяжкую сцену до конца. Грицевич невольно снял пилотку, его каштановые, с пепельным оттенком волосы отросли, на макушке виднелось белое пятно.

— Как люди страдают, — сказал белорус, — глядеть невозможно.

Тягуче запел снаряд небольшого калибра. Мы оба знали, что он не страшен — когда прилетит твой, его не услышишь. Тем не менее, поторопились убраться. Грицевич — в развалины, а я в квартиру второго этажа, где разместил наблюдательный пункт.

Враг не давал времени расчухаться, начался методичный обстрел батальона, нам доставались снаряды легких орудий. Они били с расстояния трехсот метров. По ним открыли огонь пулеметчики, но дуэль закончилась не в нашу пользу. Снаряд ударил в край подоконника, на котором установили «дегтярев». Исковерканное оружие вместе с куском оконной рамы разметало по комнате, пулеметчиков оглушило.

— Эй, вы живые, что ли? — крикнул им сержант Борисюк.

— Мы-то живые, а вы…

Договорить пулеметчику не дали, другой снаряд влетел в окно. Взрыв в стиснутом пространстве оказался сильным. Металлические осколки и острое кирпичное крошево ударило бойцов, словно картечью в упор. Один так и остался лежать на полу, а второй номер расчета побрел прочь. Он ослеп, раны были смертельные, но человек упрямо шагал. Борисюк столкнулся с ним в коридоре, зрелище потрясло бывалого солдата.

Тот двигался навстречу, вытянув руки, одна из которых оказалась без пальцев. Лицо свезло, красная маска и блеснувшие белые зубы заставили сержанта отшатнуться. Я подбежал в тот момент, когда человек, обмякая и складываясь пополам, валился на пол. Сила удара оказалась такой, что осколки пробили тело навылет, избавляя человека от мучений. Сбежались другие бойцы, глядя на свернувшегося калачом товарища с откинутой, как во сне, рукой.

Минутная растерянность едва не обернулась большой бедой. Третий снаряд отбил куски кирпича, потерял устойчивость в полете и врезался в стену боковой стороной. Взрыватель не сработал. Металлическая остроносая штучка с медным пояском крутилась перед нами. Когда она перестала вращаться, я увидел, что взрыватель смят, а оболочка 47-миллиметрового снаряда лопнула. В трещине виднелась буроватая тротиловая масса. Несомненно, полтора килограмма металла и взрывчатки накрыли бы безмолвную ошарашенную группу.

Я приказал немедленно расходиться. На этом наши беды не закончились. Станковый пулемет, неосторожно установленный на третьем этаже, имел хороший сектор стрельбы, но позиция оказалась уязвимой. «Максим» удачно разогнал артиллеристов и не давал им вести огонь. В дело вмешалась еще одна пушка и послала несколько снарядов. В результате прямого попадания пулемет разбило, оба пулеметчика погибли, а остальные расчеты в роте, несмотря на ругань Шмакова, спрятались за простенки.

Вскоре пушки замолчали, и немцы предприняли атаку, которая сразу захлебнулась под дружным ответным огнем. Затем контратаковали соседи из пехотного полка, неудачно и с большими потерями. Бойцы угрюмо смотрели на заваленный телами и щебнем пустырь. Напряженно ожидали, вот-вот погонят нас, но этого не произошло.

Я окончательно убедился, что наши позиции весьма уязвимы. Необходимо отбить двухэтажный дом напротив, с которого нас хорошо видели и корректировали орудийный огонь. Он находился на расстоянии ста пятидесяти метров, но как их пробежать? Безуспешная попытка соседей с правого фланга показывала, что атака в лоб невозможна. Снова собрались у Шмакова. Младший лейтенант оглядел нас и стал объяснять то, что мы знали и без него.

— Ребята, если не возьмем дом сегодня, то завтра всех погонят в лобовую.

— Смеркается уже, в темноте делать нечего, — возразил командир второго взвода.

Пришел комбат Рогожин, долго рассматривал вражеские позиции и согласился, что лучше ударить небольшой группой на рассвете. Об артиллерийской поддержке речи не шло, пушек на этой стороне Волги почти не осталось.

— Шмаков, сам обстановку понимаешь. Организуй людей и крепко ударь.

— Ударим, товарищ капитан, — преувеличенно бодрым голосом ответил ротный.

Ночь выдалась беспокойная, вокруг вспыхивала стрельба. Над Волгой взлетали осветительные ракеты, обстреливали переправу. Перед рассветом принесли кашу, консервы и махорку. Некоторые бойцы ели, большинство, несмотря на голод, отказались.

— Лучше бы водки.

— Не лезет каша.

Срабатывал инстинкт самосохранения. Все знали, в бой лучше идти с пустым желудком, налегке. По этой причине сбрасывали шинели, оставаясь в одних гимнастерках, люди не чувствовали от возбуждения холода. Я послал в ствол пистолета ТТ патрон, а обойму дозарядил. Вместе с едой доставили новые гранаты РГ-42, легче старых и простые в обращении. Они были похожи на банки из-под сгущенного молока со стержнем взрывателя в верхней части.

— Эх, повеселимся, — рассовывая гранаты по карманам и за пазуху, сказал кто-то из бойцов, но веселья в его голосе совсем не слышалось.

Анкудинов вздыхал, Иван Погода вел себя уверенно, инструктировал отделение. Все это происходило в темноте. Какое выражение на лицах бойцов, я разглядеть не мог. Хотелось бы видеть решительность, но все прекрасно знали: до вечера погибнет не один и не два человека. Кто-то опасался раны в живот, рассуждая, что медицинскую помощь получить будет сложно.

Взвод начал движение в темноте. Мы шли вместе с Ваней Погодой, держа наготове автоматы. Перебирались через груды кирпича, стараясь не думать о минах. За ними двигалась головная группа из десяти человек, остальные в полусотне шагов. Бесшумно не получалось. Под сапогами выворачивались кирпичи, кто-то бряцнул прикладом, но звуки пока заглушала отвлекающая пулеметная стрельба из нашего дома. Возле остатков кирпичного забора разделились. Оставили здесь большую часть взвода, приказав догонять нас лишь после начала стрельбы. Группа из двенадцати человек продолжала движение.

Мы ворвались в дом с тыльной стороны, сразу через два подъезда. Нашего появления не ожидали. Немецкий солдат поднимался по лестнице и оглянулся с запозданием. Я нажал на спусковой крючок, он свалился, успев вскрикнуть. Разбившись на группы по три человека, ворвались в квартиры второго этажа. Стремительный рывок пока играл в нашу пользу.

В огромной коммунальной квартире с темным узким коридором слышался треск выстрелов, видимо, обстреливали наш взвод. Мы бросили несколько гранат одновременно, вспышки осветили коридор, но все заполнилось известковой пылью. Сквозь белесую завесу я ничего не видел, затаились и немцы. А может, их было немного, и всех оглушило взрывами. Вряд ли…

Рядом тяжело дышал Саня Тупиков, держа наготове винтовку.

— Бросаем еще гранаты, — шепнул я Ивану Погоде.

Снова взрывы. Сквозь плотную завесу ворвались в большую комнату. Перед окном стоял на треноге пулемет, в углу вжимался в стену вражеский солдат. Возможно, он хотел сдаваться и даже поднимал руки, но по нему сразу открыли огонь, и он свалился на пол. Второй солдат, раненный в ноги, сдаться не пытался, понимая, что в горячке боя пощады не будет. Он стрелял из пистолета, быстрые вспышки прорезали завесу. Саня Тупиков, восемнадцатилетний боец Сталинграда, чей разрушенный дом находился неподалеку, попал под вспышки и успел тоже выстрелить. Последними пулями из обоймы немец свалил его, для нас патронов уже не осталось. Мы расстреляли его в упор и бросились в другие комнаты.

Если первые минуты боя сложились для нас успешно, то затем обстановка осложнилась. Мы забыли про чердак. С него расстреливали взвод из пулемета, не давая перебраться через забор. Я понимал, что головная группа долго не удержится, немцы обязательно подбросят подкрепление. Взобраться на чердак оказалось непросто. Туда вела узкая лестница, а из небольшой двери вылетали пули, рикошетя от стен. Один из бойцов с руганью отскочил, попав под рикошет. Пуля, потеряв убойную силу, ударила его в подбородок, заставив выпустить оружие. Ваня Погода глядел на меня, я — на него.

— Что делать?

— Выкуривать гранатами, и побыстрей.

Их предстояло бросать из-за лестничного пролета, невольно подставляя под огонь руку.

— Ваня, подавай гранаты. Быстрее!

Я принимал легкие РГ-42, срывал кольцо и, отпустив рычаг, бросал их в чердачную дверь. Все они взрывались у входа, предстояло снова лезть напролом, но соваться в темный чердачный лаз казалось самоубийством. Возникла заминка, очень опасная в данной ситуации. Раздумывать было некогда.

— Продолжайте бросать гранаты, а я в соседний подъезд.

Захватив с собой Тимофея Анкудинова, выскочил на улицу. Сразу понял, что этот дом занимает более выгодную позицию. Поблизости, кроме котельной с трубой, не было ни одного строения, лишь груды развалин. Неподалеку стояла небольшая пушка, которая доставляла нам столько хлопот. Артиллеристы смотрели на нас, развернув ствол в сторону дома, но пока не стреляли.

Во втором подъезде бой уже закончился. Борисюк пытался доложить о результатах, я показал ему на чердачную лестницу.

— Надо выкурить тех, кто наверху.

Вызвался Кушнарев. Его никто не отговаривал, пусть уж лезет доброволец, а приказывать в этой ситуации я не мог. Жене опять не удалось доказать свою смелость. Вражеские пулеметчики поняли, что их выкурят, и перехватили инициативу. Напролом бросились четверо вражеских солдат в камуфляжных куртках и касках. Они скатились по лестнице и, буквально растолкав всех, выскочили из подъезда. Если в тесном лестничном пролете стрелять не было возможности, то здесь они оказались на открытом месте.

По ним открыли беспорядочный огонь из окон. Двое упали, а двое других убегали, бросаясь из стороны в сторону. Они сумели скрыться благодаря артиллеристам, которые открыли огонь. Но если вчера снаряды долбили нас с расстояния трехсот метров, то теперь это расстояние сократилось до ста пятидесяти шагов, и преимущество оказалось на нашей стороне. По орудию стреляла не только головная группа, но и весь подоспевший взвод. Пули звякали о щиток, за которым прятался расчет. Все же они развернули чешскую 47-миллиметровую пушку и обрушили на нас град снарядов. Каждые три секунды раздавался выстрел, тренированные артиллеристы били по дому в упор.

Они сумели прямым попаданием разбить пулемет. Спасаясь от частых взрывов, бойцы шарахались прочь от оконных проемов. Если гарнизон дома мы разогнали и перебили внезапным броском, то пушка грозила испортить нашу победу. Убежавшие из дома вражеские солдаты уже опомнились, вдалеке наблюдалось шевеление. Стало ясно: если пушка продолжит беглый огонь, то под ее прикрытием последует контратака.

На действиях наших бойцов сказывался вчерашний меткий огонь немецких артиллеристов. Картина повторялась. Снаряды влетали в окна с большой точностью. Бойцы понимали, что одного осколочного снаряда достаточно, чтобы причесать комнату осколками, не оставляя для спасения ни одного уголка. Так и происходило. Боец из недавнего пополнения нашел удобную позицию и довольно метко стрелял из винтовки. На него немедленно обратили внимание пушкари, взрыв покрыл щербинами штукатурку, несколько осколков досталось бойцу.

Кушнарев уцелел чудом. Он стрелял из автомата. Очереди разбивали кирпичи, ранили подносчика боеприпасов и пробили насквозь снарядные гильзы. Снаряд влетел в окно, пронесся в метре от Кушнарева и взорвался в коридоре, оглушил его и ранил кирпичной крошкой другого бойца.

Анкудинов тоже пытался достать пулями расчет. Сообразил, что дуэль закончится смертью, и лег на пол, закрывая голову прикладом винтовки. Его спас подоконник, который принял на себя удар снаряда и разлетелся в щепки. К артиллерийскому огню прибавился огонь пулеметов, пока еще не точный, но тоже заставлявший бойцов прятаться.

В те минуты мало кто слушал мои команды, необходимо было немедленно действовать. Я делал совсем не то, что требовал устав от командира взвода. Взял с собой Ивана Погоду и двух бойцов. Снова бежали, обходя пушку. Нас обстрелял пулемет, мы спасались от его огня за грудами кирпича и в воронках. Я встал на колено, но автомат вылетел из рук от сильного удара. Кто-то из артиллеристов стрелял в нас из автомата, а орудие продолжало посылать снаряд за снарядом в дом. Ваня Погода выпустил остаток диска, торопливо перезаряжая оружие. Высунувшийся боец упал, не успев выстрелить, пуля угодила ему в лицо.

— Ваня, автоматом ничего не сделаешь. Попробуй гранатами.

Их осталось четыре штуки: две легкие РГ-42 и две «лимонки», которые редко использовались в наступательном бою из-за большого разлета осколков. Сейчас выбирать не приходилось. Обе «лимонки» не долетели, но сильные взрывы заставили расчет прекратить огонь. Это дало возможность встать и бросить легкие РГ дальше. Одна взорвалась прямо у колеса пушки, заставив расчет пригнуться. Этим воспользовался Иван Погода. Он встал в полный рост рядом со мной и стрелял длинными очередями. Такой огонь с пятидесяти шагов выдержать невозможно. Пули долбили щит, плющились и бесформенными комочками рикошетили с противным свистом в разные стороны. Колесо, и без того поврежденное близким взрывом, разлеталось кусками резины, пушка еще больше заваливалась набок.

Командир расчета, делая отчаянную попытку спасти орудие, поднялся из-за щита, успел выпустить очередь, но хладнокровный Погода расстреливал его, не жалея патронов. Пули перехлестнули артиллерийскую шинель, летели кусочки сукна, черные брызги. Я бежал к орудию, доставая на ходу пистолет.

Тульский Токарев, или ТТ, как его обычно называют, отличное оружие для ближнего боя с мягким спуском и сильными патронами. Я выстрелил на бегу несколько раз подряд. Из-за щита поднялся еще один артиллерист. Он сделал движение, наверное, хотел бежать. Пуля угодила ему в рукав шинели возле плеча. Он сумел сделать несколько шагов и упал после моего выстрела. Единственный уцелевший пушкарь убегал, но прибавить скорость ему мешала длинная артиллерийская шинель. Он выпутывался из нее на ходу, и последняя пуля в пистолете лишь подстегнула его. Он прибавил бег, не обращая внимания на рану.

Бежал он и после того, как сержант Иван Погода выпустил в него остаток диска. Затем упал и больше уже не шевелился. На щите висело зацепившееся за артиллерийский прицел тело командира расчета, молодого фельдфебеля — три раскрытых белых крылышка на петлицах. Я поразился, до чего он похож на Ваню Погоду, такой же светло-рыжий с носом-нашлепкой. Наверное, и солдат он был не хуже, чем Погода. Просто кому-то везет на войне, а кому-то нет.

Тем временем к отбитому нами дому бежали десятка два немцев. С точки зрения устава я сделал непростительный шаг, бросив взвод, но в тот момент обстановка диктовала другие действия. Мы расправились с расчетом вражеского орудия, и теперь оно должно было помочь нам, потому что бежать к дому и возглавить оборону не имелось возможности.

— Ваня, сбрасываем с прицепа фрица.

Подхватили тяжелое, как мешок с землей, тело, причем Ваня тоже обратил внимание на удивительную схожесть немца с ним самим.

— Гля, будто брат родной.

Втроем развернули легкую пушку. Я чувствовал себя уверенно. Во время учебы в Яблоневом Овраге мы проходили ускоренный курс начальной артиллерийской подготовки, всего два-три занятия, но сейчас это умение пригодилось. Ваня бросал в ствол остроносые снаряды, я нажимал на спуск. Конечно, никакого прицеливания не получилось, снаряды летели куда попало. Однако это был артиллерийский огонь, к нему прибавилась стрельба из окон, которую организовали командиры отделений Борисюк и Кушнарев. Контратака захлебнулась, а в нашу сторону полетели мины.

— Отходим, — подал я команду, которая прозвучала как «сматываемся, пока целые».

В ящиках еще оставались снаряды, но подвиги не могут продолжаться бесконечно. Мы сделали за утро все, что могли, даже вели огонь из трофейной пушки. Теперь ее следовало взорвать и быстрее уходить в дом. Взрывать оказалось нечем, гранаты закончились. Пока размышляли, вражеские пулеметчики взяли собственное орудие в вилку. Взрыв разметал ящики, от осколков мы сумели укрыться, бросившись лицом вниз на землю.

Убегая, Ваня Погода бросил взгляд на своего двойника. Мы отошли на десяток шагов, когда безжалостный взрыв разнес артиллерийского фельдфебеля на куски.

— Ну вот, хоронить не придется, — сказал мой помощник.

Непонятно, издевался он или бормотал первое, что пришло в голову. Наверное, все мы свихнулись от напряжения последних дней. Третий боец в нашей компании зачем-то тащил мой автомат с разбитым казенником и протянул его мне.

— Возьмите, товарищ сержант, вы обронили.

— Железяка, а не оружие, зачем ты его подбирал? Выбрось.

Боец с готовностью отшвырнул автомат. Все эти пустые разговоры происходили на пути к нашему новому узлу обороны, двухэтажному дому. А дом, в котором мы провели предыдущие сутки, развалился от попадания тяжелого фугаса. Немецкие пилоты не стали бы его бомбить, опасаясь попасть в своих, но мы этих своих выбили. Глядя на груды развалин, я понял, что двухэтажный дом станет нашим долгим местом обороны. Больше прятаться негде, одни развалины, а он стоит, как волнорез.

Через час сюда перебралась вся рота. Фельдшер Захар Леонтьевич долго бродил по этажам, разглядывая тела вражеских солдат, которые мы не успели убрать.

— Обязательно закопайте, а то зараза пойдет, — предупредил он.

Мы послушались старого солдата и сбросили трупы в глубокую воронку, завалив их землей и кирпичами. Увидев мертвое тело Сани Тупикова, фельдшер вздохнул.

— Хороший парень, и родители добрые были. Помнишь, Вася, как мы у него ночевали?

— Помню, дядя Захар. Вся семья пропала.

Для своих погибших углубили соседнюю воронку и воздвигли зеленый холмик. Через день в нее угодил тяжелый снаряд и выбросил останки ребят наружу. Мы похоронили их снова и дали салют по фрицам, укрепившимся за неимением лучших мест в котельной.

Еще больше, чем павшим, не повезло раненым. Дядя Захар обрабатывал раны и бинтовал на совесть. Но когда они потянулись в темноте к Волге, их осветили ракетами и обстреляли из миномета. От многочисленных мин погибли большинство, лишь один сумел скатиться с обрыва. Двое легко раненных, которые также собирались на берег, заявили:

— Никуда не пойдем, лучше здесь останемся, чем под мины попасть. Ребят по кирпичам размазало.

Шмаков похвалил вернувшихся:

— С такими героями мы скоро фрицев за глотку возьмем.

Оба раненых, страдавших от боли, обиделись на младшего лейтенанта.

— Мы дураки, а не герои, только из этих камней выхода нет. Ты, Павел Кузьмич, лучше бы водочки для нас добыл.

— Найду, — обещал Шмаков. — Хоть из-под земли достану.

Двухэтажный жилой дом представлял из себя целый мир. Коммунальные квартиры состояли из нескольких больших и малых комнат, полы частично выгорели. В подвале имелись два просторных помещения, от них отходили ответвления и коридорчики. Узкие окна напоминали горизонтальные бойницы, обзор из них оказался слабый — всего полметра над землей. Бетонные своды давили и нависали, под их массой ощущалась относительная безопасность. Поэтому оба подвала, несмотря на сырость и полутьму, стали основными жилыми помещениями.

Мы спустились сюда, когда начался орудийный обстрел. Снаряды среднего калибра не пробивали стены дома, но, влетая в окна, ломали простенки, перегородки, и наверху не оставалось безопасных мест. В одно из помещений на первом этаже мы отнесли трофейные винтовки, гранаты, патроны. Там же находилась часть вещмешков. Снаряд разнес на куски винтовки, а запасное белье, мыло, бритвы из разорванных мешков валялось вперемешку со сплющенными патронами.

Больше всего мне было жалко хорошее полотенце и котелок с крышкой. Письма от мамы раскидало по полу, я их собрал и спрятал в просторный карман шинели. Трофейное оружие, боеприпасы, уцелевшие вещи отнесли в подвал. Туда же стащили несколько кроватей и деревянные двери, на которых предстояло спать. Это лучше, чем на голом бетоне.

Сразу почувствовали нехватку воды. Открывали по очереди краны, оттуда вытекало немного ржавой жидкости. Некоторые бойцы, припав к кранам, втягивали воздух, пытаясь сделать хоть глоток. Обнаружили неподалеку развороченную колонку, возле которой натекла лужа воды. Один из бойцов собрал несколько фляжек и, пригибаясь, добежал до колонки. Успел набрать две-три фляги, даже помахать рукой, затем щелкнул одиночный выстрел, и он беспомощно закрутился на месте.

Пуля угодила ему в поясницу, он отталкивался от земли, звал на помощь. Ударил еще один выстрел, и наш товарищ затих. Все это происходило на закате. Огромное красное солнце опустилось над холмами, а малиновые облака означали по нашим приметам ветреный день. Жажда сильнее, чем голод. Мы обошлись бы без ужина, но когда старшина не принес воды, все разозлились и оставили без внимания необычно богатую еду: кашу, консервы, сало.

Шмаков отправил на берег вместе со старшиной двух бойцов. Они вернулись лишь под утро. Рассказали, что под обрывом собралось много людей, орудийный огонь не прекращается ночью. Повсюду патрули, и водоносов задержали на целый час для выяснения обстоятельств. Едва не включили в маршевую роту и отпустили благодаря старшине. Полтора десятка фляжек разделили на семьдесят человек, затем на рассвете съели принесенный ужин.

Война началась в восемь утра с дежурного обстрела. Снаряды снова долбили дом, загорелись полы на втором этаже. Чтобы уменьшить пламя, выкидывали из окон остатки мебели. Матрасы и половики еще в первый день снесли в подвал. Половицы продолжали тлеть, распространяя ядовитый дым, но с этим приходилось мириться — тушить было нечем.

Нас пытались атаковать. Делали это странно. Вражеские солдаты то появлялись, то исчезали среди кирпичей, но приближаться не рисковали. Мы открывали огонь, усиливали стрельбу, патроны расходовались в огромном количестве. Когда мы чересчур увлеклись и загнали фрицев в очередной раз в развалины, ударили пушки, пришлось бежать в подвал. Снаряд взорвался на лестничной клетке, погибли два человека, еще несколько были ранены. Шмаков отдал приказ оставить на этажах пулеметчиков и наблюдателей, остальным находиться в подвале.

Мы постигали новую для нас науку городского боя. Уличными боями оборону на нашем участке назвать было нельзя. Улиц вокруг дома просто не осталось. Кирпичные завалы, зубцы стен, несколько одиноких, изрубленных осколками деревьев. С удивлением узнали, что на левом фланге по соседству с нами держит оборону стрелковая рота. Но если у нас имелась возможность дежурить по очереди на этажах и дышать свежим воздухом, то соседи вели самую настоящую подвальную войну.

С закопченными лицами, оборванные, они напоминали мне прочитанную когда-то книгу Короленко «Дети подземелья». Я познакомился с ними и узнал, что к обрыву они добираются через канализационный колодец, минуя зону обстрела под землей. Мы воспользовались этим колодцем и воду доставляли постоянно. Создали бригаду водоносов из трех бойцов постарше, которые приносили также продукты.

«Дети подземелья» крепко цеплялись за свою крепость, я бывал у них и познакомился с командиром, совсем молодым лейтенантом. Имея под рукой подземный ход, они всегда располагали продуктами, принесенными с берега, угощали меня разогретой тушенкой, а самое главное, у них имелась в достатке вода. Лейтенант рассказывал:

— Я из Астрахани. Никогда не думал, что под землей воевать придется. А что, здесь неплохо. Метров пять кирпичей над головой, любой снаряд выдерживают. Может, кроме воды, тушенки поешь?

— Не хочется вас объедать, — солидно отвечал я, но угощение принимал.

Снабжали нас в тот период плохо. Волга простреливалась насквозь. Основную часть боеприпасов и продовольствия доставляли ночами, но и в темноте многочисленные ракеты высвечивали реку. Давали, что имелось в наличии. Мы могли получить сахар и консервы, но не было ни грамма хлеба. Однажды снабженцы с трудом приволокли несколько тюков телогреек. Мы переоделись в них, телогрейки оказались легкими и удобными для быстрого передвижения в доме. Шинели цеплялись полами за металлические прутья, стесняли движение по узким лестницам.

Вскоре серьезное беспокойство стала доставлять вытяжная труба рядом с котельной. Там засели вражеские снайперы и наблюдатели. Наша артиллерия вела огонь из-за Волги, в центре города имелось лишь небольшое количество легких пушек. У немцев батареи стояли на холмах западной окраины города. Они довольно точно обстреливали наши позиции, и мы понимали, что этому помогают наблюдатели.

Когда развалили крышу и часть второго этажа, терпение закончилось. Собрали группу бойцов, Шмаков назначил меня старшим. Комбату Рогожину доложили о предстоящей вылазке, и он приказал ждать саперов. С саперами пришел Георгий Яковлевич Гай.

— Показывай свою трубу, — потребовал он. — Впрочем, я сам вижу.

Кирпичная труба высотой метров двенадцать ничего особенного из себя не представляла. Довольно узкая и неудобная для наблюдателей. Однако ничего лучшего поблизости не было. С нее отлично просматривалась река и наша оборона. Котельную и трубу, которые отмечались на картах, как важный объект, пытались ранее неоднократно отбить. О неудачных атаках свидетельствовали многочисленные мертвые тела. Те, которые к ним поближе, брезгливые германцы убрали. Наши командиры подбирать трупы не торопились. Впрочем, где они были, те командиры? В ста шагах перед нашим домом много дней лежал капитан, судя по званию, комбат или даже полковой командир. Не от хорошей жизни повел он людей в атаку. Его пытались вынести, вплотную к нему лежали несколько тел. Не удалось.

— Что ж вы того капитана не подобрали? — упрекнул нас Гай.

Он разглядел в свой отличный бинокль всю картину боя, его неприятно удивили разлагающиеся у нас под носом трупы. Впрочем, чему удивляться в Сталинграде? Здесь все перевернулось с ног на голову. Дом, в котором мы находились, пытались взять несколько раз, угробили массу народа, а мы отбили его группой из десяти человек, потеряв лишь одного бойца. Правда, за последующие дни потери сильно возросли в связи с артиллерийским обстрелом.

— У меня людей мало, — ответил Павел Шмаков. — Пусть капитан полежит и не обижается.

Сегодняшняя штурмовая группа была также небольшой по составу. Все поняли, что в уличном бою, особенно в ночном, решает не количество. Я опасался: саперный командир начнет лезть в мои дела, но он не рвался командовать штурмом, предоставив действовать мне. Его дело было взорвать трубу.

Подождали до темноты, затем двинулись через развалины. Взлетали осветительные ракеты. По грудам кирпича быстро перемещались черные тени, они искажали видимость. И с нашей стороны, и с немецкой открывали по этим бегущим полосам стрельбу, порой было невозможно отличить стремительные тени деревьев и остатков стен от людей. На полпути капитан Гай остановил саперов. Дальше предстояло действовать моей группе, а затем позвать саперов.

Думаю, что опытного сапера Гая назначили командовать взрывом из-за того, что труба оказалась, как кость в горле. Ее пытались разрушить из «сорокапяток», но кирпичная кладка не поддавалась, а серьезные калибры оставались за Волгой.

Вместе со мной находились Иван Погода, Женя Кушнарев и четверо бойцов. Сколько немцев расположилось в котельной и внутри трубы — неизвестно. Все мы имели автоматы, ползли в легких телогрейках. Кроме того, мы поняли за последние дни, что немцы не очень уверенно чувствуют себя в развалинах. Одно дело — катить на танках под прикрытием авиации и другое — находиться на кладбище разрушенных домов. В отличие от врага, мрачные развалины прибавляли нам злости и решимости.

Ночная схватка закончилась быстро. Гарнизон котельной состоял из пяти-шести человек. Один был убит на месте, остальные убежали, не зная, сколько русских на них напали. Пришел капитан Гай с саперами, начали минировать трубу. Я заметил, что деятельный и смелый еврей сейчас нервничает. Было от чего. Мы находились на нейтралке, никак не наступал рассвет, в любой момент нас могли атаковать. Однако атаку почему-то не предприняли. Освещали нас ракетами и пускали мины, на которые мы не обращали внимания, находясь под защитой толстых стен.

Георгий Яковлевич, непривычно суетливый, тревожно поглядывал на груды кирпича, над которыми поднимался обычный для конца сентября утренний туман. Картина оказалась пострашнее, чем редкие разрывы мин. Мы ждали, что из молочной завесы вот-вот появятся вражеские солдаты, но туман, отступая, обнажал по участкам неприглядную картину смерти и разрушений.

Два дома неподалеку превратились в плоский холм битого кирпича, откуда торчали арматурные прутья, спинка кровати, скрученная водопроводная труба. Ветер колыхнул туман сильнее. На высоте трех метров мелькнуло темное пятно, двигался огромного роста солдат в каске с поднятым оружием. У нас не выдержали нервы, открыли огонь из трофейного пулемета и автоматов. Но страшный трехметровый человек оказался зубцом стены. Верхние кирпичи блестели от осевшей влаги, словно металлическая каска, а оружие представляло из себя обломок водопроводной трубы. Я непроизвольно лязгнул зубами и опустил автомат.

— Ничего страшного, товарищ капитан. Фрицы в тумане не полезут, а у нас пулемет имеется — отобьемся.

Георгий Яковлевич, не разделяя моего оптимизма, поторопил саперов:

— Чего копаетесь. Помощь не нужна?

— Справимся, сейчас заканчиваем.

Между тем туман истончался, уходил в небо, обнажая все более неприглядные картины. Рядом с металлической кроватью лежал на спине красноармеец в гимнастерке, задравшейся до подмышек. Судя по одежде и раздувшемуся животу, он находился здесь не меньше недели и погиб в начале уличных боев. Неподалеку увидел знакомого пехотного капитана, лицо неузнаваемо изменило быстрое разложение, я понял, что он очень молод. Один из тех лейтенантов, которые закончили училище перед войной и быстро проявили себя. Путь смелого командира закончился в развалинах города, о котором он, возможно, не слыхал и который стал теперь едва не главным городом страны.

Три-четыре его помощника, в том числе старшина, прилегли возле своего командира. Пытались вытащить, так рядом с ним и остались. Мелькнуло в голове — надо забрать документы погибших (возможно, они числятся без вести пропавшими), но, приглядевшись внимательно, заметил, что карманы мертвых вывернуты. Георгий Яковлевич Гай смотрел на них прибитым взглядом. Чего он так нервничает, мертвецов, что ли, не видел? Между тем ветер поменял направление и дунул в лицо. У смерти запах гниющей плоти, не только отвратительный, но и угнетающий сознание. Невольно представляешь, как твое живое тело становится разлагающейся плотью. Я вдруг понял: всегда хладнокровный капитан Гай теряет над собой контроль, возможно, чувствует беду.

Женя Кушнарев протянул Георгию Яковлевичу трофейный пистолет.

— Возьмите на память, товарищ капитан.

— На кой черт он нужен! — раздраженно ответил командир.

Затем подошел к основанию трубы и поторопил саперов. Дальнейшее происходило, словно в замедленном фильме, когда кадры сменяют друг друга неторопливо, а твои движения помимо воли становятся такими же медленными. Из узкой дверцы у основания трубы выскочил человек и, оттолкнув капитана, пробежал мимо нас. Мы еще ничего не поняли, когда раздалась автоматная очередь, за ней другая.

Второй вражеский наблюдатель, сидевший до последнего момента в трубе, спрыгнул вниз и прокладывал автоматным огнем себе дорогу. Сбитый с ног капитан Гай поднялся, хотел достать из кобуры наган, но получил очередь в упор. Остаток магазина немецкий лейтенант всадил в нашу сторону и сломя голову кинулся в развалины. Все оторопели от такой стремительности. Мы разогнали без потерь гарнизон котельной, захватили станковый пулемет, и вот спрятавшийся в трубе наблюдатель в упор расстрелял капитана и убегал безнаказанный.

Ваня Погода прижимал к щеке ладонь. Сапер рядом с ним выпустил из пальцев вещмешок со взрывчаткой и запоздало испугался. Я вскинул автомат, но немецкий лейтенант убегал грамотно, не забывая бросаться из стороны в сторону. Очередь прошла по кирпичам, выбивая крошево. Лейтенант крутнулся, уходя от пуль, вставил в паз запасной магазин и рассыпал над нашими головами длинную очередь. Я невольно пригнулся и снова промазал.

Но смелость лейтенанту не помогла. Здесь все оказалось против него, выворачивались под ногами битые кирпичи, дорогу преградила изогнутая арматура, которая цеплялась за шинель. Он шагнул в сторону, не оставалось ничего другого, как наступить на вздувшийся труп капитана. Он наступил на него, мертвое тело тоже не пускало, немец поскользнулся и, словно чувствуя последние секунды, обернулся, встречая смерть широко открытыми глазами.

Вчерашний десятиклассник, Женя Кушнарев потерял при эвакуации семью и сейчас не испытывал никаких чувств, кроме мести. Он расстреливал вражеского офицера из трофейного МГ на треноге. Лента вползала в приемник, сыпались блестящие гильзы, вокруг раструба ствола плясало пламя. Пули пробили лейтенанта сразу в нескольких местах. Он свалился, как подкошенный, а пулемет продолжал кромсать тело, пока Кушнарев не разжал рукоятку. Сделал он это с неохотой, месть захватила парня, он перебил бы сейчас всех, кто рискнул сунуться. Наблюдатель лежал рядом с мертвым капитаном, через которого он так и не успел переступить.

Мы подбежали к Георгию Яковлевичу Гаю. Бывший инженер отталкивался от треснувшего асфальта руками, пытаясь сдвинуть свое отяжелевшее тело. Мы перевернули его на спину, кто-то из саперов достал индивидуальный пакет, но перевязывать было бесполезно. Пули вмяли в живот хороший комсоставовский ремень, перебили пряжку. В шинели виднелись многочисленные пробоины, некоторые пули прошли навылет, продырявив живот не менее чем в пяти-шести местах.

В этот момент немцы начали атаку, и наше положение за считаные минуты сделалось безнадежным.

Они обтекали котельную с двух сторон, прячась за грудами кирпича и среди клочьев тумана. Вражеские солдаты не ставили целью взять нас броском и обязательно уничтожить. Они просто выдавливали русских, чтобы вернуть укрепление и хороший наблюдательный пункт. Мы пока не отступали, вели огонь, саперы продолжали торопливо возиться с запалами и взрывчаткой. Георгий Яковлевич Гай чувствовал свою обреченность, стонал, звал на помощь, но людям стало не до него. Из глаз капитана ползли слезы, он пытался вмять ладонями пульсирующий разорванный живот и одновременно подавал команды саперам. Однако ему лишь казалось, что он командует, язык не повиновался и тяжело ворочался во рту.

О его последних минутах рассказал позже Иван Погода, контуженный пулей в скулу и ухо. Он сидел рядом с Гаем и прижимал к ране ладонь. Капитан шевелил руками и никак не мог дотянуться до колена рыжего сержанта. Подбежал сапер.

— Сейчас взрываем. Бери командира, занесем в котельную.

Занесли. При этом Гай пытался оттолкнуть бойцов, испытывая сильную боль. Сапер выглянул наружу. Два его товарища торопились в укрытие, а один поджигал отсыревший от подвальной влаги бикфордов шнур, который снова гас. Немцы приблизились, и огонь из автоматов усилился. Тогда сапер отрезал кусок шнура и запалил его у взрывателя. Шипящий огонек побежал очень быстро, сапер кинулся в дверь, но не успел. Грохнуло с такой силой, что нас раскидало на полу. Труба надломилась на высоте двух метров и рухнула, завалив обломками сапера. Столбом поднялась завеса красной пыли и вползла в котельную, где мы находились.

Кушнарев менял ленту, ему помогал один из бойцов. Я расстрелял второй, последний диск к своему новому IIIII ТТ и поднял валявшуюся винтовку. Пули влетали в окна, ломали деревянные переплеты и плющились о стены, стоял сплошной треск. Помощник Кушнарева свалился возле треноги, убитый наповал пулей в переносицу. Стали взрываться вражеские гранаты, пока еще с недолетом. Нас поддержала огнем и бодрой руганью вся рота, и это дало несколько нужных минут.

Мы не могли подняться и уйти. Обреченный капитан еще шевелился, сапер, засыпанный до пояса, дышал. Начали спешно откапывать сапера, Кушнарев с другим помощником продолжал расстреливать, куда попало, трофейные ленты. Перегревшийся механизм щелкнул и отказал, тогда бойцы открыли огонь из автоматов, мало что соображая от непрерывного визга пуль и взрывов.

Развязка неминуемо приближалась. Пока атакующих отсекал огонь из двухэтажного дома и наши беспорядочные автоматные очереди. Тем временем откопали сапера. Нижняя половина тела сделалась плоской, бедолаге раздавило таз и мочевой пузырь. Пожилой сапер со светлыми чапаевскими усами сказал мне:

— Уходим, сынок, им уже не поможешь. Остальных спасем.

Возможно, сапер думал прежде всего о себе, своих детях. Я называю его пожилым, но было ему лет сорок. Мы достали из карманов Георгия Яковлевича стопку документов, завернутых в пергаментную бумагу, стараясь не глядеть, что представляет из себя его разбитый пулями живот. Капитан находился еще в сознании, тогда как сапер, придавленный обломками трубы, кажется, умер.

Я уводил свою группу под сильным огнем, ранило еще одного бойца. Мы брели, спотыкаясь о кирпичи, отход прикрывала вся рота. Последним шел Иван Погода. Немцы нас не преследовали да и высовываться для прицельной стрельбы не желали. Они выполнили приказ, снова заняли котельную, правда, уже без наблюдательного пункта. Мы тоже выполнили приказ и буквально ввалились в знакомый подъезд под защиту толстых стен.

Последние шаги стоили жизни раненому бойцу, он двигался неуклюже и получил пулю в спину. Ваня Погода, так и не ускоривший шаг, опустился на бетонный пол, продолжая зажимать лицо. Погода до последнего момента не терял хладнокровия и выбрался, словно из преисподней — копоть покрывала лоб, телогрейка торчала клочьями, лицо и руки заляпало кровью. Автомат пробило пулями, раскололо приклад. Дядя Захар с трудом оторвал его пальцы, осмотрел рану. Пули пощадили Ивана Погоду, ему располосовало скулу, пробило в двух местах фуфайку. Смелость сержанта сейчас уступила место равнодушию и отрешенности. Он смотрел на фельдшера закатившимся взглядом человека, находившегося в другом мире. Наверное, так работает сознание, чтобы человек окончательно не свихнулся от смертельного героизма.

— Ты чего, Ванька? — испугался Захар Леонтьевич. — Куда-нибудь еще ранен? Ну-ка, дай гляну.

— Я в порядке, — ответил сержант. — Сейчас встану и пойду.

— Куда пойдешь?

— Спать… что еще делать?

Тем временем я доложил Шмакову насчет обстоятельств гибели капитана Гая. Вообще-то, он был жив, когда мы уходили, но я не сомневался, что раны смертельные. Ротный несколько раз переспросил меня, затем озабоченно проговорил:

— Эх, Василий, как бы котельную снова не пришлось брать, ведь капитан Гай заместителем комбата числился. О его гибели в штаб дивизии докладывать надо. Ну, ладно, давай документы.

Я передал ротному пачку удостоверений. Капитан всегда был аккуратным человеком, хранил в одном месте все свои книжечки, в том числе партийный билет и письма жены.

— Лишь бы в плен не попал, — вздохнул Шмаков. — Неприятностей не оберемся.

— Ну, виноват, что не вынесли. Лучше, если бы все погибли?

Вмешался сапер с чапаевскими усами.

— Погиб товарищ капитан, вы не сомневайтесь.

Я тоскливо подумал, вот ведь судьба человеческая. Все, в том числе и я, желали капитану Гаю умереть и не доставлять никому лишних хлопот. А ведь он сделал для батальона много хорошего.

Про смертельно раненного капитана вспомнили еще раз-два и забыли, а уничтожение наблюдательного пункта неожиданно получило громкий резонанс. Через день Ивана Погоду, сапера с чапаевскими усами и меня вызвали в штаб дивизии.

— Награды получите, — как заговорщик, хитро шепнул комиссар батальона. — Только никому ни слова, пусть будет для всех сюрпризом.

Я изумленно поглядел на комиссара. Он был молод, раньше занимал должность комсорга, а после гибели на Дону прежнего, старого комиссара получил повышение. Какой к чертям сюрприз? Мы обречены, трудно встряхнуть людей наградами. Лучше научиться не переживать, не мучиться от сознания неминуемой гибели — так легче обманывать себя. У комиссара имеются хоть какие-то шансы выжить, а в роте смерть выбивает людей одного за другим. Я уже начинал путать, кто жив, а кто нет, звал спросонья мертвых товарищей и старался не думать, когда подойдет моя очередь.

Ничего этого я комиссару объяснять не стал, он бы не понял меня. Он жил какой-то своей жизнью, приносил нам газеты и тонкие брошюры, напечатанные на серой бумаге. В них с большой легкостью уничтожалось огромное количество фашистов, описывались сказочные подвиги красноармейцев, печатались примитивные стишки — вся эта продукция служила для поднятия нашего боевого духа. Однако ничего она не поднимала, скорее вызывала раздражение. Иногда комиссар с воодушевлением читал нам отдельные рассказики, и мне становилось неудобно за него. Неужели он сам верит в подобную чепуху?

Мы добрались до берега обычным путем. Дети подземелья, узнав, что нас будут награждать, развеселились, будто я сказал что-то смешное.

— Медалями обвешаетесь, обмывать будем, — хлопал меня по плечу лейтенант. — Закуска есть, а спирт весь вылакали. Принеси, если сможешь.

— Принесу, — обещал я. — Чего сами не сходите? Вы же на берегу всех знаете.

— Патрули не пускают, цепляются, гады. Видно, самим мало.

В обмен на щедрые обещания нас проводили до берега и помогли спрыгнуть.

— Возвращайтесь с орденами и со спиртом, — пожелал мне от души старшина, помощник подземного коменданта.

У Вани Погоды подсохла рана на скуле, зато распухло и сделалось красным обожженное ухо. Повязка, наложенная дядей Захаром, сползла, покрылась красной кирпичной пылью. Сапер с чапаевскими усами посоветовал Ване, пока мы скатывались вниз:

— Ты бы попросился на другой берег, раненый все же.

— Наверное, попрошусь…

Берег Волги представлял из себя огромный муравейник. Сразу бросилось в глаза огромное количество раненых. Они лежали, сидели под обрывом, переговаривались. Я увидел также горы ящиков и мешков. Здесь же находились штабы, которые размещались в норах, вырытых в обрыве. Шаталось множество военных, наверное, тыловиков. Патрули расхаживали взад-вперед, проверяли документы и цеплялись к любому новому человеку.

Старшина уверенно вел нас мимо лазаретов, ящиков, зенитных установок. Из воды торчала носовая часть баржи. Корма затонула, виднелся лишь край рубки. Деревянный рыбацкий сейнер выбросился на песок, развалился надвое, на досках сидел раненый с перебинтованными руками. Трое тыловиков в добротных шинелях старательно караулили груду барахла, укрытого брезентом. Все трое имели сытые морды и курили хорошие папиросы. Зашелестел снаряд и упал довольно далеко. Тыловики пригнулись, затем дружно бросились на песок, выронив изо рта папиросы. Впрочем, их опасения за свою жизнь оказались не напрасными. Следующий снаряд, наверное, гаубичный, свалился метрах в десяти от кромки берега, подняв фонтан воды, смешанной с песком.

— Здесь не слаще, чем на передовой, — сообщил старшина. — Обстрел днем и ночью не прекращается.

— Пожалеть вас некому, — тут же ввернул Иван Погода.

У когда-то добродушного и смешливого парня характер совершенно изменился. Повязка на голове, немецкие сапоги и автомат МП-40 за плечом показывали, что шагает бывалый боец, который добыл трофеи в бою, уничтожив врага. Комиссар батальона еще наверху пытался заменить Погоде изодранную, пробитую пулями телогрейку, но комбат Рогожин возразил:

— Пусть идет в чем есть. Глянут, как мы воюем.

Телогрейка у Ивана была просто безобразная, торчали клочья ваты, но менять ее там, наверху, значило отобрать у другого бойца более-менее сносную одежку. Наверное, комбат все же приказал старшине переодеть нас. У очередного штабеля ящиков старшина остановился.

— Это наше хозяйство.

Возле хозяйства, как часто бывает в тылу, сбилась кучка снабженцев, поваров, возглавлял их техник-интендант. Без долгих разговоров нам выдали новые телогрейки, теплое белье и шапки-ушанки. Рванье оставили здесь же. Перед визитом к дивизионному начальству перекусили тушенкой с хлебом, запивая обед волжской водой. Река оставалась пустынной, вдалеке кружились чьи-то самолеты, а обстрел, как и говорил старшина, не прекращался. Спасал высокий берег. Большинство снарядов взрывались в воде. Если немцы на холмах снижали прицел, то фугасы падали на край обрыва. Рушились, сползали вниз пласты глины и песка.

Иногда очень точный снаряд ложился на кромку берега под обрывом. Один такой, скорее всего выпущенный из мортиры, упал по крутой траектории и рванул неподалеку. Берег был так густо заполнен, что жертвами взрыва стали десятки людей. К таким вещам здесь привыкли, оттащили в сторону убитых, быстро перевязывали раненых.

— Где погибших хороните? — спросил сапер с чапаевскими усами.

— Здесь же, в песке.

— К весне и следа не останется.

Сапер оказался прав. Безымянные могилы, во множестве выкопанные на прибрежной полосе к весне сорок третьего, сровняло полой водой, а с годами стало вымывать. Проходя вдоль берега, можно было до последних лет видеть потемневшие от времени осколки костей, а иногда черепа. Случилось это не от пренебрежения к павшим. Просто слишком много безымянных могил разбросано по территории города, который представлял осенью сорок второго года гигантское поле непрерывной битвы.

Процедура награждения оказалась торопливой. Комиссар батальона, с которым мы встретились возле штаба, получил новенький орден Красной Звезды, отливающий рубиновой эмалью. Ему же вручили орден для комбата Рогожина, а также несколько наград для других командиров и бойцов. Мне и Ване Погоде дали тяжелые тусклые медали «За отвагу», как говорили, сделанные из серебра. Медалями мы остались довольны. Торжество испортили вражеские истребители, которые сбросили несколько авиабомб.

Даже самая мелкая бомба находила свои жертвы на прибрежной полосе, но и самолеты не остались безнаказанными. Если первая пара сумела отбомбиться, то вторая попала под плотный огонь зенитных установок. Били не только «максимы», но и крупнокалиберные ДШК с ребристыми стволами. Светлячки пуль дотянулись до «Мессершмитта», перехлестнули его от острого носа до хвостового оперения. Летчик был, наверное, убит в воздухе, неуправляемый самолет врезался с громким плеском в воду и мгновенно исчез. Ведомый разбившегося «мессера» решил повторить заход, однако напоролся на очереди счетверенной установки и резко поменял направление. Вслед ему стреляли из винтовок, даже наганов. Тыловики принимали активное участие в войне и торопились закоптить стволы своего оружия. Самолет уже давно исчез в небе, а осмелевшие снабженцы вслед ему продолжали кричать:

— Полетай еще!

— Мы тебе покажем!

Раненые, лежавшие под обрывом, в борьбе с авиацией участия не принимали и с нетерпением ждали, когда их переправят. Они считали, что война для них уже закончилась.

Мы вернулись в хозчасть батальона, где обмыли награды и снова поели, на этот раз горячей каши. Комиссар батальона опрокинул кружку водки и ловко достал зубами орден. Закусывал он слабо, его потянуло на разговоры. Объяснял нам, что со дня на день все изменится, фрицев скоро обязательно погонят прочь. Ваня Погода начальство не слушал и разглядывал медаль с изображением диковинного двухбашенного танка и самолетов. Я тоже осмотрел свою награду, на обратной стороне которой виднелся пятизначный номер и буква «Д».

— Что буква означает, товарищ комиссар? — спросил я.

— Наверное, заводскую серию, — отозвался наш политический руководитель.

Комиссар был доволен своим новеньким орденом и рассчитывал на повышение в звании. Здесь, на фронте, многие быстро продвигались вверх, если не гибли. Будучи ранее комсоргом, он часто находился с нами в окопах, но гибель многих людей отрезвила комиссара. Сейчас он не торопился показывать пример смелости.

— Хороший ты парень, Мальков, — сказал расчувствовавшийся комиссар. — В военное училище тебя отправим.

— А меня? — спросил сержант Погода.

— И тебя тоже, — щедро раздавал обещания подвыпивший руководитель. — Ты у нас просто герой.

Мы уже привыкли не задумываться о завтрашнем дне, но было приятно слышать похвалы в свой адрес. Усатый сапер занимался более прозаическими делами. Он сменил сапоги и стягивал шпагатом тюк из новых телогреек. Старшина предложил и нам захватить кое-что из вещей.

— Днем не пройдешь, — жаловался он. — У меня помощника ранило, берите телогрейки, махорку. Остальное я вечером принесу.

Удалось также раздобыть спирту. Одна фляга предназначалась для подземного гарнизона, который нам так помогал. Нагрузившись вещами и продуктами, решили не ждать темноты. Солнце уже опускалось, полоску берега заслонило тенью, мелкие холодные волны набегали на песок. Медсестра сортировала раненых. Санитары по ее команде уносили умерших, остальные терпеливо ждали, когда их эвакуируют. Некоторые из них не дождутся — ночной путь через двухкилометровую водную полосу очень рискованный. Я вдруг узнал это место. Мы пили неподалеку отсюда пиво, когда приезжали в город за пополнением. Нет в живых Сани Тупикова, и очень возможно, погибла красивая женщина, которой понравился бравый лейтенант Шмаков.

Я вздохнул, и мы полезли наверх. Там прошла бомбежка, вход в подземный колодец завалило. Пришлось пробираться на четвереньках среди развалин. Испачкали новые телогрейки в грязи и копоти, они стали неряшливыми, зато приобрели отличный маскировочный цвет. Ваня умудрился продрать ткань об арматурный прут. Затем нас обстрелял снайпер, мы ему не ответили, но засекли место, откуда велся огонь. Ничего, разберемся с тобой позже.

Пока прятались от снайпера, почувствовали сильную вонь. Я выглянул наружу и увидел развороченную колонку, где мы набирали воду. Воды там не осталось, зато по-прежнему лежали мертвые тела.

— Пошли отсюда, — предложил я. — Нечего возле мертвецов прятаться.

Добрались до своего дома лишь в темноте. Ребята обрадовались махорке и новым телогрейкам, которых на всех не хватило, поздравляли нас с медалями.

— Водки не достали? — спросил Шмаков. — Чем медали обмывать будем?

— Нет, зато махорку и консервы принесли.

— Про соль тоже забыли? — придирался ротный. — Ведь я напоминал — крупа имеется, а соли ни грамма.

— Принесли они водку, — обрадовался беззубый Анкудинов. — Даже не водку, а спирт. Глянь, неразбавленный!

Он глотнул из фляжки и был приятно удивлен. Одну флягу я пытался снова затолкать в мешок.

— Это для детей подземелья.

— Нет их, — сказал Тимофей.

— Куда же они делись?

— Бомба свалилась, не меньше чем пятисотка. Весь гарнизон пропал, даже не мяукнули. Сейчас их и помянем.

Младшего лейтенанта Шмакова неприятно задело, что его обошли наградой. Конечно, он заслужил орден. Просто награждали тогда очень скупо. Он продолжал бурчать и во время ужина:

— Зато комиссара не обделили. Как же его обойти, одних газет два пуда нам принес.

— Они такие, — поддакнул Тимофей Анкудинов. — Как ордена получать, так всегда первые.

Глава 9

Тяжелый октябрь

В последние дни сентября сильные бои шли в северной части города, возле заводов «Красный Октябрь» и «Баррикады». Продолжались атаки и бомбежки на нашем участке. Особенно запомнился день, когда на нас сбросили несколько тяжелых авиабомб весом тонну, а может, и больше. Шарахнуло так, что треснул бетонный свод, хотя фугас взорвался в стороне. Развалины, которые были надгробием для детей подземелья, превратились в огромную воронку. Веселого лейтенанта и его закопченных бойцов не хотели оставлять в покое даже после смерти.

Чтобы закрыть брешь в обороне, туда перебросили взвод младшего лейтенанта Суслина. Впрочем, четкой линейной обороны по ротам и взводам уже не существовало, все смешалось. По другую сторону от моего взвода находился младший лейтенант Петро Грицевич со своими людьми. Суслин приходил жаловаться, что невозможно закапываться. Земля и кирпичи смешались с останками бойцов-пехотинцев, идет разложение, и стоит невыносимая вонь.

По утрам на кирпичах образовывалась изморозь, температура опускалась до трех градусов мороза. Дни стояли солнечные, бабье лето. Люди выбирались из подвала и старались согреться под лучами солнца. Запомнилось, что в этот период мы с нетерпением ждали вражеских атак. Нервы подводили и наших бойцов, и вражеских солдат. Сказывалось напряжение и желание переломить ситуацию, которая в начале октября продолжала оставаться туманной.

Линия обороны тянулась вдоль берега реки, то приближаясь к обрыву, то отдаляясь от него на расстояние трехсот метров. Центральную часть города захватили немцы. Там создавались комендатуры, вешали новые таблички с названием улиц и делали вид, что оплот большевиков на Волге завоеван. Мы этого не признавали. По радио и в наших газетах упрямо твердили: «Сталинград сражается». Нигде не упоминалось про узкую полоску, несведущие люди считали, что город остается в наших руках. Если говорить объективно, в те дни установилось некое равновесие, и сказать, в чьих руках город, было просто невозможно.

Умные вражеские генералы понимали, какое, к черту, завоевание, если фронт упрямо топчется рядом с городской комендатурой, а из-за Волги с пугающей методичностью прилетают русские снаряды. Это обстоятельство нервировало и заставляло наступать их снова и снова на грабли, предпринимать атаки, откатываться и оставлять в развалинах убитых.

Мы также понимали, что нас могут просто раздавить на этой полоске, но со смертью большинство уже смирилось. От ненужных мыслей отвлекали активные действия, и в тот период в нашем батальоне проявлялась необыкновенная изобретательность.

После одной из атак прибившийся к роте сапер вместе с Кушнаревым заминировали вражеские трупы. Когда на рассвете их стали вытаскивать, раздался один, второй взрыв. Мы открыли огонь из окон и выпустили огромное количество пуль. К прежним вражеским трупам прибавились несколько новых. К нам явился снайпер с помощниками и оборудовал позицию на втором этаже. Шмаков получил по телефону распоряжение помогать снайперу, что мы делали с неохотой. Сержант с оптическим прицелом торопился пополнить счет, много стрелял, на удивление точно попадал в цель — расстояние ведь небольшое.

Закончилось дело сильным артиллерийским обстрелом. Снайпер исчез, а мы слушали разрывы снарядов и гадали, не прибавят ли к ним авианалет.

Неподалеку разместилась передвижная радиоточка, откуда на немецком языке обещали вражеским солдатам скорую зиму, крепкие морозы и смерть в развалинах без погребения. Я увидел тогда первого перебежчика с немецкой стороны. Он махал белой тряпкой над головой. По нему открыли сильный огонь и наши и немцы. Он так и остался лежать среди кирпичей.

Примерно одиннадцатого октября я прочитал в газете 62-й армии Указ о введении в войсках единоначалия, комиссары превращались в заместителей командиров. Меня вызвали в штаб батальона, я ожидал Рогожина. Комиссар с орденом Красной Звезды долго жал мне руку, стал объяснять суть указа. Совершенно не помню, что он тогда говорил, но отношения между ним и комбатом сложились непростые.

Комиссара мы считали неплохим человеком, подкупала его приветливость и простота в обращении. Он знал многих из нас по имени и редко обращался по званию. Иван Терентьевич Рогожин совершенно не обладал дипломатичностью, мог незаслуженно накричать, перебить человека на полуслове. Это вызывало обиды, но в Рогожине чувствовался настоящий стержень. Например, фельдшер Захар Леонтьевич говорил о нем так:

— Ну, этот до конца с нами будет.

Комиссара мы воспринимали по-другому. Он порой оставался сутки, двое на берегу, занимался там какими-то делами, приносил нам газеты, цветные карандаши, бумагу, требовал выпуска боевых листков.

— Лучше бы махорки притащил, — бурчали бойцы. — Все равно без конца туда и обратно шляется.

— Зато газет хватает, — язвили другие.

Конечно, под обрывом тоже было несладко. Но там имелось больше возможности выжить. Смерть не висела круглосуточно, как у нас. Подземный гарнизон тоже хвалился, что их ничто не возьмет в их крепости, а погибли они все сразу от одной-единственной авиабомбы. Усатый сапер, получивший вместе со мной медаль, отличался осторожностью. Никогда не лез без нужды в западную часть здания и предпочитал проводить время в подвале. Смерть нашла его в тот момент, когда он раскладывал толовые шашки в дальней комнатушке под защитой потолочных перекрытий. Мина, выпущенная по круглой траектории, взорвалась с тыльной стороны дома, едва ударившись о кирпичи. Десятки осколков влетели в ближайшее окно, один из них угодил саперу в голову, и он мгновенно умер.

Тимофей Анкудинов, который сидел рядом с ним, остался жив чудом и долго не мог прийти в себя. Осколки врезались в стену в нескольких сантиметрах от него, один порвал телогрейку на плече, а кровь из головы приятеля обрызгала лицо. Вот так постоянно гибли люди.

Слушая комиссара, я понял: он опасается резкой перемены в отношении к нему комбата. Так оно и произошло. Когда Рогожин пришел, то позвал меня для беседы, совершенно игнорируя комиссара. Показывал характер или был слишком озабочен.

— Тяжко приходится? — спросил он.

— Люди измотались.

— Активность, еще раз активность, — сказал капитан, — отсиживаться нельзя. Газету читал?

Я ответил, что читал. Речи о комиссарах и политруках не возникало, у Рогожина хватило ума не выносить на всеобщее обозрение штабные распри.

— С водой плохо, — пожаловался я. — Волга под боком, вчера ночью патрули водоносов задержали. Выпишите бумажку с печатью.

— Выпишу.

Он позвал то ли писаря, то ли помощника. Вернее, помощницу, хорошенькую женщину в зеленой юбке и телогрейке. О ней уже ходили сплетни, и я с досадой подумал: зря капитан связался с этим делом. Героические женщины, которых пригрело начальство, вызывали у бойцов стойкое раздражение. Рогожин стал объяснять ей, какой именно документ требуется. Женщина вела себя в штабе как хозяйка, и мне это не понравилось. У нее были сержантские угольники на петлицах, за что повесили? Такой опытный боец, как Борисюк, долго ходил в ефрейторах и получил сержанта лишь в конце лета, а помощницам звания раздают с необыкновенной легкостью.

Сержантка улыбнулась мне, и злость мгновенно улетучилась. Она была хороша, и я невольно почувствовал волнение.

— Попьете с нами чаю?

Я кивнул в ответ. За стеной грохнуло, посыпалась красная кирпичная пыль, Рогожин поторопился свернуть беседу.

— Шагай к своим, нечего здесь околачиваться.

Вернувшись в роту, сообщил Шмакову:

— У комбата блядешка появилась.

Командир роты не мог простить, что его не наградили, и винил в этом капитана Рогожина.

— Кому война, а кому развлечение, — желчно и несправедливо заметил младший лейтенант.

Комбат был не их тех, кто отсиживался в своем блиндаже. Просто у всех нервы находились на пределе, в том числе у Шмакова. Люди становились раздражительными, это принимало самые неожиданные формы. Тимофей Анкудинов после смерти приятеля-сапера самовольно отлучился на берег, где обменял трофейные часы на спирт. Напился сам и напоил двоих бойцов. Шатался по дому, даже пытался петь. Шмаков не на шутку разозлился, пригрозил отдать под суд. Никого под суд за такие вещи не отдавали, и Тимофей это прекрасно знал.

Если Анкудинов благополучно сходил на берег, то доставка боеприпасов и воды обходилась дорого. Такие рейсы приходилось делать по ночам, однако и в темноте существовала большая доля риска. Однажды снабженцы промахнулись и вышли ночью к немецким позициям. Зато не промахнулись вражеские солдаты и забросали их гранатами. Один так и остался лежать, а второй, бросив деревянный ящик с патронами, прибежал к нам весь в крови. Ранения оказались так себе, его спас вещмешок, туго набитый консервами и санитарными пакетами для перевязки.

Перепуганный снабженец снял телогрейку, встряхнул ее, о бетонный пол звякнули осколки от гранаты, разорвавшейся неподалеку. Фельдшер Захар Леонтьевич вытащил у него из-под кожи три осколка и перевязал бойца принесенным бинтом. Консервы ели с оглядкой, почти в каждой банке имелось отверстие от осколка — того и гляди, сломаешь зуб.

— А мне ломать нечего, — усмехался Анкудинов, выскребая банку со щукой в томатном соусе.

После еды захотелось пить. Воду нам приносили по остаточному принципу. Самым важным считалась доставка боеприпасов и продуктов. За ними следовали индивидуальные пакеты, махорка, ну и вода. Тыл в Сталинграде практически отсутствовал, но мы упорно называли снабженцев тыловиками. Находясь на берегу Волги, они не слишком входили в наше положение, считая, что воду в разрушенном городе можно найти.

Это было не так. Запомнилось, что в первой половине октября жажда просто изводила нас. Лужу возле колонки вычерпали до дна, не обращая внимания на разлагающиеся трупы. Когда в очередной раз принесли мутную жижу, дядя Захар выдернул канистру, отлил немного воды в кружку и понюхал. Канистру уже тянули к себе самые нетерпеливые бойцы, но фельдшер перевернул посудину горловиной вниз. Булькая, вытекала густая смесь, затем просто жидкая грязь, пахнущая застоявшимся болотом.

— От дизентерии загнетесь, мать вашу!

— Все равно подыхать…

В очередной раз вспомнили веселых и гостеприимных детей подземелья. Не верилось, что они погибли. Казалось, просто перешли на другое место. Мы по ним не слишком печалились (нас бы кто пожалел), но подземный ход облегчал жизнь. После консервов до того захотелось пить, что решили не ждать ночи. Поход добровольцев во главе с Кушнаревым закончился плохо. Мы старательно прикрывали группу огнем, но прикрытие не помогло.

Их достали пулеметными очередями из котельной. Для артиллерийских наблюдателей это место сейчас не годилось, зато пулемет, установленный там, отрезал путь к берегу. Добровольцы, обвешанные флягами, заметались, уходя от пуль. Двое погибли, а Кушнарев укрылся в орудийном окопе рядом с разбитым зенитным орудием. Сержант выкрикивал ругательства, грозил немцам кулаком и даже стрелял из автомата. Вернулся обозленный, с пустыми флягами. Шмаков чувствовал себя виноватым:

— Кто знал, что они пулемет там установят? Ну, скажи.

— Никто, — поддакивал я, тоже чувствуя вину за гибель двух бойцов.

В трудные минуты голова работает неплохо. Раздумывая, где взять воду, я обратил внимание на трубы в подвале. Постучал по одной из них, отступил на шаг и выстрелил. Из отверстия била струйка настоящей прозрачной воды. Бойцы, спавшие под шинелями, мгновенно вскочили, продирая глаза, схватились за оружие. Я глотал холодную очень вкусную воду, ко мне присоединились остальные, затем стали набирать котелки, фляги. Пили долго, снова заполняли посуду. Поделились водой со взводом Грицевича. Белорус с закопченным от подвальной жизни лицом завидовал нам:

— Вы хоть нормальным воздухом дышите, а нам высунуться не дают. Снова чертова котельная мешает.

Кто-то вспомнил погибшего капитана Гая и саперов. Пожалели неудачливых водоносов, которых расстрелял пулемет.

— Что ж ты, Василий, так поздно сообразил насчет воды? — укорял меня Шмаков. — Ни за что ребята погибли.

Я покосился на тяжелую серебряную медаль, полученную за штурм злополучной котельной и взорванную трубу. Возможно, сегодня стреляли из того пулемета, который мы в спешке не успели взорвать.

— Сходим туда завтра с утра, — брякнул я, не слишком задумываясь, — Тимофея с собой возьму, Женьку Кушнарева…

— Молодец, Вася, — уцепился за мое предложение Шмаков. — Так и надо, ведь ты без пяти минут лейтенант.

Кушнарев тоже воодушевился. Он не забыл, как сегодня спасался от пулеметного огня, и хотел отомстить за пережитый страх. Без труда нашли еще двух добровольцев. Вызвался также Иван Погода, уверенный в себе и глядевший на остальных свысока.

— За орденом собрался? — подковырнул его Анкудинов. — Одной медали мало?

— Хоть бы и за орденом. В кирпичах отсиживаться не желаю.

— Ну, ну, шагай вместо меня.

С Иваном я чувствовал себя увереннее, друг не подведет. Куда делось его прежнее уныние, когда он провожал меня в августе в город. Тогда Погода хоронил себя, а сейчас обрел уверенность после нескольких удачных для него схваток, убедился, что может успешно бить врага. Однако я не хотел брать с собой сразу двух командиров отделений и прервал спор:

— Со мной пойдет Анкудинов, а ты, Ваня, останешься вместо меня.

Дело в том, что должность помкомвзвода оставалась свободной. Сейчас, в условиях городского боя, разбивать взвод строго на отделения не имело смысла. Форсировались штурмовые группы во главе с наиболее активными и смелыми бойцами. Таких у меня во взводе было двое — Иван Погода и Кушнарев. Сержант Борисюк, дисциплинированный, но осторожный, не устраивал меня как заместитель. В то же время я не спешил назначать помощником Ивана Погоду. Так и оставались два неофициальных заместителя.

С Волги порывами дул холодный ветер, принося редкие капли дождя. Серые облака гнало вереницей, а между ними носились самолеты. Сегодня уже второй день немецким «Юнкерсам» не давали покоя наши истребители. Стремительные «Ла-5» догнали пикировщика и прошлись над ним. На фоне темных дождевых облаков виднелись вспышки пушечных очередей. Бронированный «Ю-87» выдержал атаку, даже огрызался пулеметным огнем, но сбросить бомбы на береговой откос не сумел. Они взорвались в воде, подняв огромные фонтаны воды.

Еще два пикирующих бомбардировщика не приняли бой, сбросили бомбы куда попало. Эти грозные против пехоты машины оказались медлительными и сумели скрыться от наших истребителей лишь благодаря подоспевшим «Мессершмиттам». Закрутилось стремительное колесо воздушного боя, самолеты ныряли в облака, сближались и снова уносились прочь, выделывая немыслимые фигуры. Восхищение вызвал «Ла-5», который преследовал «мессера» до самой воды, а затем гнал вверх. Чем закончилась схватка, неизвестно — самолеты переместились слишком высоко.

Затея с повторным штурмом котельной уже не казалась мне удачной. Первый раз мы сумели выбить врага благодаря неожиданности, теперь это вряд ли получится. Возможно, я отказался бы под каким-то предлогом, но о предстоящей вылазке известили Рогожина. Комбат пришел не один, а с незнакомым младшим лейтенантом. Назвал меня молодцом и сказал, что котельная, как больной зуб.

— Взорвать бы ее к чертовой матери, — выразил я свое мнение, — только вряд ли удастся. Коробка очень прочная, будто специально для обороны строили.

— Взрывать не будем, — ответил Рогожин. — С левого берега ночью переправляется пехотный полк, вот его представитель. Тебе помогут атаковать, а затем там создадут гарнизон.

От слова «атаковать» стало совсем грустно. Вряд ли в коробке-котельной размещено больше отделения вражеских солдат, но любая атака предполагает большой шум и бросок прямо под встречный огонь.

— Пусть без нас атакуют, раз полк свежий.

— Они обстановку не знают.

— Ну, и толпой бежать тоже не выход. Лучше возьму своих ребят и ударю без лишней суеты.

— Василий, это не шутки, — предупредил Рогожин. — План перемещения войск уже согласован в штабе.

От этих согласований стало совсем тоскливо. Вечером сидел в подвале, глядя на шипящий огонек коптилки. Узкое окошко подвала иногда освещалось короткими вспышками, загорались и гасли осветительные ракеты.

— Паша, — обратился я к Шмакову, — я Ивана Погоду с собой возьму.

— Бери, — легко согласился тот. — Сам видишь, какая каша заваривается, людей специально выделяют. За тебя Борисюк останется.

Взад-вперед вышагивал Тимофей Анкудинов. Нервничал, жаловался на боль в пояснице, рыжий Погода лежал, закинув руки под голову. Спит или нет? Лучше хорошенько выспаться, но сон не шел. От ночного дежурства группу освободили. Я поднялся наверх, мелкий холодный дождь врывался вместе с ветром в окна и проломы в стенах. Темноту октябрьской ночи разгоняли вспышки ракет и редких снарядов. Дежурный пулеметчик сообщил:

— Огоньки иногда светятся. Курят, сволочи, тоже нервничают.

— Приложись-ка, — попросил я. — Глянем, как фрицы себя чувствуют.

После второй очереди нам ответил вражеский пулемет. Трассеры тянулись из темноты, били о стену. Одна из пуль влетела в окно, светлячком отскочила от стены. Пулеметчик пригнулся.

— Так и продолжай, одна очередь в четверть часа. Не давай им спать.

Стрельба, то затихая, то усиливаясь, продолжалась всю ночь. Под нее и заснул. Видел ли я тогда сны? Не помню.

Перед рассветом привели пехотный взвод. Полноценный по количеству, не меньше 40 человек, в длинных шинелях, с винтовками и ручными пулеметами. Все носили каски, некоторые — трехпалые рукавицы. Людей одели по-зимнему, как и полагалось, но все это делало бойцов неуклюжими и не годилось для стремительного городского боя. Красноармейцы разглядывали нас, мы смотрели на них. Новички, понятно сразу. И младший лейтенант, наверное, недавно закончил училище.

— Садитесь, — предложил Шмаков.

— Здесь что, передний край? — спросил кто-то из прибывших.

— Переднее не бывает.

— Сколько же метров от Волги?

— Мы не считали, прямой дороги нет.

Я окончательно пришел к выводу, бойцы нашей группе не помогут, скорее помешают. Оказалось, большинство прошли двухмесячную учебу под Казанью, их срочно перебросили до Эльтона на поезде, а затем они трое суток шли пешком до Волги. Сложной оказалась переправа. Бойцов поразило, что баржи обстреливают даже из автоматов, никто из них не предполагал, что немцы оседлали в нескольких местах берег. Я смотрел на необмятые шинели, вещмешки, которые они держали совсем не так, как бойцы нашего батальона. Спросил:

— Чем вещмешки набили?

— Личные вещи, патроны.

— Воду захватили?

— Так ведь Волга под боком.

Ни один человек во взводе не имел боевого опыта. Я окончательно понял, котельную придется штурмовать небольшой группой из своих бойцов. Младший лейтенант обиделся, он рвался в бой. Его подчиненные, напротив, вздохнули с облегчением, не придется прямо сейчас идти под пули.

Я задержал взгляд на одном из бойцов. «Мышонок» — так я его окрестил. Маленького роста, в шинели до щиколоток, он не снимал своих трехпалых рукавиц. В спертом, теплом от множества людей подвале мышонок клевал носом, каска сползла на глаза. Я разбудил парня и спросил, сколько раз он стрелял из винтовки. Оказалось, что три раза — в день принятия присяги. Другие имели такой же опыт.

— Вот видишь, — обратился я к младшему лейтенанту, — какой с них толк, побьют весь взвод за пять минут.

— Зато вы тут прожженные, — огрызнулся командир пополнения. — Сидите на берегу, ждете нас.

Как я и предполагал, внезапности не получилось. Из прямоугольной коробки котельной вели огонь два пулемета, непрерывно стреляли автоматы. В бой бросили взвод. Красноармейцы неуклюже ползли через груды кирпича, пытались подняться в атаку, но огонь оказался сильный, они не выдержали и повернули назад. Отступление превратилось в бегство, людей убивали в спину. Мелкий боец в длинной шинели никак не мог отдышаться и вытирал пот с лица. Во время бегства он выбросил каску, рукавицы, но винтовку держал цепко.

— Как зовут? — спросил я.

— Миша… Михаил.

— Вот, Миша, такая война. Ты хоть раз стрельнул во фрицев?

— Нет, ни разу.

— Ну, так стреляй, чего медлишь.

Затея понравилась остальным бойцам из нового взвода. Я не хотел оставлять их наедине с тягостными мыслями о погибших товарищах. По крайней мере, отвлекутся и немного привыкнут к оружию. Поднялась азартная пальба, которая помогла нескольким отставшим бойцам добраться до дома.

Часть раненых спрятались в воронках и среди кирпича. Их беспощадно добивали из легких минометов. У некоторых не выдерживали нервы, они выскакивали и погибали от пулеметных очередей. Растерянность красноармейцев сменилась злостью. Большинство поняли — они оказались между двух огней. Беспощадно гнали вперед свои командиры, но не приходилось ждать милости и от врага. В течение первого дня бойцы из Казани прошли короткий курс фронтовой подготовки. Опыт приобретался дорогой ценой, но другого выбора тогда не предлагали. Убивай или убьют тебя, и учись этому, как можно быстрей.

Младший лейтенант, отстреляв по злополучной котельной несколько пулеметных дисков, расхаживал по этажам более уверенный в себе. Мышонок Миша вытряхнул из вещмешка гранаты РГ-42 и привинчивал взрыватели.

— Не рванет, Мишаня?

— Ну, что вы, товарищ старший сержант.

На следующий день нас принялись выкуривать из дома с немецкой пунктуальностью. Сначала велся артиллерийский обстрел. Орудия, установленные на холмах, в полутора километрах, поднимали фонтаны земли, кирпичных обломков, некоторые снаряды попали в дом. Однако немецкие батареи хорошо видели с левого берега. На них обрушились гаубицы и заставили прекратить огонь.

Зато не давала покоя котельная. Из толстой кирпичной коробки вели непрерывный огонь винтовочные гранатометы. Мне приходилось видеть такие штуки. Неуклюжие насадки на винтовочный ствол показались тогда ерундой, но сейчас они крепко портили нам кровь.

Осколочные гранаты калибра 30 миллиметров влетали в окна и оглушительно срабатывали в замкнутом пространстве. Мелкие осколки разлетались с большой силой, от них было трудно спрятаться. Когда утомлялись гранатометчики, начинали вести огонь пулеметы. Они долбили стены, словно отбойным молотком, не давая поднять голову. К ним присоединились мины, снова ружейные гранаты, и эта смертельная круговерть вытесняла нас с западной стороны здания в тыловые помещения, откуда мы ничего толком не видели. Рота отвечала огнем из пулеметов и винтовок, но противодействие оказалось слабым. Гранатометчики из котельной просто изводили нас, хорошо пристрелявшись к окнам. В минуту взрывалось не меньше двух-трех зарядов, дождь осколков не давал нам целиться.

Гранаты находили свои жертвы, влетая через выбитые двери во все помещения. Люди получали многочисленные ранения, вскоре закончились бинты, а подвал заполнился пострадавшими. Получилось так, что котельная сделалась для нас главной опасностью. Там установили два 49-миллиметровых миномета. Небольшие мины также влетали в окна, стоял сплошной треск, помещения заволокло дымом и красной кирпичной пылью.

Борисюк надел поверх шапки каску и тут же поймал два осколка. Жесть пробило насквозь, зато не пропустила изогнутые кусочки металла добротная овчинная ушанка. Сержанта оглушило ударом, он сел в углу, рассматривая излохмаченную шапку. Кушнарев, один из немногих, продолжал вести огонь. Очередная граната взорвалась, ударившись о стену, сноп осколков прошел рядом с ним и заставил отступить в глубину дома.

Чувствуя, что нам несладко, усилилась пулеметная стрельба. В окнах котельной плясали вспышки. С расстояния ста пятидесяти метров пули без промаха влетали в окна, пробивали перегородки, рикошетили и также находили новые жертвы.

— Погляди, что творится! — кричал Шмаков. — Обрадовались, сволочи.

Два вражеских офицера наблюдали, не прячась. Рядом высовывались головы в касках, нам махали руками, то ли грозили, то ли предлагали переходить на их сторону. Не требовалось большой проницательности, чтобы угадать дальнейший ход событий. Через два-три часа такого обстрела нас можно выбить без особого труда. Люди будут просто деморализованы непрерывным огнем, когда разрывы мин и гранат сменяются огнем нескольких пулеметов.

Притих расхрабрившийся было боец Миша, съежился младший лейтенант и не торопился подменять пулеметчика. Тимофей Анкудинов переходил из одной крайности в другую. То прятался, то вылезал на второй этаж с винтовкой и вел меткий огонь по окнам котельной. Наверное, попадал, так как на Тимофея обратили внимание. Его размеренные винтовочные выстрелы отличались от общей беспорядочной трескотни. Граната взорвалась у потолка, одиночные мелкие осколки застряли в телогрейке, оцарапали лицо. Анкудинову просто повезло, основная масса осколков изрешетила штукатурку рядом с его головой. Тимофей не стал испытывать судьбу и прекратил снайперскую охоту.

Чертова котельная стала главным опорным пунктом врага. Если нас выбьют из дома, до берега уже не останется укрытий — лишь развалины и воронки. Очередная граната пробила неподалеку от меня дыру в простенке диаметром с полметра. Следующий заряд расширил пробоину и осыпал когда-то безопасную комнату осколками. Боец из пехотного взвода, не выдержав, спрыгнул из окна вниз под защиту стены.

— Чего дом покинул? — насмешливо спросил Шмаков. — Сквозняка испугался?

Однако шутка не получилась. Очередная граната ударила с такой силой, что дырявый простенок обвалился в потолочной части, а Шмакова хлестнуло острой кирпичной крошкой. Павел с руганью отскочил, зажимая щеку ладонью. Частицы кирпича пробили кожу, кровь сочилась из мелких ран, рассеченной брови. Прибежал дядя Захар, промыл лицо младшего лейтенанта раствором соды. Накладывая повязку на лоб, сообщил:

— В подвале скопились пострадавшие. Не сказать, чтобы очень тяжелые, но почти у всех осколочные ранения. Бинты закончились, воды тоже нет. Знаешь, как в таких условиях столбняк развивается?

— Не знаю.

— Осколок грязную одежду пробивает, промыть нечем. Не успеешь оглянуться, у человека мышцы сводит, сердце отказывает. Все, каюк!

— Хватит пугать, грамотей хренов! — разозлился Шмаков. — В Средней Азии нагляделся?

— Там редко такое случалось. Горячей пылью раны залепляли, а зимой не воевали. Как насчет воды?

— Никак, посылать некого.

Спустя полчаса ротный собрал командиров взводов и отделений. Сидел вместе с нами и Тимофей Анкудинов, неофициальный предводитель наших доморощенных снайперов. Прицельный винтовочный огонь хоть в какой-то степени сдерживал осмелевшего врага. Молчали наши гаубичные батареи за Волгой, скорее всего, их бомбили. Шмаков нервничал и злился одновременно.

— Обстановку сами знаете, в доме ничего не высидишь. Уже ни одного безопасного уголка, кроме подвала, не осталось.

В подтверждение его слов одна за другой взорвались несколько ружейных гранат. Их выпускали из глубины котельной, не приближаясь к окнам, чтобы не попасть под винтовочные выстрелы отделения Анкудинова.

— Мелкие, а такие вредные, — сказал Шмаков.

— У вас хоть подвал есть, где прятаться, — жаловался Грицевич, — а у меня, смешно сказать, когда обстрел начинается, бойцы в норы, как селедки, набиваются, сапоги в несколько слоев торчат.

Слова белоруса никому не показались смешными. Час назад из развалин приковыляли четверо бойцов его взвода, раненные влетевшей в нору миной. Слабенькая в открытой степи 49-миллиметровая мина натворила дел, изрешетив осколками ноги. Сапоги пробило, словно зарядом дроби, каждому из бойцов досталось не меньше десятка мелких осколков. Раненые лежали в подвале, где уже не оставалось места, а дядя Захар с двумя санитарами не успевал оказывать всем помощь.

Условия городского боя диктовали свои законы, здесь некогда было оглядываться на высокое начальство. Командир роты Шмаков принял решение, исходя из конкретной обстановки:

— Через полчаса будем штурмовать котельную.

Младший лейтенант из Казани удивился, почти испугался. Не за свою жизнь, он был готов немедленно драться. Но за сутки с небольшим он потерял половину взвода, на его глазах добивали раненых, а сейчас нам не давали даже стрелять. Совсем недавно, закончив училище, взводный справедливо полагал, что такое серьезное дело, как атака, требует основательной подготовки, артиллерийской поддержки, согласований с начальством и соседями. Здесь никакой подготовкой и близко не пахло. Ротой командовал такой же младший лейтенант, который нигде не учился и вообразил себя полководцем. Какой штурм, если даже в доме не спрячешься! Примерно такие мысли читал я в глазах младшего лейтенанта из Казани.

— Успокойся, — шепнул я, — ротный знает, что делает.

Именно в эту минуту появился комиссар батальона. Далеко не каждый рисковал прийти к нам днем. Как позже я узнал, комиссара подгоняли обида и самолюбие. Комбат Рогожин, раздраженный неопределенностью, разгонял по ротам штабных офицеров. На глаза ему попался комиссар, вернее, замполит, согласно новому уставу.

— Не надоело за мной следить? — крикнул Рогожин. — Сходи, что ли, в третью роту, они атаковать готовятся, а политрук еще месяц назад погиб.

Комиссар медлил, а безжалостный комбат добивал его на глазах всего штаба.

— Боишься? Здесь, конечно, спокойнее бумажки писать.

Комиссар так расстроился, что не прихватил по своей давней привычке газеты и дурацкие брошюры с описанием сказочных подвигов красноармейцев. Зато в его полевой сумке оказался запас отличных папирос «Эпоха», которыми он с нами поделился.

— Будем атаковать, товарищ комиссар, — вежливо, но твердо заявил Шмаков.

Он напряженно ожидал обычной руководящей болтовни, ненужного вмешательства в свои планы. Ведь начальство всегда выпячивает свое особое мнение. Но ничего не произошло. Расстроенный комиссар смял недокуренную папиросу и заявил:

— Командуйте, товарищ Шмаков. Я пойду в атаку, как рядовой политработник.

Мы сообразили, в чем дело. Рогожин в очередной раз закусил удила. Но черт с ними, штабными спорами. Главное, нам не мешают, а помочь никто не в силах. Надеемся только на себя. Комиссар тем временем вытащил из кобуры наган, крутнул барабан и внимательно оглядел нас.

— Может, винтовку взять? — озабоченно спросил он. — В атаке удобнее винтовка, не так ли, товарищ Шмаков?

— Пойдет и наган, но вам лучше отсюда командовать. Какая здесь атака? Полезем среди кирпичей, из воронки в воронку.

Действительно, участок предстоящего штурма представлял из себя тоскливую картину. Развороченная глинистая земля, липкая и скользкая, как глина, битый закопченный кирпич, повсюду тела погибших. Знакомый угол развороченного дома, ржавая водопроводная труба. Когда-то я принял их в тумане за диковинного трехметрового солдата с оружием. Погибший пехотный капитан со своими верными помощниками лежал на прежнем месте. Все это уныние полоскали брызги холодного дождя, а ветер из-за Волги гудел в проломах и выщербленных окнах нашего дома.

И все же комиссар, чье появление мы восприняли кисло, оказал большую помощь. Он договорился с артиллерийскими наблюдателями, что нас прикроет гаубичная батарея с левого берега. Когда стали взрываться снаряды, Шмаков, верно оценив обстановку, изменил план атаки и приказал:

— Мальков, бери своих людей и начинай.

Начинать оказалось непросто. Тяжелые гаубичные снаряды, выпущенные с трехкилометрового расстояния, летели с разбросом в сотню метров. Они заставляли прятаться вражеских солдат, но были смертельно опасны и для нас. Падали они с протяжным свистом, поднимая огромные столбы земли и кирпичного крошева. В сыром воздухе ощущался едкий запах сгоревшей взрывчатки, который проникал в легкие и сразу перехватывал дыхание.

Существовали где-то еще подобные атаки? Сомневаюсь. На площади три-четыре гектара то в одном, то в другом месте взрывались тяжелые снаряды, а мимо них бежала странная группа. Впереди два сержанта — Иван Погода и я, сбоку несколько бойцов во главе с младшим лейтенантом Петром Грицевичем. Замыкал штурмовую группу бывший комиссар, а теперь замполит батальона. Пробиться сквозь взрывы без потерь не удалось. Исчез в облаке дыма один из бойцов, второй пытался отползти, остальные продолжали упрямый и молчаливый бег.

Ценой двух жертв, скрытые завесой дыма и земли, мы сумели добраться до котельной. Риск оправдал себя. В узкие окна кирпичной коробки полетели гранаты. Грицевич со своими бойцами обошел коробку с тыла и напал на минометчиков.

Комиссар тоже несколько раз выстрелил в минометчиков и встретил с наганом в руке фрицев, выбегавших из котельной. Он ни в кого не попал, а перезарядить барабанное оружие в быстротечном бою невозможно. Батальон три месяца не вылезал из боев, а комиссар лишь сегодня столкнулся так близко с врагом. К его чести, в свой последний день он вел себя смело. Перехватил наган за ствол и ударил вражеского солдата рукояткой в лицо.

Хотел ударить и второго, но не успел. Автомат уткнулся ему в грудь, и комиссар легко принял смерть. Гораздо легче, чем переживал непростые служебные отношения с комбатом. Проворный вражеский солдат, уничтожив русского политработника со звездой на рукаве, оказался лицом к лицу с бойцами Грицевича. Следующую очередь он всадил с большой точностью, тяжело ранив двух десантников, но справиться с белорусом не сумел. Грицевич, которому мешал собственный автомат, схватил врага за горло с такой силой, что у того треснула гортань.

Рукопашная схватка длится недолго, но в нее вмещается огромное количество злобы и жестокости. Еще один немецкий солдат, оглушенный взрывами гранат, выскочил без оружия. Ему не дали опомниться, ударили ножом в грудь, а когда тот вырвался, догнали и добили, изрезав в клочья добротную куртку.

Третий солдат, сумевший увернуться от наших гранат, оглушил прикладом бойца из взвода Грицевича и убегал, держа наперевес винтовку с насадкой-гранатометом. Если бы отшвырнул ее, возможно, спас бы свою жизнь, но винтовку он не бросил. Не догадался или выполнял твердо заученное солдатское правило — ни в коем случае не оставлять врагу оружие. Боец с ножом прыгнул на него, как кошка, и вогнал лезвие в бок. Немецкий солдат, имевший опыт и тренировку, не обращал внимания на рану и оказал сопротивление. Два человека возились среди обломков трубы, две пары сапог гребли землю и куски кирпича. Подбежал Петро Грицевич и, выручая бойца, дал короткую очередь. Пули в упор пробили немца насквозь, но боец никак не мог успокоиться и продолжал наносить удары ножом.

Грицевич, не обращая на него внимания, вбежал вместе с нами в задымленную котельную. У окна стоял на треноге пулемет, тот самый, из которого вел огонь Кушнарев, а позже обстреливали наш дом. Немцы смели гильзы в угол, там высилась целая гора. Стояли ящики с боеприпасами, бидон с водой. Несмотря на сырую холодную погоду, в горле пересохло, очень хотелось пить. Пока черпали оловянной кружкой воду, рассматривали знакомую кирпичную коробку.

Мы успели забросить сюда штук восемь гранат, от которых погибли два вражеских солдата. Остальных добил Грицевич со своими бойцами, некоторые минометчики успели скрыться. Занесли двоих тяжело раненных и мертвого комиссара. Комиссара отнесли в угол и накрыли лицо фуражкой, раненых стали перевязывать. Оба не приходили в сознание, все понимали, перевязка ни к чему. Очередь в упор, по существу, уже убила людей, они доживали последние минуты. Грицевич от души жалел бойцов.

— Вася, ты помнишь, они оба из Яблоневого Оврага? Последние в моем взводе…

— Помню.

Яблоневый Овраг и учебный полк остались не только за тысячу верст, но и в другом измерении. Сколько в моем взводе осталось старичков? Сержант Борисюк, ну, может, еще два-три человека, остальные пришли позже. За окном взорвалась мина, за ней вторая. Война продолжалась.

Через развалины вел свой поредевший взвод младший лейтенант из Казани, не успевший понять специфику городского боя, где надо точно ловить выгодные моменты. Он запоздал. Не рискнул двигаться под прикрытием гаубичных взрывов и попал под направленный минометный обстрел. Эта задержка обошлась дорого, погибли и получили ранения человек семь. От взвода остались два неполных отделения.

— Нельзя медлить, — отчитывал его Грицевич. — С кем воевать будешь? Ладно, принимай укрепление, осваивайся.

Младший лейтенант быстро пришел в себя и толково расставлял людей. С любопытством разглядывал трофейный пулемет.

— Что, никогда не видел? — спросил белорус.

— Конечно, нет. Ты глянь, лента металлическая, удобно ведь.

У новичков все вызывало удивление. Пулемет с оптическим прицелом, ящики с ружейными гранатами, разноцветный телефонный провод. Часы, трофейные автоматы и всякие штучки вроде зажигалок успели расхватать наши расторопные бойцы. Отнесли также в угол картонные коробки с консервами, ящик сигарет — то, чего нам не хватало. Откупоренные бутылки с кисловатым вином передавали из рук в руки, пили прямо из горлышек. Младший лейтенант смотрел на вино с опаской.

— Не бойся, не отравлено.

— Я не боюсь, вдруг бойцы напьются.

— Оно как компот, — смеялся Грицевич. — Пей вместо воды.

Повеселиться нам не дали, открыли минометный огонь, который оказался неэффективным — слишком толстыми были стены и потолочное перекрытие котельной. Я попытался разыскать тело Георгия Яковлевича Гая, но вокруг хорошо поработала и наша артиллерия, и немецкая. Исчез пехотный комбат, погибший в сентябре, останки его бойцов забросало землей и кирпичами. Да и не было у нас возможности долго заниматься поисками.

Вечером вернулись в давно уже обжитый дом-крепость. Теперь подступы к нему защищала котельная — еще один островок, отвоеванный у врага.

Наш батальон продолжал удерживать позиции на берегу Волги. Девятого ноября пришла зима, ударили морозы до пятнадцати градусов. По реке шла ледяная каша, замедляя подвоз боеприпасов и пополнения.

В этот период предпринимались атаки с обеих сторон. Одиннадцатого ноября немцы бросили в бой ударные части сразу шести дивизий. Этот день оказался особенно тяжелым. Артиллерийский обстрел сменялся авианалетами. Стокилограммовая бомба обрушила торцовую стену, под развалинами погибли несколько бойцов. Но еще большие потери мы понесли во время немецкой атаки.

Они стремились разрубить непонятную ситуацию, ведь два месяца русские держали полосу вдоль берега среди развалин. За день нас пытались выбить несколько раз, ничего не получилось. Люди гибли каждую минуту, не меньшие потери несли немецкие солдаты. Тимофей Анкудинов вел огонь со второго этажа, пока снаряд не завалил его обломками. Сержант Борисюк, тяжело раненный в голову, сумел доползти до подвала.

С остатками штаба к нам перебрался комбат Рогожин и возглавил оборону. Было невозможно отличить рядовых бойцов от командиров. Покрытые кирпичной крошкой и копотью, мы ненадолго спускались в подвал, набирали патроны из цинковых ящиков и снова возвращались на свои места.

Тринадцатого ноября остатки батальона сменила свежая часть. От сотен человек осталось не больше сорока. Нас погрузили в баржу и отправили ночью на левый берег. Почти все были ранены или контужены. Я шатался по палубе и трюму, разыскивая своих. Куда-то исчез Петро Грицевич.

— Убили, ты что, не помнишь? — сказал фельдшер Захар Леонтьевич.

Я этого не помнил. За бортом баржи шуршали льдины, приближалась песчаная полоска левого берега. Мы выгрузились и потянулись редкой цепочкой под прикрытие пойменного леса.

Эпилог

Судьба 106-го десантного батальона оказалась такой же трагичной, как и судьба многих подразделений Красной Армии, сражавшихся на фронтах в 1942 году. Тогда бесследно исчезали целые полки и дивизии, сообщить о погибших было порой некому. От нашего батальона остался всего лишь взвод, но мы вышли с боевым знаменем, а поэтому имели право остаться в списке боевых частей.

Можно сказать, нам досталась неблагодарная судьба. Мы прошли через отчаянные бои, два месяца держали оборону на берегу Волги. Лишь единицы из нас получили ордена и медали. Мощное наступление в Сталинграде началось через неделю после нашего ухода на левый берег. Никто не собирался нас чествовать и награждать — не та обстановка. Зализывайте раны, создавайте новый батальон и опять в бой.

Тем не менее именно эти подразделения превратили успешно начавшийся бросок немцев к Волге в тяжелейшее поражение. По разным данным, в битве были уничтожены 130 тысяч немецких солдат и офицеров, 90 тысяч взяты в плен. Наши потери, согласно последним исследованиям, составили 550 тысяч человек погибшими.

Ни одна победа в той войне не давалась легко. Значение Сталинграда нельзя измерять лишь одними цифрами, которые явно не в нашу пользу. После трех лет успешных действий немецкой армии в Европе и на территории Советского Союза удар по вермахту оказался неожиданный и мощный.

Последовали три дня траура по всей Германии, замелькало слово «катастрофа», а перспектива немецкой победы просто исчезла. В документальном фильме «Сталинградская битва» можно увидеть картину заснеженной степи и тысячи замерзших тел немецких солдат. Бескрайняя ледяная пустыня превратилась в гигантское кладбище, а слово «Сталинград» будет постоянно висеть над вражеской армией в оставшиеся два года войны.

Моя небольшая книга не претендует на историческое исследование. Я постарался объективно изложить один из самых сложных периодов Отечественной войны глазами ее рядового участника. Здесь присутствуют и подлинные имена, и собирательные образы.

Content

Владимир Першанин
СТАЛИНГРАД. ДЕСАНТНИКИ СТОЯТ НАСМЕРТЬ

Глава 1 Июль сорок второго

Глава 2 Война и до войны

Глава 3 Дон, правый берег

Глава 4 Мы отступаем

Глава 5 Сталинград, 23 августа

Глава 6 Блуждание в степи

Глава 7 Смерть в оврагах

Глава 8 Война в развалинах

Глава 9 Тяжелый октябрь

Эпилог