Капитан идет по следу

НОЧНАЯ ВСТРЕЧА

Случалось ли тебе, дорогой читатель, совсем одному ночевать у костерка в лесу, далеко от людей? Если хоть раз случилось, ты, конечно, запомнил эту ночь.

Однажды на весенней охоте я задержался до темноты, потерял тропу и вынужден был заночевать в урмане. Было это в начале мая в горном лесу.

Но расскажу по порядку.

Весь день просидел я у озерца и все понапрасну. Хоть плачь — ни одной утки! И там летят, и вон там летят, а мое озерцо, как заколдованное! Одни лысухи посередке озера на волне толкутся. Но какая же это дичь — лысуха? Для новобранцев первого года охоты.

И вдруг к вечеру повалило! Да не к раннему вечеру, когда и положено полетывать утке, а к полной темноте, к звезде ночной, к туману холодному.

Сгоряча пострелял я, да потом сообразил: пустое это занятие. Где в такой темноте дичь соберешь? На лису работать, завтрак ей готовить — не затем ехал.

А тут еще морозец задирается, за ворот лезет.

«Нет, пойду, — думаю, — в деревеньку, у печки обогреюсь, а на зорьке за дело».

А до села верст пятнадцать с хвостиком. Местных — пятнадцать, хвостик — немереный.

Решил — прямиком через лес, вдвое путь короче.

Ну, и забрел, конечно. Поди сообрази направленье в непроглядной этой тьмище.

Шел, шел — плюнул со зла! Сумку — наземь, топорик — из чехла, хворосту нарубил, костерище разжег.

Хорошая это штука — ночной костер в майском горном лесу! Сосны будто из позеленевшей меди вокруг тебя стоят, тяжелыми черными ветками чуть вздрагивают. А за ними, за соснами, кажется, густым мазутом все залито. И там, в мазуте этом, мерещатся злобные морды волков, длиннющие спины лисиц, застывшие в удивлении глаза медвежьи и тысячи тысяч птиц, зверушек, насекомых.

Земля вокруг костра подтаивает, от зимней зяби отходит, парок от нее поднимается.

Сижу у костра, консервы кое-как доедаю. Ложка из рук валится. Не восемнадцать лет все же — намаешься за целый день, наволнуешься, хоть подпорки в глаза ставь, — закрываются.

Не доел я эти консервы, заснул.

Самую малость спал, — так казалось.

Проснулся — будто толкнул кто-то. И сразу — палец на предохранитель, — вперед его. Оба ствола «Зауэра» к бою готовы.

Смотрю, и не вижу ничего. Костер-то совсем поник. А чую: вот она — опасность. Рядом. В чаще лесной.

Медведь? Волк? Бродяга, бежавший из заключенья? Что я ему? Ружье? Документы? Ах ты, беда, какая: в стволах-то у меня дробь утиная — тройка.

Лихорадочно соображаю: где яканы? Где они спрятаны у меня, эти свинцовые пули с ребрами, что и медведю голову разворотят начисто?

Вспомнил: в правом кармане!

Тихонько руку тяну к карману, нащупываю патроны.

И вдруг голос в мертвой тишине:

— Опустите ружье! Не валяйте дурака!

«Ах, черт! Если худой человек, так это и волка хуже».

— Вот я тебе как «опущу» сейчас, своих не узнаешь!

А из тьмищи лесной в ответ только: «Ха-ха-ха!» Будто огромный филин потешается.

И чего смеется, бестия?!

Поднял я «Зауэр», пальцы — на спусках: ткнись, попробуй!

Только чувствую — позади, на плечах моих — руки.

«Тот, что смеялся?! Или другой? Сколько их?»

А голос позади:

— Бросьте вы, милейший, хорохориться!

Не успел я нож из-за пояса вырвать — полетел нож в темень лесную, к соснам из тусклой меди, к волкам с хищными мордами, к длинноспинным лисицам, к медведям любопытным.

— Давайте знакомиться, — говорит голос. — Смолин.

Оборачиваюсь — в упор на меня глаза строгие смотрят. Человек смеется, а глаза у него суровые какие-то. Будто отдельно от лица живут.

«А, была не была!»

Называю себя. Рекомендуюсь: стихотворец.

— Знаю, — говорит неизвестный. — Вы даже по уткам стихами стреляете.

— Это как так?

— А так. На пыжах бумажных — рифмованные строчки. Я несколько стреляных стишков подобрал.

«Ох, — думаю, — следил за мной».

Но виду не подаю.

— Вот, — говорю, — не успел до деревни добраться.

И называю деревеньку.

— Знаю, — говорит человек. — У Вяхиря остановились.

«Не иначе — следил!» А сам спрашиваю:

— А вы из деревни давно ли?

— Я там не был, — отвечает. — Только к вечеру из города приехал.

«М-да. Дрянное мое делю. Сообщники у него тут. Не иначе».

А человек продолжает:

— Вы что же, левую ногу натерли или поранили? Что у вас с левой ногой случилось?

— Ничего особенного, — отвечаю. — Отличная нога. И здоровье у меня отменное. Тяжелоатлет я, — любитель, правда, — но жим у меня, говорят, сто́ящий.

Это я ночного гостя пугаю. На всякий случай.

А человек мимо ушей это пропустил и спрашивает:

— У меня, знаете ли, подряд три осечки «ижевка» дала. Нет ли у вас с собой гантелей?

«Что за черт? Какие там еще гантели? Новинка охотничья разве?»

— Нет, нету. Барклай с собой, шомпол есть, а вот гантелей не захватил. Дома оставил. По рассеянности.

— То-то, вижу, по рассеянности, — говорит человек. — Гантели — это гири такие, рукояткой соединенные. Тяжелоатлетам без них нельзя.

Потом посмотрел на меня пристально и говорит:

— А вы, никак, меня за разбойника принимаете?

Растерялся я, видно, от этого странного вопроса и отвечаю:

— Ну, да, за разбойника. А что?

— Мне, действительно, с бандитами иногда дело иметь приходится. Но вы не тревожьтесь.

«Ей богу, черт знает что такое! Человек с бандитами дело имеет, а я ему в лесу, ночью, — улыбайся, что ли?»

— А зачем к костру тихо шли? Не окликнули?

— Страшился! — смеется человек. — Боялся, что сгоряча плеснете в меня дробью. Спросонья бывает. Сам один раз вот так-то в темноту влепил.

Совсем уже было поверил я человеку, незлому его голосу. Да вдруг две мысли обожгли.

— Погодите, — говорю. — Вы же только к вечеру из города приехали. Откуда узнали, что я в деревне, у Вяхиря, остановился. И еще: кто вам сказал, что я левую ступню до крови растер?

— Никто. Я сам к Вяхирю в гости собирался. По пути, на большаке, в чайную заглянул, со встречными разговорился. Они и сказали: у старика — гость. И приметы сообщили. А что ноги касается, — так это совсем пустяк. На мокром песке, у озера, от правой ноги вашей — глубокий след, а левый отпечаток почти неприметен. Да и короче у вас левый шаг. Значит — плоха нога, боялись вы на нее ступать.

Помолчали.

Встает человек и говорит:

— Ну, ладно, идемте ваш нож искать. Не пропадать же ему!

— Идемте, — говорю. — Только вы, пожалуйста, вперед идите, а то у меня, знаете ли, действительно, с ногой плохо.

Смеется мой ночной гость, вперед идет.

Отыскали нож, набрали хворосту, подбодрили костер. Сидим, молчим.

Я к незнакомцу приглядываюсь. Красивое у него лицо. Нет, не то слово я сказал. Не то, что красивое, а скорее строгое лицо. Мужественные черты. Мягкие русые волосы. А главное — глаза. Вот такое впечатление, что видят эти глаза тебя насквозь: черные, очень уже пристальные глаза. Да, я не оговорился: волосы у человека русые, а глаза — темь лесная.

— Ладно, — говорю я, — довольно в прятки играть. Рекомендуйтесь.

Ударил мой гость себя по бокам ладонями, рассмеялся:

— Извините великодушно! Что же это я… Капитан милиции Смолин. Сыщик по профессии.

Вот так мы познакомились и подружились надолго.

* * *

Ох, зорька, охотничья зорька! Что может быть лучше тебя, короткое охотничье время, когда зябнешь не от утренней или вечерней прохлады, а от нетерпенья по первой дичи, от близости ружья, пока холодного и молчаливого, но готового сверкнуть и загреметь обоими стволами по налетевшим кряквам?!

И вокруг, на сотни километров: на лесных опушках и у озер, в скрадах и шалашах, под деревьями и в кустах, такие же, как ты, счастливцы-мученики — в потертых шинелях и ватных куртках, в кожаных и резиновых сапогах, с двустволками, трехстволками, одностволками.

Вот-вот начнется: пальнет где-то за озером самый нетерпеливый или самый жадный. Будто эхо отзовется ему кто-то с тобой по соседству, кто-то у леса, и пойдет, пойдет — то очередями, то пачками — греметь и перекатываться веселый знобящий охотничий гром!

И забудешь в эти минуты обо всем, что не летит и не плавает, не крякает и не посвистывает, — и все у тебя: и зрение, и слух, и даже осязанье — напряжено до крайности потому, что каждый раз коротка и неповторима узкая полоска в жизни твоей — охотничья зорька!

И спроси потом у охотника: слышал он или не слышал бессмертное пение соловьев, видел или не видел чистую пену черемухи возле самого плеча своего, слышал ли могучий запах распускающихся осокорей, — пожмет удивленно плечами охотник и только промолчит в ответ.

Нет, ничего не видел он и не слышал, кроме флейты утиных крыл и пьяного — воистину пьяного! — бормотания глухарей.

А ты идешь в резиновых — до бедра — сапогах в воду озерца, собираешь с показной ленцой убитую дичь, а сам косишь глазами на соседа: видит ли?

Видит!

И расплываются губы твои сами по себе в самодовольную улыбку, и слава богу, что не замечает ее, улыбку эту, сосед твой, занятый тем же делом.

— Ну, как? Удачно ли? — спрашивает он тебя, подходя с добычей, и зорко, даже ревниво всматривается в маслянистую бархатную воду.

— Так себе! Немного есть, — с напускным холодком отвечаешь ты, чуть ли не сгибаясь под тяжестью набитой дичи.

— Ненасытный мы народ — охотники! — смеется твой сосед, отлично понимая и скучающий тон твой и невидимую в темноте улыбку.

— А у тебя как? — спрашиваю я нового товарища, хотя ясно вижу, что Смолин весь обвешан утками.

— И у меня маленько есть! — весело отвечает охотник.

Мы уже близко подружились с капитаном, так быстро, как это бывает обычно на охоте. Так и не ушли в деревню, а провели ночь у костра, чтобы встретить утреннюю зорьку веселой огневой музыкой наших двустволок.

Днем мы спали, потом опять жгли костер, варили уток, рассказывали друг другу о своей жизни, а вечером снова гремели над озерцом наши ружья, и снова тяжело падали в воду сбитые кряквы и шилохвости.

— Опять не пойдем к Вяхирю? — спрашивает меня Смолин, зажигая от рубинового уголька, вытащенного из костра, свою трубку.

— Опять не пойдем, — говорю я, — опять отправимся в свое прошлое. Если ты, конечно, не против…

Мы подбрасываем сушняку в костер, устраиваем на рогульках котелок с водой и поудобнее располагаемся на шинелях. Легкий голубовато-серебряный свет разлит в воздухе; дневное тепло еще, кажется, рассеяно вокруг — в лесу, над водой, между камышами. Вот на горизонте появились острые концы молодого месяца, а через несколько минут он уже огромной серьгой повис над озером. И сразу иссиня-черными стали лога, все впадинки и низинки возле опушки.

— На чем же это я остановился? — посасывая трубку, спрашивает Смолин. — Ах, да! Я рассказал тебе о Тайне Великих Братьев, о бывшем вожде чернокожих Саркабаме. Если тебе не скучно, послушай о сыске. Потом когда-нибудь, в городе, я доскажу тебе эти истории, и мы вместе побываем в деле. Ведь это не последняя наша встреча.

…Горит на лесной опушке жаркий костер, кипит в котелке вода, терзая луковицу. И медленно, не спеша, заново переживая ушедшее, рассказывает о своей жизни русый человек с черными глазами на красивом узковатом лице…

* * *

Потом я много раз встречался с Александром Романовичем и записал некоторые из историй, рассказанных им. Вместе со Смолиным и его товарищами мне довелось участвовать в сыске.

Вот так понемногу и получилась эта книга о сложной и нелегкой работе, о которой я ничего не знал раньше…

ФОРМУЛА ДРЕВНЕГО РИМА

Я трясся в полутемном вагоне и фантазировал потому, что это была одна из моих первых операций. Я должен был потрясти мир, проявив силу ума и проницательность, достойную врожденного сыщика.

Почти воочию видел картины моей работы и торжества.

Вот что мерещилось мне:

Медленно приближается к станции поезд и неторопко выходит из вагона человек в сером пальто. Сурово и задумчиво его лицо, прищурены глаза, видящие далеко вокруг.

Колхозники почтительно здороваются с ним: кто знает — вдруг перед ними известный король сыска?

Рассеянно отвечая на приветствия, сыщик садится в «Победу».

— Можно надеяться? — справляется председатель колхоза.

— Можно…

В дороге человек из города сосредоточенно молчит, только изредка губы его открываются, чтобы произнести странные, непонятные спутникам слова: «Трассология… папилляры… идентификация…»

Вот, наконец, и село.

Председатель колхоза приглашает к себе откушать с дороги.

— Благодарю вас, — отказывается сыщик, — но я приехал не чаи пить. Мой хозяин — часы. Займемся…

Твердыми шагами идет человек в сером пальто за околицу, к речке.

— Что ж, начнем с вещественных доказательств, — негромко говорит он. — Веревка обрезана… Лодка исчезла… Кажется, недоумок действовал здесь…

Собрав все улики и получив ответы на все вопросы, гость великодушно говорит председателю колхоза:

— Теперь и подкрепиться не лишне, а?

Пока мы едим, бригадмильцы сторожат преступника. Потрясенный внезапным арестом, убийца даже не подумал запираться. Его жалкое лицо, в бурых пятнах волнения, искажено испугом.

Бригадмильцы удивленно покачивают головами и коротко меняются мыслями:

— Сыщик-то! А? Дока!

— Не говори, брат!

…И вот я у начальника уголовного розыска Крестова. Выслушав скромный доклад, полковник дружески похлопывает меня по плечу:

— Я верил в тебя, Романыч. Спасибо за службу…

…А поезд тем временем несется вперед, отсчитывая версты. И на верхней полке сочиняет себе сказки на салазках некоронованный пока король сыщиков.

И все-таки мокнет лоб от тревоги: «Не опростоволоситься бы!»

Нет, надо не опростоволоситься! Лишний раз заглянуть в науку — никогда не лишне. И сыщик вспоминает семичленную формулу римлян. Она честно послужила криминалистам, да и сейчас, кажется, не списана в обоз.

В формуле семь вопросов. Сыск должен дать на них точные и ясные ответы. Ну, что ж, он — Смолин — достанет эти ответы. Чего бы это ни стоило.

На станции все обстояло превосходно. У небольшой деревянной платформы стояла наготове «Победа», и председатель колхоза справился, будет ли найден преступник?

Пока добирались до села, я вспомнил еще раз об убийстве.

…На рассвете один из жителей села, ленивый мужичонка Карп Горбань послал сына за хворостом. Лес и речка — неподалеку от дома Горбаней, и двадцатилетний Прохор, захватив топор и веревку, отправился на опушку.

Идя вдоль речки, он внезапно увидел оседланную лошадь, привязанную к кусту. Неподалеку, на траве, чернела фуражка. Прохор взял ее и тут же выронил из рук: на козырьке ржаво запеклась кровь. К седлу конька привязан обрывок кожаного шнура.

Старик и сын немедля побежали в милицию.

Я начал сыск, объяснив все как следует понятым и попросив зевак отойти подальше.

Осмотрел лошадь, исследовал пятна на фуражке, покапав на них перекисью водорода. Реакция не вызывала сомнений: это были следы крови. Оглядел шнур. Его, конечно, обрезали тупым и зазубренным лезвием.

Вскоре я знал почти все.

Лошадь принадлежала завмагу соседнего совхоза Петру Самсонову. Перед рассветом он взял из кассы тридцать тысяч и поехал сдавать выручку в районный центр. В совхозе его больше не видели, в районный центр он не явился.

«Король сыщиков» усмехнулся, узнав про это. Не зря же обследован кустарник, осмотрен берег реки. Явно были видны следы волочения на песке. Нечего сомневаться: тело тащили к воде. А взять березовый кол у берега? Всем в деревне известно: Карп Горбань привязывал к нему свою плоскодонку. Где теперь эта лодка? Исчезла.

Нет, он, Смолин, старался не спешить и людей не смешить. Все узнал про Карпа и Прохора Горбаней. И что выпить не дураки. И что работать не любят. И что в долгу они, как в шелку. А о чем говорит вот такое: днем сосед потребовал вернуть долг. Карп пообещал: завтра.

Откуда вдруг взялись у Горбаней деньги?

Уже зная исход дела, я обыскал чулан старика и нашел топор со следами крови.

Что ответили Горбани на вопросы? Дескать — пустое. Дескать, по судьбе нашей бороной прошли. Беда идет, беду везет, третья погоняет. Пристал сосед с ножом к горлу: отдай деньги. Он, Карп, и пообещал. Что же делать?

А о топоре старик совсем наивно сказал: петуха-де резал. Редкое убийство обходится без этого «петуха»!

Итак, на вопросы римлян отвечено четко и ясно. И кто убийца, и когда драма была, и где, и как.

К вечеру, отдав распоряженья, я вернулся в город.

— Докладывай, докладывай, капитан! — поторопил Крестов.

И я стал докладывать, шаг за шагом выводя Горбаней на чистую воду. Нарисовал полковнику всю картину убийства. Прохор Горбань был частым гостем в магазине совхоза. Почти еженедельно ездил к Самсонову за водкой и, случалось, выпивал с ним в небольшой клетушке позади прилавка. Они в такие минуты говорили друг с другом по душам, и Прохору удалось выпытать, когда Самсонов поедет в район с выручкой.

Горбань спешно подготовился к убийству. Встретив Самсонова у реки, Прохор, видимо, сказал, что оказался здесь случайно и пригласил сойти с лошади: покурить, поболтать. Улучив момент, Горбань ударил завмага топором, стащил тело к берегу, положил в лодку. Туда же снес крупные камни и, отплыв подальше, затопил плоскодонку с трупом. Почему он пошел на убийство? Тут и сомневаться не стоит: Горбани сильно нуждались, да и должники давили. Видимо, лодыри преступлением решили поправить свои денежные дела.

Я кончил рассказ и закурил.

Крестов молчал несколько секунд, потом с сожалением посмотрел на «короля сыщиков» и грустно покачал головой:

— Перевитийствовал ты, Саша! Все — на песке! Где доказательства? А если Самсонова ограбили в другом месте или другие люди? А если он симулировал смерть и исчез с казенными деньгами? Чья кровь на фуражке? На топоре? Может, Горбань действительно резал петуха? Какие следы оставил преступник на берегу? Никаких? В природе не существует преступников, не оставляющих следов, капитан!

В кабинете Крестова теперь вместо «короля сыщиков» стоял голый король из сказки, над которым уже много лет потешается человечество.

Начальник научно-технического отдела управления майор Сергей Лукич Кичига окончательно вогнал в краску несчастного «короля сыщиков». Майор явился в кабинет Крестова, выслушал его, пообещал связаться с экспертами-биологами и унес с собой фуражку и топор. Потом сообщил:

— На фуражке и топоре — кровь животного.

— Придется еще раз съездить, — промолвил Крестов. — На этот раз со следователем прокуратуры. Сразу он не смог поехать с тобой.

Побарабанив пальцами по столу, полковник спросил:

— Ты не по римской формуле работал, «король»?

— По ней.

— Старая и испытанная формула, — усмехнулся Крестов. — Но для нас мало подходит. В нашей формуле девять вопросов, на два больше, чем у римлян. Это четвертый и девятый вопросы: против кого и почему?

Одна из возможных догадок — симуляция убийства. Ты обязан был найти ответ на вопрос — против кого преступление? Против Самсонова или против казны?

Окажись, что Самсонов убит не Горбанем или не убит вообще, и все твои построения рухнут. Они развалятся потому, что ты не сумел провести всестороннего сыска, не выдвинул все догадки, принял за истину одну, показавшуюся тебе верной. И повел следствие вбок, предвзято, ложно.

Я взглянул на полковника и не увидел в его лице ни тени сочувствия.

— Ты взял древнюю формулу, но и по ней получил ответы кое-как. Послушать тебя, — соседство с местом преступления и долги — веский повод для убийства. Опыт говорит другое: преступник чаще всего расправляется с жертвой вдали от своего дома.

Помолчав, Крестов спросил:

— Сколько ты работал по этому делу?

— Вы знаете не хуже меня: сутки.

— Сутки! Иное дело требует многих недель работы. Не всегда полезно торопиться, Смолин.

Полковник внимательно посмотрел на сыщика, провалившего первое свое дело, и неожиданно улыбнулся:

— И обезьяна падает с дерева. Не кисни!

Грустный вид был у «короля сыска», когда он снова ехал в село со следователем прокуратуры.

Несколько дней мы потратили на работу в селе и в совхозе. Следователь облазил берег реки, щелкал фотоаппаратом, что-то записывал в тетрадь. Он составил план места происшествия и исписал целую кучу бумаги, будто преступник только того и ждал, чтоб прийти к нам с повинной.

В совхозе, где работал Самсонов, нам пришлось много говорить с людьми, провести ревизию магазина.

Мы совсем почти покончили с этим, когда один шофер, вернувшийся из рейса, сообщил, что видел Самсонова на станции. «Убитый» садился в поезд.

Через месяц капитан Бахметьев задержал жулика.

Самсонов не стал отпираться. С грубоватой прямотой вора он сообщил, что любит выпить и повеселиться. Своих денег у него — кот наплакал. Поэтому решил «занять» их у государства. Брал в магазине товары и сбывал через друзей на рынке.

Как-то ему позвонили из района: жди ревизию. Он, Самсонов, ждать не хотел. Взяв из кассы все деньги, он отправился в путь. Заранее узнал у Горбаня, где стоит его лодка, приехал туда на заре. Поцарапав ножом шею лошади, он измазал ее кровью фуражку и бросил на землю. Потом отрезал от седла сумку с деньгами, протащил ее по траве, чтоб оставить след, сбросил несколько крупных камней в воду и поехал по реке.

* * *

Вскоре я снова оказался на той же станции. На этот раз не было ни машины, ни встречающих. Дойдя до колхоза, постучался к Горбаню.

— Как живешь-можешь, отец?

— Ничего, твоими молитвами…

Помолчали.

— Ты не сердись, Карп Федорович, — сказал старику «король сыска», — древние римляне, понимаешь ли, подвели. С формулой со своею…

А что еще я мог сказать?

ПЯТНО НА СОВЕСТИ

— Итак, вы утверждаете: мастичная печать и замок были совершенно исправны?

— Что? Ах, печать? В соответствии…

Пробормотав это, старый кассир завода Эврипид Михеевич Веревкин поднял на меня глаза и бессмысленно усмехнулся.

— Странно. Будьте добры — еще раз обо всем.

Старик вытер влажное лицо ладонью, вздохнул:

— Пришел я на работу в пять вечера и…

— Вы говорили, что пришли на завод без четверти пять…

Веревкин побледнел.

— Пришел, сломал печать и открыл сейф… Нет денег…

«Не то, — думал я, стараясь не поддаваться первому впечатлению. — Кассир путает».

По рассказу Веревкина дело представлялось так.

В субботу, восемнадцатого августа, выждав зарплату, старик опечатал сейф. В кассе осталось двести восемьдесят три тысячи триста двенадцать рублей.

В понедельник он не сразу пошел на работу, а явился в госбанк: получить сто семьдесят тысяч рублей. Сделать это не удалось, и к вечеру Веревкин направился на завод.

Шкаф, мастичная печать, замок — все было в исправности. Но, открыв сейф, кассир увидел на полках только остатки денег.

Директор завода срочно принял меры. Комиссия — начальник финансовой части завода Корякин, главный бухгалтер Грыба и его заместитель Кривцов — установила факт: исчезли двести шестьдесят тысяч…

Закончив допрос Веревкина, я сделал выводы. Вор не был здесь чужим и, несомненно, знал распорядок работы в бухгалтерии. Он имел доступ к ключу от шкафа. Вход и выход с завода под контролем, выйти с вещами без пропуска нельзя. А столько денег без чемодана не унесешь.

Кто же это? Проще всего допустить: Веревкин. Он — тридцать лет на заводе, его хорошо знают рабочие и охрана. Кассира впускают и выпускают через проходную с любыми вещами без пропуска.

Я решил взять Веревкина под стражу. Как бы, пользуясь свободой, он не замел следы кражи. Но у меня уже была — помните? — ошибка. Я не хотел очутиться снова в положении голого короля из сказки.

Я сделал все, чтобы не промахнуться и теперь.

Эксперты обследовали сейф. Сомненья не было: замок открыли ключом. Сам кассир утверждал: мастика на дверце была цела. А мастичную печать выдавали только Веревкину.

Экспертиза установила: все следы пальцев на гладкой дверце шкафа принадлежат кассиру. Выходит, кроме него никто не прикасался к окрашенному металлу.

Один из сотрудников завода, сосед Веревкина, сообщил, что кассир только что купил дорогие вещи.

Всю ночь я не спал, обдумывал факты и не мог прийти ни к какому иному решению.

Двадцать второго августа Эврипиду Михеевичу Веревкину предъявили обвинение в краже двухсот шестидесяти тысяч и арестовали.

Дело Веревкина передали в следственный отдел. Через неделю старик был освобожден. Мне сообщили: против кассира нет улик.

Я сейчас же пришел к Крестову.

— Еще одно пятно на твоей совести, Смолин, — хмуро сказал полковник. — Эта ошибка и тебя и нас ставит в глупое положение. Однажды тебя поправлял следователь прокуратуры. Что же, ты так и хочешь работать — весь в няньках? Ищи выход. Найдешь — останешься, не найдешь — уберем.

Крестов молча поглядел на меня и неожиданно рассмеялся.

— Я хочу, чтоб ты остался, Александр Романович. Знаю: у нас трудное, небезоплошное дело. Выслушай добрый совет. Просчеты с Веревкиным и Самсоновым — по-моему — одного корня. Давай подумаем вместе.

Не мыслишь глубоко и всесторонне — не разберешься в явлении. Не поставишь его в связь с другими, не найдешь истоки…

— Мне это понятно…

— Я уверен. К беде, мы не всегда умеем пользоваться хорошими истинами. Ясно же: эта кража, как и любое другое явление, как-то затронула другие явления, людей, предметы. Вор, хоть семи пядей во лбу, не может отгородиться от всего, что его окружает. Он встречается с людьми, трогает вещи, где-то оставляет следы. Все это можно выявить и использовать для установления истины…

— Иногда не находят никаких следов и упускают виновных…

— Это ровно ничего не доказывает. Следы должны быть. Просто мы не всегда видим их. В итоге получаются ошибки, вроде твоей.

Полковник ответил на телефонный звонок и продолжал:

— За годы работы в уголовном розыске я видел не раз: сыщик уже кончает следствие и вдруг замечает — идет не той дорожкой, просмотрел важнейшие факты.

У нас редко бывают прямые доказательства, скажем, вора изобличили свидетели, и он тут же сознается во всем. Чаще мы имеем дело с косвенными уликами. Это всего-навсего дальние факты. Но они помогают сделать выводы о других фактах, которые потом лягут в основу обвинения.

Вот эти-то факты нужно скрепить воедино. Только тогда косвенные улики могут стать силой, цепью доказательств, через которую обвиняемый уже не прорвется. Каждое звено в этой цепи должно быть прочным и туго сцепленным с другим звеном.

А ты как вел сыск? Ухватился за одну догадку. За самую вероятную, как тебе показалось. Будто не знаешь, когда чудится, что все лежит поверху и есть только одно толкование, чаще всего и случаются промашки. Именно тогда неопытный сыщик, следователь прокуратуры подгоняют один факт к другому и крепят их в единую, но — к беде нашей — непрочную цепь.

Как ты допрашивал Веревкина? Ведь ты решил почти сразу: кассир сам похитил деньги. Потому и выяснял: нужен ли ему пропуск, что он купил в последние дни? Ты старательно обыскал квартиру и шаг за шагом сбивал сыск на ложный путь. Ты даже не запнулся о такую деталь: Веревкин сам сказал тебе, что печать на сейфе была цела. Какой жулик станет сам наговаривать на себя?

Я не судил бы тебя так строго, если бы ты занялся и другими версиями, когда бы широко и прочно плел свою сеть. Ты же поступил шиворот-навыворот. Результаты, как видишь, негустые.

Полковник помолчал и сказал:

— Иди и помни, что тебя уберут, коли не найдешь вора.

Я попрощался с Крестовым и снова пошел на завод, не очень-то рассчитывая на успех.

Что делать? Надо, видно, вспомнить все, что связано с кражей.

Итак, в субботу Веревкин ушел со службы после гудка. В понедельник кассир явился на завод к исходу дня. Почему? Пошел в банк за крупной суммой. Но какая нужда была в этом? В кассе лежало почти триста тысяч рублей, а срочных выплат не предвиделось.

Это я и раньше знал. Но тогда мне казалось: старик с умыслом тянул время, не шел на работу, стараясь сбить сыск.

Что же сейчас предпринять? Допросить Эврипида Михеевича? Очень уж неохота. Глупо я выглядеть буду!

На заводе мне отвели комнату, и я пригласил туда Веревкина.

— Можете меня извинить, Эврипид Михеевич?

— Тебя, дурака, нет, а для дела — ладно уж…

— Моя недоумка была, не отпираюсь. Но помогите.

— Ну, давай. Авось до чего-нибудь и доавоськаемся.

Итак, кто приказал Эврипиду Михеевичу получить деньги из банка? Иван Иванович Корякин. Не удивило ли это Веревкина? Удивило: в кассе хватало денег. А еще известно: банк дает деньги заводу только после полудня.

Сказал ли кассир об этом начфину? Да. А что ответил Иван Иванович? Ответил, — на это есть причины.

Ну, что ж — пойдем дальше. Мог ли кто-нибудь на время выкрасть ключ, чтобы открыть замок или сделать копию? И то и другое исключено.

Бывали ли у кассы подолгу посторонние люди? Посторонних за барьер не пускали. Слесарь Карнаухов как-то возился с батареями парового отопления. Однажды появлялся стекольщик…

Отпустив Веревкина, я стал ходить по комнатке из угла в угол. Когда и куда исчезли деньги? Вынесли их с завода или нет? Когда совершено хищение? В субботу? Едва ли. Веревкин был в кассе до гудка. В понедельник? Нет. В бухгалтерии весь день находились люди. А сейф за пять минут не очистишь: надо открыть шкаф, взять деньги, закрыть замок и восстановить мастику так, чтоб кассир сразу ничего не заподозрил.

Что ж из этого следует? Кража совершена в воскресенье. У преступника был ключ от сейфа. Но, выходит, не тот, которым располагал Веревкин.

Что это за ключ? Откуда он взялся? Нет ли здесь связи с этим Карнауховым из слесарной мастерской? Он три часа находился в бухгалтерии, мог запомнить или зарисовать разрез замка.

Ну, а если слесарь ни при чем? Тогда? Не из бухгалтерии ли преступник? Вот, скажем, начфин Корякин? Странно выглядит его распоряжение. Кто-кто, а он хорошо знал, что нужды в этих деньгах нет.

А к чему начфин мог все это придумать? Если деньги похищены в воскресенье, какой смысл держать Веревкина в банке в понедельник? Какая разница: утром или вечером обнаружит он пропажу. Разве как мера против розыскной собаки?

А может, здесь иное? В воскресенье преступник только выкрал деньги, но не смог унести их с завода. Возможно, он и не хотел этого делать: воскресенье — не будни, каждый человек, да еще с вещами, запомнился бы охране.

Что ж, надо действовать.

Я отправился в слесарную мастерскую завода. Как на грех, Карнаухова не оказалось на работе: уехал ремонтировать комбайны в подшефный совхоз.

Старичок, заведующий мастерской, оказался словоохотливым и общительным человеком. Он дельно ответил на мои вопросы.

Федя Карнаухов — работник большой руки, и он, начальник мастерской, не может на него обижаться.

— А в остальном?

— Что ж, небольшой грешок водится: любит водку. Однако не злоупотребляет.

— Не занимался ли здесь Карнаухов посторонней работой?

Старичок смутился:

— Хм, хм, был такой грех, товарищ…

— Какой?

— Ключи какие-то, помню, точил. Месяца полтора. Один выточит, через недельку-другую второй точит, третий…

Я даже охнул от удачи. Тут — верный след!

Мы договорились: Карнаухова немедля вызовут из совхоза.

Я бодро вернулся в свою комнату и… снова приуныл.

«А вдруг случайное совпадение? Тогда?»

Ну, пора вызывать Корякина.

Начфин явился вылинявший какой-то, тусклый.

Да, верно, он приказал восемнадцатого августа гражданину Веревкину получить большую сумму. Он, Корякин, видит: гражданин следователь в курсе дела — деньги не очень были нужны. Причина такая: в банке случались заминки с деньгами. Вот и решили сделать запас. Директор завода поддержал эту мысль…

В обеденный перерыв я еще раз побывал в комнате финчасти. В кассе, отгороженной от бухгалтерии низким барьером, никаких следов, разумеется, не нашлось: со времени кражи прошло уже два месяца.

В бухгалтерии стоял десяток столов. В углу, перед южным окном, громоздился стол главбуха Грыбы, рядом невысокий столик под голубой плюшевой скатертью. На столике чернел телефон.

Вместе с понятыми я осмотрел окна, столы, стены, пол. Никаких улик!

На плюшевой скатерти столика, кроме телефона, ничего не было. Рядом с аппаратом темнело большое квадратное пятно: здесь долго стоял какой-то предмет, предохранивший часть скатерти от солнца.

«Еще одно пятно на твоей совести» — с ожесточением вспомнил я слова Крестова.

Понятые не смогли объяснить происхождение пятна.

Один из счетоводов, придя с обеда, сказал: на столике раньше стоял «Минск» Грыбы. Сколько стоял радиоприемник? Он не помнит, может, месяца полтора. Почему личный приемник главбуха находился на службе? Петр Сидорович приносил его чинить к заводскому радиотехнику Мамонову. У того была очередь, и «Минск» временно стоял здесь. Потом, после ремонта, его иногда включали и слушали музыку. Когда приемника не стало? Надо припомнить… в субботу он, вроде, был тут, а в понедельник исчез. Видел ли кто-нибудь, как Грыба относил «Минск» домой? Кажется, нет. Надо спросить у других…

Начальник бюро пропусков сообщил: главбух действительно заходил к нему в воскресенье за разовым пропуском. Нет, кроме приемника Петр Сидорович больше ничего не проносил.

Итак, Грыба вынес с завода только радиоприемник. Больше у него ничего не было, да и не могло быть: «Минск» массивен и тяжел.

На другой день я зашел к радиотехнику.

Верно ли, что главбух приносил сюда приемник на ремонт? Да. Не помнит ли Мамонов, какой он был марки? Как не помнить! Мамонов еще в шутку упрекнул Петра Сидоровича — такой видный человек и не смог себе добыть что-нибудь получше. В чем дело? В том, что это был дрянной сборный экземпляр: корпус от «Минска», а нутро от маленького «Рекорда». Какой ремонт требовался? Самая малость: соединить и запаять проводничок. Приемник починен в первых числах июля.

Я снова заперся в комнатке.

Как же все-таки был вскрыт сейф? Причастен ли Карнаухов? Может, он сыграл тут главную роль, а не Грыба, случайно вынесший в этот день приемник с завода? А может, ни тот, ни другой? А вдруг оба в одну руку играют?

На следующий день в город вернулся Карнаухов. Слесарь сообщил: все три ключа делал для Грыбы.

Через полчаса я с двумя помощниками был уже на квартире главбуха. Оказалось, Петр Сидорович в отпуску и час назад вылетел в Сочи.

Мы немедля послали телеграмму туда, в свои органы.

В конце октября Грыбу арестовали в Москве, у Киевского вокзала.

На первом допросе у Крестова он безгневно отшучивался и витийствовал.

Деньги стащил кассир Веревкин. Тут и вполглаза видно. Замок у сейфа смотрели? Он же цел был. И печать из мастики цела.

Мы рассказали ему о пятне на скатерти. Потребовали объяснить, какие ключи заказывал у Карнаухова, зачем в воскресенье выписал разовый пропуск, ведь у него был постоянный.

Грыба молчал.

Тогда мы показали ему полупустой приемник.

Три дня Грыба твердил о своей беспровинности, потом целую неделю болтал неведомо о чем, но, под конец, поняв, что все это зря, заговорил о деле.

Да, он не Аноха какой-нибудь. На дело шел не очертя голову. Подумал. Перчатки, скажем, резиновые купил. Как для чего? А для того, чтоб следы пальцев не оставить на сейфе. Еще банку с табаком запас. Ну, это совсем ясно — собаку запутать, если б ее привезли. Галоши купил себе под сорок пятый номер. В воскресенье и надел их — чужие печати оставил в кассе. Вот так.

Где ключ взял? А нигде. Сидел частенько рядом с Веревкиным и запоминал разрез и размеры замка. Что ж тут сложного? Память у него, у Грыбы, слава богу, не на рынке куплена, — хорошая память. Конечно, не сразу запомнил, не одну неделю потратил.

Так вот, раз после работы остался он, Грыба, один в бухгалтерии. Покопался в замке ключом, не получается.

Как, какой ключ? А тот, что ему Карнаухов по его же, Грыбы, чертежу изготовил. Тогда сам решил подпилить ключ. А он возьми и сломайся. Снова заказал Грыба ключ.

Снова сломался. А вот третий впору пришелся.

«Минск» действительно сборный. Не музыку слушать, — для денег делал.

Правильно, деньги вынес в воскресенье, в приемнике. А то еще в чем?

Кто услал Веревкина в банк? Он, Грыба, посоветовал. Пускай поторчит старик в банке до вечера, а за это время собьется у кассы толпа. Смотришь — все следы и затрут. Придет кассир, а его за бока: «Давай деньги!» Тут не очень-то на мастику смотреть станешь.

Где деньги? Кое-что он потратил. Остальное во дворе зарыл.

Помолчав, жулик развел руками:

— Тише тени прошел. А смотри — запнулся. Пятно на скатерти подвело.

— Не только, — возразил Крестов. — Не пятно, так ключи, не ключи, так напильники. Мы все равно добрались бы до вас.

Приказав увести Грыбу, Крестов покосился на меня и побарабанил по столу пальцами:

— Ты стер пятно со своей совести, Смолин. Можешь оставаться в уголовном розыске!

ПРОСЧЕТ «БУХАРСКОГО ПРИНЦА»

Кузьма Кузьмич Волгин стоял на остановке и поджидал троллейбус. Машины долго не было. Старый метранпаж достал из кармашка массивные часы, посмотрел на циферблат и водворил свои «Павел Буре» на место.

Вот и троллейбус. На остановке всего пять человек, и старик не беспокоился. Он медленно вошел в машину, заплатил за билет и по привычке прикоснулся к кармашку.

Часов не было.

Волгин пристально осмотрел пассажиров, вошедших вместе с ним. Две женщины и двое мужчин. Одеты хорошо, ведут себя достойно. Молодые женщины не вызывали подозрений. Юноша в черном ватнике тоже не походил на вора.

Оставался второй мужчина. Одет он был отлично, не крикливо. Плащ свободного покроя хорошо сидел на широких плечах, мягкая велюровая шляпа не закрывала глаз.

Глаза! Вот что не понравилось Кузьме Кузьмичу — глаза этого человека. Они были немного узки оттого, что он щурился и осторожно смотрел вокруг.

Старый метранпаж остановил взгляд на полковнике, стоявшем у входа. Подойдя к нему, старик тихо сказал:

— Помогите задержать этого человека.

И он в двух словах объяснил, в чем дело.

На остановке полковник попросил человека в плаще выйти из троллейбуса.

— Что такое? — поинтересовался незнакомец.

— Сойдите, я объясню.

На улице человек в плаще возмутился:

— Это произвол! Я немедля заявлю в милицию!

— Вот и превосходно! — согласился полковник. — Милиционер как раз рядом.

В отделении милиции человек предъявил паспорт на имя Павла Николаевича Бугрова. Показали свои документы метранпаж и полковник.

— Значит, подозреваете гражданина Бугрова в краже часов? — напрямик спросил дежурный.

— Больше некому.

— Почему же? — иронически осведомился милиционер.

— Мне не нравится его лицо.

— Это не доказательство, — ухмыльнулся милиционер, раздумывая, как быстрее покончить с этим нескладным делом.

На щеках Бугрова выступили кирпичные пятна. Он вывернул карманы: часов там не было.

В комнату дежурного зашел один из оперативных работников отделения. Прислушался к разговору, вполглаза взглянул на людей, чуть подольше задержался на лице Бугрова и вышел. Минутой позже он звонил в уголовный розыск.

— Никаких улик, капитан. А глаза, и впрямь, нехороши. Глаза жуликоватые.

— Задержите его. Подъеду… — посоветовал Смолин.

Полковника и Волгина отпустили, посулив найти часы.

Приехав в отделение, Смолин коротко взглянул на Бугрова. Сыщик не знал этого человека, но мог поручиться: они встречались. Может, в жизни, может, Смолин видел фотографию Бугрова, может, запомнил приметы, описанные в бланке всесоюзного розыска.

Главное здесь, и в самом деле, был взгляд задержанного.

Говорят: «Глаза — зеркало души». Зеркало это у Бугрова отражало постоянную напряженность, затравленность, готовность к мгновенным действиям, свойственную преступникам. В сыске были случаи: оперативные работники безошибочно выделяли в толпе нужного человека и потом убеждались: чутье не обмануло их.

— Вы утверждаете, — задумчиво спросил Смолин, — что подозрения Волгина — ошибка?

— Хамство, а не ошибка! Таскать людей в милицию по наветам старых идиотов — это… черт знает что!

— Возможно, Волгин ошибся, — мягко отозвался Смолин. — Даже, наверное, ошибся. Но мы должны проверить заявление. Придется задержать вас.

Глаза Бугрова отразили досаду и испуг.

— Не беспокойтесь. Мы не допустим промашки. Курите…

Бугров взял портсигар сыщика из карельской березы и достал папиросу.

Возвращая портсигар, спросил:

— И долго вы будете учинять проверку?

— Пустяки! Полчаса. Свяжемся с местом вашей работы и отпустим.

Бугров задымил папиросой, быстро и цепко оглядел лица работников милиции и внезапно рассмеялся:

— Молодцы, парни!

Смолин вопросительно взглянул на него.

Бугров еще раз улыбнулся и продолжил в том же тоне:

— С такой милицией приятно иметь дело. Добро, я верну вам часы этого старого дурака!

Смолин заметил: взгляд Бугрова беспокойно перебегает с человека на человека, и улыбка на губах — чужая, приклеенная.

— Хорошо, — согласился сыщик. — Идите и возвращайте часы. Не пытайтесь бежать. Мы все равно найдем.

— Слово чести! — усмехаясь, заверил Бугров.

Отпущенный из милиции, он вышел на улицу и вскоре затерялся в толпе.

Через час Смолину позвонили из будки телефона-автомата. Наблюдатель сообщал, что Бугров дошел до окраинной улочки Лесной, вошел в дом номер семь, пробыл там около трех минут и вышел. Затем направился на соседнюю улицу — Беговую, вошел в дом номер двадцать, пробыл там пять-шесть минут и теперь идет в отделение милиции.

И верно, вор появился через четверть часа и положил на стол массивные старинные часы «Павел Буре».

Дежурный вызвал по телефону метранпажа. Войдя в отделение, Волгин благодарно взглянул на Смолина и взял со стола часы. Поднес их к уху, повертел в руках и огорченно положил на стол.

— Не мои.

— Гляди лучше, старик! — грубовато сказал Бугров, и его глаза забегали по лицам людей.

— Действительно, посмотрите… — посоветовал метранпажу Смолин, с любопытством всматриваясь в лицо мошенника.

— Чего смотреть-то! — с досадой откликнулся метранпаж. — «Павел Буре» мне отец подарил. Еще мальчишкой я был. У моих на крышке царапина, а тут нет. Не мои.

— Ему щенка, вишь, да чтоб не сукин сын! — хмуро сказал Бугров. — Поймали меня, что ж делать? Бери, не ломайся!

— Нет. Чужого не надо.

Смолин усмехнулся в душе: плут уговаривает человека взять украденные у него часы, а потерпевший упорно не хочет принять свою вещь.

«Свою ли? В чем тут дело?»

— Придется придержать вас, Бугров, — заявил сыщик вставая и кивнул милиционеру. — А вы, Кузьма Кузьмич, идите домой. Идите, не беспокойтесь.

Приехав в управление, Смолин позвонил Кичиге:

— Ты у себя, Сергей Лукич? Зайду.

Смолин быстро спустился на третий этаж и вошел к эксперту.

В кабинете Кичиги на столиках и тумбочках лежали обрезы, самодельные наганы, американские ножи с убирающимися лезвиями, куски разбитого стекла, фотографии, смятые документы с неясными подписями и странными печатями, присланные на экспертизу.

Сыщик в нескольких словах рассказал о случае с Бугровым.

— Любопытно, — живо откликнулся Кичига. — Ты не добыл пальцевый узор этого Бугрова?

— Добыл.

Сыщик осторожно достал из кармана портсигар, вложенный в коробок из пластмассы.

Кичига взял за ребра гладкую полированную коробочку, поднес ее к глазам.

— Так не видно. Пройдем в лабораторию.

В соседнем кабинете эксперт установил портсигар на подставке и включил лампу. На гладкой опыленной поверхности коробки обозначились линии сложных узоров.

— Плохо, — пробурчал Кичига. — Попробуем посветить сбоку.

Он отодвинул лампу в сторону. Теперь отчетливо стали видны отпечатки четырех пальцев.

— Это вполне годится для идентификации[1]. Подожди, мы быстро закончим дело.

Эксперт сфотографировал следы и вскоре проявил снимки.

— Теперь, пожалуй, можно заглянуть и в регистрационные карты, — подумал он вслух. — Может, в реестре найдется похожая карта? Дай-ка я еще раз взгляну на снимки.

Пока эксперт рассматривал изображения пальцевых отпечатков, Смолин курил и с любопытством глядел на товарища.

Больше года прошло с той поры, когда сыщик познакомился с этим примечательным, широко образованным и немного тщеславным человеком. Тогда, в первое знакомство, Кичига обескуражил Смолина, выяснив, что топор испачкан всего-навсего куриной кровью.

С того дня Смолин не раз наблюдал, как Кичига быстро различал похожие пальцевые узоры, определял происхождение подозрительного пятна на одежде, читал шифры, узнавал подделку. Влюбленный в свою профессию, он был незаменимым человеком для работников сыска.

— Ну, что ж, — наконец сказал майор. — Теперь я не спутаю этот оттиск с другими. Может, отправимся поглядеть на регистрационные карты? Если Бугров уже привлекался к ответственности, мы найдем его карту.

— Погоди, мне хочется порассуждать. Как ты смотришь на это?

Кичига улыбнулся. Капитан, так неудачно начавший работу в уголовном розыске, все же неглупый парень. Его стоит послушать.

Смолин поудобнее устроился на диване и раскурил трубку.

— Что бы ты сказал, — спросил он, затягиваясь дымом, — узнав, что вор довольно быстро и без всяких улик сознался в краже? Вызвало бы это подозрение?

— Да.

— Что можно предположить? Самое простое: заподозренный хочет нас обмануть и скрыться. Но коль Бугров — честный человек, ему незачем бежать. Если он вор, то хорошо понимает: исчезнуть не удастся. Значит?..

— Значит, он и впрямь пошел за часами…

— Верно. Но зачем? Не для того ли, чтобы отвязаться от нас и принять позу раскаявшегося грешника?

— Вероятно.

— Но вот этот грешник приносит часы, заметь: фирмы «Павел Буре», и оказывается — не те, не Волгина. Что же следует?

— Либо мошенник не имеет отношения к часам метранпажа, либо второпях спутал двое похожих часов.

— Мысль эта может прийти в голову, — согласился Смолин. — Но она верна наполовину. Чтоб перепутать двое часов, — речь идет о редких старинных экземплярах, — нужно иметь их не меньше двух.

Допустим, Бугров — профессиональный вор и крадет часы. Допустим, он успел передать часы Волгина своему сообщнику. Тогда какой смысл ему признаваться в краже? Подтверждать нашу весьма туманную догадку?

Не предположить ли другое? Случайно задержан человек, подозреваемый в краже часов. Это сравнительно небольшое преступление. Поначалу он пытается разыграть возмущение, гнев, обиду. Замечает: ни к чему не приводит. Да еще видит: появился новый работник милиции. «Как бы тут не застрять», — думает человек. И он решает «сознаться», что украл часы. Для чего?

— Взять на себя меньшее и скрыть большее? Так?

— Вот именно. Заметь, выйдя из милиции, он идет сначала в один дом, но оттуда не возвращается к нам, а спешит в другой. Зачем? Он не нашел сперва того, что искал. И только во втором доме достал эти «Павел Буре».

Бугров приносит часы, вызывают Волгина, а часы-то — не его. Каков же итог? Часы Бугров, видимо, не крал. Значит, есть у него за душой грехи покрепче… Ну, что ж, заглянем в реестр…

Товарищи прошли в соседний дом.

Не просто и не скоро можно отыскать нужную карту. Формула, выведенная Кичигой, имела отношение только к групповому сравнению. Она говорила лишь о некоторых общих признаках пальцевых узоров. Такие признаки могут быть и в сотнях других оттисков. Значит, пока формула могла только облегчить поиски нужной карты, если такая, конечно, есть в реестре.

Товарищи оставили в учреждении снимки пальцевых узоров и вернулись к себе.

Через несколько дней Смолину позвонили:

— Зайди, Александр Романович. Мы нашли карту.

Капитан забежал за Кичигой, и они поспешили в соседний дом.

Войдя в кабинет, Кичига увидел на небольшом столике дактилоскопическую карту и свой снимок. Товарищи взглянули на верхнюю часть карты.

«Елисеев Андрей Иванович… Кличка «Бухарский принц». Год и место рождения…».

Ниже, в разграфленных прямоугольниках, были оттиснуты все десять пальцев Елисеева.

— Помяни волка, а волк — из колка! — воскликнул Кичига. — Ему стоило рисковать часами!

«Бухарский принц» был вожаком крупной воровской артели, метавшейся по всей стране и почти без потерь уходившей от преследования.

— Вот тебе и «Павел Буре», — щурясь сказал Смолин. — Сорвался травленный волк все-таки!

БОТИНОК СОРОКОВОГО РАЗМЕРА

Начальник дороги нервничал. Еще раз включил селектор и хмуро спросил:

— Когда же будет машина?

Голос начальника секретариата ответил из микрофона:

— Я вызвал Гуреева час назад. Он доложил — едет.

— Проверьте.

Через несколько минут в аппарате раздался сухой треск.

— Машина вышла из гаража вовремя. У подъезда ее нет. Вызвал вторую «Победу».

Странный случай! За десять лет Гуреев ни разу не опаздывал. Может, «Победа» наткнулась на гвоздь? Но шоферу хватило бы десятка минут на смену баллона. Куда же делся Гуреев?

Начальник дороги побывал на станции, вернулся в город и вызвал начальника секретариата.

— Где Гуреев?

Тот пожал плечами.

— Я прошел пешком до гаража. Па́левой «Победы» на дороге нет. Автоинспекция и милиция ничего не знают. Домой водитель не явился.

…В это время па́левая «Победа» АБ-20-26 мчалась в семидесяти километрах от города. За ее рулем сидел не Гуреев. Покрасневшие глаза водителя рассеянно следили за дорогой, будто в тумане отмечая рытвины, бугры, повороты.

На задних местах сидели двое. Один из них, в синем бостоновом костюме, дремал, привалившись к спинке. Второй был Гуреев. Руки его были прочно скручены солдатским ремнем, во рту торчала тряпка, какими обычно протирают стекла машин.

…Утром Гуреев по вызову выехал в управление. Возле площади его остановили незнакомые люди. На руках у них краснели повязки, и шофер решил: автоинспекторы.

Так и оказалось. Неизвестные предъявили документы и сели в «Победу».

— Придется поехать с нами…

Гуреев развернул машину и направился в противоположный конец города. Надо торопиться: начальник дороги не любит опозданий.

У одного из домов заводского поселка шоферу приказали остановиться.

— Подождите. Мы недолго.

Гуреев выключил мотор, закурил.

Прошло пять минут, десять — никто не появлялся.

Водитель стал нервничать: «Почему я должен их возить? Некогда!»

Но тут же возразил себе: «Уедешь, неприятностей не оберешься».

Наконец автоинспекторы вернулись. Гуреев быстро повел машину в город, на центральное шоссе.

Но выехать на него не пришлось.

— На Восточную дорогу! — услышал шофер тихий приказ и, искоса бросив взгляд на сидящего рядом человека, увидел в его руке нож.

За городом неизвестные связали Гуреева его же ремнем, заткнули рот тряпкой, пересадили на заднее сидение.

Машина, дергаясь и завывая, двинулась вперед.

«Господи! — думал Гуреев, даже в этом невеселом деле оставаясь шофером. — Как ведет машину, подлец! Свалит! Не иначе — свалит под откос!»

Заскрежетали тормоза. Остановив «Победу» на опушке, водитель поднялся и кивнул сообщнику:

— Тут в самый раз. Вытаскивай.

Они выволокли Гуреева на траву и стали совещаться.

В чистом вечернем воздухе до Гуреева долетали тихие обрывки слов. И поняв, о чем речь, он побледнел, сжал зубы, напряг мышцы. И тут же, мгновенно приняв решение, вытянул вперед скрученные руки и бросился бежать. Широко открыв налившиеся кровью глаза, ощутив внезапный прилив сил, он несся в глубь леса, тяжело, со свистом дыша.

Позади, треща сучьями, не разбирая в темноте дороги, бежал кто-то из тех двух.

Вдруг лицо Гуреева обожгла боль. Он наткнулся на сухую ветку и головой вниз полетел на землю.

В следующую секунду понял: лежит в неглубокой канаве, наполненной густой гниловатой водой.

Приподнял голову, прислушался. Мешали удары сердца. Бешено колотилась кровь в висках, не хватало воздуха.

— Утек, собака! — услышал он злобные приглушенные слова и, хлебнув воздуха, опустился в воду.

Выждал, поднял голову, вслушался в ночные звуки.

Негромкие возбужденные голоса раздавались где-то далеко, как из-под земли. Потом все стихло. Стало мрачно. Дневные птицы уже кончили свои песни, ночные — молчали.

Вскоре до Гуреева донесся звук сигнального рожка «Победы». Бандиты угнали машину.

Прождав полчаса, Гуреев стал выбираться из канавы.

Цепляясь связанными руками за ветки, упираясь ногами в края канавы, он поднялся на сухое место и быстро пошел к шоссе.

Сторожко прислушиваясь, не обращая внимания на боль от рваной раны возле глаза, шофер шел всю ночь. К утру он толкнул плечом дверь в будке железнодорожного сторожа и упал на земляной пол.

В восемь утра сторож привез Гуреева на попутной машине в отделение милиции.

Через полчаса дежурный, заполнив бланк допроса, отправил Гуреева в больницу.

И почти тотчас же из отделения на Восточную дорогу вынесся зеленый вездеход с оперативными работниками.

Примерно в это же время к дому Смолина подошла синяя «Победа» уголовного розыска. Сыщик пожал руку проводнику собаки Михаилу Валеевичу Рустамову, погладил смирно лежавшую на полу овчарку и кивнул шоферу:

— К Кичиге!

Пока мчались в город, Кичига, поднятый прямо с постели, дремал, раздосадованный этим внезапным, как всегда, вызовом.

На полпути сыщики догнали зеленый вездеход.

Обе машины остановились. Наскоро обсудив план работы, все снова отправились в путь.

Вот и старая узловатая береза на опушке. Да, здесь все так, как и следует из рассказа Гуреева. Видны следы «Победы» на траве: бандиты съехали с дороги. Вот путь, по которому бежал в вечерней мгле шофер: смята трава, сломаны ветки кустов. Вот и канава: ясно видны вмятины от человеческого тела.

Но от преступников не осталось никаких видимых следов: ни оттиска ботинка, ни обгоревшей спички, ни клочка бумаги.

Машины добрались до будки сторожа и от нее разъехались в разные стороны. Вездеход вернулся в город, а «Победа» помчалась вперед к деревне Зырянке.

Перед тем, как отпустить вездеход, Смолин сказал товарищам из отделения:.

— Спешите. Наведите справки по городу. Мы поищем здесь па́левую «Победу».

В Зырянке Смолин и Кичига отыскали председателя сельского Совета. Тот выслушал рассказ и покачал головой:

— Нет, не знаю. Может, народ что скажет?

Пригласили колхозников. Люди задумывались, но неизменно разводили руками. Верно, некоторые слышали перед утром сигналы автомашины, но это не редкость на большом шоссе.

Смолин совсем было решил: неудача. Но тут к председателю зашел сторож сельского универмага. Старик молча скручивал папиросу, прислушиваясь к разговору председателя с незнакомцем, и, наконец, решительно подошел к Смолину:

— Слышь-ка, сынок. Я кое-что, кажись, знаю.

Вот, что сообщил сторож.

Ночью возле универмага остановилась машина. Какая, в темноте не видно. Старик поудобнее взял ружьецо: не день все же. Тогда машина загудела и уехала. Потом появилась снова, и из нее вышли двое. Поглазели, посудачили, залезли в машину и укатили. Куда? Не доложились.

Смолин потянул Кичигу на улицу.

— Едем, Сергей Лукич. Развиднелось это дело немного.

Сев в машину, Смолин тронул шофера за плечо:

— На полевую дорогу, Павел.

Пока была ясно одно: преступники угнали «Победу» не для того, чтобы покататься, — для другой цели. Теперь, кажется, удалось установить, для какой. Ночью магазины не торгуют. Значит, готовился грабеж. Но увидав возле магазина сторожа с берданкой, бандиты оробели и уехали. Возвращаться в город они не станут: там уже, конечно, знают обо всем. По Восточной дороге тоже не поедут: побоятся засады. Оставался проселок.

По нему и поехали теперь сыщики.

«Победа» шла медленно. Капитан вглядывался в неровную дорогу, останавливался у каждого развилка. Нет, похищенная машина, если она двигалась проселком, никуда с него не сворачивала.

Наконец Смолин приказал Павлу набрать скорость. Дальше — верст двадцать — боковых дорог нет.

Еще не успев развить предельного хода, водитель резко остановил машину.

Почти одновременно сюда вынесся зеленый вездеход. Из него вышли сотрудник автоинспекции и следователь прокуратуры. Оба получили приказ выехать к месту происшествия.

У кювета на боку лежала па́левая «Победа» АБ-20-26.

Пока Кичига исследовал шоферское сидение, руль и рукоятку двери разбитой «Победы», Смолин и проводник собаки молча стояли у обочины.

Кичигу будто подменили. Он действовал быстро и ладно, глаза горели веселым огоньком работающего человека.

Достав коробочку с графитом, он быстро обсыпал порошком баранку руля и ручки дверцы. На гладкой поверхности проступили следы пальцев. Кичига навел на них лупу, взял у одного из работников отделения оттиски пальцев Гуреева.

Сличив отпечатки, эксперт огорченно вздохнул: узоры похожи. Это не печати преступников. Выходит, они и здесь не оставили зримых следов.

Сотрудник автоинспекции снял показания со счетчика, покопался в моторе, осмотрел дорогу.

— Машина перевернулась вот из-за этого, — кивнул он на небольшую выбоину. — Преступники шли на крайней скорости. Шофер увидел опасность, когда уже было поздно. Он резко взял тормоз, и вот…

— Пожалуй, возвращаться надо? — взглянул Кичига на товарища.

Смолин отрицательно покачал головой:

— Поищем здесь. Неподалеку человек, кажется…

Автоинспектор не то с любопытством, не то с иронией посмотрел на него.

— В чем дело? — поинтересовался Кичига.

— Сороки сильно трещат. В лесу кто-то есть.

Овчарка, спущенная с поводка, покрутилась возле машины и быстро прихватила след. Низко опустив голову, Дези кинулась в чащу леса.

Вскоре она громко залаяла, бросилась к проводнику, но, не добежав, вернулась в лес.

Почти бегом Смолин направился за собакой. Сильными короткими движениями левой руки, — в правой он держал пистолет, — сыщик раздвигал кусты. Очутившись на небольшой полянке, Смолин замер.

Сороки, обсевшие соседние березки, подняли густой гам.

Впереди, около смятого куста, лежал убитый.

Капитан, присматриваясь к траве, кустам, коре деревьев, медленно пошел вперед. Кичига несколько раз щелкнул затвором «Киева», снимая место происшествия и труп.

Убитый лежал на спине. Выражение лица — мирное, немного сонное — говорило о том, что смерть наступила внезапно. Человек даже не успел испугаться.

На убитом был дорогой костюм, шелковая рубашка, щегольские желтые туфли.

Неподалеку лежала кепка, рядом — черный, забитый грязью ботинок с порванным шнурком.

Смолин метнул взгляд на кепку — с убитого? — и быстро подошел к ботинку. Он несомненно был с того, второго, исчезнувшего после аварии.

В карманах убитого нашли самую малость: небольшое письмо без конверта и билет до станции Дегтево. На руке убитого было выколото имя «Сеня».

Смолин пробежал глазами письмо.

Женщина — ее звали Зиной — требовала от мужа быстрее ехать к семье. Зина сообщала: выслала на дорогу пятьсот рублей.

Картонный билет на электричку был выписан в пригородной кассе вокзала.

Смолин довольно потер руки. «Немало! Этот Семен жил далеко, — пятьсот рублей посылать на близкую дорогу незачем. Какое-то отношение он имел к станции Дегтево».

В полдень труп сфотографировали еще раз и отправили в морг.

Обе машины, развернувшись, ушли в город.

В дороге Смолин почти дремал. «Отчего погиб человек, найденный в лесу? Умер при аварии, или его убил тот, второй? Раны пока ни о чем не говорят. Может быть и так, и так. А зачем тащили труп в лес? Прятали концы в воду? Но тело даже не закидали листвой. Почему?..»

Через час лаборатория управления размножила фотографию убитого.

…Вечером с пригородным поездом в Дегтево выехали двое.

Проводник вагона с самого начала заметил словоохотливых пассажиров, споривших о собаках.

«Охотники!» — подумал проводник и подсел к молодым людям.

Пассажиры стали рассказывать о разных случаях на охоте. Совсем недавно один знакомый неловко задел спусковым крючком ружья за ветку и всадил заряд себе в живот. Не охнул даже, бедняга…

— Вот карточка его. Полюбопытствуйте.

Пока проводник, зябко поеживаясь, разглядывал фотографию, один из охотников сказал:

— Он, говорят, родом из Дегтево. Семеном звали. Не встречался?

Проводник покачал головой:

— У нас такой не жил.

В Дегтево сыщики проверили, пришла ли их машина, и заглянули к начальнику станции. Железнодорожник выслушал гостей, взглянул на карточку, сказал убежденно:

— Не прописан. Может, старики вспомнят?

Старики не вспомнили. Только одна из опрошенных женщин сказала в раздумье:

— Вроде бы, он… Пелагеи и деда Бронникова младший сынок. Совсем мальчишкой уехал, — к тетке, кажется. А может, и не он. Кто разберет? Поспрошайте…

Прежде, чем войти в дом десять на Приозерной, где живут Бронниковы, сыщики побывали в домах восемь и двенадцать. Узнали: у стариков, и верно, есть два сына. Старший — Петр. Младший здесь не живет, бывает наездами, как его зовут — не знают.

В каком костюме ходит? Бог его ведает, кажется, в синем. Может, в бостоновом? А верно, пожалуй, в бостоновом. Был ли днями дома? Был. Потом опять уехал. Куда-то под Москву, надо думать. Семья у него там. Говорят, и тут, в Дегтево, есть женщина, да, может, врут… Не интересовались.

В небольшом доме Бронниковых находилась бабка Пелагея, хозяин и Петр — невысокий и остролицый человек, лет тридцати. Серые умные глаза Петра испытующе остановились на незнакомцах.

Гостей из города интересовал состав семьи.

— Я со старухой да два сына. Дочь замужем. Вот и вся семья, — охотно сказал старик, усаживая гостей. — Младшего Сеньки — нету. Был в гостях да уехал.

Кичига непростительно сплоховал. Он достал из бумажника фотографию убитого, показал старухе:

— Не знаете такого, бабушка?

Старуха поднесла карточку к глазам, вздрогнула и схватилась за грудь:

— Господи, да неужто Сенька это?

Старик торопливо взял у жены снимок, впился в него взглядом. Потом положил карточку на стол, облегченно вздохнул:

— Что ты, мать, господь с тобой! Какой же Сенька!

Петр долго и цепко рассматривал фотографию. Возвращая ее сыщику, иронически улыбнулся:

— Не имеется у меня такого брата, гражданин!

Снимок попросили поглядеть заглянувшие в дом соседи. Одна из них запричитала было:

— Никак, сынок это ваш, Пелагея Петровна!..

— Замолчь! — сурово оборвал ее старик. — Чего скулишь, дура! Еще и впрямь беду накличешь. Какой это Сенька? Нет у меня такого Сеньки!

Старуха еще раз попросила фотографию. И тут же вернула Смолину.

— Слава богу — не сыночек!

Покосившись на Кичигу, поспешившего с карточкой, Смолин спросил:

— Может, съездим, дедушка, в город, поглядим на покойного?

— Это зачем же? — вмешался Петр.

— Мы все — люди живые. Убедимся — не он, вот и ладно.

— Можно, — внезапно согласился Петр.

Посадив в машину стариков, Смолин кивнул Петру:

— Садитесь с шофером. Мы сзади поместимся.

Капитан заметил: Петр потянул на себя дверцу левой рукой.

В дороге сыщик спросил:

— С рукой что? Вывихнули?

— Экие у вас глаза, как рогатины! — засмеялся тот. — Верно: вывихнул.

Обернувшись, пояснил:

— Монтер я. Перед работой зубы сполоснул — был грех. Ну, и пал со столба. Зашибся.

В морге старик внимательно оглядел труп.

— Не он.

Петр добродушно усмехнулся:

— Нашему огороду — двоюродный плетень.

Старуха коротко взглянула на тело и покачала головой.

Бронниковых попросили подождать в одной из комнат милиции.

Спешно пройдя к себе в кабинет, Смолин пригласил вызванную из Дегтево женщину, к которой наведывался Семен Бронников.

Проехали в морг.

Женщина, увидев труп, заплакала. Немного придя в себя, она подняла испуганные глаза, спросила:

— Не меня ли в смерти вините? Ни в чем я не виновата.

Смолин, как мог, успокоил женщину, попросил ее ответить на вопросы.

Оказалось, что замужняя сестра убитого — Варвара — живет неподалеку, в заводском поселке.

Через полчаса машина доставила Варвару в морг. Увидев труп брата, женщина побледнела и не могла выговорить ни слова.

Смолин приказал задержать Петра и снова вызвал в морг Бронниковых. Увидев там обеих молодых женщин, старики расплакались.

— Сына родного не узнал! — всхлипывал дед Бронников. — Простите меня, дурака слепого. Грех на душу мою!

Старуха молча повисла на руках у Варвары.

Отпустив всех по домам, Смолин и Кичига зашли к Крестову посоветоваться.

Теперь удалось доказать то,, что и раньше было очевидно: одним из бандитов, угнавших машину и пытавшихся убить Гуреева, был Семен Бронников. Но кто был второй грабитель? Как погиб Семен?

Все улики были против Петра. Оба брата, как уже выяснил Смолин, судились за кражи. Поврежденная рука Петра, упорное нежелание признать в убитом брата, все его поведение — утверждало уверенность сыщиков: он был главный в этой истории.

Но доказать это нелегко. Варвара сказала, что к ней вчера заходил только Семен, просил веревку. У нее как раз сушилось белье, и она не смогла выполнить просьбу брата. Петра Варвара не видела. Старики уверяли: Петр весь день и всю ночь был дома — бюллетенил, упав со столба.

Сам Петр, еще в Дегтево отвечая на вопрос, сказал, что машины водить не умеет.

Очная ставка Петра с Гуреевым, о которой еще вчера подумали сыщики, дала бы немного: шофер, вероятно, признает в Петре грабителя, но тот будет отпираться. Подтвердить правоту водителя некому.

Чтобы уличить Петра, нужны были какие-то другие пути.

— Поезжай еще раз в Дегтево, капитан, — сказал, наконец, Крестов. — У тебя в руках серьезная улика. Только надо ее умело использовать.

Старики Бронниковы еще ожидали электричку, когда синяя «Победа» вырвалась за город и понеслась к Дегтево.

У Смолина на коленях лежал небольшой сверток.

Пока старики ехали в поезде, капитан и эксперт успели побывать в поселковом Совете, пригласили понятых. Потом Смолин обошел соседей и выяснил: Петр когда-то учился водить машину. Верно, не доучился, прав не имел, но мог, видимо, с грехом пополам прокатиться на легковой.

Тем временем в городе Крестов вызвал к себе на допрос одного из крупных карманных воров по кличке Князь-грязь. Карманнику, попавшему в милицию не впервые, грозила немалая кара.

Пытаясь задобрить начальника уголовного розыска, Князь-грязь, безликий и безгрудый человечишко, подмигнул Крестову и доверительно произнес:

— Есть новостишки…

Крестов, не поднимая головы от бумаг, сказал:

— Говори, слушаю.

— Так-таки и говори! — засмеялся мошенник. — А что я с того иметь буду?

Полковник внимательно посмотрел на вора:

— Ты не на толкучке, Щукин. Не верти языком, как пес хвостом.

Князь-грязь и не подумал обидеться. Он трагически махнул рукой, будто шел на неслыханное дело, и торопливо, боясь, что его не дослушают, выложил полковнику «новостишки». Оказалось, что он сидел в одной камере с Петром Бронниковым и что тот похвалился — был в крупном деле. Правда, вышло негладко — погиб младший брат. Зато теперь никто его, Петра, вину доказать не сумеет.

Выговорившись, вор помял кепчонку и искоса взглянул на начальство:

— Будет мне послабленье какое?

— Записался в прихвостни, так вперед не забегай, — дописывая бумагу, сказал Крестов.

…Старики Бронниковы вернулись домой. Через несколько минут к ним вошли Смолин и Кичига с понятыми.

— Не гневайтесь, Пелагея Петровна, — извинился Смолин. — Служба. Придется сделать обыск.

— Делайте! — устало сказала старуха.

Обыск ничего не дал. Главного, на что рассчитывал Смолин, — второго черного ботинка сорокового размера — в доме не оказалось.

Ботинок, найденный в лесу рядом с трупом, Смолин оставил в прихожей, попросив присмотреть за ним одного из понятых.

Оставался этот последний козырь.

Обыскивая в присутствии старика и понятых прихожую, Смолин заметил, как резко, будто споткнувшись, остановился Бронников, увидев ботинок.

— Чей это, дедушка?

Старик нагнулся, помолчал, потом медленно произнес:

— Безоблыжно, мой.

— Запишите в протокол, — попросил понятых Смолин.

Повертев ботинок, взглянув на ноги старика, сыщик сказал:

— Мал он вам, дедушка.

— Бог с тобой. Как это мал? Сколько ношу, в самую пору.

— Оденьте.

Старик охотно кивнул головой, разулся и стал изо всех сил натягивать этот ботинок. Лицо старика налилось кровью, на лбу вздулись жилы.

Тогда Смолин вплотную подошел к Бронникову и тихо, но отчетливо спросил:

— Петра?

— Петра… — заплакал старик.

Всхлипывая и растирая кулаком слезы, он рассказал, как сыновья решили угнать машину, чтобы ограбить магазин, и как Петр побоялся потому, что сторож был с ружьем, и как погнал машину в Дегтево и перевернул ее, убив Семена. Петр потащил тело в лес, чтоб спрятать, но сам, пораненный, обессилел. Увидев, что уже светает, оставил труп и побежал домой. В самом начале Петр потерял ботинок, — лопнул шнурок, — но искать не было времени. Так и явился он в одном ботинке домой, рассказал обо всем родителям и велел сбросить оставшийся ботинок в соседний колодец. Он, старик, побоялся идти в чужой двор и сунул ботинок в сарай, где его, видно, теперь и нашли.

Успокаивая отца с матерью, Петр тогда сказал:

— Сеньку, родители, к жизни не вернуть. А мне жить и вас еще содержать. Так что решайте.

И старики, спасая живого сына, взяли на душу грех. Пусть уж их простит гражданин начальник. Нет на земле безоплошных людей.

— Ведь — сын, каков ни есть, а все — своих черев урывочек! — плакала старуха.

Через несколько минут сыщик и эксперт вышли из дома, простились с понятыми. Сверкая фарами, синяя «Победа» вынеслась за поселок.

Смолин тотчас же привалился к спинке дивана и заснул.

Ему снилась дочка Наташка. Она смешно надувала губы и упрекала отца, что он редко бывает дома. А Смолин блаженно улыбался и тоже надувал губы, передразнивая Наташку…

ЕЗДА В НЕЗНАЕМОЕ

Я постучал в квартиру Смолина, подождал, постучал еще раз и толкнул дверь.

Дома — одна Наташка. Она поднялась с коврика, — занималась куклами, — уставила на меня голубые глаза, заложила руки за спину.

Я поздоровался, спросил:

— Что — папа с мамой в кино ушли?

— Нет, по делу.

— По какому же это делу?

— Мне игрушку покупать.

Наташка показала мне кукол, объяснила, кого как зовут, потом потащила в чулан — показывать Джерри.

— Ты знаешь, какой Джерри? — говорила она, шагая по двору. — Умный очень. Только слова́ не говорит.

Я думал: Джерри — здоровенный пес — доберман-пинчер, или эрдельтерьер, или немецкая овчарка. А он, оказывается, — маленькая собачка, с огромными добрыми глазами и ушами до земли.

— Джерька, — сказала девочка спаниелю, — этот дядя к папе пришел. Ты его не кусай, Джерька.

Спаниель[2] и не думал кусаться. Он безгневно проворчал «р-р-р», потерся о мою ногу и снова улегся на подстилку. Мы вернулись в квартиру.

Наташка усадила меня на диван, села рядом. Потом подумала и решила:

— Ты в кабинет папин иди. Посиди там. Куклам спать надо.

Она усадила меня в кресло перед столом, достала с полки «Мурзилку»:

— Вот почитай, не теряй времени…

Она ушла, и я слышал, как Наташка пела песни — усыпляла дочек. Потом снова вошла.

— Ты кто такой?

Я объяснил.

— Ага, — понимающе качнула она головой, — пишешь. А отметки тебе ставят?

— Как сказать? Ставят, вроде.

Она помолчала, прислушиваясь.

— Ты посиди сам. Я пойду. Вера проснулась. Я ее твоими конфетками покормлю.

Я слышал, как она пела песни кукле, потом все стихло.

Но вот в прихожей запела дверь. Раздались спокойный, с металлическим оттенком, голос Смолина и высокий, певучий голос женщины.

«Она — Ольга!»

Наташкины родители вошли в квартиру, их голоса зазвучали рядом. Отец спросил таинственно:

— Наташка, это правда, что в кабинете сидят и курит дядя?

— А ты как узнал?

— Потому что — сыщик! — засмеялся Смолин.

— Нет, скажи — как?

— А так: в прихожей пальто висит. Табаком пахнет. А вон и сам дядя идет.

Я поздоровался с Александром Романовичем и протянул руку его жене. В эти секунды в памяти пронеслись рассказы капитана о веселой и умной девушке, единственной дочери врача. Я поднял глаза и обрадовался:

«Ох, какая она красивая, эта Ольга!»

А Ольга, она, наверное, знает, что красивая, засмеялась, и ее большие синие глаза стали светиться ярким голубым огоньком. Дна, кажется, нет у этих глаз!

— Посидите немного, — сказала Ольга. — Я кофе быстро согрею.

— Обула в посуленные лапти! — засмеялся Смолин. — Знаю я твое «быстро!»

— Ужасный ты все же пустобрех! — весело воскликнула Ольга и отправилась на кухню.

Пока Ольга варила кофе и собирала на стол, мы задымили трубками, половчее устроились на диване и… поплыли! поехали! — в охоту, в житейские дела, в дела сыскные.

Смолин жмурил свои узковатые глаза, тер подбородок и рассказывал так, как рассказывают о делах, давно обкатанных временем.

— Поначалу я провалил две-три операции, — совсем безделки. Закис, разумеется. Ты не думай: я не махнул рукой на сыск. Поглядел вокруг себя: не боги ж горшки обжигают! Жилы, порву, да пойму! Но на душе все же было мутно, — начинать с провалов кому охота?

Крестов — мой начальник, — кажется, не замечал всего этого. Он являлся на место преступления, осматривался и говорил:

— Вор был пожарник ста восьмидесяти сантиметров роста. В хромовых сапогах. На левом — заплатка. Косолап маленько.

Тогда я думал: рисуется! Нет, оказалось не то: он просто втягивал меня в работу, втягивал умением пролезть в тайну.

Я цеплялся репьем:

— Объясните же!

Крестов смеялся:

— Это — пустое. Тут и без техники все, как в луже, видно. Взгляни на лестницу из веревки. По ней вор влез на второй этаж. Присмотрись к узлам. Знать надо: есть профессиональная вязка узлов. И рыбак, и моряк, и пожарный вяжут узлы наособицу.

Вот на лестнице узел «кресло», вот скользящая «двойная петля». Это — вязка пожарников.

Рост еще проще узнать. Длина стопы примерно в семь раз меньше длины человека.

По следу видно, на жулике узкие модные сапоги. Шьют их чаще всего из хрома. А что до заплатки, так она ясно видна на оттиске левого сапога.

Погляди еще на следы. Человек обычно не ставит ступни прямо по ходу движения. Разворачивает градусов на двадцать в наружную сторону, конечно. А у этих следов — угол вовнутрь. Косолапит преступник…

Я приглядывался к Крестову и пытался разгадать этого человека. Он совсем маленький и худенький, и мне казалось, что если высвободить его из военной одежды, преступники будут просто смеяться над ним: такой у него безобидный и нестрашный вид.

Но преступники, как я узнал потом, боялись полковника больше других. Они между собой называли Крестова «Папаша», и к их злобе была примешана даже доля уважения к человеку, умевшему мастерски выловить их и запутать на допросе.

Он знал много, и в этом не было ничего удивительного. За тридцать лет службы можно узнать и тактику сыска, и психологию людей, с которыми дерешься изо дня в день.

В коллективах, где человек не может уволиться только по своему желанию, где он должен беспрекословно подчиняться старшему, бывает: подчиненный, считаясь с начальником, не любит его.

А Крестова любили. Вовсе не за тихий голос и не за одну справедливость, с какой он защищал или наказывал своих людей. Мало ли тихонь-начальников, с которыми мирятся по необходимости?

У этого выходца из небольшого горняцкого поселка была врожденная способность строить точные догадки и держать в своих руках сразу десятки дел. Он скромно выполнял свою нелегкую работу и выходил на службу так же незаметно и привычно, как ежедневно выходит газета, в которой решены десятки вопросов и заключены усилия многих людей.

Попросту говоря, он был очень талантлив, а с такими людьми всегда чувствуешь себя уверенней: им «почему-то» постоянно везет. Значит, ты попал в хорошие руки.

— Есть службисты и есть труженики, — продолжал Смолин. — Это — очень разные люди. Службисту все равно: в литературе служить или в банке, в шахте или в милиции. Беспорочно отрабатывает он свои часы, все бумажки у него подшиты и пронумерованы. Но дело свое он не любит той одной любовью, которая делает труд утехой…

Так вот, подумалось мне тогда: Крестов видит во мне не просто единицу уголовного розыска. Ему нужен труженик, если хочешь — фанатик своего дела.

В сыске, как нигде, нужен труд, волчья невзыскательность и выносливость, самый обычный физический труд.

А я — смешно думать! — так рисовал себе вначале: это-де от наития. Держи карман шире! Без науки и шагу не ступишь. На счастье надеяться? Счастье без ума — дырявая сума…

Внезапно Смолин переменил тему.

— Ты помнишь, Маяковский писал о поэзии: вся она — езда в незнаемое. У нас работа — тоже не торная тропа. Кончил сыск, взял преступника, кажется, все просто, и сначала следовало идти верным путем. Но то — в конце. А поначалу сыщик — в густой мгле. Попробуй-ка, возьми нужный путь! Вот кража, скажем. Никто не видел вора, нет ощутимых следов. А свет велик, а догадок уйма, а пострадавший смотрит на тебя с верой — больше верить ему не в кого.

В сыске — десятки троп, сотни «за» и сотни «против» любой догадки. Есть случаи: «пострадавший» просто-напросто симулянт. Еще учти: в криминалистике, как и в каждой науке, есть борьба мнений и войны теорий.

Выбив табак из трубки, Смолин задумчиво прищурил глаза:

— Хочу поделиться крамольной мыслью. Полагаю: большинство крупных преступников — умны, хладнокровны, изворотливы. Иначе мы быстро взяли бы их.

Ну, вот, мне кажется, труд сыщика еще и тем хорош, что дерется он с ловким и крутым врагом. Помолчав, Смолин добавил:

— Кто-то из милицейских службистов совсем недавно упразднил слово «сыщик». А ведь славное и точное словцо, и корнями своими уходит в бездонье русского языка. Выживет!

Ольга с Наташкой расставили чашки и блюдца, налили кофе и молча сидели, выжидая, когда можно будет вмешаться в разговор.

— Саша, — сказала Ольга, улучив момент, — либо ты должен остыть, либо кофе остынет. Надо меру знать все-таки!

— Знаешь что, Ольга? — быстро отозвался Смолин. — Не лезь ты к серьезным людям со своими пустяками!

Они, конечно, шутили, эти люди, широко и весело любящие друг друга. Видели, что гостю все понятно, и это доставляло им, как детям, большую утеху.

Покончив с кофе, мы перешли в кабинет Александра Романовича. Смолин сел у стола и набил трубку.

Наташка взобралась к матери на колени, затихла. Знала: отец сейчас станет рассказывать, будет страшно и интересно.

Ольга положила щеку на ладонь и даже зажмурила глаза, чтоб лучше представить себе то, о чем пойдет речь.

— Что ж, — начал Смолин, — вот тебе несколько историй.

ТРИ КУСКА МЕШКОВИНЫ

Длинный телефонный звонок оторвал Крестова от бумаг.

Из второго отделения сообщали: в лесу, за швейной фабрикой, обнаружен труп. Тело закидано кусками дерна и случайно найдено лесником.

— Мои люди видимых следов убийцы не взяли, — сказал начальник отделения.

Постучав по рычажку телефона, Крестов набрал номер Смолина, пригласил его к себе и позвонил в питомник служебно-розыскных собак.

Через четверть часа Смолин уже ехал на окраину города. Вскоре он увидел стоящий на обочине «газик» питомника розыскных собак. Знакомый проводник Михаил Валеевич Рустамов, сидя, кормил Дези.

Из леса на шум мотора спешили работники отделения. Увидев Смолина и проводника с собакой, они обрадовались, ускорили шаги.

Коротко перебросившись фразами, все направились в глубь леса.

В нескольких шагах от трупа Дези глухо зарычала и сильно рванула поводок.

Убита была молодая женщина. Преступник вырыл небольшую яму и, втащив туда тело, забросал его нарезанным тут же дерном. Рядом лежали три куска прочной грязной мешковины.

Рустамов чуть заметно пожал плечами:

— Дези тут нечего делать, капитан.

Со взгляда было понятно: преступление совершено давно, не меньше месяца назад, и Дези не примет след. Запах убийцы выветрился.

— Поезжай домой, — согласился Смолин. — Управимся и без Дези.

Вид убитых или изуродованных людей вызывал каждый раз у капитана тяжелые чувства. Но Смолин научился держать нервы в горсти. В первое время мрачнел, бросался, сломя голову, в погоню за преступником, но очень скоро разобрался: для борьбы нужны спокойствие, способность к тщательному анализу. А какой анализ, когда тебя всего трясет!

Именно поэтому капитан теперь цепко вгляделся в место преступления, потом вдоль и поперек исколесил ближний лесок.

Время, кажется, стерло следы убийцы. Ни сумки, ни документов женщины.

Смолин вернулся к яме. Осмотр мешковины почти ничего не дал. Это были три небольших грязных куска материи со следами каких-то цифр и надписей. Видно, мешковину не раз стирали, и от записей остались только черточки и пятна.

Завернув находку в газету, Смолин склонился над кусками дерна. Один за другим перебирал квадраты сыроватой земли, прочно скрепленной корнями трав. Никакой метки инструмента, которым нарезали дерн!

«Поздно! Поздно!» — огорченно думал сыщик.

И вдруг обрадованно вскрикнул. На одном из земляных квадратов ясно отпечатался след совковой лопаты.

Смолин перенес кусок земли в машину.

Вернувшись в управление, капитан еще раз осмотрел мешковину и дерн. Даже под сильной лупой на лоскутах ничего нельзя было разобрать.

Кичига, войдя к Смолину, взглянул на скучное лицо товарища и рассмеялся:

— Хоть песни пой, хоть волком вой. А?

— Да, — вздохнул Смолин, откладывая лупу. — Погляди сам.

Усердно осмотрев кусок дерна, Кичига занялся материей. Потом откинулся на спинку стула, побарабанил пальцами по столу и снова склонился над мешковиной.

— Я влез, и он в лес, я завяз, и он за вяз, — неизвестно для чего бормотал он, передвигая лупу.

Закурив, майор снова подвинул к себе дерн.

Смолин молчал, ожидая, когда Кичига заговорит.

— Ну, что ж, — промолвил, наконец, майор, — многое обещать не могу. Подвинь телефон, пожалуйста.

Кичига набрал номер эксперта Брагина и попросил его зайти к Смолину.

— Нужен слепок со следа лопаты, — сказал он вошедшему лейтенанту. — Суток хватит?

— Вполне.

— Теперь пройдем в лабораторию, — поднялся Кичига, когда лейтенант закрыл за собой дверь. — Захвати мешковину.

Войдя в один из затемненных кабинетов и пропустив капитана, Кичига включил свет.

Смолин, впервые попавший сюда, с любопытством приглядывался к большим странным фотоаппаратам, к огромным увеличителям, к ящикам из стекла и жести, к бутылкам с разноцветными жидкостями.

— Устраивайся, — подвинул Кичига легкий венский стул. — Хочу познакомить тебя со своей кухней.

Майор снял форменный китель, аккуратно повесил его на спинку стула и облачился в серый халат. В этой одежде он стал вдруг удивительно похож на работника заводской лаборатории, немного медлительного, знающего себе цену.

— Мне придется заняться препаратами. А ты пока посиди, поскучай.

Наконец, Кичига приготовил жидкость и разложил перед собой мешковину.

— Попробуем сначала усилить надписи.

Смолин тоже подсел к столу, за которым майор уже обрабатывал раствором куски материи.

— Это — гидрат аммония, — заметил Кичига, кивнув на бутылку с жидкостью. — Он сделает надписи более плотными… Так… подождем… Вот уже кое-что видно… Не то… Я ожидал большего. Ну, что ж, придется воспользоваться ртутной лампой. Посмотрим, что скажет люминесцентный анализ.

Майор перенес куски мешковины на небольшой экран. Включив аналитическую лампу, он стал сантиметр за сантиметром осматривать начавшую светиться материю.

— Это уже лучше! Смотри, проступают буквы и цифры. Бери карандаш, записывай…

Первый лоскут: «ст. отп.... дижан.... ст. на ........... намя».

Теперь второй лоскут. Пиши: «Пар. 122».

И, наконец, третий лоскут. Здесь совсем негусто: «О 15...63». Записал? Отлично. Выключаю лампу...

Кичига уселся верхом на стул, закурил и с любопытством посмотрел на Смолина:

— Гоже?

Смолин слабо пожал плечами:

— Гоже не гоже, а на гоже похоже. Попробуем разобраться…

Несколько минут Смолин молча рассматривал записи.

— Что можно допустить здесь? — наконец заговорил он. — Я и раньше думал: мешковина служила упаковкой для железнодорожных грузов. Теперь я убежден в этом. Как можно прочитать записи на первом лоскуте? — «Ст. отп» — видно — «станция отправления», «…дижан» — я перебрал все возможные варианты — «Андижан». Значит, будем считать: груз, обшитый этой мешковиной, отправили из Андижана.

«Ст. на…» — несомненно — «станция назначения». Дальше — чистое место, «…намя» — не может быть в названии станции: эта часть слова находится слишком далеко от первых двух. Вернее всего это грузополучатель, какая-то организация, в которой есть слово «знамя». Скажем, завод «Красное знамя».

Допустим — все это так. Теперь — второй лоскут. Слово «пар» и цифры «122» — надо, конечно, читать, как «партия 122».

И — последний лоскут. Здесь пять цифр с пропуском посредине. Пока ограничимся тем, что это какое-то число.

— Я хотел бы обратить твое внимание, — вмешался Кичига, явно заинтересованный рассуждениями друга, — вот на что. Ты заметил разницу в люминесценции? Краска на третьем лоскуте светилась не так, как на остальных. Да и рисунок цифр иной, нежели на втором лоскуте.

— Заметил. Тут можно сказать без оплошки: слова и цифры на первых лоскутах сделаны с помощью трафаретов, на третьем от руки. Разная краска.

— Допустим. А выводы?

Смолин на секунду замолчал.

— Выводы такие. Лоскуты — куски мешковины, в которую был упакован железнодорожный груз. Он являлся частью 122-й партии. Буквы и цифры на первых двух лоскутах написаны через трафареты. Это обычно делается при массовых перевозках грузов.

Ясно и другое: груз доставили получателю. Цифры на третьем лоскуте написаны мастикой, от руки. Такие обозначения делают приемщики грузов на багажных станциях.

Итак, подытожим. Из Андижана была отправлена 122-я партия грузов. Пункт назначения неизвестен. Преступник, убивший женщину, воспользовался этой материей после того, как груз доставили на место и мешковина стала не нужна. Что же необходимо предпринять?

Кичига улыбнулся.

— Про то знают головы большие, у кого бороды пошире.

— Экой безбородый, — заворчал Смолин. — Надо, выходит, запросить у Андижана, куда был направлен груз 122-й партии. Тогда удастся, вероятно, установить станцию назначения. Возможно, мы определим круг лиц, к числу которых относится преступник…

«У этого бывшего разведчика густо засеяно в голове!» — подумал Кичига, выходя со Смолиным из лаборатории.

Вечером следственный отдел управления дал телеграмму на станцию Андижан Ташкентской дороги:

«Сообщите, куда шли грузы сто двадцать второй партии».

На следующий день пришел ответ:

«Грузы с такой маркировкой шли в порты Астрахань и Красноводск».

Начальник отдела, передавая Смолину телеграмму, поинтересовался:

— Что ты думаешь предпринять, капитан? Поедешь в Красноводск и Астрахань? Будешь сидеть у моря и ждать погоды?

— Зачем же? Убийство совершено в нашем районе. Преступник, вероятно, живет здесь, но до этого, полагаю, работал в одном из этих портов. В Красноводске или в Астрахани находился грузополучатель 122-й партии, именно там убийца мог добыть уже ненужную мешковину. Мы проверим людей в нашем районе.

— Ты не поедешь со мной? — спросил Смолин у Кичиги, когда они направились в лабораторию.

— Не могу. Много работы. Зайди к Брагину. Слепок с дерна готов.

Вручая Смолину массивный гипсовый слепок, Брагин посоветовал:

— Если придется сравнивать это с лопатой, обратите внимание на зазубренность слева и вмятину посредине.

Утром Смолин выехал за город по блестящей от дождя дороге.

Вот и районный центр. Начальник паспортного стола, покопавшись в бумагах, сообщил:

— За последние два месяца в район прибыло тридцать девять человек. Тридцать — уральцы. Два — из Сибири.

Пять — демобилизовались из армии. Один вернулся из заключения. Один приехал из Астрахани. Кто из Астрахани?

Григорий Семенович Варгин. Работает кладовщиком в «Пахаре». Нет ли вестей об исчезновении женщины — жительницы района? Нет. Не ждали ли в гости кого-нибудь из других мест? Тоже как будто нет.

Прежде, чем встретиться с кладовщиком, Смолин побывал в сельсовете и узнал, что Варгин приехал сюда полтора месяца назад. Живет одиноко, работает прилежно. В Астрахани был, кажется, портовым грузчиком.

Написав записку Крестову, Смолин отправил шофера в город. Перед тем он наставил Павла, как ему себя вести по возвращении. Потом обратился к председателю:

— Поставьте меня на житье к Варгину, пожалуйста.

Варгин оказался кряжистым человеком средних лет, немногословным и степенным. Узнав, что гость услал машину в город за бензином, кладовщик кивнул на табуретку:

— Передохните, если охота. Я скоро приду.

Пока хозяина не было, Смолин неторопливо осмотрел бедное убранство комнаты. Во всем чувствовалось отсутствие женщины: пол в окурках, на столе засохшие корки, банки из-под консервов, оберточная бумага.

Варгин вскоре вернулся.

— Холостой? — поинтересовался Смолин.

— Холостой.

— Не пришлось жениться?

— Не пришлось.

— А матери нет?

— Нет. Умерла.

Варгин вышел во двор — чем-то занимался по хозяйству.

Смолин открыл прихваченную книгу, стал листать ее, осторожно прислушиваясь к звукам на улице. Наконец вдали трижды прозвучал длинный автомобильный гудок.

Вскоре в избу вместе с Варгиным вошел Павел. Шофер был не в духе: у самой околицы машина одним колесом провалилась в яму с водой. Нужна лопата.

Выслушав водителя, Смолин распорядился:

— Я пойду к машине. Попроси у хозяина лопату и тоже приходи. Папирос привезти не забыл?

Подойдя к машине, стоящей всеми четырьмя колесами на сухой обочине, Смолин раскрыл папиросную коробку и достал из нее записку. Крестов писал:

«Переговорил с Астраханским портом по телефону. Варгин уволился в связи с женитьбой. Куда выбыли — неизвестно».

Павел подошел сразу с двумя лопатами. Объяснил:

— Попросил я лопату, подал он, вижу — не та. Говорю — мала, дайте побольше, ежели есть. Тогда вот эту дал, совковую.

Смолин быстро взял у шофера старую совковую лопату и вошел в машину. Сняв крышку с небольшого деревянного ящичка, очистил слепок от опилок и положил рядом с лопатой.

И на лопате и на слепке в левой части лезвия была ясно видна зазубренность, посредине темнела вмятина.

Через полчаса, арестовав Варгина, капитан выехал в город.

— За что же он убил женщину? — спросил Кичига, когда на другой день Смолин рассказал ему обо всем.

— В прошлом у Варгина были крупные кражи и грабеж. Женщина любила его и была с ним связана. Кое-что она знала о его делах.

Год назад Варгин бросил ее и завел новую любовницу. Женщина просила его вернуться, угрожала его выдать. Он понял: тут не до шуток. Тогда сказал, что готов жениться и увезти ее в село, к матери.

Приехал он сюда раньше нее и все приготовил.

Поезд приходит ночью. Варгин взял с собой молоток, лопату, куски мешковины, чтоб потом закрыть труп. Со станции повел женщину лесом. Остальное ты знаешь.

Кичига, помолчав, задумчиво сказал:

— Это было туманное дело. Все здесь решила твоя прочная логика.

— Ну, нет! — возразил Смолин. — Тут на одной логике не уедешь! Тут твоя наука нужна была, майор!

АНОНИМКА

Доктор Барма прежде, чем отправиться на службу, достал из почтового ящика газеты. Отхлебывая с блюдечка остывший коричневый чай, он стал просматривать почту.

Стенные часы пробили восемь. Доктор совсем собрался было идти на службу, когда заметил между газетами серый самодельный конверт.

«От кого-нибудь из бывших пациентов», — подумал старик, разрывая пакетик.

Доктора Барму любили в городе. Удачливый хирург и добрый человек, Павел Петрович трижды избирался в городской Совет и немало поработал на общественной ниве.

— Посмотрим… посмотрим… — бормотал доктор, рассматривая четвертушку бумаги, исписанную крупными шаткими буквами.

Поднеся листочек к близоруким глазам, Барма несколько секунд беззвучно шевелил губами и вдруг резко откинулся на спинку стула.

На листке было написано:

«Слухай доктур! Ты паложишь десять тысяч в кардонную каробку а каробку спрячешь в свою сараюшку. Не паложишь пиняй на сибя.

К симу Жорка Кровавая Рука.

Доктур! Не жалуйси! Хуже будит! ЖКР».

Павел Петрович растерянно осмотрел листочек и позвал жену.

Пожилая женщина прочла письмо и испугалась:

— Пашенька! Ради бога — отдай им деньги! Господи, что же это такое? Ведь у нас столько и нет!

— Может, чья-нибудь глупая шутка? — предположил уже несколько оправившийся доктор.

— Что ты! — возмутилась жена. — Кому в голову придет так зло шутить?

Доктор решительно подвинул к себе телефон и снял трубку.

Депутат горсовета, начальник управления милиции Батищев, выслушав Барму, сказал:

— Не беспокойтесь, Павел Петрович. Я сейчас пришлю за вами машину.

Полковник встретил доктора у подъезда и вместе с ним прошел к Кичиге.

Начальник научно-технического отдела занимался трудной экспертизой оружия. Увидев начальника и доктора, отодвинул разобранный пистолет и поднялся навстречу вошедшим.

— Помогите доктору, Сергей Лукич, — сказал Батищев, оставляя их вдвоем.

Кичига пробежал анонимку глазами.

— Ну, что ж, постараемся помочь, Павел Петрович.

— Вы хотите устроить засаду у меня в сарае?! — испугался Барма. — Что люди скажут?

— Засада ничего не даст. Мошенник настороже и сумеет увернуться. Поищем способ проще и вернее. Езжайте домой. Я позвоню вам, когда придет время.

Проводив доктора, Кичига вызвал экспертов. Через несколько минут лейтенант Брагин и старший лейтенант Рейзлих стояли в кабинете майора.

Коротко рассказав в чем дело, Кичига показал конверт и письмо.

— Я прошу решить узкую задачу, — продолжил майор, когда эксперты рассмотрели и то, и другое. — На конверте, кажется, есть пальцевый отпечаток. Не удастся ли найти совпадающий оттиск на наших дактилокартах? Теперь — письмо. В левом верхнем углу есть загрязнение. Может, по нему выйдем на след автора анонимки, этого самого Жорки Кровавой Руки? Прошу!

Оставшись один, Кичига позвонил Смолину и рассказал о случае с Бармой.

Оказалось, что Смолин уже знает об этом и кое-что предпринял.

У Брагина была несложная задача, и он быстро справился с ней. К концу дня эксперт явился в кабинет Кичиги и положил на стол серый конверт.

— Ничего утешительного. След на конверте смазан.

Старший лейтенант Рейзлих пришел к начальнику на следующий день. Эксперт передал Кичиге анонимку и свое заключение.

Майор несколько раз перечитал листок, отпечатанный на машинке. Рейзлих утверждал, что загрязнения на письме состоят из очень мелких частиц различной формы. Все частицы имеют острые углы и отсвечивают металлическим блеском. Эксперт пытался воспользоваться царской водкой, которая, как известно, растворяет металлы, но частицы уцелели. Это был не металл, а следы каменного угля.

— Что ж, и это немало! — повеселел Кичига.

Проводив Рейзлиха, майор несколько секунд сидел неподвижно, будто дремал, а потом разочарованно вздохнул: в материалах отдела нет ничего, что может навести на след преступника, связанного с углем.

Захватив письмо и заключение эксперта, Кичига поднялся к Смолину.

Капитан довольно долго рассматривал письмо, несколько раз наводил лупу на штемпель почты.

— Восьмое отделение, — наконец сказал он. — На окраине города.

— Это еще ни о чем не говорит, — дымя папиросой, пробурчал Кичига.

— Говорит, — не согласился Смолин. — О том, вероятно, что мошенник не живет в этом районе. Шантажист норовит обычно опустить письмо подальше от своего жилья.

Познакомившись с заключением Рейзлиха, Смолин некоторое время раздумывал и отрицательно покачал головой:

— На память ничего не приходит. Надо покопаться в документах. Может, наткнемся на кочегара или кладовщика угля.

На столе коротко прозвенел телефон. Смолин снял трубку и сейчас же передал ее Кичиге.

Павел Петрович Барма искал майора.

Через несколько минут доктор, тяжело дыша, вошел в комнату.

— Я всего на одну минутку, Сергей Лукич… Вот, извольте поглядеть: еще одно «посланье».

В записке, присланной на этот раз в покупном конверте, значилось:

«Дохтур! Положи денги! ЖКР».

Осмотрев конверт и записку, Кичига рассмеялся.

— В чем дело? — не понял Смолин.

— Этот Жорка валяет дурака, неграмотным прикидывается. Понятно, сталкивает со следа. Да вот — неувязка: копий-то он себе не оставляет и забыл, как «ошибался» раньше. Посмотри: в первом письме «доктур» через «к», во втором — через «х», сначала «паложишь», а потом — вполне грамотно — «положи». Теперь погляди на штемпель: пятое почтовое отделение, а не восьмое.

— Обе записки — на бумаге в клетку, — задумчиво проговорил Смолин, соединяя четвертушки. — Обе бумажки — часть одного листа. Почерк отрывистый: между собой связано не больше трех букв. Мошенник часто останавливался — старался писать помудренее.

— Это не страшно! Труднее справиться с печатным текстом или с написанным левой рукой. А тут мы пробьемся. Важно попасть на след.

Несколько дней от Смолина не было известий, но вот он зашел к Кичиге, и майор сразу увидел: капитан не потерял времени зря.

— Ты прав, — ответил Смолин на вопрос, — кое-что мне удалось выяснить. Кочегар-истопник Владимир Иванович Вареник сидел за воровство. Дважды судили за хищение и пьяную драку грузчика угольного склада Михаила Фарафонова. Оба в разное время оперировались у Бармы и, выходит, знают его.

Смолин помолчал, раскуривая папиросу, и поднял глаза на Кичигу.

— Фарафонов живет вблизи от доктора. Я бы начал с него.

— Лучше всего начать с обоих.

На другой день майору доставили образцы свободного почерка Фарафонова и Вареника. Это были анкеты, автобиографии, докладная Фарафонова, написанная недавно: грузчик объяснял, почему не вышел на работу.

Кичига любил повозиться со всякой экспертизой, но больше тянулся к исследованию почерков. Это — кропотливое, долгое дело. Человек, скрывший в письме свое имя, норовит сбить с толку возможных преследователей. Он пишет левой рукой или печатным шрифтом, выискивает слова, которыми в обычной речи не пользуется, «допускает» мудреные грамматические ошибки — в общем старается писать «непохоже на себя». И все же он бессилен изменить почерк совсем, и то тут, то там сбивается на привычное письмо. Сказывается это в языке, в разных привычках письменной речи, в особенностях почерка.

Осмотрев образцы письма Фарафонова и Вареника, Кичига огорченно присвистнул: ничего похожего на анонимку! Но, может быть, это на первый взгляд?

Майор запер кабинет на ключ, положил перед собой обе анонимки, документы, придвинул лупу.

Записки доктору Барме написаны вертикальным почерком, а обе автобиографии — правонаклонным. У подозреваемых — почерк средней связности — в один прием выполняются три-четыре буквы. У шантажиста — отрывистый: не больше трех букв сразу.

Кичига заглянул в анкеты: и кочегару и грузчику — за тридцать лет. Значит, почерки сформировались пять-десять лет назад, и разницу нельзя объяснить неустойчивостью письма.

Кичига просидел за столом дотемна. Ничего путного!

Утром майор пришел на работу загодя. Взял с полки несколько книжек, задумчиво перелистал их. Вот строки об итальянском враче Камилло Бальдо. Он написал труд «О способах узнать образ жизни, характер и личные качества человека по его письму». Жаль — эта работа, написанная в начале семнадцатого века, не сохранилась. Любопытно узнать, как итальянец старался утвердить неправильную идею… А вот работа аббата Мишона «Тайны письма», вышедшая во Франции на два с лишним века позже…

Вздохнув, майор отложил книжки и склонился над бумагами. Оставив в пакете документы Вареника, эксперт занялся автобиографией и запиской Фарафонова.

Давно уже кончился рабочий день, стихли шаги в гулком коридоре, а Кичига все не отрывался от бумаг. Курил одну папиросу за другой и мало-помалу убеждался: грузчик не имеет к анонимкам никакого отношения. Выработанность почерка, его размер и разгон, его связность и нажим, его наклон и форма соединения букв ничем не походят на почерк шантажиста. Не мог же Фарафонов вовсе переиначить свое письмо!

Грузчик когда-то оперировался у Бармы? Ну, что ж — чистая случайность.

Закрыв бумаги в сейф, майор совсем уже собрался домой, когда беспокойно зазвенел телефон. Доктор Барма, нервничая, сообщил: несколько минут назад он взял из почтового ящика третье письмо вымогателя.

— Пришлите, пожалуйста, — попросил Кичига.

Утром дежурный принес конверт, переданный Бармой.

В записке было накарябано:

«Не харашо делаишь доктор! За это цина больше! ЖКР».

— Скажи-ка! — пробормотал майор. — Прогрессивка!

Несколько минут Кичига сидел неподвижно, вяло думая о деле. С майором почти всякий раз случалось такое состояние, когда начинались поиски и все было в тумане. Совершенно не за что зацепиться!

«Конечно, — думал эксперт, — наши люди наблюдают за домиком врача. С Бармой ничего не случится. Но как затянулось дело! Не станешь же успокаивать доктора тем, что иные экспертизы длятся месяцами».

Кичига разложил на столе анонимки и документы Вареника и приступил к работе.

Заметив в тех и в других документах похожие слова, майор взял лупу и склонился над столом.

В первой паре: «Доктор», «Докладываю» — не было ничего общего. В слове «Доктор» первая и вторая буквы написаны раздельно, а в «Докладываю» — за один прием. Во второй паре: «Доктор», «Октябрь» — Кичига заметил небольшое совпадение. В слове «Октябрь» верхние штрихи букв «к» и «т» сливались. В слове «Доктор» шантажист стал было соединять их, но остановился на полпути.

В третьей и четвертой парах снова не было сходства.

Над пятой парой: «цина», «цинковый» Кичига просидел около часа. Снова и снова всматривался он в буквы «ци» — начальные в этой паре. И там и тут буква «ц» бросалась в глаза — подстрочный завиток направлен был не кверху влево, как обычно, а кверху вправо и сливался с верхним штрихом буквы «и».

Буква за буквой сравнивал почерки эксперт. Вон там и вон там в букве «р» основной штрих поднимался над остальными буквами и склонялся вправо, а другие буквы писались вертикально.

В обоих документах буквы «з» начинались аккуратной завитушкой в верхнем штрихе.

Кичига откинулся на спинку стула и несколько минут сидел, закрыв глаза. Потом еще раз тщательно сравнил образцы почерков и придвинул к себе чистый лист бумаги.

Написав заключение, майор позвонил Смолину и в следственный отдел прокуратуры.

На рассвете Смолин появился в доме, где жил Владимир Иванович Вареник. Пригласив понятых из соседних квартир, капитан постучал к кочегару.

— Опоздали! — добродушно усмехаясь, сказал Вареник. — За воровство отсидел уже. Теперь не грешен.

Капитан приступил к обыску. Хозяин мирно заметил:

— Веры мне, конечно, полной не может быть. Ищите.

Понятые с недоумением следили за Смолиным, перебиравшим тетрадки и книжки на окне.

Наконец, капитан взял одну из книг и вложил в нее тонкую ученическую тетрадку в клетку. Потом взял с окна бутылку клея и подошел к столу.

Вареник в противоположном углу комнаты надевал робу.

Смолин быстро бросил на него взгляд, развернул книгу и положил рядом с ней анонимку в сером конверте.

В книге не хватало форзаца — чистого серого листа. Поискав глазами штепсель, капитан включил в сеть принесенную с собой аналитическую лампу-пистолет. Навел ее невидимые лучи сначала на клей, прилипший к горлышку бутылки, затем осветил ободок распечатанного конверта. На бутылке и конверте клей светился совершенно одинаково.

Вареник, одевшись, подошел к столу. Пока Смолин возился с лампой, кочегар цедил веселые шутки и подмигивал понятым.

Совершенно веря уже в исход дела, Смолин, не таясь, развернул ученическую тетрадь в клетку. Первый лист ее был оторван. Сыщик достал из всех трех конвертов записки, сложил их и, убедившись снова, что это — части одного листа, — переложил на тетрадь.

Зубчатая линия обрыва на тетради и в письмах полностью совпала.

Вареник, увидев это, побледнел, взгляд его растерянно забегал по лицам понятых. Сразу ощетинившись, он глухо сказал Смолину:

— Не виноват я ни в чем, гражданин следователь! Ничего я никому не писал!

ЯЗЫК ВЕЩЕЙ

— Это третий случай за неделю, — хмуро сказал Крестов, прижигая новую папиросу от окурка. — Что удалось выяснить?

— Немного. Кража совершена точно так же, как и первые две. Мошенник разобрал крышу вагона, взял товар и выбрался через пролом. Заметая следы, он зашил дыру листом кровельного железа. Вот почти все факты…

— А кроме фактов?

— Кроме?.. У жулика, видимо, превосходные нервы. И силой бог не обидел.

— Любопытно. Объясни.

Крестов кивнул на стул и подвинул капитану коробку с папиросами.

— Во всех трех случаях вор появлялся на станции поздней ночью или незадолго до рассвета. Приходил один, это видно по следам. Вагоны, о которых шла речь, стояли на станции по три-четыре часа. О первой и второй кражах нам сообщили немедля после рассвета. Выходит, вор ломал крыши и исчезал с добычей перед зарей.

Смолин встал и несколько раз прошелся по кабинету.

— Станция — не глухой переулок. У вагона всегда могут оказаться люди. Вор должен был ждать своей минуты. В первый раз он стоял возле вагона примерно четверть часа. Я нашел там два окурка. Это — его окурки.

Заметив, что Крестов пожал плечами, капитан предупредил вопрос.

— Курить в таком положении может и неврастеник, конечно. Я сделал вывод по другим следам. Во второй и третий раз я нашел вблизи вагона недоеденный сыр. На обоих кусках — оттиски похожих зубов. Те же следы — на окурках. Отметим — во рту у преступника не хватает резца.

Крестов прищурился, и капитан решил, что полковник заметил эту немаловажную деталь.

— После первой кражи осталось мало следов. И я сделал тогда, пожалуй, промашку. Мне показалось: вор служит в товарной конторе и хорошо знает, что в вагонах. Сыск вел по этой догадке. Найдя сыр, я понял: не то…

Докурив вторую папиросу, Смолин посмотрел на полковника, махнул рукой и достал трубку.

Крестов кивнул:

— Дыми, дыми, табакур.

— Вы сами учили меня, Григорий Карпыч, у вещей точный язык. Вот о чем мог рассказать сыр. Знает вор, где нужный вагон, рассчитает время для кражи. Зачем же брать с собой еду? Мог закусить и перед «делом». Значит — не знал. Значит, вприглядку определял, по виду. А это — небыстрое дело.

На вторую кражу он пришел с сыром. Наметив вагон и выжидая, мошенник спокойно начинал закусывать. Для такой трапезы нужны крепкие нервы.

— Вероятно. Но, может, аппетит здесь не при чем? Может, сыр был нужен для маскировки? Кончил человек работу и закусывает. Кто придерется?

— Нет. Не думаю. Он доедал почти весь сыр. Я по себе знаю: взвинченный человек ест плохо, неохотно.

— Пожалуй.

— Так вот, заметив, что вокруг никого, что пришло время действовать, преступник бросал недоеденные куски и взбирался на крышу.

— Допустим. А что можно сказать об его одежде?

Смолин понимающе кивнул:

— Будь он в неподходящем костюме, его быстро заметили бы железнодорожники и охрана. Выходит, он был одет так, что мог сойти, скажем, за работника пункта технического осмотра или сцепщика.

— Может, он и в самом деле — вагонник или сцепщик?

— Едва ли. Час-два нужны, чтоб найти вагон, взломать крышу, заделать пролом и убраться в спокойное место. Человек, трижды исчезавший с работы, не мог не вызвать подозрений.

— А не крал ли он в свободное время?

— Сомнительно. Могли встретить сослуживцы, это его едва ли устраивало. Пока можно сказать: вор все же имеет или имел какое-то отношение к станции. Совсем чужому было бы трудно.

— Итак?

— Все три взлома совершил один человек. Время, способы кражи и заделки крыш, сходные следы на кусках сыра и папиросах — все говорит об этом. И еще: у мошенника железные мускулы — каждый раз он уносил от шести до семи пудов груза.

Капитан несколько раз затянулся из трубки и достал из кармана связанный узелком платок. Развязав его, Смолин высыпал на стол восемь гвоздей.

Крестов молча ждал объяснений.

— Вот этим вор прибивал жесть к крышам очищенных вагонов. В первом и третьем случаях он потратил по три штуки, во второй раз — две. Неврастеник едва ли стал бы заниматься этим. Но я пока — о другом. Экспертиза исследовала гвозди и установила: абсолютно сходны.

Смолин спрятал платок в карман.

— Значит, мы можем уже кое-что сказать о воре. О его характере и силе, о его зубах, его одежде и особенностях гвоздей. Такие же гвозди, полагаю, можно найти у него дома.

— Ну что ж, тут верный путь, пожалуй. Как поступишь?

— Вор был у вагона шесть часов назад. Уходя, он обронил кусок шелка. Сегодня нет ни дождя, ни ветра. Следы сохранятся. Я вызвал из питомника Рустамова с Дези.

— Работай, — поднялся Крестов со стула.

На станции Смолин быстро отыскал нужный вагон. Поздоровавшись с милиционером, капитан закурил, но тут же сунул трубку в карман: вдали показался Рустамов с овчаркой.

Проводник пожал руку Смолину и что-то ласково сказал собаке. Затем он дал Дези понюхать кусок шелка, оброненный вором у вагона, и ослабил поводок.

Овчарка бросилась вперед, вернулась к вагону, потащила проводника по путям. Вскоре она оказалась на старом месте и, подняв на Рустамова глаза, жалобно взвизгнула.

— Ищи, Дези, голубушка! — тихо сказал проводник.

Дези несколько раз прихватывала след, но сбивалась. Наконец, она взяла его нижним чутьем и, сильно натягивая шнур, вышла на площадь.

Смолин поспешил к машине и вскоре почти догнал Рустамова.

Медленно следуя за проводником, «Победа» добралась до небольшого железнодорожного поселка.

У крайнего дома Дези резко рванула поводок, залаяла и потянула Рустамова на крыльцо.

«Победа» мгновенно увеличила скорость, пронеслась вперед и скрылась из глаз.

Дези заметалась у крыльца, ничего не понимая: проводник уводил ее от следа.

Через несколько минут машина вернулась и замерла вблизи замеченного дома. Смолин одернул на себе пиджак, переложил пистолет в карман и вышел из «Победы».

Шофер тоже выбрался из машины, приготовил оружие и облокотился на капот мотора.

Неподалеку Рустамов прикармливал Дези и зорко посматривал на капитана.

Смолин постучал в дверь.

Никто не ответил на стук.

Капитан ударил сильнее.

Послышались старческие шаги. Кто-то, не открывая дверь, спросил:

— Кого надо?

— Откройте, бабушка…

— Надо, говорю, кого?

— Напиться найдете?

Дверь немного приоткрыли, и стало видно женское морщинистое лицо.

Разглядев Смолина, старуха сняла цепочку.

— Пожалуйте, батюшка.

В прихожей стоял полумрак. Старушка медленно пошла вперед. Смолин держался почти вплотную к ней: преступник, если он здесь, не станет стрелять — побоится попасть в хозяйку.

Подойдя к ведру с водой, старуха загремела ковшиком и сказала:

— Включи лампочку, голубь. Я-то к темноте привыкла — все одно слепая, а тебе неспособно будет.

Щелкнув выключателем, Смолин быстро огляделся. Прихожая была пуста. На стене, на большом крюке, висела промасленная одежда железнодорожника.

Словно перехватив взгляд Смолина, старуха прошамкала:

— Не испачкайся, батюшка. Сын у меня — шофер, грузовик водит.

«Не очень-то она слепая!» — отметил про себя Смолин.

— Отдохнешь, может? С дороги, видать?

— Посижу немного, — согласился гость.

Старуха оказалась словоохотливой. Она сообщила, что сын ее — Пантелей — первейший в поселке шофер, но притом забияка и лихач.

— Конечно, — поспешила она сгладить впечатление, — дело молодое, не всякое лыко в строку.

— Пожалуй, — неопределенно откликнулся Смолин.

— Сын для матери всегда ребенок, батюшка, — вздыхая, сказала старуха. — Подрался как-то, бог знает где, зуб-то передний ему и высадили. Поверишь — неделю не спала. Он мне потом уж признался: уволили его со станции за драку. В артели стал робить. А так, шофер — лучше некуда. Верно говорю.

Видно было: старой женщине не с кем поделиться горем, и она открывает душу случайному человеку.

— Сын дома? — поинтересовался Смолин.

— Шатается невесть где, — огорченно промолвила старуха. — В отпуске он. Сутками пропадает. Так-то уж мне это не нравится, батюшка, слов нет.

Узнав у хозяйки, что к вечеру Пантелей сулился прийти домой, Смолин уехал.

За его спиной щелкнул дверной замок и загремела цепочка.

Вечером у того же домика остановился грузовик. Водитель вылез из кабины и забрался в кузов. Что-то осмотрев там, он стал замысловато ругаться.

Мальчишки, немедля сбившиеся у машины, поняли из слов водителя: встречная полуторка задела грузовик за борт и сорвала две верхних доски.

В домике открылось окно, из него высунулась лохматая голова парня.

— Что скрипишь? — спросил он у шофера, пьяно ухмыляясь. — Борт оборвали, сам и есть дурак.

— Не тычь пальцем, обломишь! — отозвался водитель, осматривая покалеченные доски.

— Обожди, — беззлобно пробурчал парень. — Выйду.

Появившись на улице, Пантелей осмотрел кузов и усмехнулся:

— Зацепили тебя по всей форме. Не вешай носа, однако. Сейчас я тебе гвозди и молоток дам. Заколотишь.

Вскоре Пантелей вернулся с большой деревянной коробкой.

Шофер посмотрел на гвозди, поскреб в затылке:

— А других у тебя никаких нет?

— Эти — в самый раз. Других нет.

Водитель кое-как приколотил доски, поблагодарил Пантелея и полез в кабину.

Через полчаса шофер грузовика был у Кичиги. Здесь же сидел Смолин.

— Быстро, Павел! — живо сказал Смолин.

— Старый ворон мимо не каркнет! — похвалился Павел. — Вот гвозди. Я их только что из досок выдернул.

Смолин хотел дождаться заключения экспертов, но Кичига выпроводил товарища:

— Утро вечера мудренее. Исчезни.

Утром Смолин энергично вошел в кабинет Кичиги и… нахмурился. По лицу майора понял: экспертиза обманула ожидания. Значит, снова ищи следы преступника, опять сопоставляй факты и доводы, все начинай сначала.

— Видишь ли, — сообщив о неудаче и задумчиво пожевывая папиросу, сказал Кичига, — на всяких гвоздях остаются отпечатки гвоздильной машины. Вот, погляди через лупу. Это — следы от молотка, которым штампуют шляпки. Это — от зубильца, подающего проволоку. Здесь — следы от ножей, обрезающих острие. И, наконец, эти насечки на стержнях — следы от зажимных колодок.

Гвозди преступника имеют две особицы: на остриях — следы от неисправности ножа; от острия к шляпкам идут царапины.

Кичига пожал плечами и заключил:

— На гвоздях, привезенных Павлом, нет и намека на это. Твой Пантелей ни при чем, пожалуй.

Днем, занимаясь другими делами, Смолин размышлял о неудаче.

«В чем дело? Может, Пантелей догадался и умышленно запутал Павла, сказав, что других гвоздей у него нет? Ведь все следы ведут в этот дом! Неужто и появление Дези у крыльца, и нехватка зуба у Пантелея, и промасленная одежда в прихожей — только случайные совпадения? Не может же быть!»

— Вот ехал и завернул на огонек, — появившись вечером у старухи и втайне надеясь отыскать нужные гвозди, сказал Смолин. — И вода у вас славная.

— Попей, попей, батюшка! — засуетилась старуха. — У меня все пьют.

— Как все? — не понял Смолин.

— Домик крайний, потому и заходят, — пояснила старуха. — Вот как-то на заре, считай, парень зашел. Упрел, бедный. Большой мешок тащил. А то еще…

— Ох, черт! Когда ж это было? — воскликнул Смолин, но, спохватившись, сделал безучастное лицо.

— А в тот день, видно, когда и ты был… Попил, отдохнул, а тут и попутная машина подоспела. Уехал…

Расспросив у старухи, каков собой парень и получив самые общие сведения, капитан простился с хозяйкой.

«Невысок, широкоплеч, лоб немного скошен назад» — запомнил Смолин приметы, сообщенные старухой.

Приехав к себе, Смолин позвонил в районные отделения. Ничего нового. Преступник замел следы.

Было отчего заскучать! Но унынье — плохой помощник в деле. Надо подумать о том, что обнадеживает.

Что же есть в активе?

Вор постарается скорее освободиться от добра. Это ясно. Как? В городе он может сделать это через подставных лиц. Но может и куда-нибудь уехать.

Свои люди на вокзале и рынке предупреждены. Однако ждать, сложа руки, не дело. Что же предпринять?

…Незадолго до темноты из ресторана «Север» вышел небогато одетый человек. Широкоплечий и невысокий, он то и дело потирал рукой лоб, немного скошенный назад, и вглядывался в дорогу. Увидев проходящее такси, решительно сошел с тротуара и поднял руку.

Заскрипели тормоза. Шофер открыл дверцу и сказал хмуровато:

— Кончил смену.

Человек пьяно рассмеялся и полез в карман. Вытащил пачку денег, поднес ее к глазам шофера:

— Бери. Я гуляю.

Водитель живо нашелся:

— Абросим не просит, а дадут — не бросит. Пожалуйте.

Машина умчалась.

Тогда от стены ресторана отделился человек очень большого роста, с подвижным скуластым лицом, на котором там и сям темнели веснушки. Он был бы, вероятно, красив, если б не эти совершенно ребячьи веснушки, которые, как крупный песок, рассыпались от подбородка до лба. Когда он наклонял голову, рыжеватые мягкие волосы падали ему на глаза.

Человек достал блокнот и сделал короткую запись.

В те же часы в зубопротезную лабораторию железнодорожной клиники явился инспектор. Выписав фамилии и адреса пациентов, вставлявших себе искусственные резцы, он удалился.

…Совсем стемнело, когда в один из таксомоторных парков города пришла машина АБ-02-29.

Здесь ее ожидал Смолин.

Шофер понял: капитан знает о его поездке с пьянчужкой, и не стал отпираться. Да, он получил от пассажира пачку денег. Сто двадцать рублей. Да, отвез его домой.

Прибрежная, двадцать восемь. Есть ли во дворе коровник? Нет — надворье пустое. Может, при доме есть сад или огород? И этого нет.

— Деньги отдадите кассиру, — предложил в заключение Смолин. — Идите.

— Будет сделано! — повеселел шофер, поняв, что ему не грозят крупные неприятности.

Около половины следующего дня капитан посвятил заочному знакомству с владельцем дома на Прибрежной улице. Им оказался Альберт Нелин, грузчик железнодорожного узла. Ветхий домик в одну комнату достался ему по наследству. Получая небольшую зарплату, Нелин жил скромно и ни в чем плохом замечен не был. Ходили слухи — пьет. Но пьет дома, один. Изредка посещала его вдова Клавдия Гавриловна Давиденко.

Вернувшись из отдела кадров узла, Смолин просмотрел записи, доставленные агентом из зубопротезной лаборатории. Среди пациентов, вставлявших резцы, Нелина не было.

Смолин позвонил в лаборатории других ведомств, в городскую поликлинику. Нелин не обращался ни в одну из них.

«Странно, — думал Смолин, — Бахметьев возле ресторана видел отчетливо: у Нелина — все зубы. Если Нелин и преступник — одно лицо, то грузчик не мог обойтись без протезистов».

Несколько дней капитан почти не появлялся в управлении. Он объехал все отделения города, побывал в ресторане и поговорил с официантками, познакомился с вдовой Давиденко, за которой ухаживал грузчик.

Давиденко сообщила, что Альберта не видела несколько дней. Да, у него, действительно, есть искусственный зуб из пластмассы. Давно ли он его вставил? Около года назад. Да, он обещал жениться и недавно подарил ей шерстяное платье и часы. Откуда деньги на подарок? Странный вопрос. Она не спрашивала. Может, скопил или выиграл по займу. Да, верно, огорода и сада у Нелина нет, коровы тоже. Деньги на подарок не от продажи продуктов, понятно.

Поблагодарив Давиденко, капитан приказал Павлу ехать на Прибрежную.

Оставив машину в начале улицы, Смолин прошел к дому двадцать восемь.

Сотрудники уголовного розыска в штатском прогуливались неподалеку или лежали на траве.

Смолин еще издали увидел крупную фигуру Бахметьева, сидевшего со скучающим видом на крыльце.

Сыщики ничего не сказали друг другу. Но капитану показалось, что веснушки на лице у Бахметьева стали светлее: вероятно, этот сильный и спокойный человек все-таки волновался.

Смолин постучал. Почти тотчас Нелин открыл дверь, и оба капитана с понятыми вошли в дом.

Смолин показал ордер на обыск. Грузчик, сверкнув зубами, широко улыбнулся:

— Милости прошу.

Он спокойно наблюдал за действиями работников милиции и беззлобно пожал плечами, когда они закончили безрезультатный осмотр.

— Кладовка на замке? — спросил Бахметьев.

— Понятно.

— Где ключ?

— Сейчас.

Нелин быстро направился в прихожую. Бахметьев поспешил ему наперерез.

Нелин обернулся, вырвал из кармана револьвер и, не целясь, выстрелил в Бахметьева. Потом метнулся к окну, ударом кулака вышиб раму вместе со стеклом.

Но выскочить грузчик не успел. Смолин ударил его рукояткой пистолета. Нелин тяжело охнул и стал медленно оседать на пол.

Смолин еще раз ударил его рукояткой пистолета по голове и передал обмякшее тело подоспевшим работникам милиции. Бахметьев сидел на полу, прижавшись спиной к деревянному дивану.

— Куда, Егор Авдеич? — тихо спросил Смолин.

— Грудь поцарапало. Ничего страшного, — слабо улыбаясь, ответил Бахметьев.

Павел помог раненому пройти к машине.

Нелин быстро оправился.

— Где ключ от кладовой?

— Ищите и обрящете! — усмехнулся Нелин.

С кладовой сорвали замок. В сарайчике ничего не оказалось, кроме слесарного инструмента и банки с гвоздями.

На следующее утро эксперты сообщили: гвозди с мест преступлений и гвозди из кладовой Нелина сделаны в одно время на одной гвоздильной машине.

Смолин с двумя милиционерами отправился на Прибрежную.

Набрав в колодце воды, милиционеры полили земляной пол кладовки. Увидев, что в одном из углов сарая вода быстро уходит в землю, капитан посоветовал:

— Копайте здесь.

Вскоре раздался короткий глуховатый звук — лопаты споткнулись о дерево. Смолин удовлетворенно кивнул головой.

В огромном ящике, вытащенном из ямы, оказались почти все похищенные товары.

«Тысяч на пять не хватает», — подумал Смолин, заканчивая составление протокола.

Утром, отправляясь на допрос Нелина, капитан завернул к Кичиге.

— Неожиданная новость, — поднимаясь навстречу товарищу, проговорил майор. — Мы восстановили спиленный номер на револьвере Нелина и…

— Вот как! Любопытно… Кстати, как это делается?

— В другой раз как-нибудь… Так вот: у Нелина оказался револьвер старшины Пояркова, убитого в прошлом году на окраине города. Видимо, тогда, борясь за жизнь, Поярков и выбил Нелину передний зуб…

На допросе Смолин поинтересовался:

— Год назад, Нелин, вы вставили себе искусственный резец вместо зуба, который вам выбил Поярков, и две коронки. Вы убили старшину, взяли его револьвер и спилили на нем штамп. Но меня занимает сейчас другое. Во время второй и третьей краж вы были без переднего зуба. Через три дня наш работник видел вас у ресторана уже с протезом. К врачам вы не обращались. Где вы вставили резец?

— Зуб у меня тогда заболел под коронкой, — вяло ответил Нелин. — На время я снимал протез, пломбировал дупло. У частного зубного техника.

Следователь нажал кнопку звонка и сказал милиционеру:

— Уведите. Больше вопросов к арестованному у меня нет.

ДВА С ПОЛОВИНОЙ ВЫСТРЕЛА

— Господи, как я соскучился по лесу! — щуря узковатые глаза, восклицает Смолин и кивает мне на сани. — Поехали!

В тоне моего товарища — и тоска по лесу, которого он давно не видел, и радость — наконец вырвался! — и грусть оттого, что и эта поездка сюда — не просто охота, а снова — сыскной труд, тяжкий, только по необходимости связанный со сказочным уральским лесом.

Мы садимся в сани, поджидавшие нас у полустанка, плотно укрываемся тяжелой медвежьей полостью, и егерь трогает лошадь.

Сначала мы едем молча, погруженные в свои мысли. Но гудок электровоза, примчавшего нас из города, возвращает и Смолина и меня к размышлениям о происшествии, случившемся в лесу.

Егерь часто вздыхает и оборачивается в нашу сторону. Видно, что ему хочется обменяться с нами словом, но он стесняется, не знает, — можно ли говорить на эту тему с должностными незнакомыми людьми.

Наконец старик не выдерживает, прикручивает вожжи к облучку, — пусть лошадь сама выбирает путь, — и начинает скручивать папиросу.

— Тишина-то какая! Беззвучье! — вздыхает егерь, делая вид, что ни к кому, собственно, не обращается, а просто так — размышляет вслух.

Внезапно повернувшись к нам, он говорит:

— Я так полагаю: тут женщина замешана. Полюбовница. Не иначе.

— Вы думаете, Андрей Гордеич? — живо спрашивает Смолин. — Каким же образом?

— А вот каким, — откликается егерь. — Федюшка-то Медянкин очень сильно Дашку Шалонкину любил. Очень, смею заверить. А чего ее любить?.. Совсем пустая бабенка!.. Вот она — и причина всему…

Мы узнаем из рассказа егеря, что тракторист машинно-тракторной станции Федор Медянкин, человек веселый и общительный, в последние дни вел себя странно. Стал рассеянным и забывчивым.

Почти то же случилось с Кузьмой Кузьмичем Жоговым — механиком МТС, молодым, медвежеватым парнем, выросшим, как и Медянкин, в этих местах. Только у Жогова эта мрачность была не так приметна: механик и до того улыбался редко, шутил еще реже, не любил компанию.

Причиной этой хандры егерь считал беспутное поведение Дашки Шалонкиной. Красавица и пересмешница Дашка — работница эмтээсовской конторы — вертела молодыми людьми, как желала. Она, трясогузка, и запутала Медянкина и Жогова. Молодые люди ухаживали за ней с самой лучшей мыслью. Да и то сказать — жениться на Дашке каждому лестно: он, егерь, уже сказал — красавица!

А она, Шалонкина, черт-те что делала! То одному, видишь ли, надежду даст, то — другому. И ведь если б неделя там или месяц… А то полтора года это тянулось!

Сказать коротко: стали механик и тракторист врагами. Конечно, о том никому не известно и никто утверждать того не станет. Но догадаться можно, живые люди все же, а тут, видишь, не рубашку в магазине выбирают — жену!

Ежели о Дашке говорить, то он, егерь, ее во всем виноватит. Конечно, женщина молодая, красивая, покуражиться ей, может, и охота, но ведь предел знать надо — поиграла в переглядушки, стой! А без меры всегда худо будет. Вот и доигралась: сгубила человека…

Лошаденка, быстро бежавшая по большаку, замедлила ход и тихо заржала. Андрей Гордеевич легонько дернул за правую вожжу, сани повернули на просеку и медленно покатились по сухому, выпавшему накануне снегу.

Вскоре мы сделали еще один поворот и двинулись по изгибавшейся меж деревьями узкой лесной дороге.

Сказочное царство простерлось вокруг! Пышно дымившиеся под ветерком шапки снега накрывали сосны до плеч, березки были все будто в легких беличьих шубках, и странно было, что эта невесомая на взгляд одежда клонит до земли упругие, скованные морозом ветки. Лучи падавшего к горизонту солнца сверкали на всякой снежинке, на всяком кустике, на медных украшениях дуги и обтертой трубке егеря.

— Так вы полагаете, Андрей Гордеич, — тихо заговорил Смолин, — что тут — убийство? Может, все же несчастный случай?

— Какой же случай! — пожал плечами егерь. — Ведь оба они нынче в лес ушли. Оба — с ружьями.

— Может быть… может… — пробормотал Смолин, плотнее запахиваясь в шинель. Укутавшись потеплее, замолчал, прикрыл глаза.

До самого зимовья ехали молча.

Я постарался припомнить все, что мне рассказал Смолин об этой странной истории.

Еще вчера, в субботу Медянкин договорился с товарищами пойти в лес: тропить беляков. Нынче до зари ружейники — и меж ними Федор — вышли из села к Егоровой пуще.

Охота оказалась неудачной — на всех пятерых пришелся один заяц. Медянкин был особо расстроен: на него почти в упор вышел матерый беляк, Федор хотел выстрелить, но ружье осеклось. Ударил из левого ствола, да поздно: дробь не достала зайца.

Полдничать остановились в лесной охотничьей избушке.

Туда же — в Егорову пущу — в одиночку ушел утром Кузьма Жогов. Накануне он протер ружье и набил крупной дробью около полусотни патронов.

Пятеро охотников, поместившись в избушке, развели огонь, согрели чай и стали садиться за стол. В это время Медянкин вдруг подошел к двери и настежь распахнул ее.

Один из охотников — Егор Фуксов — плеснул в стаканы водку и позвал Федора к столу. Но, казалось, Медянкин не слышал приглашения. Он стоял у двери, задумавшись, уронив голову на грудь, будто вспоминал что-то. Но вот он внезапно поднял голову, живой огонек блеснул в его глазах. Охотник быстро прошел в угол избы, где стояли ружья, взял свое и также быстро вернулся к старому месту.

Никто из товарищей даже подумать ничего не успел, как Медянкин, бросив взгляд вперед, на полянку перед избой, вскинул ружье к плечу и выстрелил. И почти сейчас же раздался выстрел из его второго ствола.

В то же мгновенье Федор как-то странно уронил на плечо кудрявую русую голову, покачнулся, выпрямился и тяжело рухнул на пол.

Товарищи бросились к нему, подняли, положили на широкую деревянную скамью. Потом один за другим стали стаскивать с голов шапки. Федор Медянкин был мертв. В груди у него кровоточила большая огнестрельная рана.

Тогда Егор Фуксов, как был — без шапки, — кинулся из избы. Он несся по поляне с искаженным от гнева лицом, добежал до ее конца и внезапно остановился. Хотел, видно, успокоиться и осмотреться. Стрелявший должен оставить следы.

Фуксов оглядел снег. Вот бежит лыжня к избушке. Это — их лыжня. Вот несколько путаных следов от валенок. Это, кажется, он, Фуксов, наследил.

Что за наважденье? Не с воздуха же стрелял тот, убивший Федю Медянкина?

«Неужели Кузьма Жогов?!» — лихорадочно думал Фуксов, торопливо шагая к зимовью.

Охотники совершенно приуныли. Как случилось несчастье? Что теперь делать? К кому идти за помощью? И какая уж тут помощь нужна?

Добежав до егеря, живущего неподалеку, Егор коротко объяснил старику, в чем дело, и они вдвоем умчались на станцию.

Я сидел у Смолина, когда позвонил дежурный по управлению и сообщил о беде в лесу.

Через час электричка домчала нас до полустанка, откуда на санях мы и отправились к охотничьей избушке.

— А скажите, Андрей Гордеич, — внезапно спросил Смолин, когда мы уже подъехали к зимовью, — у Медянкина ружье без порчи было? Вы ничего о том не слышали?

— А кто ж его знает? — задумчиво ответил егерь. — Но, надо полагать, исправное. Ведь оно ж стреляло. А что осечка по беляку вышла, так то со всяким ружьем бывает.

Охотники вышли встречать сани. Глядели они мрачно, на вопросы отвечали односложно, и ничего нового к тому, что мы знали, добавить не могли.

Смолин начал работать.

Оглядев убитого и ружье, капитан направился в угол избы. Смолин так пристально осматривал лыжи и палки, что, казалось, от них он и ждет ответа на загадку.

Затем выбрался на полянку, исходил ее вдоль и поперек, прошел глубоко в лес.

Вернувшись, отвел меня в сторонку и закурил.

— Смутно все, — сказал он, задумчиво посасывая папиросу. — На поляне следы только этой пятерки. Ни одного чужого следа.

— Не ошибся?

— Нет. Перед избой охотники нарушили строй и подошли сюда не в затылок один другому, а веером. Вон, погляди: пять парных следов от лыж, вдавленные круги и дырки от лыжных палок. Я сравнил по памяти отпечатки с лыжами, что стоят в избе: одинаковы. В лесу ни одна лыжня не выходит на след охотников. Значит, никто, кроме них, сюда не приближался. Следы от валенок принадлежат Фуксову. Посмотри на их отпечатки у крыльца: на правой подметке — зубчатая заплата. Нет сомнения: там, на поляне, тот же след…

Смолин помолчал, соображая.

— Приди убийца сюда загодя и заберись он, скажем, на сосну, охотники непременно заметили б его следы на снегу. Но ты слышал: все они утверждают — снег был совершенно чист. Никто до них не подходил к зимовью.

Бросив папиросу, Смолин внезапно поднял на меня глаза:

— Ты обратил внимание на два странных обстоятельства, о которых обмолвился Фуксов? Вспомни, когда охотники уже топили печь, Медянкин вдруг вышел на поляну. Его не было минут пять. Далеко он уйти не мог — в зимовье слышали его шаги. Медянкин не заходил ни за избу, ни за деревья, а шел именно по поляне: этот скрип ясно слышали все.

Второе обстоятельство: на него обратил внимание только Егор, вот какое — когда Федор вскинул ружье и выстрелил в первый раз, то звук был ясный и четкий. При втором выстреле, утверждает Фуксов, звук получился длиннее и сильнее. Будто с малой паузой после второго выстрела раздался еще какой-то звук — «полвыстрела». Фуксов так и говорит: «Два с половиной выстрела».

Возможно, убийца ударил в Медянкина почти враз с его вторым выстрелом. Но можно допустить и другое: пытаясь как-то объяснить странную эту смерть, Фуксов «вспоминает» то, чего не было. Так или иначе, все это надо проверить.

Мы снова вошли в зимовье, и Смолин попросил показать место, с которого стрелял Федор.

Охотники один за другим сделали это.

Смолин стал туда и через открытую дверь посмотрел на поляну. Сначала на самый край ее, затем — ближе, еще ближе и остановил взгляд на большом сосновом пне, темневшем метрах в восьми от зимовья.

Что-то пробормотав, Смолин быстро вышел из избы. Несколько минут молча разглядывал пень, осмотрел поверхность через лупу, соскреб и положил в коробочку кусочки коры. Затем вернулся в избу. Набросал на бумажке несколько слов и передал записку Андрею Гордеевичу.

Егерь прочитал ее, кивнул головой и пошел к лошади.

— Собирайтесь, — сказал Смолин охотникам, когда старик уехал, — пойдем в село. А вы, Фуксов, останьтесь и подождите судебно-медицинского эксперта. Он будет здесь через два часа.

— Надо — останусь, — мрачно согласился Егор.

Я решил, что Смолин собрал улики и теперь хочет найти и допросить Кузьму Жогова.

В кабинете главного механика МТС, куда мы пришли, было тепло. Лучи заходящего солнца мягко окрашивали задумчивое лицо капитана.

Посланный за Жоговым человек вернулся ни с чем, механик с охоты еще не пришел.

Я удивился: Смолин совсем безучастно выслушал это сообщение.

Когда человек вышел, я спросил об этом.

— Допрос Жогова не имеет почти никакого значения. Все ясно и без него.

Кажется, я невольно улыбнулся, вспомнив читанные еще в детстве сказки о сыщиках. Капитан, взглянув на меня, рассмеялся.

— Потерпи минутку, все расскажу.

Достав из кармана лупу, Смолин открыл двустволку покойного и осторожно достал стрелянные патроны. Он долго разглядывал шляпки металлических гильз через лупу, потом осмотрел острие бойка и спусковой крючок.

Отложив оружие и гильзы, спрятав лупу, Смолин сказал:

— Видишь ли — от ничего не умирают. Кто-то или что-то убило охотника. Кто же? Если тут повинна «ижевка» Медянкина, мы увидели бы это. Скажем, разрыв ствола. Но ружье исправное. И все-таки Медянкин погиб от выстрела. Рана в груди не дробовая. Она и похожа и не похожа на след от пули: много крупнее. Ранение слепое, и пока неведомо, что это за пуля, из какого ружья она выстрелена. Поэтому я и послал егеря на станцию: вызвать из города эксперта. В этой пуле сейчас все дело.

— Ты же пока еще ничего не объяснил, — сказал я, увидев, что Смолин достает папиросы и как будто не думает продолжать разговор.

— Одну минуту… Продолжим наши рассуждения. Итак, чужих следов нет. По воздуху убийца к зимовью не прилетел. Значит, преступника не было совсем и он не стрелял в Медянкина.

То, что покойный не стрелялся, — ясно. Об этом говорят и его товарищи, и характер ранения.

Что ж получается? Вот что: Медянкин убит выстрелом в грудь, а в него никто не стрелял.

Значит, остается одна догадка: смерть охотника связана с его собственным выстрелом. Но все-таки каким же образом? Рикошет? Да нет, не получается. Ты видел — я занимался пнем на полянке. Никакой пень не даст такого рикошета. Да и не бывает так: человек стрелял дробью, а заряд вернулся к нему пулей.

Когда я подходил к пню, у меня были еще очень мутные мысли. Главным образом — догадки по линии исключения. Убить Медянкина не могли. Умышленно с собой охотник не покончил. Оставался какой-то третий путь.

Я осмотрел пень и, полагаю, сделал верный вывод о причине этой нелепой смерти.

Федор Медянкин сам убил себя.

Вот как это мне представляется сейчас.

Огорченный осечкой по зайцу, охотник в зимовье достал из патронташа невыстреливший патрон. Открывая дверь, он заметил впереди себя, в восьми метрах — заметь это, — старый сосновый пень.

Медянкин подошел к нему и увидел там узкую, неглубокую щель. Вставил в нее патрон, капсюлем к избе. Охотник решил выстрелить по капсюлю и взорвать патрон. Зачем?

Это трудно объяснить. Лучше было, конечно, просто выбросить его. Но, может, Медянкину захотелось проверить свою меткость. Вероятно, он потому ничего не сказал остальным. А может, он этого не сделал из-за опаски, что товарищи станут его отговаривать. Надо еще учесть, что настроение у него, действительно, было никудышное — из-за этой красавицы Дашки.

Короче говоря, Медянкин выстрелил и промахнулся. Он, конечно, сразу увидел это — до пня ведь рукой подать. И выстрелил снова. Вот этот-то второй выстрел и получился «с половиной».

Дробь до пня пролетела за сороковую долю секунды. Значит, выстрел в ружье и взрыв патрона в пне произошли почти враз.

Осмотр пня не вызывает сомнений: в нем не только дробь, но и след от произошедшего там взрыва. Вокруг щели много пороховой копоти, несгоревших порошинок. Само дерево обуглено.

Вторым выстрелом Медянкин разбил капсюль. У пороховых газов был только один путь, и они с огромной силой выбросили гильзу из щели, назад к избе. Пролетев восемь метров, она попала в грудь стрелявшему и убила его. Вот как, полагаю, случилось это несчастье. Теперь остается ждать эксперта, который извлечет пулю или гильзу из тела.

Уже поздней ночью егерь привел к нам врача, побывавшего в избушке и сделавшего все, что следовало.

— Ну, что скажете, Егор Семеныч? — живо обратился Смолин к врачу, тащившему с себя доху, чтоб поскорее подсесть к печке.

— Странное дело, — подходя к огню и потирая руки, проговорил доктор. — Смерть наступила от неизвестно как попавшей в грудь совершенно целой металлической гильзы!

ДОРОЖКА СЛЕДОВ

Вечером мы высадились на полустанке и через бор направились в деревеньку.

Вяхирь прихварывал, с нами зоревать отказался, но пообещал свести за полночь в отменные места. Дед божился, что там косачей, как саранчи.

Смолин посмеивался одними глазами: «Знатно сочиняет дед!».

Перед зарей старик повел нас в лес, рассадил по разным балаганам, сказал: «Ни пуха ни пера!» и ушел в деревеньку.

Прежде, чем развиднелось как следует, я немного пострелял. На бурой земле чернел сбитый косач, несколько птиц застряло на голых ветках.

Выстрелов Смолина я почти не слышал и решил: у него пусто. Жаль. Хотел уже выбираться на волю, подтянул ружье, патроны и… замер.

В том краю, где сидел Смолин, раздался длинный, звонкий, переливчатый, рокочущий звук… еще… еще… и вот уже по всему лесу понеслось боевое бормотанье косачей! Казалось, рыдая и хохоча, воркуют рядом где-то огромные незнаемые голуби.

Но вот звуки смолкли, и уже тише понеслись оттуда странные двусложные крики, в которых свист и шипенье тесно сплелись меж собой.

— Чуффффы! Чуффффы! — стонали в весеннем ознобе косачи.

Я ждал выстрелов.

Но Смолин молчал.

Я посмотрел сквозь дыры в шалаше и увидел: Смолин стоит рядом и посмеивается. Быстро выбрался я из балагана, обрадовался: можно разогнуть, наконец, затекшую спину.

Смолин был не один. Рядом стоял пожилой лейтенант милиции, много лет бессменно работавший в районе. Возле него переминались с ноги на ногу два милиционера.

— Собирай дичь, — сказал капитан. — Есть дело. Потом постреляем.

Тут только я заметил: на удавках и в сетке товарища — около десятка косачей.

Мы быстро собрали моих птиц и заспешили к опушке.

Работники милиции оказались тут не для забавы.

Вчера вечером из города в район ушел крытый грузовик. В его коробе лежали часы, серебро, шелк для сельского универмага.

Шофер спешил и выбрал дорогу покороче, лесом.

Ночью отказал мотор. Водитель промаялся до утра, на зорьке проверил замок короба и бросился в соседнюю деревушку за помощью.

Когда вернулся к машине, увидел: замок сорван, а короб пуст. Через час сюда на мотоциклах примчались милиционеры. Не успели приступить к делу, услышали выстрелы и вышли на Смолина.

Увидев следователя, участковый обрадовался: не примет ли участие в сыске?

Вскоре мы уже подходили к машине, на подножке которой грустил водитель.

Разглядев нас, он оживился и стал подробно рассказывать все, что мы уже знали.

Смолин начал сыск немедля.

На сыроватой земле отчетливо виднелись следы людей, обобравших машину. Капитан пошел вдоль дорожки следов и вскоре очутился на вспаханном поле. Здесь отпечатки стали еще глубже. Смолин медленно двигался по следам, часто возвращался назад, иногда даже ложился на землю, в упор рассматривая дорожку. Он достал неведомо зачем взятый на охоту складной металлический метр и то измерял им следы, то выбрасывал из углублений куски чернозема.

Наконец, капитан подошел к нам.

— Их было трое, — сказал он, вытирая руки платком. — Один очень высокий, около двух метров. Второй, пожалуй, по плечо ему. А третий — недомерок, не больше ста пятидесяти сантиметров. Двое в валенках, третий в сапогах или в ботинках с галошами. Тот, что в галошах, — хром на левую ногу. Награбленное они разделили почти поровну, но потом высокий взял часть груза у хромого.

Смолин закурил.

— Попадете на полустанок до десяти утра, лейтенант, — пожалуй, возьмете преступников. Желаю успеха!

Участковый и два его помощника искоса взглянули на капитана и вздохнули.

Когда они отправились в путь, Смолин посмотрел на меня и рассмеялся:

— Ты тоже возмущен?

— Тоже.

— Зря. Охотник должен читать дорожку.

— По следам можно узнать много, но все ж…

— Что «все ж»?..

— Овсяная каша хвалилась, что с маслом коровьим родилась…

— Ну, знаешь! — усмехнулся Александр Романович. — Тебе замеси, да и в рот понеси.

Уверенность эта пошатнула меня. Я махнул рукой на свои познания в трассологии[3] и сдался:

— Объясняй.

Смолин ухмыльнулся:

— Постараюсь. Но поймешь ли?

— Ладно, ладно, — заворчал я. — Где уж нам, дуракам, чай пить… — И мы оба рассмеялись.

— Что ж, идем к началу дорожки, — мирно заключил Смолин.

Солнце в это воскресное утро ослепительно сияло в чистом голубом небе. Земля почти везде уже очистилась от снега, трактора поднимали пар под яровую пшеницу, и на рыжевато-сером фоне степи то тут, то там чернели огромные массивы вспаханной земли.

Мы шли по одному из таких полей, оставляя на черноземе — влажноватом и жирном — глубокие печати резиновых сапог.

Александр Романович, казалось, совсем не опечалился тем, что нам так нежданно помешали отдыхать.

— Странно, — сказал я Смолину, — почему милиционеры пошли пешком? Почему оставили здесь мотоциклы? Ведь им торопиться надо.

Капитан усмехнулся:

— Они не поверили мне. Решили догнать воров по следам. А зря. За полем потеряют отпечатки, там твердый грунт. Все равно придется идти к полустанку.

На мгновение Смолин остановился, прислушался к дальней скороговорке косачей, и мы снова пошли вперед.

— Конечно, участковый изучал раздел о следах, — сказал Александр Романович. — Знает: по отпечаткам можно составить представление о человеке. Лейтенант объяснит при нужде, что такое линия направления и линия ходьбы, длина шага и угол шага. И вывод сделает: стоял человек, шел или бежал. И только. Но я не виню его. Не эксперт же он!..

Прошли молча еще несколько шагов.

— Чтение следовой дорожки — это дело практики, не больше, — снова заговорил Смолин. — Ты счел мой вывод самонадеянным. Но и сам сейчас убедишься, что он правилен.

Мы подошли к окраине поля, и Смолин снова достал складной метр.

— Обрати внимание на эту дорожку. Какие огромные следы! Их оставил человек, рост которого никак не меньше двух метров. Я как-то говорил тебе: стопа ноги человека в семь раз меньше его роста. Но ведь мы за редким исключением видим не оттиск ноги, а след обуви. Кожа и другой материал, пошедший на переда и задники ботинка, равны, примерно, сантиметру. На сапог уже идет полтора, а на валенки — и все два сантиметра.

Здесь не оттиск стопы, а след обуви. Какой же? По дорожке ясно: валенок. Очень широкие следы. Каблуков нет.

Теперь измеряй след. Сколько? Видишь: тридцать один сантиметр! Значит, в стопе — двадцать девять сантиметров. Помножь на семь и получишь двести три сантиметра: рост преступника, оставившего эту дорожку следов.

Если также поработать с другими дорожками, получаются цифры — сто семьдесят пять и сто пятьдесят четыре. Конечно, все это далеко не точно, очень относительно.

Смолин медленно пошел вперед.

— Ты видишь: это след правой, а это — левой ноги. Это — опять правой, а вот — левой. Если от правой к левой пятке провести прямую линию, а затем — от левой к правой, скажем, на протяжении десяти-пятнадцати шагов, мы получим ломаную линию — линию ходьбы.

Посмотри на наши следы: очень ломаная линия. А у этого детины почти прямая дорожка. Почему же? Вот почему: человек нес на себе тяжелый груз. Храня равновесие, равномерно распределяя тяжесть, детина этот ступал не обычно — носками врозь, пятками внутрь, а, считай, параллельно. Ноги при такой ходьбе ставят почти всегда нешироко и больших шагов не делают.

По следам тройки видно: вблизи грузовика все линии ходьбы почти прямые. Каждый из воров нес на себе часть товаров. Но вскоре двое из них стали нервничать: их беспокоил третий. Он — самый маленький и, видно, самый слабый. Да еще у него нога болит. Вот там они собрались и самый большой взял груз у самого маленького.

— Почему же — самый большой? Может, средний?

— Нет. Шаг мужчины среднего роста — семьдесят-восемьдесят пять сантиметров, если он не бежит. Конечно, нужно учесть и возраст, и силы, и скорость движения. Но речь пока не о том.

В начале пути шаг маленького равнялся шестидесяти сантиметрам, шаг среднего — восьмидесяти двум, большого — метру. Конечно, они растянулись, занервничали. Большой подождал среднего и маленького, и они поменяли груз. У маленького не осталось ничего. Посмотри: его шаг увеличился на два-три сантиметра, а дорожка из прямой превратилась в ломаную. У среднего и длина шага и линия походки остались прежние. Зато шаг большого сразу укоротился: восемьдесят сантиметров.

— Усвоил! А почему тот, что в галошах, хром на левую ногу?

— Дело опять в длине шагов и в отпечатках. Присмотрись: у маленького линия ходьбы состоит из неравных отрезков. Левый шаг меньше правого. Вот и полосы возле больной ноги: маленький волочил ее по мягкой земле.

Смолин загасил папиросу и бросил ее далеко в сторону.

— Мы прошли, видно, с версту. По следам было ясно: маленький снова стал отставать и часто останавливался. Вот верные признаки остановок: след глубже в каблуке, а печатей от носков нет. Отдохнув, он пускался рысью: при беге печатались только носки…

Походив еще немного по полю, мы вернулись к машине. Водитель по-прежнему мрачно сидел на подножке.

Смолин прилег на травку, возле мотоциклов.

— Подождем. Они скоро придут.

— Хорошо, — согласился я. — Но ты не объяснил мне еще одной, пожалуй, главной догадки: почему мошенники отправились на полустанок?

Смолин задумчиво поерошил молодую травку и поднял на меня глаза:

— Что ты сказал бы, увидев людей, весной обутых в валенки? Были б старики, — куда ни шло. Но — молодые же!

— Почему — молодые?

— Старики не делают метровых шагов, да и ходят они обычно шаркающей походкой. Старым людям не под силу тащить такой груз. Так что ты все же сказал бы, увидев таких странников?

— Не успели переодеться… — предположил я.

— Не успели? Странно! Теплая погода стоит уже третий день, снег почти везде сошел. Сколько же времени нужно, чтоб сменить валенки на сапоги?

— А может, не во что переобуться?

— Это, пожалуй, ближе к истине, но тоже неточно. У них, видно, под рукой сапог не было. Можно допустить: они живут где-то далеко. Явились сюда в холодные дни. А весна пришла внезапная, ранняя.

Я и решил: они не местные жители. Значит, они постараются быстро покинуть опасный район, вернуться к себе. Да будь они и местные люди, их все равно потянуло бы к поезду: где же поблизости сбудешь краденое?

Товарные поезда на полустанке не стоят, первый пассажирский приходит в десять утра. Кстати, сколько сейчас? Четверть двенадцатого? Я полагаю, участковый уже вернулся бы, если бы поехал, а не пошел по следам…

Мы молчали.

— Одно мне не совсем ясно, — произнес Александр Романович. — Водитель, конечно, совсем не связан с кражей. Но как они выследили машину? Шофер случайно поехал здесь. Видать, просто наткнулись на грузовик. Как тут не погреть руки?

Оглянувшись на водителя, я заметил: он привстал с подножки и явно беспокоится. Сперва я не придал этому большого значения. Но минут через пять, снова посмотрев в его сторону, увидел, что шофер пристально вглядывается в южную часть поля.

И я, и Смолин обернулись туда же. Сначала ничего не было видно: солнце било прямо в лицо. Но постепенно глаза притерпелись, и я различил на поле странную группу.

Впереди, сгибаясь под тяжестью мешка, шел здоровенный детина. За ним медленно шагал широкоплечий парень среднего роста, а сзади, припадая на левую ногу, семенил не то безбородый старик, не то мальчишка.

По бокам, держа оружие наготове, шли милиционеры.

АВТОМАТНАЯ ОЧЕРЕДЬ

— Я никому, кажется, не насолил в жизни и не понимаю этой ночной стрельбы, — хмуро проговорил Генкузен. — Деньги я в чулок не прячу. Кому нужна моя смерть? Тут черт знает что!

— Что-нибудь да есть, Андрей Андреич, — вслух соображал Смолин, вглядываясь в посетителя. — Мы разберемся.

Вскоре сыщик в сопровождении старого художника уже поднимался на второй этаж большого каменного дома.

Окна квартиры, в которую они вошли, глядели в широкий мощеный двор, на противоположной стороне которого находился почти такой же четырехэтажный дом.

Смолин долго и молча стоял у одного из окон, пропоротого наискось пулями. Две из них пробили стекло, третья — раму.

Генкузен с мрачным любопытством наблюдал за сыщиком. Капитан, как казалось старику, уныло и рассеянно оглядывал двор и окна на той стороне.

Закончив осмотр, Смолин несколько минут ходил по комнате. Он оглядел стены и дверь, ведущую в смежную комнату, зачем-то пошарил у себя в карманах. Внезапно попросил старика:

— Дайте нитки или бечевку.

Получив моток, Смолин снова подошел к окну.

Он стоял несколько минут, прищурив глаза, и Генкузен понял: сыщик осмотрелся и теперь что-то прикидывает в уме.

— Скажите, — повернулся капитан к старику, — когда раздались выстрелы, вы стояли, сидели, лежали?

— Лежал.

— Покажите, где?.. Любопытно, — пожал плечами Смолин, когда художник поднялся с кушетки, — тахта стоит вдали от окна. В стене добрых полметра. Ее не пробить. Выходит, стрелявший не видел вас и палил наугад.

— Не знаю.

— Еще один вопрос. В то время квартира была закрыта? Мог в нее попасть преступник, если бы он, ну, скажем, убил вас?

— Нет, не попал бы. Дверь была на двух замках. Может, был расчет забраться через окно по веревке или лестнице. Впрочем, какой дурак станет это делать после стрельбы? На глазах у всего дома?

— Очень интересно! — потер руки Смолин. — Ну, давайте осмотрим как следует квартиру. Может, окна и стены скажут нам что-нибудь.

Капитан нашел в стене, против окна, след от первой пули. Она ушла в кирпич, и, Смолин, покопавшись, вскоре достал из отверстия сплющенный кусочек металла.

Вторая пуля пробила жестяной колпак над лампой и через дверь влетела в смежную комнату. На излете она ткнулась в стену и упала на письменный стол.

Третья пуля, угодив в топор, случайно лежавший на подоконнике, разлетелась мелкими брызгами.

Осмотрев находки и сложив их в пустую спичечную коробку, Смолин подвел старика к окну.

— Давайте потолкуем немножко, — сказал капитан, распахивая раму и забираясь на подоконник. — Не возражаете?

— Нет, — покосился Генкузен, с любопытством поглядывая на этого, кажется, благодушного и разговорчивого человека.

— Пуля попав в сталь, скажем, — негромко заговорил Смолин, — отлетит от нее — и делу конец. Не по зубам орех. Но если преграда не очень тверда и плотна, пуля сожмет ее, выгнет и выбьет ее частицы вперед.

Это — азбука. Но она нужна нам, чтоб разобраться в следах стрельбы.

Художник кивнул головой:

— Я слушаю.

— Несведущий человек легко запутается в пробоинах. Одна и та же пуля оставляет в преградах разные следы. Все дело в том: из чего преграда?

В дереве дырка обычно кругла и примерно равна диаметру пули. При выходе можно найти отщепы. Это очень важно: тогда нетрудно узнать, откуда и куда стреляли.

А вот если смерить дырку от пули в раме, видно: отверстие уже пули. Почему же? Дерево сырое. Оттого и стянуло немного края.

Подойдите к лампе, взгляните на жестяной колпак. Дырка в нем круглая и равна диаметру пули.

А пробоины в стекле? Тут можно прочесть целый рассказ. Как ведет себя пуля, попав в стекло? Она выгибает его, сеет трещины и прошибает дырку, выталкивая частицы стекла вперед.

В нашей практике бывает всякое. Преступник, путая сыск, иногда посыпает осколками окно с противоположной стороны.

Но это — зряшное дело. След от пули в стекле имеет внятный язык. Дырка немножко больше диаметра пули. Об этом следует помнить, чтоб не сбиться в калибре. Но сейчас важно другое. След от пули в стекле похож на воронку. Она уже у входа и шире у выхода.

Взгляните через лупу на пробоины. Можно твердо сказать: стреляли не из комнаты во двор, а со двора — сюда.

— Погодите! — оторопел старик. — Вы что ж, полагаете, что я симулирую?

— Боже упаси! — засмеялся Смолин. — Я просто копаюсь в фактах и рассуждаю.

Итак: стреляли со стороны двора. Взгляните еще сюда. В стекле, возле пробоин, трещины. Обратите внимание: они неодинаковы. Одни расходятся от дырок в стороны. Это — радиальные трещины. Другие идут поперек радиальным, соединяют их, что ли.

Так вот, чем меньше радиальных и больше мелких — концентрических трещин — тем скорее пуля прошла стекло.

Это существенно для нас. Осмотрев трещины, мы можем сказать, как быстро шла пуля. Иными словами — вблизи или издалека стрелял преступник.

Вы видите, сколько мелких концентрических трещинок у пробоины. Стрелявший находился рядом, метрах, вероятно, в двадцати от окна…

Художник нахмурился:

— Выходит, капитан, в меня стреляли с той стороны двора? Из квартиры?

— Пока не знаю. Сейчас постараемся выяснить.

Спрыгнув с подоконника и закрыв окно, Смолин подошел к столу, на котором лежал коробок с пулями.

— Это девятимиллиметровка, — сказал он, взвешивая на ладони пулю, уцелевшую лучше других. — У нас нет такого калибра. Это, видно, немецкие пули. Преступник стрелял очередью. Он бил из автомата или пистолета. Вернее всего — из «Борхарда — Люгера 08». Вы слышали о таком пистолете? Иначе он называется «Парабеллум».

— Выходит, у того и у другого одинаковый калибр?

— Да. Следовательно, кое-что мы уже знаем. Теперь остается главное. Выяснить, откуда стрелял преступник, кто он такой и зачем стрелял?

— И вы полагаете, мы узнаем это?

— Будем надеяться. Посидите пока, отдохните. А я немного поброжу по комнате.

Смолин достал моток с нитками, распустил его и одну часть с помощью спички закрепил в верхнем пулевом отверстии окна. Второй конец нитки он протянул к пробоине в стене.

Забравшись на стул, капитан зажмурил один глаз и посмотрел вдоль нитки через окно. То же самое он сделал и со второй парой пробоин.

В обоих случаях взгляд капитана упирался в окно на той стороне двора. Окно это тоже было на втором этаже.

— Вы не знаете, кто живет напротив вас? — спросил капитан старика.

Генкузен ответил не сразу. Он молчал несколько секунд, стараясь, видимо, понять, к чему вопрос, и внезапно рассмеялся:

— Там живет вдова, милая и тихая женщина, со своим сыном. Мальчишке всего девять лет.

Этот ответ, кажется, озадачил сыщика. Он потер лоб и растерянно спросил:

— Когда и где умер ее муж?

— На фронте. В сорок четвертом году он приезжал на побывку. Пробыл неделю и уехал. И не вернулся.

— Вот как! — почему-то кивнул головой Смолин. — Это существенно.

Художник досадливо поморщился:

— Я не люблю загадок, капитан. Не тот возраст.

— Это вовсе не шутка. Вы не знаете, дома ли сейчас вдова?

— Вероятно. Она работает в ночной смене.

— Пойдемте к ней в гости.

Старик пожал плечами и накинул на себя пиджак. Они спустились во двор и вошли в подъезд на той стороне. Капитан позвонил.

За дверью раздался голос мальчишки, щелкнул замок и на пороге вырос обитатель квартиры.

— Вам кого?

— Мама дома?

— Дома.

В прихожую вышла женщина. Увидев художника, она вдруг сильно побледнела, но, поборов себя, кивнула на дверь в комнату:

— Входите, ради бога.

Смолин быстро прошел к окну, поглядел через него на окна художника и также быстро подошел к мальчику.

Присев возле него на корточки, он заглянул малышу в глаза и серьезно спросил:

— Ты зачем во двор стрелял, а?

— Он сам выстрелил, — нахмурился мальчишка. — Я только нажал, а он сам выстрелил.

— Кто он?

— Автомат.

— А где он сейчас?

— Мама в речку сразу выбросила. И сказала — нас арестуют. А я ревел, а она все равно выбросила.

Несколько секунд все молчали. Потом Смолин попросил у хозяйки разрешения закурить, и женщина по его тону поняла: люди эти пришли сюда без злобы.

Утирая слезы, она рассказала, что муж с фронта привез автомат и велел его беречь. Он говорил: это память о поединке с немцем.

Прошлой ночью, когда она была на работе, Вовка достал автомат из сундука, уставил его в открытое окно и нажал на спуск. Еще хорошо, что в диске было всего три патрона.

Она первый раз в жизни побила сына. Если ее арестуют, как будет жить ее мальчик?

Составив протокол, Смолин простился с женщиной.

Художник спускался по лестнице, тяжело дыша и дергая бровью.

Внезапно он предложил:

— Зайдемте ко мне, капитан. Выпьем по рюмке. За спасение души.

Выпив свой стаканчик, Генкузен спросил:

— Как это вы решили, что стрелял мальчишка?

Смолин пожал плечами:

— По следам было ясно: стреляли напротив и без всякого смысла. Это была случайная пальба. Женщина работала. Непонятно было одно: откуда малыш достал оружие. Потом стало светлее — автомат мог привезти с фронта отец…

Внезапно старик сказал дрогнувшим голосом:

— Не надо трогать вдову, капитан. Простите ее. Эта война и без того обрушила на нас столько горя! Я прошу простить ее, эту женщину!

ЧЕМ МЕНЬШЕ ТУМАНА…

Услышав звонок, Смолин снял телефонную трубку.

Крестов просил быстро спуститься к нему.

Войдя в кабинет полковника, капитан увидел незнакомца. Это был молодой человек лет двадцати восьми. Глубоко посаженные серые глаза напряженно смотрели из-под длинных ресниц, ярко очерченные губы были немного полуоткрыты.

«Волнуется», — отметил про себя Смолин.

— Знакомься, капитан, — кивнул Крестов на незнакомца. — Иван Сергеевич Анчугов. Уральских рудознатцев потомок. Назначен к тебе в ученье…

Пока полковник толковал, чему и как надо учить новичка, Смолин глазами мерил Анчугова.

Под кителем, туго облепившим фигуру, угадывались жесткие мускулы. Кисти рук были непропорционально велики.

«Кулачишко у него славный!» — весело подумал Смолин.

Приведя Анчугова к себе, капитан посадил его в угол, за столик, сказал, заряжая трубочку:

— Учитель я никакой, Иван Сергеич. И некогда мне. Так ты сиди и гляди. Вопрос — другое. На вопрос я отвечу.

Смолин хитрил. Хотел посмотреть, цепок ли парень на глаз, не болтлив ли, по красоте ли ум? Не писаный ли дурак? И такие бывают.

Анчугов неприметно сидел в углу, что-то записывал в книжечку, будто всем своим видом свидетельствуя: «Поменьше говори — побольше услышишь».

Когда Смолин уезжал в дело, он неизменно оказывался рядом, молча помогал капитану, с полуфразы ловя приказ.

Долго путать Смолин не мог. Как-то положил руки на плечи Анчугова, заглянул в серые глаза и сказал:

— Ну, что ж, буду тебе помогать, Иван Сергеич. Понравился ты мне, варнак!

Анчугов внезапно и звонко рассмеялся:

— Бог вас спасет, что и нас из людей не выкинули…

Смолин обрадовался: «Не бука!»

— А я думал, у тебя слово слову костыль подает, Иван Сергеич! Чего ты на меня, как черт на попа глядел?

— Слова во рту застревали. Робел.

— Чего робеть-то?

Анчугов ответил серьезно, свел брови к переносице:

— Мало я совсем знаю…

Смолину хотелось показать новичку что-нибудь редкое, ловкое, хитрое. Но дела все попадались — мелочишка, пятак цена. Капитана беспокоило: не решил бы Анчугов, что вот эта дрянца с пыльцой и есть настоящее дело.

Как-то в субботу Смолин прищурился, сказал таинственно:

— Ночью в дело пойдем, Иван Сергеич.

Анчугов покраснел, бросил из-под ресниц взгляд на капитана, но спросить, что за дело, не решился.

— Ружье есть?

— Непременно.

— И патроны?

— И патроны.

— Бери полный запас и в полночь — на вокзал. Уедем.

В поезде, когда тряслись на верхних полках, Анчугов не выдержал:

— Какое ж дело, Александр Романыч?

Смолин ответил шепотом:

— Косача брать будем…

— Косача? — помедлил Анчугов, соображая. — Кличка?

Капитан прошептал еще таинственнее:

— Птицу-косача, Иван Сергеич…

Хохотали оба хмельно, тыкали друг дружку кулаками в бока: «Мешай дело с бездельем — проживешь век с весельем!»

В предзоревой час сплели балаганы, как коконы, ружья — в дырки, сразу забыли обо всем на свете — и о службе, и о дружбе.

А все же, меж выстрелами, Смолин одним ухом слушал товарища. Отмечал про себя: «Зря не палит. Не мечется».

Птицы взяли негусто, по пятку на ружье, да разве в том дело! В ином миру побывали, иной жизнью пожили, — вот где радость!

Днем зажгли костер-яму, наломали колбасы, отвинтили фляжку:

— Для почину — выпить по чину.

Когда покончили с нехитрой едой, Анчугов приподнялся на локтях:

— Что я хочу тебя попросить, Александр Романыч…

— Ну?

— Самую долгую дорогу начинают с одного шага. А я его не сделал еще. Помоги.

Смолин пристально посмотрел на лейтенанта: «Нет, не похоже, чтоб послабление старался выбрюзжать…»

— Что ж ты хочешь, Иван Сергеич?

— Знанием поделись. Я не задолжаю.

— Да ради бога! — повеселел капитан. — Чего же ты мнешься, варнак!

Оба прилегли у костерка, пустили к веткам колечки дыма, задумались.

— Ну, слушай, Иван Сергеич, — наконец заговорил Смолин. — Начну я с разной мелочи. И от нее случается польза.

Довелось мне как-то в своем начале поймать Ваньку Крапкина. Травленая лиса был этот Ванька. С виду — слюнтяй, заморыш, а не было у деревни лютее врага. И хлеб крал, и лошадей сводил, выл от него колхоз, а не пойман — не вор.

Однажды ночью в колхозе начисто выбрали склад — ни товара, ни следов.

Все кругом в один рот говорили: его, Ванькино, дело.

Я шесть часов метался по селу, не курил даже. Следы ищу, нет следов. Сторожа трясу, ничего не знает. Стороной и так, и сяк выведываю, где Крапкин ночью был? Дома был. Спал проклятый.

Снова магазин со всех краев обошел, увидел цигарку чью-то у крыльца. Сунул на всякий случай в коробок.

На седьмом часу вызвал к себе Крапкина.

Заходит мужичонко, ножки кривые, ручки маленькие, шерстью поросли, на лице глупость печатными буквами написана.

«Ах, черт возьми, это и есть Ванька Крапкин — вор и гроза окрестных сел? Не верится что-то!».

— Садись, — говорю, — Иван Сысоич, и выкладывай все, как есть. Не тяни веревочку.

— Ась? — говорит мужичонко. — Чего изволите, гражданин?

— Гражданин изволит, чтоб ты сказал, куда краденое спрятал?

Улыбнулся Крапкин, ручки волосатые развел:

— Наговаривают на меня. Не виноват.

— Значит, ни в чем не грешен?

— Не крал. В уши вам надули.

Вздохнул я, говорю Крапкину:

— Ошибка, выходит, произошла, Иван Сысоич. Зря потревожили. Иди с богом.

— Спасибо, — отвечает Крапкин. — А обида, какая уж там обида! Служба у вас такая неприятная. С ошибочками, с дефектами.

Вот как он на радостях заговорил: «дефекты»!

— Да… погоди маленько, Иван Сысоич, — говорю я Крапкину, — погляди-ка вот сюда…

И подвигаю ему на край стола окурок из бумажки. Тот, что у магазина нашел. Бумажка — в клетку. На клочке всего четыре слова: «… десять сотых га огорода».

Взял Ванька эту бумажку, прочитал что там было, положил на стол:

— Ну, что ж, и такую курить можно. Сами курили?

— Нет, — говорю, — ты курил, Крапкин. Твой окурок!

— Ну, может, и мой. Так что ж?

— А то, что у крыльца лежал. У магазина. Сам-то, говоришь, не был там, а папироска лежит. Может, ты окурки за версту от избы кидаешь?

— Зачем за версту, рядом кладу. Этот, выходит, не мой.

— Твой, Крапкин. Вот справка из колхоза, от председателя. Эту бумажку он тебе написал неделю назад. Другой такой справки никому не писалось. Три часа мы с ним потратили на это, чтоб вспомнить. Ну, что скажешь?

Молчал Ванька Крапкин, потирал себе спокойно лысину, потом вздохнул:

— Врезался…

Смолин взглянул на Анчугова, коротко пояснил:

— Вот и все, Иван Сергеич…

Тот весело потер руки:

— Сделал в мозгу зарубку, Александр Романыч. Еще что?

— Можно и еще. Не споткнись я об окурок, ушел бы Крапкин. А ведь и без бумажки этой мог я его настичь. По следам.

— Ты говорил — не оставил следов пройдоха этот.

— Если так сказал, соврал, значит. Шел человек — след. Замок пилил — след. Вещи брал — тоже. Видеть их надо, следы эти. В том дело. Книги ты читал. Лекции слушал. А главное еще впереди, опыт. И когда наживешь ты свой опыт, увидишь то, чего раньше не видел. А увидев, прочесть сумеешь.

Вот тогда из всех подошв глазом выберешь нужную. Пусть и фасон один, и размер один — разница очень видна. Посмотри на шов, на рисунок его. На гвозди взгляни. А приметы в печатях каблука и подошвы, в клейме на подметке. Не бывает так, чтоб все у разных подметок сходилось.

А еще легче взять след старого ботинка. Надо поискать оттиск заплатки или набойки, потертости или трещинки. И притом еще — не забыть об азбуке. О такой вот, скажем.

У вора был чистый час на кражу, тот час, в который хозяева ходили к соседям. Жулик очень торопился: обронил галошу и не поднял ее.

Я принес галошу к себе и принялся за дело. Полдня я разглядывал ее в лупу. Я тогда только начинал свой путь и плохо знал даже азбуку.

Лишь потом заглянул я в носок галоши и нашел четвертушку газеты. И в уголке адрес рукой почтальона: «Чех. 7/5». Преступник жил в пятой квартире седьмого дома по улице Чехова.

Я задержал его через час, после того как нашел газету.

Чаще бывает трудней. Так трудно, знобит даже. А надо искать.

Сыскных академий нет, Иван Сергеич. А как без них? Знать нам надо безгранично много: и химию, и физику, и логику, и как из печеного яйца цыпленка высиживают — тоже знать надо.

И все ж, не обойтись сыску без людей науки.

Год назад взяли мы жулика. Воришка молодой, первогодок, и важно было знать: куда связи идут, к кому?

Зажали мы мальчишку допросом, выудили: вытравил он из паспорта старые записи, вписал свои. Мы это и так знали.

Спрашиваем:

— Чей паспорт? Кто его тебе дал?

Молчит, язык проглотил. Отнесли мы паспорт Кичиге. Положил он его под ртутно-кварцевую лампу, и тогда засветился из-под чернил старый текст. Потом уже дело это блином масляным в рот полезло.

Смолин положил в костер сушняку, сказал внезапно:

— Люблю я огонь, Иван Сергеич, безгранично. Костерок ли, пламя ли в домне, искру в глазах…

И добавил без всякого перехода:

— У нас ни тумана, ни фокусов нет, Иван Сергеич.

Все — труд, терпение, анализ. Вот этому и учись. В себя верь, понятно. Без этого, как жить? Но не стесняйся спросить у старших, у знающих больше, у экспертов. Сегодня без науки, разумеется, глупо работать.

Вот послушай.

Как-то прибежал к нам завмаг. Молоко и то темнее бывает. Губы трясутся, слова глотает. Кое-как поняли: замок на магазине открыть не может. Ключ в скважину не входит.

Вырвал я пробои из двери, и вместе с ними отправил замок на экспертизу.

В магазине — голо. Все выкрали.

Отпоил я завмага водой, спрашиваю:

— Вы где перед кражей были?

— В командировке.

— А продавец?

— На собрании в городе.

Оба они, выходит, ни при чем.

А тем временем эксперты взяли замок под рентген. Ты знаешь, что оказалось в замке? Спички! Лучи быстро нащупали их. Видишь ли, дерево плохо поглощает эти лучи, и на рентгенограмме спички не были видны. Зато ясно темнели головки. Они сильно вбирают лучи потому, что в их состав входит хромовокислый барий.

И мне, и Кичиге было ясно: вор не станет, уходя с кражи, закрывать замок… спичками. Значит, их туда забили умышленно. Зачем?

У преступников, видимо, был несложный расчет. Они полагали, что, увидев неисправный замок, мы не станем копаться в нем и решим: замок потому и испорчен, что его закрывали не ключом, а гвоздем или отмычкой. Следовательно, ворам было выгодно, чтобы мы поверили в эту подсказку.

— Это может быть делом рук заведующего или продавца, — предположил Кичига. — В самом деле. Ведь у них есть ключи. Значит, им незачем пользоваться отмычкой. На этом они могли построить свой расчет.

Да и алиби[4] их что-то бросается в глаза: и тот, и другой, по словам завмага, в одно время уехали из поселка.

Две недели я занимался завмагом и выяснил: он никуда не выезжал. Краденое мы нашли у него во дворе.

…В яме-костре медленно шевелились змеи огня, то поднимали сплющенные головы, то почти совсем прижимались к днищу ямы.

И Смолину вспомнилось далекое детство, Гнездо Горного Дракона, и мальчишки у костра, и Митрич, — тихий, милый, все на свете знающий Митрич.

Капитан потер щетину на подбородке и вздохнул:

— Много еще грязи в жизни, Анчугов. Жуликов и проходимцев много. Да и плут нынче пошел другой. Его легко не ухватишь. Он тоже с химией и с физикой на «ты».

Вот дважды нам доводилось отличать подделки от бриллиантов. Принес я Кичиге и то, и другое. Похожи, совсем близнецы.

Понесли их в лабораторию, под лучи рентгена.

Повозился с ними Кичига немного и говорит:

— Вот эти — бриллианты. А вот эти — пятак цена, стекляшки. Знаешь, почему?

— Конечно, — говорю, — не знаю.

Показывает он мне рентгенограмму:

— Гляди, еле заметная тень. Мало что видно. Бриллиант почти весь из чистого углерода. Прозрачен для лучей. А стекло, как губка, впитывает лучи. Потому и видно его на снимке отлично.

— Скажи-ка ты! — наивно поразился Анчугов. — Не знал я этого, неуч.

Смолин рассмеялся:

— А я и сам месяц назад узнал, Иван Сергеич. И еще знаю теперь, как жемчуг отличить от фальшивки. Хочешь — и тебе скажу?

— А то нет?

— Настоящее зерно на снимке четко видно, а подделка — слабо. Мошенники готовят фальшивки из стеклянных шариков, заполняя их специальной массой. Рентгену разобраться в этом сущие пустяки.

Анчугов, посмеиваясь, наполнил стаканчики, и товарищи зазвенели стеклом.

Осушив свой стаканчик, Анчугов отодвинул еду, подсел ближе к Смолину.

— Ты не рассказами закусывай, а колбасой, — добродушно проворчал капитан, радуясь про себя, что этому скромному и сильному парню так нравятся его слова. — Ты ешь, а я рассказывать буду.

Однажды к Кичиге пришел взволнованный профессор, заведующий одной из кафедр. За ним внесли старую картину. Старик собирался ее купить у заезжего человека за двадцать тысяч рублей. Под картиной стояла подпись большого художника, и покупатель хотел удостовериться — так ли это?

Кичига хорошо знал старика, и сам посоветовал принести картину.

Майор применил рентгеновский люминесцентный анализ. И вот что сказал рентген: краска картины и краска подписи светятся совсем по-разному. Их писали разным маслом в разное время. Фамилия знаменитого художника была нарисована на полотне совсем недавно. Это оказалась фальшивка.

— Однажды, — продолжал свой рассказ Смолин, — меня очень поздравляли с успехом. За один день мне удалось взять преступников, обобравших крупный склад. А дело это было — чистый пустяк. Здесь все решили глаза да известный опыт.

Дело было зимой, и я нашел у склада колею трехтонной машины. Было ясно: преступники снесли в грузовик краденые товары и исчезли.

Я уцепился за колею. Я ходил вокруг нее и так и этак, приглядывался, прицеливался, надеясь найти хоть что-нибудь и выйти на след воров. Ничего не было.

И вдруг увидел вот что: разворачиваясь и двигаясь задним ходом, грузовик ударился в снеговую кучу. Это нетрудно было прочесть по колее.

Я разглядывал эту кучу битых полчаса и ничего не увидел. И все же я продолжал искать, больше мне пока не за что было зацепиться. Машина ударилась в снег с большой силой. Я был почти убежден: на нем отпечатался рельефный номерной знак грузовика. И, наконец, я осмотрел снег под косым углом.

Вот что увидел и сфотографировал…

Смолин палочкой нарисовал на песке:

Автоинспекция сообщила нам номер гаража, к которому приписана машина, и через час мы задержали ее шофера. К вечеру все преступники были у нас.

Анчугов коротко взглянул на капитана и покачал головой:

— Ты, кажется, очень упрощаешь все это, Александр Романыч.

И, помедлив, добавил:

— Я понимаю тебя: чем меньше тумана, тем лучше делу. Расскажи еще что-либо, коли можно…

Смолин взглянул в кроткие серые глаза этой юности и улыбнулся про себя: «Тихая вода берега подмывает».

— Так и конца не будет, Иван Сергеич. Да ладно, до вечерней зорьки еще время есть.

Вел я однажды дело о ранении. Так было — стоял у склада теплой летней ночью часовой. И вдруг увидел в темноте черную фигуру. Неизвестный шел к посту. Раздались два выстрела из нагана, и нарушитель упал в траву.

На следствии часовой утверждал: он окликнул неизвестного, но тот продолжал идти. Часовой выстрелил в воздух. Это не остановило нарушителя. Тогда постовой ударил по преступнику.

Впоследствии опросили раненого. Он сказал, что часовой действительно что-то крикнул ему. Что, не разобрал. И тут же почувствовал ожог от выстрела и, падая, услышал второй выстрел. Часовой пальнул в воздух, чтоб инсценировать защиту поста.

Теперь пострадавший понимает, в чем дело. Часовой — его старый враг, и вот воспользовался случаем.

Из тела раненого достали пулю. Мы передали ее, наган часового с гильзами и патронами в барабане экспертам.

Перед ними был поставлен вопрос: первым или вторым выстрелом ранен пострадавший?

Пули в патронах к нагану крепятся двухточечным кернением. Это хорошо знает всякий, кому доводилось держать в руках оружие. Следы от керна — вдавленные точки — остаются на гильзе и на пуле. В каждом отдельном кернении есть свои мелочишки-особенности.

В заключении экспертов было сказано безоговорочно: пострадавший ранен пулей из второго патрона в барабане револьвера.

Часовой оказался прав.

Как видишь, и здесь никаких чудес. Будничная работа.

Несколько секунд товарищи молчали.

— Ты не злишься, — внезапно спросил Смолин, — что увез я тебя сюда?

— Маленько, — добродушно отозвался Анчугов. — В гости собирался. А почему не сказал сразу, зачем поедем?

— Видишь ли, — будто размышляя вслух, сказал Смолин, — работа у нас — не для всякого. День ли, ночь ли — минута на сборы, и в поезд, на машину, лети, сломя голову, в дело. Что уж там — воскресенье редкое бываешь дома. Не злись, но хотел я поглядеть, не станешь ли ворчать, хмуриться, клясть работу…

И спросил с искренним желанием узнать мнение товарища:

— Неверно сделал?

— Неверно. Прямо мог сказать. Я поехал бы.

— Это хорошо! — обрадовался Смолин. — Буду знать.

После небольшой паузы Анчугов попросил:

— Еще расскажи про сыск, Александр Романыч.

Взглянув на товарища и увидев, что он бесконечно готов слушать все эти незамысловатые истории, Смолин вдруг вскочил на ноги и закричал так, что дятел-долбила, сидевший на сосне, подскочил в испуге:

— Утка же пошла, утка! Скорее к озеру, горький ты человек!

КРЕСТ НА СНЕГУ

— Безразумное это дело — в молчание играть…

— Мне нечего больше сказать. Взяли вы меня зря и тянете за язык. Тяните, ваша воля.

— Мне надоело это, Жига. Вы человек неглупый. К чему это шутовство?

Задержанный пожал плечами и осторожно стряхнул пепел с папиросы.

— И мне приелось. Что ж я могу сделать?

Смолин постучал пальцами по столу, пристально посмотрел на стоявшего перед ним человека.

Жигу можно было б назвать красивым, если б его лицо не портило еле заметное выражение брезгливости и превосходства. Такие лица часто бывают у молодых удачливых воров.

— Мы впустую потеряли сутки. Вы знаете это не хуже меня. Я жду, когда вы начнете говорить. Правду.

— Я все сказал. Не крал.

Смолин внезапно рассмеялся.

— Вы знаете, что вас сейчас выдает с головой, Жига?

Задержанный сделал заинтересованное лицо и вежливо улыбнулся.

— Крайне любопытно… Что же?

— Ваше подчеркнутое спокойствие. Честный человек не смог бы себя так вести.

Жига еще раз улыбнулся.

— Вам попадались нервные особи, капитан. Я знаю: через час вы пожмете мне руку и извинитесь. Я изучил право. Неплохо изучил, смею заверить. Стоит ли волноваться из-за пустяка.

Смолин внезапно сдвинул брови, в глазах его загорелись недобрые огоньки, и он резко спросил:

— Как вы очутились в парке? Один, без лыж в пустом парке?

— Я уже отвечал: решил немного проветриться. Это уголовно наказуется?

— Откуда вы пришли в парк?

— Из дома. Базарная, семь.

— Ну что ж… Я сам расскажу вам, откуда и зачем вы пришли туда. Садитесь.

— Благодарю. Надеюсь, это будет недлинный рассказ. Потерплю на ногах.

— Садитесь!

Пожав плечами, Жига уселся в кресло, закинул ногу на ногу и с унылой вежливостью приготовился слушать.

— Вчера на рассвете в кафе на окраине проник преступник. Он знал: буфетчица, нарушив порядок, не сдала выручку, а закрыла ее в шкафу. Вероятно, вор наблюдал за девушкой и выбрал подходящее время.

Перед зарей он выдавил стекло с помощью тряпки, смоченной в смоле, и влез в кафе. Не зажигая света, быстро нашел шкаф, вскрыл дверцу — я скажу потом, как он это сделал — и взял деньги.

На его беду сюда вскоре прибежала буфетчица. Она не спала всю ночь — мучила совесть — и как только стало светать, кинулась в кафе.

Девушка подняла тревогу через четверть часа после кражи. Еще через четверть часа мы были на месте преступления и пошли по вашим следам…

— По моим? — Жига рассмеялся. — Из вас выйдет отличный затейник, капитан. Я в это время досматривал сны в квартире своей маман. Базарная, семь. Клянусь честью.

— …Мы пошли по следам вора и накрыли б его немедля, когда б он оказался новичком. Но жулик попался неглупый и ловкий. Он сумел нас сбить со следа. Вор, выдавив стекло в кафе, не уберегся и поранил палец. Я допускаю: он сделал это с умыслом. Кровь почти беспрерывно капала из пореза, даже тогда, когда он выбрался на волю.

Неподалеку от кафе проживает мелкий карманник. Вы, несомненно, знаете его, Жига. И это помогло вам на первых порах.

Дойдя до кафе, мы увидели капли крови на снегу. И пошли по ним. Следы привели к жилью карманника, о котором я говорил.

Мы потеряли час, прежде чем убедились: он не повинен в краже. Настоящий вор умышленно навел следы на него. Когда это стало ясно, вы были уже далеко…

— Мне, наконец, надоело это, капитан. Не ставьте себя в глупое положение.

— …Вы в это время были уже далеко. Но все-таки не настолько, чтобы за вами нельзя было идти. Я сам преследовал вас, Жига, пока мои друзья занимались буфетчицей и отпечатками, которые вы оставили в кафе.

Вы, пожалуй, неглупо сделали, что направились в парк. Кому могла прийти мысль искать вас там? Но вы не учли простого: ночью мело. Даже на улице, по свежей пороше, мы легко находили ваш след.

И все же наш успех висел на волоске. Появились первые пешеходы. Еще несколько минут, и след затеряется под отпечатками множества людей.

Перед парком мы действительно упустили ваши следы. Но это уже не играло большой роли: мы получили точные сведения о преступнике. О его росте, приметах, одежде…

— Вы — сказочник, капитан. Право, у вас талант.

— …Поэтому, когда мы нашли вас в парке, нам не пришлось думать, брать вас или не брать. Это не вызывало сомнения…

— Брать или не брать? Это что же — формула современных Гамлетов от сыска?

— При обыске у вас нашли отвертку. Зачем вы взяли ее на прогулку?

— Отвертку? Я мог бы придумать десять версий, одна другой правдивей. Но я воздержусь. Отвертка просто случайно очутилась у меня в кармане.

Смолин пристально вглядывался в Жигу. В душе капитана дрались противоречивые чувства: и копившееся где-то у горла раздражение, и какое-то странное — профессиональное, что ли? — удовлетворение превосходной игрой, которую вел этот молодой и тертый человек.

Капитан открыл ящик и положил отвертку перед собой.

— Ваша?

Жига медленно и цепко осмотрел отвертку.

— Моя.

Смолин покопался в ящике и достал две фотографии, на которых были изображены какие-то странные темные линии и полоски.

— Я вынужден коротко объяснить вам происхождение этих снимков, Жига.

— Лекция по фотографии? Что ж, давайте и это.

— Вернемся к кафе. Вспомним, как вор открыл шкаф. Он вставил отвертку между дверцами и разжал их. На пластине замка остался вдавленный след и царапина. Один из наших работников снял замок и доставил его экспертам. Сюда же попала и ваша отвертка.

Смолин мельком взглянул на Жигу. В глазах задержанного по-прежнему стояла снисходительная скука, но углы губ, до этого брезгливо опущенные вниз, выпрямились, придав лицу выражение еле заметной настороженности.

— Эксперты способны разобраться в любых отпечатках. Достаточно мельчайших следов на дереве, металле, пластмассе, чтоб лаборант выбрал из сотен ножей и отверток ту, которой нанесен след.

Я поясню вам, в чем дело. Если надавить инструментом или провести по очень твердой поверхности, на ней останутся вмятины или царапины. Это — следы от сравнительно крупных неровностей инструмента.

Если же из царапины взять небольшую по ширине часть и поглядеть в микроскоп, то окажется — эта часть, в свою очередь, состоит из мельчайших царапин. И вы увидите на этих крошечных царапинах все особенности и изъяны, присущие инструменту.

Так вот, эксперты взяли вашу отвертку и надавили ею на жесть, бумажную массу и пластелин. Лучше других получился оттиск на бумажной массе.

Затем были сделаны микроснимки со следов, оставленных на замке буфета, и фотографии оттиска на бумажной массе. Их совместили. По форме, размерам, взаимному расположению бороздок от неровностей лезвия оба следа полностью совпали, Жига! Буфет был открыт вашей отверткой!

В комнате несколько секунд стояла почти полная тишина. Только часы на столе равнодушно отсчитывали время.

Еще недавно розовое лицо Жиги стало медленно бледнеть, как бледнеет отгоревший в печи уголь, обрастая пеплом. Между бровями взбугрилась кожа, глаза покраснели.

— Ну?

Вор молчал. Потом поднял голову и глухо спросил:

— Мне не попался навстречу ни один человек, капитан. Кто вам сообщил мои приметы?

— Скажу и об этом. Идя по вашим следам, я увидел: вы несколько раз наступили на отпечатки колес. Следы ботинок шли поверх колеи. Значит, какая-то машина прошла впереди вас. Но почти у парка следы скрестились иначе: шины отпечатались поверх ваших следов.

Вывод сделать было нетрудно: грузовик останавливался, и вы обогнали его. Затем он снова объехал вас.

Этот крест на снегу и выдал вора. Не могло быть, чтобы шофер не приметил в этот ранний час человека, который попался ему на глаза.

Грузовик вскоре остановился еще раз, заглох мотор. Мы нашли водителя, и он описал ваши приметы и одежду. Вот так…

— Ну, что ж, капитан, на рынке ума не купить. Больше мне не о чем спрашивать…

— У меня есть вопрос, Жига. Куда вы дели деньги?

Вор махнул рукой и вяло улыбнулся.

— Идемте, капитан. Я покажу вам это место в парке. Не хочу скоплять гнева божьего на грешную голову свою!

ЗАПАДНЯ

— Прошу!

Дверь открылась, и на пороге появился человек в праздничном костюме. На вид ему было лет двадцать, широкие узловатые кисти рук выдавали рабочего. Он волновался, одергивал все время новый пиджак, к которому, видно, еще не успел привыкнуть.

— Чем могу служить? — поднялся из-за стола Смолин и еле заметно кивнул Анчугову.

Лейтенант мягко прикрыл за посетителем дверь.

— С чем пожаловали? — еще раз спросил Смолин, видя, что ранний гость не решается начать разговор и переминается с ноги на ногу.

Посетитель неловко улыбнулся.

— Трудное для меня дело, — наконец произнес он. — И ошибиться боюсь. Может, стоило к вам идти; может, пьяная болтовня одна. Так что не обессудьте, в случае чего…

Смолин обошел стол и усадил гостя на диван. Предложив ему папиросу, сказал доверительно:

— Давайте-ка по порядку обо всем, а?

— Обо всем? — парень даже, кажется, испугался этого предложения. Он молча сидел несколько секунд, пытаясь овладеть волнением и растерянностью, потом махнул рукой: — Обо всем, так обо всем!

Он положил на стол тяжелые руки, и Смолин заметил, что его костюм запачкан зеленью травы или веток.

Посетитель сказал:

— Андрей Останин — моя фамилия. Токарь.

И добавил, глотая концы слов:

— Влюбился я, судя по всему…

Сказав, видно, самое трудное и главное, он облегченно вздохнул, подвинул стул ближе к столу и продолжил, глядя прямо в глаза Смолину:

— Раззнобила меня девка вконец.

Анчугов улыбнулся углами губ и вопросительно поглядел на Смолина. Тот свел брови: «Не мешай!»

Останин махнул рукой с веселой обреченностью:

— Коротко сказать, стало мне трудно без нее. Кончу смену, приоденусь и в — сторонку от людей. Уйдем в кусты у реки и целуемся.

Парень посмотрел на веселое лицо Анчугова, на Смолина, которому не удавалось все-таки скрыть своего удивления, и неожиданно рассмеялся громко и безбрежно:

— Бог знает, что я вам тут несу!

И добавил почему-то шепотом:

— Очень уж она, красавица, Танюшка. Чтоб мне высохнуть!

Гость полез в карман, достал из бумажника фотографию и протянул ее Смолину. С карточки глядело обычное курносое лицо девчушки, начинающей жизнь.

— Действительно, очень симпатичная девушка, — улыбнулся Смолин. — Итак, что же произошло дальше?

Случилось, по рассказу Останина, вот что. Этим вечером вместе с Таней он ушел на берег реки. Там, в зарослях ивы, они решили встретить зарю. Черная густая ночь уже шла к концу, когда Андрей и Танюша услышали шаги. Невидимые люди говорили глухо и понять можно было только, что людей — трое и что они — под хмельком.

Сели люди совсем близко, выбили пробку из бутылки и стали вполрта разговаривать.

Он, Останин, и Танюша сидели, не дыша, потому — известно — девичья слава, что зеркало — и дохнуть нельзя.

И вот его, как плетью ожгло. Люди говорили о грабеже. Они назвали адрес квартиры, которую хотели зорить. Южная, шесть, второй этаж.

Тут Таня начала дремать, он прикрыл ее пиджаком, а когда прислушался, вокруг уже было все тихо: трое исчезли.

— Вот за этим я и пришел, — взглянул Останин на капитана, боясь, что тот сейчас рассмеется и посоветует забыть о пустой болтовне пьянчужек.

— Спасибо, Останин, — тихо поблагодарил капитан. — Вы в темноте совсем не разглядели, что за люди? Какого роста? Не называли они друг друга по именам?

Посетитель отрицательно покачал головой.

— Ну, а голоса? Густые? Тонкие? Люди-то взрослые? Может, мальчишки?

— Двое потоньше говорили. Но все ж — взросло. А третий басил, как в трубу. Жестко басил, неприятно.

Смолин подвинул гостю бумагу и карандаш:

— Нарисуйте место, где было. Сумеете?

— Сумею.

Проводив Останина до выхода, Смолин вернулся в кабинет.

— Что скажешь, Иван Сергеич?

Анчугов предположил нетвердо:

— Банда ночью пойдет, видимо. Обложить дом следует.

Смолин задумался.

— Пожалуй, не то, Иван Сергеич. Сколько их будет? Где ждать? На крыше? У парадного? Вывернутся: скажут, не туда попали, и уйдут.

Сколько квартир на втором этаже? Как расположены? В какую полезут? Неизвестно. А работать без глаз, вслепую — нехорошо. Перестрелять нас могут, переколоть… А что, если сделать вот так…

Через несколько минут Смолин и Анчугов выехали к реке.

Оставив машину у городского парка и захватив с собой следственный чемодан, они пешком прошли к берегу. Найдя место, которое нарисовал на листке Останин, товарищи стали оглядывать влажную землю.

Смолин тихо окликнул Анчугова.

— Гляди, Иван Сергеич. Вот тут сидели Андрей с Танюшей, а здесь лежала эта тройка. Прихвати бутылку, может на ней сохранились пальцевые следы… Окурков нет. Не курили. Подойди ближе, смотри, какие глубокие следы в грунте. Что можно сказать по следам о людях?

Анчугов склонился над отпечатками.

— Двое в сапогах. Среднего роста люди. А третий — не пойму во что обут? Странный след какой-то. Но и так видно: третий — высок.

Капитан утвердительно кивнул.

— Все верно. Но, пожалуй, и третий след — не загадка. Очень нечетки очертания подошвы. Нет переднего среза каблука. Это след тапочек…

— Что ж, вернемся? — спросил Анчугов, увидев, что Смолин закончил осмотр.

— Нет. Захватим следы.

Смолин достал из следственного чемодана миску и пакет с сухим гипсом. Пока Анчугов очищал следы от попавших туда комков земли, щепочек и соломинок, капитан зачерпнул воды и стал сыпать в миску порошок, помешивая раствор палочкой. Когда он стал похож на сметану, капитан передал миску лейтенанту:

— Заливай след.

Анчугов заполнил каблук, потом середину следа и носок.

Через четверть часа гипс застыл, и лейтенант, подкопав его ножом, извлек из земли.

Пока Смолин отмывал гипс в реке, Анчугов залил остальные следы.

В управлении, не теряя времени, передали гипсовые отливки Кичиге.

В полдень экспертиза сообщила о неудаче: ни один след не походил на отпечатки преступников, которых знала милиция.

— Что ж, они могли сменить обувь, — не огорчился капитан.

Вечером Смолин и Анчугов отправились на Южную.

Дом номер шесть ничем не отличался от остальных строений улицы. Двухэтажное деревянное здание было обнесено палисадником, в котором росли невысокие, но густые деревья. К одному из чердачных окон вела прочная деревянная лестница.

Сыщики нашли коменданта дома и вместе с ним отправились проверять противопожарную охрану. Они побывали во всех квартирах, оглядели чердак и крышу. Окончив осмотр, поблагодарили коменданта и уехали.

Через час Смолин вернулся в дом и позвонил в одну из квартир второго этажа.

Дверь открыла молодая девушка. Она, кажется, удивилась, снова увидев Смолина, но молча провела гостя в кабинет отца. Взглянув на документы капитана, вопросительно подняла брови.

Смолин узнал, что ее зовут Надей, что она — дочь полковника и учится в медицинском институте. Папа и мама сейчас в Москве. Отец уехал туда на курсы в Военную Академию и взял с собой маму. Они там пробудут год.

Переговорив обо всем с Надей, Смолин простился.

Анчугов в ожидании капитана мерил шагами кабинет. Увидев Смолина, лейтенант резко подался к нему.

— Ночью в дело?

— Нет.

Лейтенант не сумел скрыть досады и пожал плечами.

— Видишь ли, — усевшись на диване и кивнув на место рядом с собой, сказал Смолин, — нам все же точно надо знать квартиру, в которую они хотят лезть. Я убежден: это — жилье полковника. В подъезде на втором этаже еще одна квартира. Но там им, пожалуй, нечем разжиться. В одной комнате — старуха-пенсионерка, в двух — молодые слесаря. Во втором подъезде тоже ничего подходящего. Учти и то, что полковника нет дома. И, наконец, последнее. В потолке, над лестничной клеткой, находится люк. Когда-то у стены стояла железная лестница. По ней можно было подняться на чердак и снова опуститься вниз. Но опытный вор сделает это и без лестницы: спрыгнет или спустится на веревке.

Но все, что я тебе сказал, — догадки. А надо бить без осечки. Взять их на лестнице будет очень трудно — узка. Они перестреляют нас. Поэтому очень важно — схватить их внезапно. На это и потратил время, Иван Сергеич…

Анчугов помолчал, соображая.

— Тут — крупный риск. Если они и не проникнут в квартиру, насмерть перепугают девушку…

— Это исключено. В квартире две двери. Снаружи — в прихожую, и из нее — в комнату полковника. Первую дверь они откроют без труда, я им даже помог в этом. Вторую можно открыть только одним способом. Они попытаются это сделать, оставят следы и уйдут ни с чем. Мы будем знать: им нужна эта квартира. И вот тогда мы их накроем…

Долог день! Лейтенант, волнуясь, ходил по кабинету, то и дело заглядывал в окно и свирепо бормотал себе под нос: «Подлец-погода! Того и гляди, дождем ударит!»

На город опустилась ночь, мутная, тревожная. Ветер, как собака, рвался с цепи, облаивая прохожих, не видимых в темноте.

Смолин, склонившись над столом, писал письмо деду Вяхирю, спрашивая старика, какая в горах охота. Но то и дело отрывался от бумаги, прислушивался к ночным звукам. Потом долго рассматривал следственное дело, совсем еще хилое и тощее.

Наконец не выдержал и тоже стал ходить по комнате.

Перед зарей дежурный принес радиограмму, принятую на коротких волнах.

Бросив взгляд на полоску бумаги, Смолин повеселел, хлопнул Анчугова по плечу и облегченно рассмеялся:

— Клюнуло, Иван Сергеич!

Через полчаса оба товарища были на Южной улице.

Анчугов остался внизу и быстро нашел в палисаднике своего человека.

Смолин поднялся в квартиру полковника.

Его встретила заметно побледневшая, но все же воинственно настроенная Надя.

— Были гости, — глуховато сообщила она. — Ушли ни с чем…

— Открыли прихожую?

— Да.

— Вы ничего не трогали там?

— Нет.

— Посидите немного в комнате, я погляжу, как они тут наследили.

Следы не оставляли сомнений в том, что случилось на клетке и в прихожей. Воры ломиком отжали наружную дверь, утопили язычок замка. Попав в прихожую, они почувствовали себя, вероятно, в полной безопасности. Свет не стали включать, а пустили в ход спички. Пол был усыпан ими.

«Возились тут не меньше часа, пытались открыть вторую дверь», — удовлетворенно подумал Смолин.

Подобрав пустой коробок из-под спичек и несколько окурков, капитан подошел к первой — наружной двери. На гладкой поверхности был ясно виден вдавленный след от ломика. Сделав с него пластелиновый оттиск, Смолин вернулся к Наде.

— Теперь дайте мне ключ от кабинета.

Осмотрев стерженек через лупу, сыщик довольно покачал головой:

— Я так и думал. Другого способа открыть замок у них не было.

Попросив у студентки стул, Смолин вышел на лестничную клетку. Стал на стул, взялся за края люка и, подтянувшись, поднялся на чердак.

В полутьме, на пыльных балках, он заметил одну следовую дорожку. Сфотографировав ее при свете магния, вылез на крышу и огляделся. Крыша почти соприкасалась с верхом соседнего дома.

Капитан совсем было собрался спуститься вниз, когда заметил у самого люка обрезок веревки. Она была привязана к трубе парового отопления. Торопясь уйти до рассвета, воры обрезали веревку, по которой они спускались на лестничную клетку.

Отвязав обрезок, Смолин спрыгнул вниз.

Пожимая на прощанье руку девушке, сказал:

— У вас, понятно, есть подруга, Надя. Сегодня вы останетесь ночевать у нее.

Заметив, что девушка насупила брови, капитан пожал плечами:

— Это надо. Ключ я оставлю у себя.

…Наскоро поев в управленческой столовой, Смолин и Анчугов направились в научно-технический отдел. Капитан передал Кичиге снятую на чердаке пленку, коробок из-под спичек, осторожно положил на стол пластелиновый оттиск и, наконец, вручил майору обрезок веревки.

— Я не совсем понимаю, зачем тебе экспертиза, — осведомился майор, когда Смолин рассказал ему о деле. — Ты ведь и так надеешься накрыть банду.

— Надеюсь! — усмехнулся капитан. — Преступники нередко обманывают наши надежды. Пусть все же твои люди поработают над следами. Если банда испугается и не придет, мы возьмем ее потом, по следам.

Смолин и Анчугов поднялись к себе.

— Садись на диван, Иван Сергеич, и слушай, — предупреждая вопросы, сказал Смолин. — Я сейчас все объясню.

Сделав какие-то записи на листке и вложив его в дело, Смолин подсел к Анчугову.

— Теперь мы знаем почти все. Им нужна квартира полковника. Правильна и вторая догадка: они использовали люк. Но тут не все светло. С чердака на лестничную клетку спустился один из них. Это видно по следам. По отпечаткам в прихожей понятно: на грабеж вышли двое, а не трое. Не было большого, того, что в тапочках. Второй, выходит, прошел через подъезд.

Почему ж они все-таки шли не вместе? Вот почему. Не хотели рисковать и обращать на себя внимание. Но это, видно, не все. Тот, что спустился в люк, проверял: спокойно ли на чердаке? Значит, они собирались уходить с вещами чердаком.

У них, как ты знаешь, не вышло. Они снова закрыли отмычкой наружную дверь и спустились по лестнице. Без вещей они здесь почти ничем не рисковали.

Тогда наш человек и передал радиограмму, которую нам принесли сегодня, в предзорье.

Помолчав, Смолин спросил Анчугова.

— О чем говорят спички в прихожей? Как полагаешь?

— Я уж думал об этом, Александр Романыч. Есть две догадки. Первая такая: преступники были уверены в исходе дела и потому не обращали внимания на следы. Шут с ними, дескать. Вторая догадка с другого конца: они — новички, опыта нет у них и не знают, чем может кончиться такая оплошка.

— Верно. Они, конечно, новички. Бывалый вор никогда не оставит следов на виду, понятно. И то правда, что верили в успех. Их главарь даже не участвовал в налете.

И вот они споткнулись. Не без нашей помощи…

Анчугов с любопытством посмотрел на капитана.

— Тут все дело в замках, Иван Сергеич. И прихожая и кабинет — на обычных сувалдных замках. Вор вскроет такой замок без труда. Был бы цилиндровый — иная песня. Тут надо знать главный секрет — количество и размеры штифтов. Только так можно выпилить нужный ключ.

Сувалдный — проще. Его нетрудно открыть отмычкой, если, понятно, ключ не в двери.

Я сказал Наде, как поступить. Она закрыла наружную дверь и вынула ключ. Мы дали ворам возможность воспользоваться отмычкой или ломиком-фомкой.

Но на второй двери — из прихожей в жилую комнату — они споткнулись. Надя оставила в ней ключ и закрепила его, вставив в ушко железный прут. Теперь ключ нельзя было ни вытолкнуть, ни повернуть.

Ключ в замке — отмычку в ход не пустишь. И тут, я полагал, они вынуждены будут взяться за «уистити». Это превосходный воровской инструмент. Вот, погляди на него.

Смолин открыл один из ящиков стола и достал щипцы с длинными полукруглыми концами.

— Видишь, на внутренней стороне концов — насечка. Наткнувшись на сувалдный или пружинный замок, в котором оставлен ключ, вор недолго думает, что делать. Просунув концы «уистити» в скважину, захватывает ими стержень ключа и поворачивает его. Значит, замок открывается не щипцами, а ключом. «Уистити», его еще называют «слон», только поворачивает этот ключ. Этой же цели иногда служит трубка с продольной прорезью.

Но вернемся к жилью полковника. Воры увидели, что ключ в замке. Они не знали, понятно, что он закреплен. Битый час орудовали «слоном» и все впустую. Ключ не поворачивался. И тогда они ушли, чтобы вернуться опять. С вожаком банды. Я в это верю.

— А вдруг побоятся?

— Должны прийти. Уж больно простым и доходным видится им это дело. Главарь сочтет, что его люди осеклись из-за неопытности. Иначе им незачем было закрывать за собой дверь в ту, первую ночь. Они не хотели раньше времени тревожить хозяйку.

— А как же спички и окурки?

— Уходя, они, вероятно, забыли о них. Теперь же побоятся говорить об этом вожаку. У воров — крутые нравы.

— Допустим, они придут. И что же?

— Главарь, возможно, решит, что замок очень тугой и люди не сумели его повернуть. У них есть еще один способ: они поставят ключ щипцами в такое положение, в котором он вынимается из замка. И тогда вытолкнут его.

Между нижней рамой двери и полом есть зазор. Можно просунуть лист бумаги под дверь и выбить на нее ключ. Потом втянуть лист вместе с ключом и открыть дверь. Пусть открывают…

Ночь на этот раз выдалась ясная, холодная. Вокруг луны серебряно дрожали лучи, звезды отдавали спокойным зеленоватым цветом.

В квартиру полковника никто не пришел.

На следующую ночь люди, наблюдавшие за домом, опять не заметили никого.

Надя продолжала ночевать у подруги.

На третьи сутки погода испортилась. Черные тучи низко шли над землей, изредка оголяя тусклую скособоченную луну.

За полночь на крыше соседнего дома появились три черные фигуры.

С одной крыши на другую мягко легла широкая доска, и мошенники перебрались в чердак дома номер шесть.

Вскоре они спустились через люк на лестничную клетку, быстро отжали наружную дверь, прошли в прихожую. Человек огромного роста, в мягких тапочках подошел ко второй двери. Он достал из кармана щипцы с длинными изогнутыми концами, просунул их в скважину и, прочно захватив стержень ключа, кивнул сообщникам:

— Лист!

Вытолкнув ключ на бумагу и вытянув его, главарь открыл кабинет и пропустил вперед своих людей.

Низкорослый человечек с черной бородкой полоснул по стене фонарем и метнулся к выключателю. Щелкнула кнопка, и в комнате ярко загорелся свет.

И в то же мгновение вся тройка в упор наткнулась на наганы.

Впереди, за выступами стены, стояли Смолин и Анчугов.

Передние, охнув, вздернули руки. И в то же мгновенье главарь, резко толкнув сообщников прямо на дула, кинулся назад, в прихожую.

Чернобородый, пользуясь суматохой, вырвал из кармана нож и схватил Смолина за ногу.

Капитан почти в упор выстрелил в него и, заметив, как Анчугов длинным ударом в челюсть свалил второго, кинулся за главарем.

На лестничной клетке никого не было.

«Ушел через люк», — сообразил Смолин, сбегая по лестнице и надеясь, что преступника перехватят на крыше.

Но главаря не взяли. Он не стал спускаться по лестнице, где его ждала засада, а выбросился в палисадник с противоположного чердачного окна и растворился в темноте.

Весь следующий день Смолин и Анчугов провели в научно-техническом отделе. Эксперты подтвердили, что следы ног, сфотографированные Смолиным на чердаке, принадлежали человеку, пившему водку у реки несколько ночей назад. Поперечные царапины и точечные следы, оставленные «слоном» на первом ключе, походили на небольшие насечки, оставшиеся на вытолкнутом ключе. Пластелиновый слепок со следов отжима совпал со следами ломика, найденного у убитого преступника.

Надо было искать третьего, главного в банде.

Задержанный, он назвал себя Калюжным, на допросе в прокуратуре валял дурака. По его словам, он случайно оказался среди грабителей. Ему, мелкому карманному вору, обещали свой куш, и он пошел в дело, как подсобник.

Смолин установил адрес Калюжного. Комнату обыскали и нашли кусок веревки. На письма, которые могли поступить Калюжному домой и в почтовые отделения, прокуратура не медля наложила арест.

Люди Кичиги занялись веревкой. Эксперты сообщили, что оба куска — из квартиры Калюжного и с чердака — являются частями одного целого. Оба куска имели одинаковое, левое, направление крутки. И тот и другой обрезки включали по три каболки. Цвет у них был светло-серый, а поверхность чиста и не истерта. Оба куска имели одну форму поперечного разреза — без пустоты между каболками. Волокна из конопли содержали почти одинаковую примесь костры. Концы обоих кусков точно совпадали.

Калюжный, узнав заключение экспертизы, упал духом, но продолжал запираться.

Смолин рассказал Калюжному, как тот пил водку у реки, о чем они говорили там, как пытались открыть квартиру.

И тогда Калюжный выдал сообщников.

По его словам выходило, что главарь шайки Рысев — мрачен и злобен до крайности. Он нигде не живет подолгу, и никто не может сказать, где он сейчас. Разве только Дуся. Та знает. Но не скажет. Любит его.

Вооружен Рысев двумя пистолетами и ножом-кастетом, и ослушаться его слова никто не может. И Калюжный, и убитый Шиян не хотели опять идти в квартиру полковника, но Рысев только мрачно посмеялся над ними.

Наблюдение за жильем Дуси ничего не дало. Рысев туда не шел.

Никаких писем не поступало и на имя Калюжного. И только через месяц из соседнего городка на главпочтамт, до востребования пришла открытка:

«Буду у Дуси пятого. Зайди повидаться. Папа».

От вокзала к дому Черной Дуси вела неширокая извилистая улица. Она была бы совсем пустынной в этот ранний утренний час, если б не автомашина, застрявшая при выезде с одного из дворов.

Видно, во двор привозили уголь, — грузчики с ног до головы были в черной пыли. Теперь они помогали шоферу, свирепо накручивая рукоятку. Но машина не заводилась.

Около восьми утра, почти вслед за приходом первой электрички, на улице появился одинокий путник. Это был мрачный человек огромного роста, быстро и сосредоточенно шагавший от вокзала.

Вот он поравнялся с машиной и стал обходить ее в просвете между стеной и бортом.

В то же мгновенье грузчики метнулись к прохожему, железно схватили его за руки и втолкнули в кабину.

В управлении, отмываясь от угольной пыли, Анчугов весело косился на Смолина:

— Заарканили душегубца!

Смолин, растиравший полотенцем жесткие мускулы на груди, улыбался:

— Первое доброе дело на твоем счету, Иван Сергеич.

— И комар лошадь свалит, коли волк пособит.

Покончив с умыванием, Смолин позвонил дежурному:

— Ждет? Хорошо. Проведите его ко мне.

Через несколько минут в кабинет вошел Останин. На этот раз он был в рабочей куртке и серой промасленной кепке. Эта одежда прочно шла к его крупной фигуре, к таким же крупным рукам и к серым глазам, похожим на сталь, с которой он имеет дело. И, может быть, поэтому от его фигуры веяло уверенностью, хоть Смолин и увидел сразу: волнуется.

Сообщив Останину, что преступников задержали, Смолин, покосившись на Анчугова, спросил:

— Свадьба-то скоро?

Останин густо покраснел, сказал вбок куда-то:

— Через неделю, видно.

— Зови на свадьбу. Счастье вертко. Не упусти девушку.

— Ясное дело, — просиял Останин, — иная любовь, как вешний лед. Не у нас, но бывает…

И они все трое дружно рассмеялись, каждому казалось, что в этот день самая большая удача выпала именно ему.

СОЛЬ ТЯЖЕЛЫХ МЕТАЛЛОВ

— Умышленное убийство, полагаете?

— Вероятно.

Следователь прокуратуры Михаил Иванович Гайда окинул взглядом полянку и кивнул Смолину.

— Возможно, вы правы. Однако мало доказательств.

Смолин молча протянул следователю портсигар, закурил сам и присел на редкую весеннюю травку.

Гайда последовал его примеру.

Капитан понимал: Михаил Иванович прав. Следы говорили о многом, но все-таки этого мало, чтоб заставить убийцу сознаться.

Несколько часов назад в управление милиции явился Иван Евсеевич Груздь — счетовод одной из артелей. Он был бледен, как бумага, и волочил по полу бескурковую двустволку.

Груздю предложили стул, дали стакан холодной воды, разрешили курить.

Опамятовавшись, счетовод рассказал о несчастье.

Груздь и его сослуживец Семен Петрович Курчатов выехали ночью за город, на боровую дичь. До рассвета успели починить шалаши и приготовиться к стрельбе.

Зорька вышла неудачная. Синие краски восхода уже перешли в розовые, потом в блекло-желтые, а косачей все не было.

В девятом часу, потеряв надежду на удачу, охотники решили побродить по лесу.

Но не везет — так не везет! И в лесу — то же. Тетерева не подпускали близко, а стрелять не в меру было жаль — распугаешь дичь.

Тогда Груздь вспомнил: неподалеку есть славное озерцо, похожее на широкую подкову. В прошлом году там была пропасть кряквы, шилохвости, чирков.

Семен Петрович охотно согласился пойти на это озеро.

И верно — там была дичь. Только они вышли на песчаную поляну перед озером, как Курчатов увидел стаю бекасов. Птицы сидели на чистой воде, за осокой.

Семен Петрович быстро пошел вперед, а Груздь поспешил за ним.

Они приблизились почти на выстрел, когда бекасы снялись с воды. Оба охотника, замерев, вскинули ружья.

И тут случилась беда. Груздь ударил из правого ствола по стае, бросился вперед и наткнулся… на мертвого товарища. Курчатов лежал лицом вниз, и из его затылка текла кровь. Сначала Груздь оторопел настолько, что не смог сделать ни одного движения. Потом, убедившись, что Курчатов мертв, сломя голову побежал на станцию.

Крестов испытующе посмотрел на замолчавшего счетовода. Тот, перехватив этот взгляд, устало кивнул головой:

— Это все. Больше мне нечего сказать.

Полковник позвонил прокурору и коротко сообщил о случившемся.

Пока ждали следователя прокуратуры, Смолин отнес ружье Кичиге и оттуда позвонил в артель, где работал Груздь.

Захватив краткое заключение эксперта и ружье, капитан вернулся в кабинет Крестова.

Здесь его уже ждал Гайда, медлительный и недоверчивый человек, молчаливый, как все некрасивые люди.

Может быть, именно в силу этого недостатка Гайда не знал другой радости, кроме работы. Он испытывал чувство, похожее на ревность, если другому следователю удавалось быстро и точно провести дело, и чрезвычайно болезненно переживал свои редкие неудачи.

Старше Смолина и годами, и опытом, Гайда поражал капитана внешней клочковатостью своих суждений и гипотез. Они вместе провели несколько дел. Смолину сначала показалось, что судьба не дала этому человеку не только внешней, но и внутренней красоты.

И очень удивился, когда в первом же совместном деле Гайда очень медленно, но совершенно точно вышел на след преступника. Смолин решил было что это — случайная удача, но вот прошло второе дело, третье, пятое, и везде результат был один: успех.

И только тогда Смолин переменил мнение об этом странном и любопытном человеке. Вероятно, отрывочность и несуразность его суждений была чисто внешней и объяснялась чертами характера. Как всякий неговорливый человек, Гайда из десятка мыслей, прочно сцепленных одна с другой и развивающих одна другую, высказывал то вторую, то десятую. Это впечатление усиливалось еще и тем, что Гайда, выдвинув какое-то предположение, молча браковал его и тут же высказывал совершенно противоположное.

Он всегда был задумчив, всегда решал какие-то задачи, и, вероятно, оттого глаза Гайды постоянно светились огнем вдохновения.

В машине оба следователя молчали, но Смолин отчетливо видел, что Михаил Иванович уже начал свою работу, что он цепко приглядывается к счетоводу, пытаясь этим осмотром ответить себе на какие-то вопросы.

На полустанке Гайда пригласил понятых, и перегруженная «Победа» медленно направилась к озеру.

Следователи осмотрели покойного, его ружье, обошли песчаный берег.

Груздь сказал, что ему не по себе и попросил разрешения посидеть у берега.

Около часа ходили следователи по следовым дорожкам Груздя и Курчатова. Оба охотника, — это было видно по отпечаткам, — действительно вышли к озеру из леса и прямо направились к воде.

Разглядывая на ходу оттиски подошв, Гайда и Смолин внезапно остановились и взглянули друг на друга.

— Следы в цепочку. И те, и те, — пробормотал Михаил Иванович, доставая портсигар.

Смолин кивнул головой:

— Неладно что-то.

Следователи направились дальше. Вскоре они снова остановились возле покойного.

Гайда долго молча курил, мельком оглядывал сидящего неподалеку счетовода. Черные глаза следователя были широко открыты, и казалось, что Михаил Иванович чем-то удивлен и раздосадован.

Наконец он докурил папиросу, потушил ее, положил в спичечный коробок и повернулся к Смолину:

— Мнение есть? Какое?

— Видимо, убийство.

— Сам вижу. Случайное? Умышленное убийство, полагаете?

— Вероятно, с умыслом.

Помолчав еще несколько секунд и решив что-то про себя, Гайда тихо тронул капитана за локоть.

— Следственный эксперимент, а? Не возражаете?

— Нет. Уместно.

— Готовы?

— Готов.

Гайда мелкими спокойными шагами направился к берегу, пригласил Груздя и понятых. Счетовод нервно ежился и старался не смотреть на убитого.

Не умея говорить окольно, Гайда поднял глаза на счетовода и сказал негромко:

— Мы вот тут заключили, что вы… умышленно стреляли в Курчатова.

Груздь, уже немного оправившийся от потрясения, все-таки не сразу понял, о чем ему сказал Гайда. Когда наконец слова следователя дошли до его сознания, счетовод побагровел, но тут же усмехнулся:

— Много смыслите.

Гайда не обратил внимания на реплику.

— Не просто сказано. Да. Мы подумали.

В серых глазах счетовода нельзя было прочесть ничего, кроме безмерной усталости и желания как можно скорее освободиться от этой глубокомысленной болтовни.

— Вам придется потерпеть, Груздь, — вмешался Смолин, — надо устроить следственный эксперимент. Мы воспроизведем обстановку, в которой совершено преступление. Тогда и отказываться вам не надо будет…

— Воля ваша, — махнул рукой счетовод, направляясь за следователями и понятыми.

Один из понятых — старый стрелочник — нес почти на вытянутых руках двустволку счетовода. Железнодорожник со страхом посматривал на оружие, из которого, может быть, убили человека, и недоумевал: как можно доказать, что вот этот симпатичный с виду человек нарочно погубил товарища.

«Делают наспех, не сделали б на смех», — недоверчиво думал старик, стараясь не отставать от остальных.

Гайда первым подошел к опушке.

Здесь, на песке, брали начало две следовые дорожки охотников.

Гайда тихо кивнул Смолину. Тот подождал, пока Груздь подошел ближе, и спросил его:

— Вы прослужили всю жизнь по бухгалтерской части. Так мне сказали в артели. Нет ли неточностей в документах?

Груздь отрицательно покачал головой.

— Дело вот в чем, — продолжал Смолин. — И не видя вас, можно сделать верный вывод о вашей походке. Взгляните на песок. Это — мой след. Это — ваш. Носки у меня смотрят в наружные стороны.

Между следами левой и правой ног — сантиметров двадцать. У вас — не так. У вас походка вразвалку. Так ходят обычно моряки или кавалеристы. Ступни они ставят почти параллельно. Расстояние между отпечатками — тридцать-сорок сантиметров. У вас расстояние, правда, меньше. С сорок первого по сорок пятый вы были на войне. На море? В кавалерии?

— Ни там, ни там. — с заметным раздражением ответил Груздь.

— Еще один вопрос, и мы больше не станем тревожить прошлое. Есть еще люди, которые тоже ставят ступни параллельно: строители. Следы у них сближены — малая ширина лесов учит тесно ставить ноги. Вы не работали на стройках, Груздь?

Счетовод, казалось, не слышал вопроса. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и невидящими глазами смотрел на следователя.

Смолин повторил вопрос.

— Работал, — глухо сказал счетовод. — Три года — штукатуром. В немецком плену. Но я не понимаю: к чему все это?

— Нам надо разобраться в следах. Я хочу, чтоб вы не спутали свои отпечатки с другими.

— Хорошо. Не спутаю.

— Что ж, пойдемте по следам. Смотрите: Курчатов с опушки направился к озеру, — от куста к кусту. Вы шли за ним и повторяли каждый его поворот. Значит, старались находиться за его спиной. Зачем?

— Семен Петрович выбирал лучший путь. Я шел за ним.

— А давно ли охотитесь? — поинтересовался Гайда.

— С пятнадцати лет. Давно.

— А раз давно, то знать должны — не летают бекасы так, стаями. Да, не летают. И не озерная она дичь — бекас, а болотная. Берег ему нужен, кочка, а не чистая вода.

Груздь несколько секунд раздумывал.

— Озеро разболталось — беляки ходили. Я плохо рассмотрел. Может, чирки были, не бекасы.

— Чирки? Ну, ладно, — согласился Смолин, будто боялся потерять мысль. — Сидели они, чирки эти, посреди озера, за осокой. А вы вот говорите: за Курчатовым шли. Как же так? Стрелять же нельзя — человек впереди. Поднимись птица на крыло — и тогда рискованно. Могли задеть дробью товарища. Чего проще, подойти к дичи с разных сторон. Полукольцом ее охватить, что ли. Как думаете?

Груздь вздохнул:

— Не всякий прут по закону гнут. Охота ведь! В горячке что и не так сделаешь. Может, путаю… Дайте вспомнить…

Подумав, счетовод радостно поднял глаза:

— Вспоминаю: шел я не строго позади Семена Петровича, а много правей!

Гайда развел руками, будто хотел сказать: «И рад бы поверить, батенька, да не могу».

— Вы шли строго позади, — настаивал Смолин. — Посмотрите на следы. Но и без них я вам не поверю: находись вы справа, заряд попал бы в правую щеку человека. А ведь дробь угодила в затылок.

Все прошли еще несколько шагов. Неподалеку от убитого Смолин остановился и сказал Груздю:

— Это ваша дорожка, верно? Здесь вы остановились: оттиски каблуков стали глубже, а носки сапог почти не видны. А по следам Курчатова видно: он шел. Выходит, сказали неправду: Курчатов не останавливался и не собирался стрелять. А вы спустили курок…

— Я совсем не помню подробностей.

— Да нет, причем же подробности? Я о другом. Курчатов был ближе к дичи, раньше должен был увидеть ее и раньше стрелять. Но он продолжал идти, а вы ударили из правого ствола.

— И вот еще что, — вмешался в разговор Гайда, — Курчатов не спешил вовсе, как вы нам сказали. Нет, не спешил, — по следам видно.

Груздь с опаской, кажется, посмотрел на отпечатки своих сапог и умоляюще взглянул на Смолина.

Капитан правильно понял этот взгляд и кивнул головой:

— Пожалуйста, я могу объяснить. У людей среднего роста — шаг обычно сантиметров семьдесят. Чем быстрей идешь — тем шире шаг. От опушки до этого места Курчатов шел совершенно спокойно. Вы можете сами убедиться в этом, смерив расстояние между следами. Что ж получается? Охотник, увидев дичь, так идти не будет. Он то заспешит, то тихо пойдет, то остановится. Значит, Курчатов не видел дичи.

— Он был очень спокойный охотник, — расстроенно проговорил Груздь.

— Вы поминали: охотитесь с детства. Собрались вы на косачей и уток. Зачем же взяли патроны с дробью пять нолей? Такой дробью стреляют коз, журавлей, дроф.

— Могли встретиться гуси, лисица. На всякий случай и взял.

— Допустим. Но вы увидели бекасов еще на опушке. Перезарядить ружье — секунда. У вас же были патроны с десятой дробью. Этой мелочью и бьют бекасов.

— Верно, мог. Заволновался и забыл.

Понятые с настороженным любопытством бросали взгляды на следователей, косились на счетовода: «Раззолочен да подмочен, вроде».

— Я думаю, — помолчав, сказал Груздь, — что выстрелил раньше времени. У меня старое ружье, может, ослабли спуски.

— Нет, — не согласился Смолин, доставая из кармана бумажку. — Специалист осмотрел ружье, измерил силу напряжения спусковых крючков. У вашего ружья очень тугие спуски: у правого ствола — десять фунтов, у левого — семь с половиной. Это — вдвое больше, чем следует. Какой уж тут случайный выстрел!

Подошли к покойному. Смолин спросил:

— В городе вы сказали, что почти сразу после выстрела поехали к нам. Это — неправда. Зачем вы обыскивали тело?

— Не было этого.

— Обыскивали. Возле тела шесть окурков. Это ваши. Вы прижигали папиросы одну за другой, на песке только одна обгоревшая спичка. Даже при таком темпе курения на это ушло бы полчаса. У ног покойного, на песке — глубокий вдавленный след. Вы опускались на колени. Искали что-нибудь в карманах убитого?

Груздь ответил безучастно:

— Это не мои окурки.

— Ваши. Вы только что бросили еще один окурок. У него и у этих — одни отпечатки: вы при курении жуете мундштук.

Счетовод, не слушая капитана, сказал:

— Отпечаток в песке — мой, не отказываюсь. Я хотел узнать, жив ли еще Семен Петрович.

Гайда как-то неловко улыбнулся, всем своим видом показывая, что ему стыдно слушать, когда люди вот так говорят неправду.

— Как же так? Вдавленность эта у ног покойного. А вы должны были, наверное, опуститься у головы или у груди товарища…

Груздь долго и сосредоточенно рассматривал носки своих ботинок, потом разжег папиросу и, не куря, швырнул ее в траву.

— Так как же все-таки? — настаивал Смолин.

— Я все сказал. Нечего из меня жилы тянуть.

— Как вам угодно.

Солнце уже схоронилось за лесом, когда понятые, подписав протокол, неохотно согласились подождать у озера больничную машину.

Следователи и счетовод уехали в город.

Утром Смолин отправился на квартиру покойного. На другой машине с ордером на обыск квартиры Груздя уехал Анчугов.

Небольшая холостяцкая комната Курчатова была на замке. Смолин опросил соседок и у одной из женщин, после долгих объяснений, взял плоский английский ключ покойного.

Пригласив понятых, капитан занялся обыском. В небольшой комнате, уже успевшей покрыться тонким слоем пыли, почти не было мебели. Смолин в течение двух часов пересмотрел каждый листок, каждую рубашку в чемодане, посуду, простукал полы и стены.

Почти ничего нужного, интересного Смолин не нашел. Единственное, что обратило на себя внимание сыщика, была записка на большом листе бумаги, без подписи и без даты. Смолин внимательно прочитал ее. Там было всего несколько слов:

«Ваня! Поедем или не поедем? У меня все готово. Отвечай ясно».

Вернувшись в управление, Смолин поговорил с Крестовым и Кичигой и отправился в артель.

Это было одно из странных учреждений, выросших и бурно действовавших после войны. Несколько десятков человек сооружали здесь громоздкие кровати с панцирными сетками, больше похожие на катафалки, трепали из какого-то тряпья техническую вату, красили зеленой ядовитой краской жестяные умывальники.

Войдя в кабинет председателя, Смолин невольно улыбнулся. Невзирая на скромные масштабы производства, в комнате начальства стояла дорогая, впрочем, безвкусная мебель, на столе тускло сиял мраморный чернильный прибор.

Председатель сидел на простом дубовом стуле, но для посетителей были предназначены два огромных мягких кресла.

Подивившись про себя этому, Смолин присел было на кресло, но тут же встал. Пружины кресла под тяжестью тела ловко и мягко ушли вниз, и над массивным столом председателя артели осталась торчать только голова посетителя.

Пересев на стул, Смолин показал документы.

Председатель терпеливо выслушал капитана, искренне огорчился, узнав о несчастье, но признаков большого горя не обнаружил. Смолину даже показалось, что он возбужден так, как бывают возбуждены люди, обожающие новости и умеющие бесконечно точить о них языки.

Все опрошенные следователем люди в один голос утверждали, что Груздь и Курчатов были большими друзьями и умышленное убийство здесь совершенно исключалось.

Начальник кроватного цеха Курчатов всегда отзывался о счетоводе в самом лучшем смысле, постоянно подчеркивал его честность и порядочность.

Друзья вместе переехали сюда из деревни, где тоже работали в небольшой артели, производившей хозяйственное мыло, олифу, краски.

В управлении Смолина уже ждали Анчугов и Гайда. Помощник капитана сообщил, что обыск на квартире Груздя не дал ничего существенного.

Гайда отчужденно молчал, и Смолин был уверен, что этот умный и цепкий человек уже придумал или придумывает, как действовать дальше.

Но так как Михаил Иванович не открывал рта, Смолин начал разговор первый.

Поделившись впечатлениями от артели, капитан рассказал о записке, найденной в квартире Курчатова.

— Письмо, как письмо, — осмотрев бумажку, сказал Гайда. — Недомерок только. Непонятно.

— Недомерок, Михаил Иванович?

— Слов мало, а лист большой. Одиннадцать слов. Четвертушки тетрадной хватило бы.

Смолин молча вздохнул: «Господи! Сколько же учиться еще надо, чтобы все видеть и не делать ошибок».

— И еще, — сказал Гайда, — язык у него, у Груздя, отсох, или что?

Смолин и Анчугов переглянулись.

— Писал зачем? — пояснил свою мысль Гайда. — Сказать не мог? Рядом работали.

— А вы уверены, что это его записка? — спросил Анчугов.

— Его. Я автобиографию посмотрел. Заметный почерк. На записке такой же.

В кабинет зашел Кичига. Выслушав Смолина, он прочитал записку и вернул ее капитану.

— В гости не зовете? — спросил Гайда.

Кичига кивнул головой:

— Пойдемте. Вы убеждены, что лист дописан симпатическими чернилами?

— Не убежден. Но лист большой, а слов мало. Все может быть.

Все прошли в лабораторию.

Майору хватило нескольких минут, чтоб подготовить аппаратуру. Взяв у Смолина лист, в самом верху которого были написаны две строки, Кичига положил его на небольшой экран.

Включив инфракрасные лучи, он чуть склонился над листом и долго всматривался в начавшую светиться поверхность.

Наконец майор щелкнул кнопкой выключателя и потушил аппарат.

— Ничего? — спросил Гайда.

— Ничего. Попробуем ультрафиолетовые лучи.

Но и эта проверка ни к чему не привела. На чистых местах листа не проступало никаких букв.

— Остаются еще рентгеновские лучи, — включая освещение, сказал Кичига. — Если в качестве чернил применялись соли свинца, меди, бария, сурьмы или других тяжелых металлов, мы это увидим. Пройдемте в соседнюю комнату.

В затемненном кабинете, куда вскоре перешли Кичига и его товарищи, одиноко работал лаборант. Выслушав начальника, он направился к аппаратуре.

Пощелкав выключателями, что-то проверив в полутьме, коротко сказал: «Готово» — и отошел в сторонку.

Кичига повозился у аппаратуры, видимо, расправлял и укладывал листок и, наконец, включил рентген.

Все вплотную подошли к майору.

Несколько секунд длилось молчание. Смолину показалось, что он видит какие-то буквы на листе, но капитан ждал, когда заговорит Кичига.

Майор не торопился. Только убедившись, что на бумаге действительно появились слова и цифры, он подвинулся, уступая место Гайде.

Следователь долго вглядывался в непривычное свечение букв и, наконец, сказал:

— Не такой уж он дурак, этот Груздь… Да… не дурак. И здесь, как в басне… намеками… Продувная бестия… Где он этому научился — в плену?

— Чему научился?

— Воровству и тайнописи. Чему ж еще?

— Да что ж там написано? — не выдержал Смолин.

— А вот послушайте.

Гайда совсем близко придвинулся к листу и прочитал:

«Сетка — 6.

Краска — 2.

Старое — 16.

Значит — 24.

Ваня! Моя доля — половина. Мне нужно. Надоело просить свое».

Всю ночь Смолин провел в кабинете Гайды. Готовя план допроса, оба следователя часто прерывали беседу и надолго задумывались.

Многое уже было ясно, но для того, чтобы стало очевидно все, предстояло выполнить еще сложную и трудную работу.

Видимо, дружба Груздя и Курчатова была нечистой. Честные записи не делают симпатическими чернилами, да и само содержание приписки, достаточно прозрачное, не оставляло сомнений: жулики крали в артелях все, что плохо лежало, и выручку делили пополам.

Но, видимо, что-то испортилось в последнее время в этом содружестве воров. За Курчатовым остался какой-то долг — вероятно — в 16 тысяч. Он не только не отдавал Груздю его старой доли, но и не поделился деньгами, вырученными уже в городской артели — за какие-то операции с кроватными сетками и краской.

Что искал Груздь у озера в карманах убитого? Конечно, не деньги. Курчатову незачем было брать с собой крупную сумму, кроме той, которая могла предназначаться Груздю. Но если Курчатов взял эти деньги, какой смысл было убивать его? Груздь получил бы свою долю и так.

Не вернее ли допустить, что они не договорились в лесу и поссорились? А может быть, и не поссорились. Просто Курчатов и на этот раз ничего не дал Груздю, снова пообещал выплатить счетоводу его долю, но Груздю надоело ждать. А может быть, и так: воспользовавшись удобным случаем и полагая, что за случайное убийство он отделается небольшим наказанием, Груздь решил покончить с Курчатовым и завладеть всеми деньгами?

Но почему они договорились о поездке в лес не устно, а письменно? Смолин выяснил, что Груздь посылал соседского мальчика с запиской к Курчатову за несколько часов до выезда на охоту. Может быть, им не удалось условиться на работе, в артели везде люди, и воры боялись выдать себя неосторожным словом?

Что ж все-таки искал Груздь в карманах Курчатова? Может, ключ? Нет, едва ли. Они часто бывали друг у друга, и Груздь не мог не знать, что Курчатов ключ от комнаты отдает соседке. Конечно, он знал об этом: та же соседка сказала, что она не раз вручала этот ключ Груздю, когда тот приходил в отсутствие хозяина.

Значит, попасть в квартиру Курчатова Груздь мог без труда. Он искал другое. Что же?

Может быть, ключ от тайника, где хранятся деньги? Что ж, это вполне вероятно.

— Где он, Курчатов, мог хранить эти деньги, Александр Романыч, а? — внезапно спросил Гайда, и его черные большие глаза встретились с узковатыми глазами капитана.

— Где? У себя в комнате, вероятно. Еще — в жилье у сестры. У него в городе есть сестра. Может быть, даже в артели. Надо поискать во дворах, в сараях, в стенах комнат.

Гайда согласно кивнул головой:

— Что ж, придется поискать. Передай своим людям, чтоб занялись. И предупреди… да предупреди: тертые калачи эти жулики… Так просто их не ухватишь. А ухватить надо. На то мы с тобой и сыщики, Александр Романыч…

КОПТЯЩЕЕ ПЛАМЯ

Черно-багровое пламя, сея огромные клочья копоти и завывая, рвалось к небу. Пожарные работали молча и сосредоточенно, не давая огню перевалиться на окраинные дома поселка.

Пламя непрерывно меняло форму и направление: то опускалось к земле, будто изнемогало, то снова со свистом и шипеньем лезло вверх, скрывая от людей шар июльского ярого солнца.

Милоградов близоруко щурился, пытаясь понять, кончается ли пожар? На лице кладовщика, испачканном сажей, застыло выражение тревоги и недоумения.

— Экая беда! — бормотал Милоградов, в десятый раз обшаривая свои карманы и по привычке пытаясь найти очки. — Горит, как в аду.

Ирушкин покосился на кладовщика и сказал, усмехаясь:

— Бензол, он, того-самого, всегда горит, подпали только.

Маленький сухонький старичок, нос крючком, борода клочком, промолвил примирительно:

— Может, и не жег никто. Чего зря гадать?

Ирушкин сузил и без того узкие глаза, облизал сухие потрескавшиеся губы:

— Ты, Порфирий, думай путем, а не мели. Не сам себя бензол спалил.

Порфирий Карасик захватил бороденку в горсть, вздохнул:

— А кому ж это надо было?

— Кому-нибудь да в пользу, — значительно отозвался Ирушкин. — Пожар, он, того-самого, всякий грех сожгет.

— Не выдумывай ты, ради Христа, — вмешался в разговор Белуджев, и на его крепком и загорелом, как обожженный кирпич, лице на секунду промелькнула досада.

Карасик с сожалением оглядел свой выходной костюм, весь в черных пятнах и подтеках, похлопал себя по карманам и удивился:

— А водку я потерял…

Ирушкин спросил, не отрывая глаз от огня:

— Ты где был, когда бог разум раздавал?

— А что такое? — беззлобно откликнулся Карасик. — Там, где и ты, в зыбке.

— То-то, что в зыбке. Тут, может, на мильон сгорело, а ты — водка. Думать надо.

Все замолчали.

Это были сослуживцы, работники базы, знавшие друг друга много лет. Конторщик Евлампий Ирушкин был главный в этой компании. Он числился на лучшем счету у начальства, исправно сотрудничал в стенной газете, поставлял ей сатиру в стихах на разные непорядки и промашки кладовщиков и охраны. Однажды он написал даже фельетон на своего главного бухгалтера, которого недолюбливал заведующий базой. Главбуха долго таскали куда-то, а об Ирушкине пронеслась молва: смел и умен, как лиса.

С тех пор Евлампий Кузьмич твердо полагал, что перестань он печься об интересах государства, база зашатается и сгинет.

Ирушкин прежде тоже был кладовщиком, но выбился на «чистую должность», контору, благодаря правильной критике непорядков, как он полагал.

Евлампий Кузьмич всем говорил «ты», даже заведующему, и тому это нравилось, как признак независимости и смелости его подчиненных.

Кладовщик Милоградов стоял в этой группе особняком. В просторном, но редковатом вещами жилье кладовщика день и ночь копошились, смеялись и ревели ребятишки, числом одиннадцать душ, и тихий, малоразговорчивый Милоградов брал переплетную работу на дом, чтоб поддержать семью. Он редко выходил на улицу перекинуться словечком с соседями, почти не брал доли в мужских компаниях. На уговоры друзей отвечал фразой, которую все знали наизусть:

— У меня каждый волос в долгу, а жить надо.

Внешне Милоградов производил странное впечатление. Он весь казался составленным из разных и совершенно не подходивших друг к другу частей. К маленькому телу были приделаны сильные большие руки и ноги с непомерными ступнями. Из-под густых, как колос, бровей слепо глядели синие, всегда озабоченные глаза. В черных, косицами, волосах не было ни одной седой нити, зато от лба к темени шла прямая, как просека, белая полоска, еще от финской войны, когда Милоградов сильно испугался лыжной атаки.

Третьим в этой группе был сторож Карасик. Ему могло быть и шестьдесят, и девяносто лет, потому что люди такого склада, перевалив за полсотни, кажется, замерзают лицом и не меняются до самой смерти.

Шофер Кузьма Белуджев виделся самым молодым в этой группе. Он отвоевал и финскую, и Великую — уже офицером, но выглядел крепко, без износу. В серых глазах Белуджева жила какая-то невысказанная мысль, которой он ни с кем не хотел делиться. Считали, что Белуджев сочиняет особый автомобиль, с колесами, вдвое больше против обычного. Машина эта, будто бы, должна ходить очень быстро и легко одолевать канавы.

Все друзья отокопничали — кто по одной, кто по две войны — и сегодня в летний воскресный день оделись в свое лучшее, чтоб посидеть на травке и вспомнить пережитое.

Собирались они это сделать в полдень, послали Карасика за вином, но всех задержал Милоградов. Он неожиданно ушел куда-то и вернулся почти через два часа.

Друзья начали было ругать его, но вскоре остыли: Милоградов виновато пожимал плечами и не оправдывался.

Потом все взяли свои кошелки и отправились в лесок. Дорога от поселка к нему шла мимо базы, и они уже поравнялись с ней, когда Ирушкин вытянул шею, принюхался, и в глазах его занялся тревожный огонек.

— Горелым пахнет, того-самого…

И в то же мгновение все обернулись к базе. Над складом, к которому примыкала конторка Милоградова, тихо кучерявился дым. Но вот он сгустился, пошел клубами, почернел, — и багровое пламя рванулось к небу. Сильный ветер погнал огонь на соседние склады.

Милоградов охнул, расслабленно присел к земле, но тут же, спотыкаясь, побежал к проходной. Он несся к ней зигзагами, не разбирая сослепу дороги, двигал локтями и нелепо загребал пальцами воздух, будто бежал не ногами, а руками.

К базе со всех сторон спешили люди. В городе, за поселком, тревожно кричали гудки, на ближней станции хрипло перекликались паровозы.

Через несколько минут на огонь помчались красные машины, и пожарные в брезентовых куртках и рыцарских шеломах кинулись в самое пекло.

Толстые, изгибавшиеся под своей тяжестью струи воды скрещивались где-то в черном дыму; вишнево-красные доски на несколько секунд становились темными, потом серыми, и снова поднимали петушьи кровавые гребни.

Ветер и пламя отбрасывали воду, уже смешанную с сажей и пеплом, на людей, и они были сейчас, как черти в пекле, — вот так их и рисуют в старинных книгах.

Милиционеры оттеснили лишних людей к лесу, пожарные работали дружно и привычно, и пламя вскоре стало неохотно прижиматься к земле, будто помаленьку засыпало. Наконец оно вытянуло полосатые лапы и замерло.

— Нет, он, пожар, того-самого, всякий грех сожгет, — повторил Ирушкин, и в его глазах снова зачадил огонек. — Это я где хочешь скажу.

Ему никто не ответил. Вероятно, все уже смирились, что Евлампий всюду видел злой умысел и небрежность и считал своим долгом напоминать о человеческом несовершенстве.

В стороне от толпы стояли трое неизвестных в легких летних костюмах. Они обратили внимание на слова конторщика. Один из незнакомцев внимательно посмотрел на Ирушкина, но тут же обернулся к соседу и продолжил разговор, прерванный на полуфразе:

— …И не зная, что́ горит, можно определить это по цвету и характеру пламени. Все зависит от процента углерода и кислорода в горящем веществе. Глицерин, сахар, древесный спирт дают очень похожее — синее, несветящееся пламя. В них больше полусотни процентов кислорода. От двадцати до пятидесяти процентов кислорода — в дереве, хлопчатке, бумаге. Сгорая, они хоть и светятся, но дают немало копоти.

— Выходит, здесь горела хлопчатка?

— Едва ли. Вероятно — нефть, смола, деготь, жиры — все, что содержит восемьдесят с лишним процентов углерода. Пламя не просто коптило, а сыпало на землю сажу и пепел.

— На этой базе не должно быть нефтепродуктов, Евгений Степаныч. Ты заметил, кое-где дым был беловато-желт, но чаще — бурого цвета?

— Желто-белый дым обычно дают бумага, сено, солома. Возможно там конюшня или склад бумаги.

— Я вспоминаю войну, — поддержал разговор собеседник. — Она, кажется, прежде всего — дымы. Я приметил: кожа, резина, клей, волос, сгорая, чадят желтоватым, нет, пожалуй, серым дымом. От тлеющих предметов и тканей поднимаются бурые клубы, а от дерева — это знают все — серовато-черный дым.

Евгений Степанович кивнул головой и добавил:

— По огню можно узнать не только что́ горит, но и ка́к горит. Температура огня имеет прямое отношение к его цвету. Вон тот, дальний склад, пылал темно-красным цветом. Значит, жар не превышал семисот градусов. Вишнево-красный огонь дает уже девятьсот градусов.

— Любопытно. Я слышу эти цифры впервые.

— Чем ярче и бесцветнее пламя, Александр Романыч, тем выше его темп, тем совершенней процесс горения. Об этом, конечно, знает каждая хозяйка, топившая печь. Ты не забыл пожар в доме часовщика? Мне говорили: пламя там было ярко-вишнево-красного цвета. Тысяча градусов жары. Временами огонь становился темно-оранжевым и даже светло-оранжевым, — достигал тысячи ста — тысячи двухсот градусов, но это были совсем короткие промежутки.

Александр Романович наклонил голову, давая понять, что запомнил эти слова, и несколько секунд присматривался к группе людей в праздничных, безнадежно испачканных костюмах.

Взгляд этого незнакомого человека насторожил Ирушкина, он незаметно толкнул Карасика в бок:

— Кто такие?

— А бог знает… — нехотя отозвался старик. — Глядят, как и мы.

Это были Смолин, следователь прокуратуры Гайда и начальник следственного отделения управления пожарной охраны майор Каракозов.

Заметив, что на него обратили внимание, Смолин отвернулся. Помолчав, он сказал майору:

— Мне доводилось видеть белое пламя, Евгений Степаныч. Сколько же это градусов?

— Тысяча триста.

— А ярко-белое?

— Тысяча четыреста. За ним уже идет только ослепительно белый огонь — полторы-две тысячи градусов.

Гайда не принимал участия в разговоре. Он сосредоточенно курил папиросу и присматривался к пожарищу. Ни фактов, ни догадок ни у кого из них пока не было, и Михаил Иванович просто слушал, смотрел и запоминал.

Звонки о пожаре раздались почти одновременно в милиции, прокуратуре и пожарной охране. Неизвестный сообщил о беде и добавил, что базу, вероятно, подожгли с умыслом. Расспрашивать его было некогда, и следователям пришлось срочно выехать в поселок.

…Когда почти все разошлись, кроме пожарных и милицейского оцепления, все трое направились к участковому. Тот, увидев их, вытянулся и вскинул руку к фуражке.

— Никого не впускайте на базу, лейтенант. Очень важно, чтобы не было посторонних следов.

— Понимаю. Будет сделано.

Милиционеры пропустили следователей внутрь уцелевшей ограды.

От покареженной жести и обугленных бревен еще тянуло жаром, но он уже был не опасен, и товарищи занялись делом.

Осмотрев мусор, уцелевший после пожара, они не заметили ничего важного. Следователи уже собирались посоветоваться, что делать дальше, когда Каракозов увидел у водопроводной колонки следы. Это были, по всей вероятности, однодневные отпечатки ботинок, сохранившиеся в задубевшей от жары глине. Рядом лежало несколько горстей потемневших опаленных стружек.

Майор, опустившись на корточки, сказал Смолину.

— В правом следе, почти у носка — оттиск совсем небольшого кружочка.

Капитан, осторожно ступавший сейчас от следа к следу, ничего не ответил. Вернувшись, он еле заметно покачал головой.

— Что ты?

— Странные следы. Тебе так не кажется?

— Нет. В чем дело?

— Шаг средний, а след чрезвычайно велик. Этот очень крупный человек делал совсем маленькие шажки.

— Может быть, он нес какой-нибудь груз?

— Непохоже. След неглубок. Я предпочел бы другое объяснение. Неизвестный был обут в непомерно большие ботинки.

— Зачем же?

— Не знаю. Возможно, чтобы оставить чужие следы.

Смолин установил камеру и снял оттиски по правилам масштабной фотографии. Затем залил следы гипсом и положил в спичечный коробок несколько хорошо уцелевших стружек.

Вскоре товарищи прошли к одному из складов.

Надо было попытаться найти очаг пожара. При малом огне, который удается потушить сравнительно быстро, это нетрудно сделать. Но здесь поиски скорей всего были обречены на неудачу: всюду громоздились черные бревна, побелевшая и покареженная жесть, груды треснувшего перекаленного кирпича.

В следующем складе Каракозов долго рассматривал стеллажи, на которых, видимо, хранились какие-то части машин. Ему показалось, что стеллажи больше уцелели, чем крыша, рухнувшая на них. Значит, первой в этом помещении вспыхнула крыша. Не с нее ли начинал преступник, подпалив балки на чердаке?

В небольшом кирпичном бараке, судя по остаткам, хранились лопаты, кирки, грабли, вероятно, инвентарь самой базы. Тут же лежало несколько почерневших железных бочек из-под бензола или керосина. Часть из них взорвалась во время пожара.

— М-м, непорядок… — впервые открыл рот Гайда.

— Хранить здесь горючее, конечно, нельзя, — согласился Смолин.

На осмотр барака ушло около часа. Но и тут не удалось найти ничего примечательного. У покоробленной стены Каракозов поднял кусок оплывшего стекла и передал его Смолину:

— Жара здесь была не ниже восьмисот градусов, Александр Романыч. При меньшей температуре стекло не плавится.

Пятичасовой осмотр не дал ничего утешительного. Следы ботинок могли оказаться случайными, стружки — что ж стружки? — а больше зацепиться не за что.

Из рассказов было известно, что огонь раньше всего заметили над конторкой кладовщика Милоградова. Она вплотную примыкала к помещению, где хранились узкие и длинные ящики со стеклом.

Гайда еще раз предложил осмотреть этот склад.

Через полчаса товарищи выбрались из развалин и устало направились к проходной. Никаких следов поджигателя!

Только Каракозов задержался у конторки. Он молча рассматривал что-то на земле. Это оказалась небольшая горка пепла.

Гайда и Смолин, подошедшие к нему, склонились над пеплом.

Под легким облачком праха ровным слоем лежала тяжелая зола.

— Это, должно быть, остатки угля, — предположил майор, завертывая в газету несколько горстей пепла. — Ну, что ж, пойдемте…

У самых ворот Смолин, шедший впереди, поднял с земли старые очки в железной оправе. Осмотрев стекла и решив, что на них нет пальцевых следов, капитан одел очки.

— Их носил близорукий человек, — сказал он через несколько секунд. Может быть, и следы принадлежат ему?..

Весь следующий день ушел у Гайды и Смолина на беседы, на знакомство с уцелевшими документами. Комиссия, составленная из бухгалтеров и торговых работников, срочно проверяла накладные, счета и кассу базы.

Фотографию следов, снятых у водопровода, размножили на рефлексной бумаге и передали работникам розыска.

Утром следователи начали опрос свидетелей.

Первым явился заведующий базой Можай-Можаровский. Кости у него, казалось, торчали из-под рубашки, как крючья, — хоть хомуты вешай! — и он мрачно глядел перед собой. На все вопросы заведующий отвечал твердо, как солдат на плацу. Он говорил о себе: «Можай-Можаровский не допустит…» и «У меня на базе…», будто речь шла об его собственном сарае.

Слушая ответы Можай-Можаровского, Смолин хмуровато курил трубку и молчал.

На Гайду, кажется, все это не производило никакого впечатления. Он терпеливо задавал вопросы, повторял их, когда хотел получить более обстоятельный ответ, и в голосе его даже слышалось сочувствие к человеку, у которого случилась беда.

Можай-Можаровский, видимо, недомогал и волновался. Белки его глаз были желты: подглазья припухли.

За порядок на базе Можай-Можаровский ручался. Работники у него подобраны «волос в волос, лицо в лицо», и следователи могут положиться на их честность и порядочность. На честность всех? Да, на честность всех. Он может коротко рассказать о каждом из своих людей. Пожалуйста, можно начать с Милоградова, с Белуджева, с Ирушкина…

Выслушав заведующего, Гайда спросил:

— Почему бензол на базе? Это порядок, а?

Можай-Можаровский, очевидно, ждал этих слов. Он кивнул головой в знак того, что не скрывает своих ошибок, и пояснил:

— Мне смолу растворить надо было. А куда поставишь бензол? Пришлось в барак упрятать. Этот грех беру я на душу.

Помолчав, заведующий добавил:

— Только огонь не с барака пошел. Я видел…

На вопрос о причине пожара Можай-Можаровский ничего ответить пока не мог. Надо посмотреть, подумать. Сейчас можно сказать только одно: базу подожгли чужие люди. Зачем? Возможно в ночь с субботы на воскресенье в склады проникли преступники. Заметая следы хищений, они могли заложить на базе «адскую машину» или химические реактивы. Все может быть…

— Что за человек? — задумчиво спросил Смолин, когда заведующий вышел, прямо неся на худой шее голову с выгнутыми, как крылья, бровями.

— Надо подумать… — улыбнулся Каракозов, но тут же стер улыбку с лица: в комнату входил Порфирий Карасик.

Ступал он осторожно, будто кошка по воде, мял в кулаке бороденку и настороженно глядел на погоны следователей. По его виду можно было судить, что вся эта история ему крайне неприятна, что он и рад бы оказать содействие, да ничего не знает.

Подойдя вплотную к следователям, Карасик увидел, что это те самые люди, которые глазели на пожар, и немного успокоился. Значит, они видели то же, что и он, Карасик, и ему, собственно, нечего добавлять.

— Садитесь, Порфирий Никитич, — пригласил его Смолин и подвинул стул. — Не поможете ли нам?

— Это с полным удовольствием, — начал было Карасик, но спохватился. — А только кто ж его разберет, как вышло?

— Вы давно знаете Милоградова?

Сторож вскинул глаза к потолку, зашевелил губами, что-то стал прикидывать на пальцах и вздохнул:

— Как сказать? Тридцать лет, на круг.

— Ну и что он за человек?

— Сергей Мефодьевич? Ничего. Человек…

— А все-таки?..

— Да что ж… Трудится. Семью кормит…

Смолин переглянулся с Гайдой, спросил:

— Не знаете, куда уходил Милоградов в воскресенье?

— Нет. Не глядел за ним.

— Вы сторожите базу уже двадцать лет. Можно пройти к складам в выходной день или нет?

— Хм, — помялся старик. — Может и бывало, разве упомнишь?

Карасик, отвечая, ходил вокруг да около, и следователям было ясно, что он больше всего боится сказать что-нибудь определенное. Старик не догадывался, кого подозревают эти люди, сам он ничего тоже не предполагал и ему не хотелось попасть впросак. Скажи что-нибудь, а потом обернется это против него же или его знакомых.

— Не живут люди в мире, — бормотал старик, выходя из кабинета. — А чего б не жить?..

Проводив Карасика, Смолин пригласил в комнату Милоградова. Капитан еще у базы обратил внимание на кладовщика. Его нелепая внешность, вызывавшая одновременно и досаду, и сожаление, сразу бросалась в глаза.

Смолин механически взглянул на ноги Милоградова и почти физически представил себе следы ботинок, обнаруженные на пожарище. У низкорослого Милоградова были огромные ступни, пожалуй, не в семь, а только в четыре раза меньше его роста. Теперь капитан, кажется, сообразил, почему человек, оставлявший такие большие отпечатки, делал средние шаги.

— Куда вы уходили в воскресенье, Сергей Мефодьевич? — спросил Смолин, вглядываясь в кладовщика.

Милоградов пошевелил пальцами, его синие глаза помутнели, и он сказал растерянно и неизвестно зачем:

— Семья у меня через меру громоздкая.

— О чем вы?

Милоградов помолчал, будто рассчитывал, что следователи сами поймут такие простые вещи, но, кинув взгляд на капитана и увидев, что он смотрит выжидающе, пояснил:

— В пусточасье книги переплетаю. Прирабатываю немного.

Он снова замолчал, приглядываясь к следователям и, кажется, не понимая, к чему его обо всем этом спрашивают.

— И зачем же вы пошли на базу?

— В пятницу заказ мне дали, взялся я за него, а прижимная доска для пресса лопнула. Хорошая такая была доска, из березы, шестьсот на двести миллиметров… Пришлось новую сделать, на базе… У меня инструмент там, тисочки и все такое… В воскресенье за доской ходил…

Это был ответ, которого Смолин никак не мог ожидать. Капитан открыл ящик, доставая бланк протокола и собираясь с мыслями.

— На все это — пятнадцать минут… Да… — вмешался Гайда. — А вы — два часа.

— Доску рубанком шаркал, в конторке прибирал, стружки выносил…

— Ну — час.

— Я и сам думал: быстро обернусь. А тут грех случился — очки потерял. Искал вот… не нашел…

— Эти? — достал из ящика находку Смолин.

— Они…

Тут только, кажется, до кладовщика стал доходить смысл вопросов. Он побледнел, растерянно поднялся со стула, но тут же снова сел и опустил голову.

Помолчали.

— Могли бы вы на минуту снять правый ботинок? — спросил Смолин. — Поверьте, это очень важно.

Милоградов поспешно кивнул головой и стал разуваться. Пальцы у него мелко дрожали, и он никак не мог распутать узелок на шнурке. Наконец, кладовщик передал ботинок Смолину.

Капитан оглядел подошву.

В передней ее части, почти у самого носка, блестела кнопка, приставшая к коже. Кнопка, которая и оставила круглый маленький оттиск в следе у водопровода.

— Вы были только у себя в конторке? Никуда не заходили больше? — спросил майор, когда кладовщик обулся.

— К водопроводу ходил еще — руки мыть.

— Хорошо… — разочарованно сказал Каракозов.

Оставшись одни, следователи молча взглянули друг на друга и почти одновременно вздохнули.

— Непонятно, — наконец заговорил капитан. — Он один приходил на базу в воскресенье. Я полагал, будет скрывать это. Тогда мы поймали бы его на следе, на стружках, на очках. Милоградов сам сказал обо всем. Это очень меняет дело.

— А может быть, это вполне объяснимая тактика? Милоградов, конечно, знает, что мы беседовали с охраной. Не решил ли он рассказать только то, что нельзя утаить?

— Сомнительно. Кладовщик никак не мог рассчитывать, что мы найдем, скажем, стружки. А говорить о них в этой ситуации весьма рискованно. — Это немалый повод для подозрений.

Гайда, в течение нескольких часов почти не открывавший рта, взглянул на товарищей и сказал внезапно:

— Все может быть… Все… Два часа, видишь ли… Но почему ж коптящее пламя?

Смолин не успел спросить Михаила Ивановича, что он имеет в виду. В комнату, без стука, вошел возбужденный Можай-Можаровский. Он подергал себя за обвислые обкуренные усы и доложил, сильно окая:

— Только что мне сказали: в воскресенье на базе был Милоградов…

Сообщил он это таким тоном, который в других обстоятельствах мог вызвать улыбку. Он, тон этот, значил: заведующий, разумеется, сожалеет, что тень падает на своего человека, однако весьма рад, что здесь умысел, а не случайность. За преступный умысел других он отвечать не может.

— Милоградов там околачивался… — повторил мысль Можай-Можаровский.

— Вот как? — отозвался Каракозов. — Почему его пропустила охрана?

— Я не о том сейчас, — махнул рукой заведующий. — Он ушел, загорелся бензол…

— Вы помнится, очень лестно… о Милоградове, а? — напомнил Гайда. — Что-нибудь изменилось?..

— Чужая душа — ночь, — хмуро откликнулся Можай-Можаровский. — Посветить надо.

Смолин внимательно взглянул на заведующего, и майору показалось, что желтые плоские глаза Можай-Можаровского стали деревянными. Но вот, где-то в глубине этих бесцветных глаз отразился испуг.

— Посветить надо, — упрямо повторил он.

— Хорошо. Мы постараемся. А какого вы мнения об Евлампии Кузьмиче? Тоже посветить?

— Работник средний, — презрев иронию, отозвался Можай-Можаровский. — Зато смел и с общественной жилкой.

Он обиженно хлопнул дверью, и по коридору загремели его широкие редкие шаги.

На исходе дня в кабинет постучали. У порога вырос человек с узкими глазами, над которыми были прочерчены тонкие, почти прямые брови.

Закурив, Ирушкин стал исподтиха осматривать сыщиков. Смолину показалось, что под внешней маской равнодушия человек этот скрывает сейчас лихорадочную работу ума. Может быть, он хочет выяснить отношение следователей к себе? Узнать, кого они подозревают? И в связи с этим решить, как вести себя?

— В Древнем Риме, кажется, — сказал капитан, стремясь завязать непринужденный разговор, — люди, желая вскрыть суть дела, спрашивали: «Кому выгодно?». В чьих интересах, Евлампий Кузьмич, могла сгореть база?

Ирушкин усмехнулся одними глазами, сказал, сбивая пепел сигареты в ладонь.

— А хоть бы и в моих… кабы я жулик был.

Смолин чуть наклонил голову в знак того, что он, как и все, ценит прямоту и непосредственность Ирушкина, но продолжил сухо и настойчиво:

— Кто мог поджечь склады?

Счетовод покачал головой, будто удивлялся наивной настойчивости этого человека:

— А мне он, того-самого, не доложил…

— Скажите, пожалуйста, — спросил внезапно Смолин. — Нехваток у Милоградова не было? Вы, как счетовод, должны это, вероятно, знать?

Это была, кажется, та фраза, которую ждал Ирушкин. Он облегченно вздохнул, и в его глазах дымно загорелся огонек. Счетовод понял: эти люди подозревают Милоградова. К нему, Ирушкину, они, вероятно, не имеют претензий.

— Не было недостач, — твердо ответил он, но, увидев, что Смолин подвинул к себе бумагу, добавил, — пиши: по май месяц. Не было недостач.

— А позже?

— Ничего больше не скажу. Не знаю.

— Может, по чьей оплошке загорелся огонь? — испытующе спросил Смолин.

— Ерунду бормочешь, — обиделся Ирушкин. — Охрана на базе, того-самого, в образцовом состоянии.

Гайда, молча, усмехнулся: Ирушкин почти дословно повторил слова Можай-Можаровского.

— Вы, кажется, в дружбе с Милоградовым? — спросил Смолин и между бровями капитана залегли морщины.

Конторщик понял тон вопроса и сказал, усмехаясь:

— Чего ты на меня взморщился? Чужая душа — ночь, а у меня глаза, того-самого, в темноте не видят.

Уходя, Ирушкин обернулся к Смолину и добавил:

— Запиши: шабры мы с ним. По соседству и жили.

— Накаркал и ушел, — вслух подумал Смолин, когда Ирушкин удалился, высоко подняв голову. — Кончим на сегодня, пожалуй. Утром придет Белуджев.

Шофер уже сидел на стуле, у кабинета, когда пришли Смолин и Каракозов. Белуджев был хмур и нервно мял потертую кепку, будто выкручивал из нее воду. Вероятно, он плохо провел ночь и теперь был не в своей тарелке.

— Вы не спали, кажется, Кузьма Ильич? — усаживаясь с Белуджевым на диване, поинтересовался Смолин.

— Не спал.

— Отчего же?

— Человек плохо устроен. Семьдесят пять лет живешь, двадцать пять из них спишь. Глупо.

Смолин понял: шофер прямо не хотел отвечать на вопрос.

Заметив, что посетитель смотрит с недоумением, капитан справился:

— Вы хотите о чем-то спросить?

— Одни дураки живут без вопросов. Зачем позвали?

— Нам надо помочь разобраться во всей этой истории, Кузьма Ильич. Одна из версий: поджог базы. Что вы могли бы сказать?

— Кого подозреваете? — впрямую спросил Белуджев.

— Пока никого. Как вы относитесь к Милоградову?

Шофер резко поднялся с дивана, прошелся по кабинету, сказал возбужденно:

— Милоградов не жег базу.

— Факты говорят не в его пользу…

— Факты? Война, как лупа. А я воевал с ним и знаю лучше вас, что он за человек. Милоградов всегда делал все и оставался в тени. Ему не давали наград: незаметный он был и обязательный, как шестерня в моторе. В тылу у него куча детей ревела, он мог бы не лезть в пекло. Убьют — не для одной семьи — и для государства беда…

Несколько раз подряд затянувшись папиросой, Белуджев заключил:

— В первые годы после войны мы носили нашивки за ранения. У Милоградова было семь красных и две золотых. Девять ран за Родину — это факты, а не то, что вы там наскребли на базе…

Несколько минут назад в кабинет почти незаметно вошел Гайда. Он присел у входа и молча прислушивался к разговору. Теперь он приблизился к Белуджеву, внимательно поглядел на него, сказал суховато:

— В воскресенье на базе… один же… Больше ни души…

Белуджев продолжал мять кепку, на скулах у него медленно ходили желваки. Неизвестно к чему он сказал:

— Это верно: дырок много, а вылезть ему некуда.

Потом зло обернулся к Гайде и добавил:

— В будни незаметней и легче жечь.

Гайда внезапно улыбнулся и подтвердил:

— Я тоже так думаю… Да…

Смолин вопросительно посмотрел на следователя, но обратился к Белуджеву:

— А что вы скажете об Евлампии Кузьмиче?

— И этот не жег. Весь день у меня на глазах был.

— Ну, а человек он каков?

Белуджев помолчал, постучал пальцами по коленям, поднял серые сухие глаза на Смолина:

— Гусак. Сердце маленькое, а печенка большая.

— Это как?

— Злой он, вот как. На славу злой. Всегда в его глазах огни тлеют и коптят много. Это беда, когда злой человек славу любит.

— А нам говорили: смел и прям. Да и дружите вы с ним, не так ли?

— Дружу? Слово не то. Сосуществую я с ним. Вот Сергей, тот со всеми в ладу. А я к нему, к Милоградову, тянусь. И вышло: все вместе.

— Так что же он все-таки за человек, Ирушкин?

— Как вам сказать? — после долгой паузы ответил Белуджев. — В старое время такой открыто копил бы деньгу, точил язык о сплетни. Жил бы, где лисой, где волком. Нынче трудно таким. Прямо нельзя, в обход идут. Он и взял такую дорожку к славе: видимость критики.

Белуджев усмехнулся и добавил:

— Критика у нас еще не всегда безопасна. Евлампий знает, потому он за критику без потерь, за критику с визой начальства. Вы вот стенгазетки наши поглядите.

— А что? Прав Белуджев… — снова вмешался в разговор Гайда. — Я смотрел. Дворники и сторожа высмеиваются превосходно. Злая сатира. Да, злая… А самое смешное в ней — автор. Так, кажется…

Белуджев благодарно взглянул на Гайду, спокойно сказал:

— Думаете, он всюду козни видит? Вовсе нет! Это он бдительность свою показывает, модно считает… А так, что ж — работник он, и верно, неплохой. Считать умеет.

— Человек-кремень, — уважительно отозвался Гайда о Белуджеве, когда тот ушел.

— Не вижу пока, — возразил Каракозов.

— В кремне огня не видать…

На следующий день Смолин вызвал на повторные допросы Карасика и Можай-Можаровского. Капитан и Каракозов просмотрели к этому времени принесенные майором протоколы первичных допросов. Майор снял их на базе в первый час пожара.

Порфирий Карасик вошел в кабинет обеспокоенный. Он снова долго обдумывал каждый ответ, мялся и все бубнил:

— Человек я маленький, шкурка на мне тоненькая…

Гайда, наконец, не выдержал, сказал:

— Иной тем подсидит, что ловко смолчит… Да…

— А что мне в чужой рубашке блох искать? — взъерошился старик. — Отпустите меня, ради бога.

— Вы с друзьями первые заметили огонь, Порфирий Никитич, — сухо сказал Смолин. — Где появилось пламя?

Тогда старик махнул рукой, будто шел на отчаянное дело, сказал, глядя себе под ноги.

— Конторка занялась у Милоградова первая. А больше ничего не знаю!

Потом он добавил, что хоть и ничего не знает, но, видать, тут не без греха. А кто согрешил — неизвестно.. А был на базе только один Сергей Мефодьевич. Но он, Карасик, — боже упаси! — ничего худого о нем не говорит, а только то говорит, что было.

— Подал ручку, да подставил ножку! — усмехнулся Гайда, когда Карасик, облегченно вздохнув, выбрался в коридор.

Можай-Можаровский, наоборот, явился в бодром настроении, и Смолин с удивлением увидел, что этот совсем мрачный на вид человек умеет шутить.

— Как поживаете? — бесцветно спросил Каракозов.

— Все в одной шкуре, — улыбнулся заведующий. — Какая у меня сейчас жизнь?

Следователей не могло обмануть это внешнее спокойствие, даже некоторая развязность Можай-Можаровского. Не раз и не десять встречались следователи с характерами и судьбами людей на допросах. И именно в это время, время наибольшего напряжения души, люди так или иначе раскрывают себя, как бы ни высок был артистический талант некоторых из них.

Гайда видел, что Можай-Можаровский, непринужденно сидя на стуле, то и дело меняет позу, что углы губ у него подергиваются, а на лбу выступает испарина, которую он не успевает вытирать большим, как наволочка, платком.

Внезапно Можай-Можаровский стал подчеркнуто серьезен, то и дело взглядывал на часы, всем своим видом говоря, что он торопится и ему не хотелось бы терять времени на пустяки.

Конечно, его подчеркнутое достоинство, улыбки, которые превращались в гримасы, настороженный взгляд выдавали тревогу. Для того, чтобы понимать это, не надо быть ни следователем, ни психологом.

Гайду и Смолина занимал другой вопрос: что беспокоит заведующего?

— Я подумал, — сказал Можай-Можаровский, — и решил: поджег Милоградов. Некому больше.

Заведующий встал и теперь высился посреди комнаты, подавая каждое слово, как на лопате. Виделось, что он обдумал все, принял решение и теперь уже будет стоять на своем.

— Зачем Милоградову жечь базу? — спросил Смолин. — Комиссия сообщила: документы кладовщиков оказались в полном порядке.

Можай-Можаровский усмехнулся:

— У меня на базе только так.

— Ну, тогда для чего жечь?

— А это уж ваше дело разобраться. Но жег Милоградов. А кто еще?

Каракозов передал Можай-Можаровскому акт, составленный экспертами пожарной охраны. Это было заключение специалистов, исследовавших пепел, принесенный Каракозовым с пожарища.

Прочитав заключение, заведующий побледнел, как снятое молоко, и пожал плечами:

— Не может того быть…

Уходя, Можай-Можаровский сказал с тупым отчаянием:

— Милоградов зажег. Ему и ответ нести.

Смолин проводил взглядом заведующего и повернулся к Гайде:

— Кажется, Гете сказал о таких людях: «Жаль, что природа сотворила из тебя только одного человека; материала хватило бы и на достойного человека и на мошенника».

— О чем ты? — поинтересовался Каракозов.

— Есть у нас такие люди: свой волос им дороже чужой головы. Откуда они?

— Из той же земли сделаны, — усмехнулся Гайда.

— Ну, что ж, вероятно, надо окончить допросы? — справился Каракозов. — Побываем на базе еще раз и все.

— Надо поговорить с Ирушкиным… Да… Надо… — неожиданно предложил Гайда. — Не помешает.

И они еще раз встретились с Ирушкиным. На этот раз он держался не так уверенно, хотя по-прежнему вел себя спокойно и грубовато шутил. Умные рысьи глаза счетовода медленно переползали с человека на человека, и Смолин мог поклясться, что в этих глазах чадно горит огонек.

Вероятно, Можай-Можаровский успел сказать Ирушкину о своем разговоре в милиции и о заключении экспертов. Счетовод посматривал на следователей и молча курил. Потом он сказал внезапно:

— Все мы — адамы. У всех грехи.

— Ну, и что?

— Смотри, не ошибись. Не упусти, кого надо.

— Хорошо.

— А теперь я пойду. Мое дело — предупредить. Могу идти?

Утром Каракозов и Смолин приехали на базу. Их сопровождал Можай-Можаровский. В эти минуты он напоминал высокое старое дерево, надломленное грозой.

Пройдя за ворота, Каракозов остановился, несколько секунд разглядывал землю и, наконец, покачал головой.

— Что, Евгений Степаныч?

— Здесь, возле бревна, мы нашли очки. Как видишь, тут нет следов огня.

Смолин вопросительно взглянул на майора.

— Воскресенье было солнечным жарким днем. В жизни, Александр Романыч, встречается всякое. Возьми те же очки, возьми линзы, оптические инструменты, вогнутые зеркала, наконец, наполненные водой стеклянные шары. Любой из этих предметов может служить зажигательным стеклом. Оно соберет солнечные лучи и сосредоточит их в одном месте. Окажись это место подходящим материалом — и вспыхнет. Но очки Милоградова тут не при чем…

Все прошли дальше.

— Не хранили вы хлопка или древесного угля на базе? — спросил Каракозов у заведующего.

— А зачем они нам?

— Не знаю. Затем же, зачем и бензол.

— Не хранили.

— Видите ли, древесный уголь способен сгущать в своих порах газы, пары и влагу. Процесс этот связан с выделением тепла. Бывали случаи — такой уголь самовоспламенялся. То же случается и с хлопком.

Наконец, все оказались у конторки Милоградова, Каракозов несколько минут рассматривал каменную стену конторки, потом взглянул на горку пепла. Можай-Можаровский, перехватив его взгляд, объяснил:

— Неделю назад мы привезли пять тонн угля. Запасы на зиму для печек. Не успели заштабелевать…

— С каких копей этот уголь?

— Местный.

— Бурый?

— Бурый.

— Выходит, эксперты правы. Что у вас хранилось в этом складе?

— Ящики со стеклом.

— Я так и думал. Во всяком случае — не нефть, не смола, не бензин.

Смолин так же пристально, как и Каракозов, рассматривавший стену конторки, услышав последние слова майора, согласно кивнул головой.

— Пожалуй, можно возвращаться, Евгений Степаныч?

Можай-Можаровский, отставший было от следователей, догнал их у самых ворот. Задыхаясь от быстрой ходьбы, он сказал:

— А вы все же проверьте Милоградова! Проверьте!

В управлении оба следователя в ожидании Гайды умылись и привели себя в порядок.

— Видишь ли, Александр Романыч, — закуривая, сказал Каракозов, — ископаемый уголь и торф — природные горючие материалы. Ты ведь бывал на шахтах, знаешь: горняки очень заботятся об угле, поднятом на-гора. Если не доглядеть за ним, или за свежедобытыми брикетами торфа — вспыхнут. Чаще других это случается с бурым углем.

А теперь вспомним о кладовщике. Все внешне говорило о его вине. Он один был на складе в тот день. Был там два часа. Сам сказал о стружках, а их, конечно, можно использовать для поджога.

Но все эти признаки могли быть случайностью. Поджигатель не пошел бы открыто на базу, как это сделал Милоградов. Он не пошел бы в воскресенье. Не стал бы торчать на базе два часа, а, чиркнув спичкой, немедленно исчез оттуда.

Но и эти мысли — были только мысли. Нужны были факты. Хотя бы один убедительный факт за или против.

Этим фактом и явилось коптящее пламя над конторкой кладовщика. Мы должны были обратить внимание на это странное обстоятельство. Такое пламя на базе могли дать только бензол или уголь. Больше ничего такого, что содержало бы свыше восьмидесяти процентов углерода, там не было. Смолу Можай-Можаровский еще не успел привезти. Ту смолу, которую он хотел растворять бензолом.

Но ведь бочки с бензолом были совсем в другом конце базы. Выходит, горел уголь. Вспыхни сначала конторка или склад со стеклом, пламя было б совсем другим.

Значит, вспыхнул уголь, и только потом огонь перекинулся на конторку и склад.

Но может, Милоградов и зажег уголь? Едва ли. Ни одного его следа нет у горки пепла. Не кинул ли он бутылку с бензолом на уголь из своего окна? Нет, не кинул. Эксперты проверили золу. Никаких следов бензина, керосина, нефти в ней нет.

Что же в итоге? Уголь в этот жаркий солнечный день воспламенился сам. Вот почему, прочитав акт экспертизы, испугался Можай-Можаровский…

Телефонный звонок прервал этот разговор. Звонил Гайда. Он не мог придти, так как его срочно вызывают на новое дело.

Выслушав Смолина, он согласился с доводами следователей и пообещал заехать потом. Он что-то еще сказал Смолину, и тот согласно кивнул головой.

— Михаилу Ивановичу кажется, — задумчиво произнес капитан, вешая трубку, — что человек, позвонивший в воскресенье о пожаре, был Можай-Можаровский. Звонивший сказал, что пожар случился «на моей базе».

Смолин сел писать заключение. Он писал о черном коптящем пламени, хлеставшем над базой, и перед капитаном вставало рысье лицо с узкими щелками, в которых чадил, разрастаясь, огонек, злой и холодный огонек тщеславия и себялюбия. На мгновенье рядом возникло еще усатое лицо Можай-Можаровского, послышались его слова: «Можай-Можаровский не допустит…» и «У меня на базе»… потом его заслонила физиономия Карасика. Он беззвучно открывал рот и силился что-то сказать, вероятно, то, что он человек маленький и шкурка на нем тоненькая.

И Смолин твердо и крупно поставил свою подпись на листке, будто перечеркивал эти недобрые, пришедшие на память лица.

ВЕРСИИ ОДНОГО ДЕЛА

Отпустив последнего свидетеля, Смолин спрятал разбухшее дело в сейф и отправился к Кичиге.

Майор сидел за столом, положив голову на руки, и спал.

Рядом с ним лежал исписанный лист бумаги. Это было заключение экспертизы по делу об убийстве часового мастера Агулина, случившемся на прошлой неделе.

Смолин, стараясь не разбудить Кичигу, недосыпавшего последние ночи, осторожно взял листок и сел на диван.

— Избу сруби, а тараканы свою артель приведут, — не поднимая головы, внезапно проговорил майор. — Положи на место.

— Здорово ночевали! — засмеялся Смолин, пожимая руку товарищу.

— Ночь догонял, — споласкиваясь под краном, проговорил Кичига. — Что нового?

— Еще одна версия.

Пока Кичига приводил себя в порядок, Смолин успел прочитать заключение экспертов. Они утверждали, что Агулин убит ножом, и смерть наступила мгновенно. Труп и мебель были облиты керосином и подожжены.

Это вполне совпадало с материалом, который собрал Смолин. Тело было обнаружено в спальне; возле него нашли остатки бутылки. Вероятно, преступник не сразу поджег дом; стараясь скрыться раньше, чем в поселке поднимут тревогу, он, надо полагать, вставил свечу в горлышко бутылки с керосином и подпалил фитиль. Затем собрал все, что смог, сложил в кожаный чемодан — его не оказалось ни среди целых, ни среди обгоревших вещей, — и исчез в темноте.

В полночь свеча растаяла и подожгла керосин в бутылке. Пламя быстро охватило дом.

Огонь потушили через полчаса. Особенно пострадала наружная стена дома. Найденные здесь осколки оконного стекла сильно покоробились. Никаких следов человека, совершившего преступление, под пеплом не оказалось. Рядом с телом часовщика нашли маленькую медную зажигалку. Соседи покойного утверждали, что такой зажигалки у Агулина не было.

Эксперт, приехавший утром на место пожара, посыпал пол порошком, и доски вскоре заметно покраснели. Порошок давал эту реакцию только тогда, когда в остатках горения находился керосин или другие продукты перегонки нефти.

Смолин еще раз пробежал глазами акт экспертизы и утвердительно кивнул головой.

Покончив с умыванием, Кичига подсел к товарищу и, раскуривая папиросу, полюбопытствовал:

— Какие ж версии, Александр Романыч?

— Нам пришлось провести большую и кропотливую работу, опросить несколько десятков свидетелей. Я не могу коротко рассказать тебе об этом.

Кичига понимающе взглянул на капитана:

— Разумеется, не коротко. Говори.

— Хорошо. В общих чертах дело тебе известно. Агулин был убит ночью, около 11 часов, и, вероятно, через час загорелся дом. Преступник унес часы, деньги, инструмент.

Ночью со второго на третье июня небо было в тучах, хоть глаз выколи, и, возможно, потому никто из соседей не заметил убийцу и грабителя. На скамеечке возле соседнего дома сидела девушка, дочь кузнеца Ососкова. Около одиннадцати часов луна на мгновение появилась между облаками, и девушке показалось, что кто-то, долгоногий и тощий, вышел из калитки Агулина.

Последний гость в этот день ушел от часовщика вечером. Это был Ососков.

Проводив его, Агулин запер калитку и, как всегда, закрыл дверь на засов.

Вот все, Сергей Лукич, что мы знали, начав работу. К этому следует добавить, что покойный был молчалив и скрытен, что слухи о больших деньгах, хранившихся у него дома, видимо, имели под собой почву. У нас также есть сведения, что жена Агулина ушла от него из-за крайней скупости мужа и скандалов в связи с этим. Детей у них не было.

Как я сказал, мы опросили десятки людей. Были в тюрьме, в лагерях, на базарах, стараясь напасть на след преступника или преступников.

Все это дало возможность пока только кое-что предположить.

Первая догадка связана с кузнецом Ососковым. Несколько человек, опрошенных нами, намекали, что подозревают в убийстве его.

Кузнец был не только близким соседом покойного, но и его другом, если у таких замкнутых людей, как Агулин, могут быть друзья. И поэтому в момент пожара всем бросилось в глаза странное, почти необъяснимое поведение Ососкова. Он сидел дома у раскрытого окна, судя по всему, очень волновался, но не сделал и попытки помочь своему другу в несчастье. Он так и не вышел на улицу и не стал тушить пожар.

На другой день рано утром Ососков, заняв денег, с первым же автобусом уехал в город.

Мы немедленно опросили жену кузнеца, куда и зачем отправился муж. Она ответила, что не знает. Директор МТС сообщил, что Ососкова никуда не посылали, и он уехал без ведома администрации.

Сейчас его ищут наши люди.

По второй догадке преступниками могут оказаться часовщики из города — Беловол и Трубников. Они хорошо знали Агулина и нередко наведывались к нему в гости. Утром второго июня они приехали в поселок и весь день провели в буфете. Вечером их уже никто из опрошенных нами людей не видел.

Если допустить, что преступники прошли в дом через дверь, то выходит, Агулин открыл ее. Здесь не может быть двух мнений: посетители были близки часовщику.

Однако это не все. Утром третьего июня Беловол и Трубников снова появились на улице. Они купили в магазине ящик водки, еду, наняли частную машину и укатили в лес.

— Ну, что ж, возможно, часовщики и виноваты. Что еще?

— Третья, думается, очень основательная догадка связана с человеком, которого почти никто в поселке не знает. Зовут его Сидор Третьяк. Около месяца назад он появился в наших местах и почти сразу угодил в поселковую больницу. У него оказалось крупозное воспаление легких.

Третьяк нигде не работал. Он кочевал из города в город, шатался по базарам, перепродавал какие-то вещи и был постоянным посетителем пивных и закусочных.

Из больницы выписался за три дня до убийства Агулина и сейчас же отправился на базар. Там он упорно узнавал у людей, продававших часы, адреса мастеров. Себя Третьяк тоже выдавал за часовых дел мастера.

Третьего июня он исчез.

И, наконец, четвертая, пятая и так далее версии. Это обычный в нашем деле резерв на тот случай, если все предыдущие догадки ничего не дадут. Это версии об убийцах, которых мы пока не можем назвать.

Кичига немного помолчал, видимо, сопоставляя догадки товарища, и сказал капитану.

— Вчера тебя разыскивал работник автоинспекции Куглянт. Утром третьего июня он обнаружил подозрительные следы машины почти под самыми окнами Агулина. Свяжись с ГАИ[5].

— Хорошо. А теперь я захвачу заключение и пойду. Мир твоему сиденью…

— Мир доро́гой… — проворчал Кичига.

Поднимаясь к себе, Смолин размышлял, что следует предпринять немедля, и не заметил, как дошел до кабинета.

На стульях, у двери, сидело двое. Когда капитан поравнялся с ними, Анчугов, одетый в гражданский костюм, поднялся и кивнул на незнакомца:

— Андрей Егорыч Ососков.

Смолин пригласил кузнеца к себе.

У Ососкова было непривлекательное лицо: под редкими, будто выгоревшими бровями тускло светились узкие покрасневшие глаза.

Он легко приподнял с пола большой чемодан и прошел в комнату.

Опустив ношу, кузнец исподлобья осмотрел стены, не найдя нигде таблички «Не курить», потянулся за папиросами.

— Садитесь, Андрей Егорыч, — пригласил его Смолин, — и расскажите нам, зачем отправились в город? Вы приехали сюда третьего. Сегодня одиннадцатое. Что делали здесь эту неделю?

Кузнец свел брови к переносице, размял большими задубевшими пальцами папиросу и поднял глаза на капитана:

— А это, я полагаю, мое дело.

— Не совсем. Вы должны понимать, мы зря спрашивать не будем.

Кузнец болезненно прищурил глаза:

— Тогда поясните, зачем привели?

— Я сказал: мы должны знать причину отъезда.

— Ну, что ж, пишите, — насмешливо произнес кузнец. — Приехал лечиться.

Чтобы выиграть время после этих неожиданных слов, Смолин задал первый пришедший в голову вопрос:

— Что случилось, Андрей Егорыч?

— Глазами болен.

Смолин, заполняя протокол, вполглаза наблюдал за Ососковым. Кузнец мрачно курил и не глядел на капитана.

— Поехали сами? Врач направил?

— Врач.

Кузнец раздраженно достал бумажник и выудил из него аккуратно сложенные бумажки.

Справки из больницы свидетельствовали, что Ососков в течение недели лечился от конъюнктивита.

— Почему же ваша жена не знает, где вы и зачем уехали?

— Тьфу, старая дура! — неожиданно выругался кузнец. — Она, видно, и надула вам в уши: муж исчез!

И, повеселев, добавил:

— Я думал, дела на час, а вышло — неделя. Пришлось у сестры пожить.

— Может, и так, — неопределенно откликнулся Смолин. — Откройте, пожалуйста, чемодан.

Желваки на скулах Ососкова нервно задергались, но он не стал возражать и откинул крышку.

В чемодане, над свертками шелка, лежала толстая пачка денег.

— Странно, Андрей Егорыч. Едете лечиться и покупаете шелк? Откуда деньги? Вы же заняли червонец, чтобы добраться сюда.

Ососков внезапно встал со стула, подошел вплотную к Смолину, и зрачки на лице кузнеца почти исчезли под воспаленными веками.

— Что ты меня грызешь, как ржа железо? — угрожающе спросил он и добела сжал пудовые кулаки.

Сейчас же рядом с Ососковым вырос Анчугов, сказал подчеркнуто вежливо:

— Сядьте, Андрей Егорыч. И отвечайте на вопросы честью. Мы ничего обидного не говорим.

— Гладко стелешь, да кочковато спать, — усмехнулся кузнец. — Деньги шабра Сартакова. На мотоцикл давал. И шелк — ему.

Анчугов вопросительно посмотрел на Смолина, и капитан, поняв его взгляд, кивнул головой:

— Поезжай, Иван Сергеевич.

— Я хотел бы задать вам еще один вопрос, Ососков, — сказал Смолин, когда дверь за Анчуговым закрылась. — Покойный Агулин был, кажется, вашим другом?

— Был.

— Почему же вы не помогли тушить пожар, когда горел его дом?

Кажется, только теперь кузнец стал догадываться, почему его задержали и привели в милицию. Он опустил голову на ладони и сказал хрипло и расстроенно:

— Болен. Понимаете? Глаза болят!

Смолин попросил кузнеца подождать у дежурного.

Через час вернулся Анчугов. Он успел побывать в поселке и в областной клинической больнице. Все, что говорил кузнец, оказалось правдой.

Первая версия оказалась несостоятельной.

Странно, но слова лейтенанта обрадовали Смолина. Ему почему-то стало приятно, что этот мрачноватый и нескладный человек оказался невиновен, и первая же проверка убедила следователя в этом.

Пожав Ососкову руку, Смолин сказал весело и совершенно искренне:

— Поезжайте, Андрей Егорыч, к своей жене и больше не беспокойте ее внезапными отъездами!

Послав Анчугова к дому часовщика сфотографировать следы автомашины, о которых звонили из автоинспекции, капитан уехал в поселок.

Еще около двух дней ушло на проверку второй догадки.

Часовые мастера Беловол и Трубников тоже оказались невиновны. Привезенные к Смолину участковым милиционером, они сообщили, что между девятью и двенадцатью часами ночи второго июня были в гостях у знакомых на другом краю поселка.

Смолин поочередно вызвал на допрос всех людей, бывших в ту ночь на вечеринке. Он подробно спрашивал у каждого из них, кто во что был одет, кто за кем пришел и ушел из дома, что говорили. Все свидетели отвечали похоже.

Сомнений не было. Все это бесспорно доказывало алиби часовщиков.

Оставался Третьяк.

Его задержали на городской толкучке. Сидор — длинный и нескладный человек — похаживал по базару, посвистывал, отчего на его шее постоянно двигался кадык. Третьяк, должно полагать, чувствовал себя здесь, как зяблик в конопле. Он переталкивался с людьми и сыпал прибаутками.

Увидев перед собой капитана милиции, Сидор взял под козырек, сказал что-то такое относительно своей любви к работникам порядка и очень удивился, узнав, что работники эти пришли сюда именно за ним.

— Вот те и раз! — бормотал Третьяк, семеня впереди Бахметьева. — Век живи, век тужи, помрешь — повеселеешь!

Потом Сидор сделал вид, что ему грустно и стал уверять Бахметьева, что житейское море преисполнено подводных каменьев и что ему, Сидору Третьяку, везде плохо и негде жить.

Развалившись в машине и покуривая дешевую папироску, Сидор насмешливо бормотал:

— Господи Иисусе, — вперед не суйся, назади не оставайся, а в середке не болтайся. Разве ж угодишь начальству?

У Смолина он браво вскинул ладонь к кепочке и отрапортовал:

— Сидор Михеев Третьяк, образца одна тыща девятьсот четырнадцатого года. Несудимый.

— Зря.

— Что зря? — забеспокоился Третьяк. — Несудимый?

— Зря шумите. Мозоли на языке натрете.

— А-а, — успокоился Сидор. — Помолчать могу.

Смолин присматривался к этому пожилому шатуну и видел, что за маской веселого и спокойного человека проглядывает на его небритом лице страх.

Остановившись против Третьяка, капитан спросил:

— Профессия у вас есть? Специальность какая-нибудь?

— А как же? Часы делаю.

— А кровь откуда?

— Какая кровь?! — испуганно отступил Третьяк. — Сурик или эмаль — может, а кровь, — откуда же кровь?

Искоса осмотрев рукава и лацканы истертого пиджака, на которых запеклись бурые пятна, Сидор неожиданно улыбнулся, показывая стальные зубы:

— Озадачили меня, как поленом в лоб. Это подрался я. Из носа текло.

Поглядев на Смолина и ничего не прочтя на его лице, Третьяк вздохнул и стал аккуратно выворачивать карманы брюк и пиджака. Он выложил на стол Смолина разные отверточки, напильнички, крохотные кусачки и многое множество других часовых инструментов. Сверху поместил зеленую трехрублевую бумажку и развел руками:

— Все.

— Откуда инструмент?

— Батин подарок. С детства таскаю.

Отправив Третьяка к дежурному, Смолин поехал в поселок. Пробыв около получаса в больнице, капитан остановил машину у дома кузнеца Ососкова.

Дочь Андрея Егоровича — единственный человек, видевший, как ночью из калитки Агулина выходил неизвестный, готовилась к экзаменам и сначала отказалась поехать с капитаном. Но отец молча взглянул на нее из-под жидких бровей, и девушка проворно направилась к машине.

У дежурного по управлению девушка мельком взглянула на Третьяка и вышла к Смолину, ожидавшему в коридоре.

— Он, стало быть, и есть, — неуверенно сказала она. — Его фигура. А там кто знает?

Поднявшись к себе, капитан вызвал задержанного.

— У меня к вам всего один вопрос, Сидор Михеевич. Вы лечились в поселковой больнице. Меня интересует, что вы сдали кастелянше на хранение?

Третьяк, загибая пальцы, охотно стал перечислять свое немудрое имущество. В числе сданных вещей он назвал и часовой инструмент.

Тогда Смолин дал ему прочесть справку больницы. Кастелянша удостоверяла, что на склад были приняты только одежда и дешевые карманные часы.

Кое-как осилив по слогам бумажку, Третьяк обеспокоенно вытянул шею и задергал кадыком.

— Вишь ты какое делю, — забормотал он, — я инструмент этот с пиджаком сдал. Вот как.

Смолин пристально всматривался в лицо этого человека, не то превосходного артиста, не то безнадежного дурака, счастливого своей глупостью.

Вечером эксперты-биологи сообщили Крестову, что кровь на пиджаке Третьяка принадлежит человеку и относится к третьей группе.

Такая же группа крови, как свидетельствовала старая справка из поликлиники, была у мастера Агулина.

Кажется, можно было забыть о неудачах с первыми двумя догадками и теперь сосредоточить все усилия на Третьяке. В пользу этой версии говорило и то, что подозреваемый не мог сообщить ничего путного о том, где он был в полночь со второго на третье июня.

И все-таки Смолин продолжал искать новые следы. Два-три года назад он, несомненно, поступил бы наоборот. Улики против Третьяка были настолько основательны, что поиски на стороне казались просто потерей времени.

Но Смолин уже не раз убеждался, что самые правдоподобные догадки иной раз рушились, погребая под своими обломками веру сыщика в свои силы. Что стал бы делать капитан, окажись Третьяк невиновным?

Поэтому, отпустив Сидора, Смолин позвонил в автоинспекцию, попросил к телефону Куглянта и предупредил его, что через полчаса приедет.

Эти тридцать минут он потратил на знакомство со снимками протекторов[6], сделанными недавно Анчуговым у дома Агулина. Капитан долго рассматривал рисунок шин, стараясь найти характерные особенности и потертости.

Это были, видимо, оттиски колес «Москвича». На одной из шин Смолин заметил резкую особицу: кусок протектора был вырван, рядом с повреждением рельефный рисунок сильно потерся.

Этого было достаточно, чтобы искать машину.

Капитан автоинспекции Григорий Куглянт, взглянув ка снимки, сказал уверенно:

— Я на земле еще оттиски хорошо разглядел. Это — «Москвич». Колея от передних шин — 1105 миллиметров, от задних — 1145. Машина прошла, можно думать, не одну тысячу километров. Протекторы сильно изношены и повреждены. Что ж, давайте поищем, капитан.

Сначала решили осмотреть частные машины. Вероятнее всего, преступник, если он приехал на «Москвиче», взял не казенную машину. Незаконный рейс на учрежденческом автомобиле всегда связан с известным риском. Да и служебных «Москвичей» в городе было совсем немного.

Два дня «Победа» автоинспекции колесила по городу, останавливаясь то у одного, то у другого дома. Нужный «Москвич» не находился.

Наконец на исходе второго дня Куглянт остановил машину у двора одного из видных работников города — Ремизова.

Во дворе, около веранды, стоял серый «Москвич». Одно из колес было снято, и возле него на корточках сидела девушка в пижамных брюках и майке.

— Здравствуйте, Вера Васильевна, — устало произнес Куглянт, подавая руку, — чинитесь?

— Угу! — сверкнула зубами девушка и насмешливо сощурилась. — Помочь хотите?

— Отчего не помочь.

Ловкими быстрыми движениями заклеивая порез на камере, Куглянт спросил Ремизову:

— Папа дома?

Вера Васильевна рассеянно потерла нос, от чего он сейчас же стал сине-черным.

— Папа в командировке. Со второго июня. Не то рожь сеет, не то картошку убирает. Руководит.

Накачав камеру, Куглянт покатил колесо к машине. Смолин бросил быстрый взгляд на оттиск. На следе было видно совершенно отчетливо: в протекторе не хватает куска резины, рисунок возле повреждения сильно потерт.

Это была та машина, которая прошла под окнами Агулина в ночь со второго на третье июня.

Куглянт тоже увидел это, привинчивая колесо.

— Мужчинам надобен магарыч? — справилась Вера Васильевна и понимающе взглянула на гостей нагловатыми зелеными глазами.

Все прошли на веранду.

Тут только девушка, вероятно, сообразила, что надо спросить у людей, зачем они пришли.

— Мы хотели бы узнать, — сухо отозвался Смолин, — где вы катались в ночь со второго на третье июня?

Бывают люди, которые умеют глубоко прятать свои чувства. Даже в минуты сильных душевных потрясений они говорят с завидным внешним спокойствием, шутят, или, напротив, молчат с безразличным видом.

Но есть и такие — это обычно люди, не встречавшие в жизни серьезных препятствий, которых первое, даже незначительное потрясение совершенно преображает и выбивает из седла.

Это и случилось с Верой Васильевной. Взглянув на Смолина, она вдруг сильно побледнела, глаза ее почти побелели от страха, и она стала похожа на маленькую глупую напрокудившую девчонку.

— Вы не ответили мне на вопрос, — напомнил Смолин.

— Боже мой! Боже мой! Если узнает отец! — испуганно заговорила Вера Васильевна. — Ведь мы, кажется, убили его!

— Кого?

— Человека этого, в поселке!

— Расскажите обо всем по порядку, — потребовал Смолин, еще не решив, записывать ему или нет показания Ремизовой.

Девушка отрывочно и бестолково рассказала, что в ночь со второго на третье июня она отвезла отца на вокзал к поезду, отходившему в полночь. Мать в это время ила на даче.

С вокзала Вера проехала к друзьям и предложила им покататься за городом.

Захватив подругу и двух товарищей, она погнала машину через поселок в лес. По пути они захватили в вокзальном ресторане несколько бутылок вина.

Короче говоря, все опьянели и, примерно, в час направились домой.

Вера Васильевна чувствовала, что машина плохо слушается ее, но продолжала ехать на большой скорости. В поселке «Москвич» то и дело задевал за кусты по бокам дороги, заезжал на тротуары; глох мотор.

На одной из глухих улиц поселка, когда она сильно выжала акселератор, в лучах фар вдруг метнулся длинный несуразный человек с чемоданом.

Вера Васильевна резко крутнула баранку руля и, сразу отрезвев, не оглядываясь, помчалась в город.

Теперь, вероятно, Куглянт и капитан приехали, чтобы увезти ее в милицию.

Смолин слушал девушку рассеянно. Узнав в самом начале, что она отвезла отца на вокзал к двенадцатичасовому поезду, капитан усмехнулся про себя: девчонка не могла иметь отношения к убийству, — оно случилось около 11 часов. Но теперь, услышав о человеке с чемоданом, Смолин насторожился.

Он принялся было расспрашивать Ремизову о приметах этого человека, но Вера Васильевна только махнула рукой:

— Пьяна я была.

Перед тем, как проститься с Ремизовой, Александр Романович написал короткую записку Анчугову. Капитан просил Ивана Сергеевича срочно связаться с районом, куда уехал Ремизов, и узнать у него, где находился «Москвич» до полночи второго июня.

Машина автоинспекции довезла Смолина до народного суда. Капитан передал записку шоферу и попросил немедля завезти ее Анчугову.

В суде Смолина интересовали приостановленные производством дела. Возможно, удастся отыскать среди них такое, которое так или иначе наведет на следы преступника. Такие случаи встречались изредка в практике сыска.

До конца рабочего дня оставалось около часа, и Смолину не удалось найти ничего путного. Решив наведаться сюда утром, капитан поехал домой.

Утром, прежде чем отправиться в суд, Смолин позвонил Анчугову. Тот уже успел поговорить с отцом Веры Васильевны по телефону. Ремизов сообщил, что «Москвич» весь день находился в гараже под замком. Ключ хозяин никому не отдавал.

В половине двенадцатого дочь вывела машину из гаража и довезла его, Ремизова, до вокзала. Оттуда она, конечно, вернулась домой.

Четвертая версия тоже оказалась беспочвенной. Надо было искать новые следы.

Смолин пробыл в суде до вечера. Он просмотрел десятки приостановленных дел и грустно думал о том, что в жизни неправомерно большое место занимают случайности.

Только вот эта тощая папка, дело № 247, имела может быть, отношение к той работе, которой занимался сейчас капитан.

В папке были подшиты несколько бумажек. Одна из них была заявлением покойного Агулина. Часовой мастер сообщал: у него похищены часы «Звезда» и указывал, что подозревает в краже С. Мятлика с улицы Новой, дом 43.

На чем основаны подозрения, Агулин не сообщал.

Мятлик, вызванный к следователю, как говорилось в протоколе допроса, решительно отвергал свою вину.

Не было ничего удивительного в том, что суд не дал хода этому делу.

Смолин еще просматривал очередные дела, когда его пригласили к телефону. Звонил следователь Гайда из прокуратуры.

— Тут Сивриков у меня вот… за дверью сидит… — как всегда, отрывочно и не очень складно объяснял Гайда. — Из тюрьмы привезли. Заявил, что он-де Агулина убил. Врет, небось, шельма… Да, врет… Но поговорить надо. Не мешает.

По дороге в прокуратуру Смолин расстроенно говорил себе, что в его работе усилия, затраченные на сыск, нередко прямо противоположны успеху, и что с этим, вероятно, надо мириться, как с издержками профессии. А вдруг этот Сивриков сказал правду? Какая тогда цена ему, сыщику с многолетним опытом? Впрочем, едва ли есть на земле профессии без неприятностей. Смолин вошел к Гайде, стараясь скрыть свое раздражение, но Михаил Иванович, бросив взгляд на капитана, дружески пожал плечами:

— А вы, батенька, не расстраивайтесь… Врет же, поверьте мне… А вот, зачем врет, любопытно…

— Его привезли из тюрьмы? — чтобы начать разговор, спросил Смолин. — За что осужден?

— Убийство в пьяной драке. Двадцать пять лет тюрьмы.

— Сколько вели следствие?

— Около месяца.

Смолин откровенно рассмеялся:

— Он, что же, сидя в тюрьме, убил Агулина?

— Нет, отчего же. Бегал из-под стражи. Первого июня исчез. Пятого — вернули.

Смолин задумался. Потом неожиданно повеселел и сказал Гайде:

— А вы знаете, Михаил Иванович, это очень интересно. Давайте сюда вашего Сиврикова!

Часовой ввел в кабинет высокого широкоплечего парня лет двадцати восьми. Узкий, скошенный назад лоб, должно полагать, свидетельствовал о том, что Сивриков не отличается большим умом.

— Расскажите гражданину следователю, Сивриков, — обратился к нему Гайда, — как вы убили мастера Агулина.

— Убил и все, — пробурчал Сивриков. — Ножиком.

— За что осуждены? — вмешался Смолин.

— Драка с убийством.

— Срок наказания?

— Двадцать пять лет. По статье.

Смолин пристально посмотрел на осужденного:

— Сбежал из-под стражи и — за нож?

— Бывает.

Смолин повернулся к Гайде:

— Пожалуй, его больше и судить нечего, Михаил Иванович? А? И так — двадцать пять лет.

— Понятное дело, куда больше, — ухмыльнулся Сивриков.

Капитан заглянул в дело:

— Вы не скажете, Аркадий Петрович, передачи вам в тюрьму приносили? Приносили. Кто?

— Мальчишка один. Знакомый. Нечего его сюда впутывать.

— Значит, вы убили Агулина? — без всякого перехода спросил Смолин. — А как он был одет в ту ночь?

— Обычно, — спокойно отозвался Сивриков. — В пиджаке, понимаешь, в брюках.

— А на ногах? Ботинки, сапоги?

— Я на ноги не глядел.

— Как вы проникли в квартиру Агулина? Вы знали его раньше? Видели когда-нибудь?

— Зачем мне его знать? Должен открыть клиенту. Я постучал, он открыл.

— Когда вы стучали?

— Ночью.

— Понимаю. В какое время?

— Ночью. А время не знаю.

— Приблизительно?

— Может, в двенадцать, может, в час.

— Почему поздно?

— Занят был.

— Чем?

— Занят — и все.

— Хорошо. Расскажите, как расположены комнаты в доме Агулина?

Сивриков сделал неопределенный жест рукой:

— Вот так одна, понимаешь. Вот так — другая. Вот так, еще одна.

Смолин помолчал, приглядываясь к Сиврикову, и сказал негромко, занятый, очевидно, какими-то мыслями:

— В доме Агулина — только две комнаты. Та, в которой работал, и спаленка. Третьей нет.

— Может, и нет, — не стал упираться Сивриков.

— До ареста работали?

— Нет. Нервы у меня.

— Друзья у вас есть?

— Имеются.

— Назовите.

Сивриков потер лоб тыльной стороной ладони, ответил с подчеркнутой обстоятельностью:

— Иванов, Петров, Сидоров и другие.

Смолин постучал пальцами по столу, сказал Гайде:

— Велите отправить осужденного в тюрьму, Михаил Иванович. Мне он пока не нужен.

Оставшись одни, следователи несколько секунд молчали.

— Сивриков тут не при чем, — наконец промолвил Смолин. — Это ясно, как божий день. Берет на себя чужую вину. Полагает, что его не убудет от этого. Видимо, хорошо знает убийцу и выполняет его просьбу.

Гайда согласно кивнул головой. На малоподвижном некрасивом лице, этого человека странно живыми и притягательными были глаза. Смолину казалось, что они постоянно меняют краски, как поверхность голубого горного озера в короткие минуты рассвета.

— Понятно, просьбу, — отозвался Гайда. — Да ведь не всякий возьмется выполнять такую просьбу… да, не всякий. Значит, дружок просил. А когда просил, как полагаете?

Гайда подчеркнул слово «когда», и Смолин понял своего старшего товарища.

— С первого по пятое июня, когда Сивриков был на воле? — вслух размышлял капитан. — Едва ли. Он думал о том, как замести следы и верил, что сделает это. Иначе, зачем бежать? Полагаю, убийца и не стал бы просить Сиврикова в то время — у этих людей есть свой кодекс. Они, вероятно, не встречались в эти пять дней. — Ведь мы могли выйти на след того или другого и взять обоих.

— Да… вы правы… конечно… — подтвердил Гайда. — Почему Сивриков только вчера заявил об убийстве? Зачем тянул? Нет, не тянул… Он ничего не знал о нем. Что ж в итоге?

— Его попросили взять на себя вину два-три дня назад? Так, надо думать?

— Вот именно. Надо найти тех, кто носил ему передачи.

На следующий день Смолин поехал в тюрьму, чтобы выяснить фамилии людей, приходивших к Сиврикову. Выходило, что передачи осужденному приносил всего один человек. Сохранилась его записка на листе из ученической тетради. Записка не представляла особого интереса, и Смолин, быстро пробежав ее взглядом, остановился на подписи.

В конце страницы неустойчивым аккуратным почерком было выведено:

«С. Мятлик».

Смолин насторожился. Он уже где-то слышал эту фамилию.

Теперь, пожалуй, можно было возвращаться к себе.

Машина, не сильно покачиваясь на рессорах, мчалась к центру города, и капитан на мгновенье закрыл глаза, отдыхая. И совсем внезапно, как это часто бывает у людей, обязанных многое помнить и знать, капитан почти зримо представил себе тощую папку — дело № 247, прекращенное производством в суде. Там, в этой папке, было заявление Агулина, обвинявшего в краже часов «Звезда» С. Мятлика, — улица Новая, дом 43.

Приехав в управление, Смолин позвонил в суд. Память не изменила капитану: С. Мятлик жил в доме № 43.

Смолин не стал терять времени. Найдя Анчугова и Бахметьева, капитан отправился с ними на улицу Новую.

Неподалеку от дома № 43 сыщики вышли из машины. Отправив Павла за ордером на обыск, Смолин медленно пошел к нужному дому. Анчугов свернул в боковую уличку, чтобы выйти к нему с противоположной стороны. Бахметьев заправил длинные мягкие волосы под фетровую шляпу, широко улыбнулся, и его подвижное скуластое лицо стало маленько глуповатым от счастья: молодой и здоровый человек, вероятно, пришел на свидание.

Купив у девочки на углу ветку отцветающей сирени, Бахметьев воткнул ее себе в петлицу пиджака и, поминутно взглядывая на часы, стал вышагивать от угла до угла.

Через полчаса, уже обеспокоенный тем, что его, очевидно, обманули, молодой человек стал присматриваться к проходящим автомашинам.

Заметив выехавшую из-за угла «Победу», он решительно поднял руку.

Шофер на секунду задержался, покачал головой и отправился дальше.

Бахметьев положил в карман ордер на обыск, переданный ему Павлом, и направился к дому № 43.

Калитка была открыта, и капитан прошел во двор. Почти сейчас же рядом с Бахметьевым оказался Смолин, и они вдвоем направились в маленький домик.

В неприбранном запыленном помещении находился мальчуган лет десяти. Он неумело шаркал рубанком по доске, и пот градом катился с его лба.

Увидев незнакомых, мальчишка оставил свое дело, потер руки, выпачканные в смоле, и вопросительно посмотрел на вошедших.

— Здравствуй, — сказал Смолин. — Ты — Мятлик?

— А то нет?

— Один?

— Ну, да.

— Зовут-то тебя как?

— Степа.

— А где взрослые?

— У нас нет взрослых. Брат один.

— А он где?

— Не знаю.

— Ну, ладно. Мы его подождем. Можно?

— Ждите.

Мальчишка несколько раз провел рубанком по доске, потом поднял голову и молча взглянул на взрослых.

— Ты что-то спросить хочешь, Степа?

— Вы зачем пришли? В гости или как?

— По делу. Чемодан купить надо. Соседи говорят: у вас есть. Лишний.

— Это какой же? — поскреб мальчишка в затылке. — Кожаный, что ли?

— Он самый.

— Хватились! — ухмыльнулся Степа. — Его Семен давно отдал.

— Кому?

— А у кого брал.

— Опоздали, выходит, — огорчился Бахметьев. — А нам чемодан этот в самый раз подошел бы. Кожаный, большой, прочный.

— Что и говорить, — солидно подтвердил мальчик.

— А брат не поминал, чей чемодан?

— Говорил, Венки Кривого. Он тут близко от нас живет. Сапожник.

Взрослые помолчали.

— Знаешь, что? — сказал Смолин Бахметьеву. — Ты тут посиди, Егор Авдеич, а я к этому сапожнику схожу. Может, продаст?

Острогав доску, Степа сел рядом с Бахметьевым и сказал, покачивая ногой:

— А я недавно в тюрьме был!

Мальчугану, кажется, наскучило одиночество и теперь он был рад поговорить.

— Что ж ты там делал?

— Передачу таскал. Сиврикову. Его зазря посадили.

— Может и зазря, — отозвался капитан. — А почему ты передачу носил, а не брат? Ведь Сивриков, его товарищ, а не твой.

— Семен сказал — голова болит. А у меня голова никогда не болит. Я и пошел. И в тюрьме интересно побывать.

Степа неожиданно вздохнул и сказал без всякого перехода:

— Денег, понимаешь, у нас мало. А мне вот так нужно…

Он провел себе пальцем по горлу.

— Зачем же тебе деньги?

— А как же? — с искренним удивлением промолвил Степа. — Самолет я делаю. Матерьял нужен.

— А Семен разве плохо зарабатывает?

Мальчишка махнул рукой:

— То густо, а то пусто. Если куда поедет, заработает. А дома сидит — картошка одна.

— Устроился бы на службу.

— Больной он. Чарка его бьет.

— С водкой дружит?

— Ну, да.

Бахметьев достал папиросу и чиркнул зажигалкой.

Степа внимательно поглядел на зажигалку и ухмыльнулся.

— Ты, что? — поинтересовался капитан.

— Машинка у тебя простенькая. У меня лучше была.

— Чем же лучше?

— Вся медная, — воодушевляясь, заговорил мальчик, — и фигуристая, красивая. Только колесико я потерял. Перестала она зажигаться.

— Починил бы.

— Сам не мог. А в мастерских не брали. Уже потом мне Сеня сказал: «Поедем в поселок, там Агулин есть такой. Он починит». Мы там два раза были. Агулин тоже не хотел брать, злой такой. Ругался на Семена чего-то…

Степа сокрушенно покачал головой и признался:

— Потерял я эту зажигалку где-то. А может, брат взял, да не признается. А Агулина убили.

— За что же его убили, Степа?

— Кто знает? Сеня говорил, больно злой он. Вот за это и убили, наверное…

В прихожей послышались шаги. Бахметьев опустил руку в карман и сейчас же вынул ее — в комнату вошел Смолин.

Переглянувшись, сыщики вышли во двор.

Оказалось, что сапожник Венка Кривой ничего не знал о чемодане. В ответ на вопрос капитана он громко расхохотался:

— А я ж не граф, гражданин, чемодан из кожи иметь. Для моего барахла и фанерный сойдет. Приболтнул Сенька, это за ним водится.

Бахметьев коротко рассказал о своем разговоре с мальчиком, покачал головой:

— Жалко мальца, но придется искать сейчас.

Сыщики вернулись в комнату.

Смолин сказал:

— Мы должны сделать у вас дома обыск, Степа. Вот наши документы.

Мальчик исподлобья взглянул на следователей и нахмурился:

— А говорили, чемодан нужен!

— Не все можно сразу говорить, Степа. Ты не сердись. Мы — быстро, и ничего лишнего не тронем. Вот только понятых позовем.

Анчугов, наблюдавший из глубины сарая за калиткой, уже устал и очень хотел курить. Он видел, как Смолин вышел на улицу и вскоре вернулся с двумя мужчинами, видимо — понятыми.

Прошло еще около часа. Старший Мятлик не появлялся.

В это время Бахметьев и Смолин уже заканчивали безрезультатный обыск.

Были пересмотрены все вещи, обследованы стены и полы.

Головки гвоздей в полу везде были покрыты краской, а там, где краска сошла — имели серовато-ржавый цвет. Значит, ни одну доску пола не снимали со своего места и не устанавливали вновь. Если бы это случилось, шляпки гвоздей, несомненно, блестели бы от ударов молотком.

Стены в домике были каменные, и сыщики простукали их молоточками. Кирпичи издавали звонкий, а не глуховатый звук, какой обычно бывает тогда, когда в стене есть пустоты. Выходит, в стене не было тайника.

Закончив обыск в комнате, сыщики прошли в небольшой чулан, пристроенный к дому.

Полив землю водой и прощупав ее длинным стальным прутом, товарищи не нашли здесь ничего подозрительного.

В углу чулана были беспорядочно свалены книги. Бахметьев взял несколько книг сверху — это оказались старые церковные тома — перелистал их и передал Смолину.

Внимательно осмотрев книги, Смолин поднял еще несколько томов и изумленно вздернул брови: книги в этом сухом подвале были очень тяжелы.

Александр Романович открыл одну из них. Под обложкой, во всю толщину страниц, были прорезаны круглые аккуратные отверстия, и в них тускло блестели серебряные часы. В остальных книгах был спрятан часовой инструмент и короткий нож с наборной рукояткой.

Увидев это, Венка Кривой, приглашенный понятым, удивленно присвистнул и покачал головой:

— Нечисто.

Потом, потирая щетину на подбородке, сказал огорченно:

— А ему, сукину сыну, кило смолы в долг давал. Плакала моя смола, получается.

Сыщики переглянулись. Теперь, кажется, становилось ясным, как Мятлик проник в дом Агулина. Зная, что часовщик недоверчив от природы, да еще подозревает его в краже часов, преступник, конечно, не стал стучаться к нему. Мятлик, видимо, смазал тряпку жидкой смолой и бесшумно выдавил «пластырем» стекло в большой комнате, где обычно работал Агулин и где ночью, разумеется никого не было. Оттуда он проник в спальню и расправился с жертвой.

…Уже в небе поднялась луна, и утомленный Степа похрапывал на кровати, когда на улице послышались медленные широкие шаги.

Вскоре калитка дома № 43 бесшумно распахнулась. Однако никто не вошел во двор.

В напряженной тишине прошелестел крыльями ночной жук. Где-то сонно полаивали собаки.

Прошло несколько минут, и в раме калитки выросла фигура высокого узкоплечего человека. Он на секунду остановился, прислушался и осторожно пошел к дому.

За его спиной внезапно вырос кто-то.

Резкая команда на секунду парализовала Мятлика, но уже в следующее мгновение он метнулся в сторону и бросил руку в карман.

Увидев прямо перед собой дуло пистолета и услышав приглушенные голоса трех человек, Мятлик медленно, будто раздумывая, потащил руки вверх и сказал не столько этим людям, сколько себе:

— Сивриков, выходит, продал, подлая душа.

И помолчав, зло усмехнулся:

— Ведите. Отпрыгался Сенька Мятлик!

КОНЕЦ РЫЖЕГО

Его никто не видел. Никто не мог сказать, где его, хотя бы приблизительно, нужно искать. Два года он действовал в городе и два года выходил сухим из воды.

И все же сыщики знали о нем немало.

— Он высок ростом и рыжеволос, — задумчиво говорил Кичига, попыхивая дымком и изредка взглядывая на Смолина. — Дважды мы подбирали на месте краж рыжие волосы. Как-то, в прошлом году, он расписался на стене ювелирной мастерской, прежде чем уйти из нее. Ты помнишь эту надпись? «Не ищите меня, дурни!» Я измерил высоту, на которой была сделана надпись. Сто шестьдесят шесть сантиметров от пола. На стене люди пишут обычно в уровень глаз. От глаз до темени еще, скажем, четырнадцать-пятнадцать сантиметров. Выходит, в Рыжем — метр восемьдесят. О том же говорят и следы его ног.

— Вероятно, все это так, — согласился Смолин.

— Ему сейчас лет сорок, — продолжал Кичига. — Нам удалось собрать его пальцевые следы. На раме в промтоварном магазине, на шкатулке в ювелирной мастерской и на мельхиоровых ложках, оставленных в ограбленной квартире.

Ты знаешь, чем старше человек, тем шире папиллярные линии и бороздки между ними. У Рыжего — шесть-семь линий на пяти миллиметрах следа. Такой отпечаток не оставят ни ребенок, ни юноша. Мало того, у взрослых людей обычно бывает на две-три линии больше, чем у Рыжего. Выходит, он не отличается худобой.

— Мне нечего возразить на это, — сказал Смолин. — Я тоже обратил внимание на его отпечатки. Он, действительно, оброс жирком и, конечно, не молод. Папиллярные линии у него имеют частые разрывы. Значит: подтерлись, подработались за долгую жизнь этого мошенника.

— Я основательно поработал с отпечатками Рыжего, — продолжал после паузы майор, — и могу, кажется, утверждать — это профессиональный вор и грабитель. Следы всех его пальцев говорят еще и о том, что он далек от физического труда. Я искал в его отпечатках следы ожогов: может быть, он кочегар или повар, кузнец или сварщик? И не нашел. Ничто не наводит на мысль, что преступник относится к цеху сапожников или портных: в отпечатках нет точечных углублений, которые обычно остаются от уколов иглой или гвоздями. Нет ни частиц угля, которые могли бы выдать кочегара, ни краски, с которой имеет дело маляр, ни масла, пачкающего руки смазчика или шофера.

Рыжий умен и изворотлив. Два года путает он сыск, оставляя на месте преступлений то галошу с детской ноги, то окурок со следами губной помады, то бутылку с отпечатком чужого пальца.

И все же жулика выдает его почерк.

Одни подбирают ключи под замки и отмыкают квартиры или магазины. Другие действуют ломиком-фомкой. Третьи проникают в подвал, а оттуда — внутрь дома. Четвертые смачивают тряпку в смоле и выдавливают стекла. Пятые спускаются в дымоходы. Ты заметил: Рыжий проникал в магазины и квартиры через чердаки или крыши. Он пробивал дыры в потолочных перекрытиях и спрыгивал вниз. Все дыры его работы — огромны. А то как бы он пролез через них?

— Что ты думаешь о его характере, Сергей Лукич?

— Здесь легко ошибиться. У нас мало данных. Но можно предположить: Рыжий, как все преступники, живет одним днем и не заботится о будущем.

Он крал и грабил часто, хотя только одна кража в ювелирной мастерской могла дать ему десять-пятнадцать тысяч. Выходит, он способен в одночасье прокутить награбленное.

Мы ни разу не наткнулись на него ни в ресторанах, ни на частных квартирах. Не попался он нам и на вокзале. Вероятно, он исчезал из города пешком и успевал за короткий срок покрыть большие версты.

Даже при этом мы сумели бы его накрыть: такой человек должен броситься в глаза. Я думаю, он обладает немалым актерским талантом — мастерски гримируется, изменяет походку и внешность, возможно — голос.

И еще одна деталь. Ты помнишь, в начале года он разобрал потолок и спрыгнул на прилавок магазина? Там, в темноте, наткнулся на сторожа. Оглушив его, связал веревкой, очистил полки и исчез.

Ты не обратил тогда внимание на веревку? Напрасно. С ней стоило повозиться.

Дело в том, что веревка эта была разной толщины и имела неодинаковый шаг крутки. Да и каболки были свиты не в левую, а в правую сторону.

— Что ж из этого следует?

— Это веревка домашней работы.

— А почему бы ему просто не купить веревку в магазине?

— Почему? Сейчас трудно сказать. Вероятно, он не хочет появляться в магазине. А может быть, плетенье веревок служит для него ширмой…

Смолин молча взглянул на товарища и неожиданно улыбнулся. Достал трубку, набил ее табаком и несколько минут сосредоточенно курил, наполняя комнату медовым запахом «Золотого руна».

— Прошлой ночью, Сергей Лукич, — наконец сказал Смолин, — Бахметьев случайно арестовал Рыжего в Заречном лесу.

Кичига бросил быстрый взгляд на Смолина и усмехнулся:

— Если это не шутка, то как отнестись к твоим вопросам? Экзамен на зрелость эксперта?

— Ни то, ни другое. Мне лишний раз хотелось убедиться в точности твоего анализа. Я же сказал: Рыжего взяли случайно…

Кичига с любопытством посмотрел на товарища, толкнул ящик стола, запер его на ключ и поднялся:

— Я хочу повидать Рыжего.

Товарищи спустились в подвальный этаж, и дежурный провел их в одиночную камеру.

Спиной к вошедшим стоял высокий толстый человек с грязно-рыжими волосами, побитыми сединой. Он был в ватнике, без ремня, и в длинных охотничьих сапогах. Ни скрип двери, ни шаги вошедших не заставили его повернуться.

— Я забыл тебе сказать, Сергей Лукич, гражданин Деревягин — глухонемой. Я даже не могу ему объяснить, за что он арестован.

Смолин подошел к задержанному вплотную и почти у самой его головы вдруг громко ударил в ладони.

Деревягин вздрогнул, резко обернулся к вошедшим, и в его растерянных ястребиных глазах на одно мгновенье блеснули хищные огоньки.

— Ну, что ж, здравствуй, земляк, — холодно произнес Смолин.

Глаза жулика забегали по лицам вошедших, кажется, он не узнавал ни того, ни другого.

— Забыл ты меня, выходит, Николай Кузьмич?

Рыжий молчал несколько секунд, пристально всматриваясь в лицо Смолина. Потом усмехнулся:

— Вот и довелось встретиться… Мне не очень приятно, тебе — не знаю как…

Кичига с удивлением глядел то на Рыжего, то на капитана, мрачно сдвинувшего брови.

— Будешь признаваться, или как? — спросил Смолин.

— Другому ничего не сказал бы. Тебе скажу. Колька Мортасов понимает землячество.

— Ну, ладно, — сухо произнес Смолин, — подумай, а я потом увижу тебя.

Поднимаясь с Кичигой по лестнице, капитан сказал:

— Это долгая история, Сергей. Мы учились с Колькой Мортасовым в одном классе. Однажды…

И Смолин коротко рассказал о появлении Колькиного отца в лесу, об исчезновении мальчишек из Сказа.

Колькиного отца и Геньку взяли давно. Сенька пропал на фронте. А Колька исчез: ни вестей, ни костей.

— Два года мы шли по следам Рыжего, и все это время я не мог отделаться от мысли: Рыжий и Мортасов — один человек. Может, это шло от того, что и тот, и другой — рыжие; может, потому, что оба — умны и изворотливы.

Ночью Бахметьев с двумя помощниками выехал в лес. Там где-то была землянка. В ней укрывалась старуха, которая не раз продавала краденое.

На заре Бахметьев нашел землянку и там внезапно напоролся на Кольку Мортасова. Капитан задержал и его, и старуху. Это оказалась Колькина мать.

В управлении Мортасов ткнул Крестову в руки паспорт на имя Деревягина и знаками объяснил, что не говорит и не слышит.

— Бахметьев оставил своих людей у землянки?

— Оставил. У Кольки должны быть связные, все те, кто сбывал краденое и снабжал его в дни кутежей и затворничества.

— Так отчего ж ты не рад?

— Случайная удача. Потому.

Утром к Смолину зашел Крестов. Начальник уголовного розыска присел на подоконник, подымил папиросой и сказал, усмехаясь:

— Твой земляк дурит. Воды в рот набрал.

Смолин, кажется, не удивился:

— С ним придется повозиться не один день. Легко не сломать. Но мы много знаем о нем, надо загнать его в угол.

— Он не хочет говорить ни с кем, кроме тебя.

Через полчаса дежурный привел Рыжего. Мортасов подождал, пока Крестов уйдет, и тяжело повернулся к Смолину:

— Что ж, давай беседовать, земляк. Как на исповеди… Ты знаешь Кольку, Смолин. Он не глупый парень, Колька. Потому понимаю: взяли меня случайно.

Мортасов коротко улыбнулся и продолжал:

— Весь мой грех — пожар да печать. А потом праведно жил. Ты спросишь: зачем бежал? А я тоже спрошу: какая жизнь кулаку или, скажем, спекулянту в селе? Ты первый грыз бы меня, как ржа железо. Так что не обессудь: выкручивался, как мог.

— Откуда чужой паспорт?

— Чужой? Это мой. Я уже двадцать лет Деревягин. И мать — Деревягина. И отец, пока жив был, — Деревягин. Тут, верно, не без греха: сказовскую печать пристроил.

— Сельсовет зачем жег?

— Чтоб печати не хватились.

— Отец велел?

— Он. Покойник.

— Значит, больше ни в чем не грешен?

— Ни в чем. Как на духу говорю.

— Недолго думал, да хорошо соврал! — усмехнулся Смолин.

Мортасов подвинулся вплотную к капитану и сказал доверительно:

— Мы не дружили мальцами, Сашка. Но ты — мой земляк. И матери наши, и деды — соседи были. Отпусти меня, Сашка.

— А пожар и печать?

— О том уж и собаки не лают. На раз ума не стало — довеку дураком прослыл.

— Зачем мать с ворами путалась?

— Мать? — Мортасов пристально посмотрел на Смолина, помедлил с ответом. — Посади тебя в клетку, и ты выть станешь. Жить-то как-никак надо было. Соорудил я в лесу землянку: три кола вбито, да небом покрыто. Пеньку покупал, веревки вил. Кормился тем. Мать товар продавала. Может, с каким вором и схлестнулась на рынке. Никто не видит собственного горба, Сашка.

— Почему у полковника молчал?

— Чужой он человек. Со службы живет. Поймал кого — добрый службист. Не поймал — коситься станут, а то и вовсе прогонят. Ты — иное. Все же свой человек, мужичьей крови.

— Еще на один вопрос ответь: зачем в лесу немого играл, балаган устраивал?

— И об этом скажу. Прописки у меня в паспорте, сам знаешь, нет. Потому нет, что надоели мне смерть как вопросники ваши. Куда ни ткнись — чертом над душой висите. Пожить хотел на свободе. Так разве дадите? Отпустишь, что ли?

— Нет. Значит, безгрешен, кроме как в детстве?

— Не грешит, кто в земле лежит. Но то — у всякого.

— Не знал я, что память у тебя гнилая, Мортасов…

Смолин, искоса наблюдая за Рыжим, открыл ящик стола, вынул из него несколько листов бумаги, стекла, склеенные друг с другом по краям. Потом достал из сейфа небольшой бумажный сверток и тоже положил на стол. Кивнул Рыжему:

— Сядь ближе, Николай Кузьмич.

Мортасов неохотно подвинул стул, зевая, вежливо прикрыл рот ладонью.

— Два года назад, Николай Кузьмич, по рынку и комиссионным магазинам ходил один жулик. Он выслеживал тех, кто продавал дорогие вещи, и заключал с ними сделки. Потом отсчитывал деньги и вручал их владельцам вещей. В последний миг, передавая сумму, он заменял ее «денежной куклой». Ты знаешь, что это такое: сверток бумажек, обернутых сторублевкой, скажем. Жулик исчезал раньше, чем обманутые успевали заметить подлог.

Мы напали на его следы. Это был рыжеволосый человек с большими руками и густыми бровями, в которых тогда еще почти не было седины.

Один из наших агентов, наконец, накрыл Рыжего в комиссионном магазине. Но агент был новичок и вернулся к нам с пустыми руками. Рыжий швырнул ему в глаза «денежную куклу», выбежал из магазина, нырнул в проходной двор и исчез.

Так вот, это был ты, Николай Кузьмич.

Мортасов несколько секунд сидел молча, опустив голову и только на его губах блуждала ироническая улыбка.

— Что скажешь?

— Не я был.

— Тогда послушай еще. Мы передали «денежную куклу» в нашу лабораторию. Нам нужны были пальцевые следы мошенника. Эксперт опылил сторублевку графитом. Это — черный порошок, который помогает нам выявлять отпечатки. Графит не помог. Тогда эксперт окурил бумагу парами йода. Это — сильное средство, но и оно ни к чему не привело. Испытали последнее: обработали бумагу раствором азотно-кислого серебра. Ты видишь, я ничего не скрываю от тебя. Чем скорей ты поймешь это, тем лучше… Мы получили ясные и четкие следы. Вот снимки с них.

Смолин подвинул к Рыжему фотографию. Мортасов бросил ленивый взгляд на снимок и поднял глаза:

— Ну, и что?

— Вчера лаборант взял у тебя оттиски пальцев. И они, и следы на «кукле» принадлежат одному человеку!

Рыжий сдвинул брови к переносице, помрачнел и неожиданно рассмеялся:

— Может, когда и держал я эту сторублевку, Смолин. Что ж с того?

На другой день, войдя в кабинет Смолина, Мортасов дружески улыбнулся капитану: «Служишь, Александр Романович? Ну, что ж — служи».

— Не передумал?

Мортасов ответил твердо:

— Не передумал.

— Тогда я расскажу тебе еще об одном случае. Может, он развяжет тебе язык. Года полтора назад, в одну из зимних ночей, в своей комнате, на окраине города, был убит Гурьян Тоболкин, по кличке Лопух. Это был неловкий и бесталанный вор. Но я сейчас не о том. За неделю до смерти Тоболкин пришел к нам — Лопух хотел вернуться к честной жизни. Об этом, видно, узнали. Ночью к его окну подошел человек и выстрелил через стекло Тоболкину в грудь.

Мы осмотрели землю под окнами, пробитое стекло и тело покойного.

След на снегу принадлежал человеку, вероятно, ста восьмидесяти сантиметров роста. Мы пытались найти стреляную гильзу. Если убийца стрелял из пистолета «ТТ» — ее надо искать правее следа. Там ничего не нашли. Мы осмотрели снег справа и позади, может, убийца бил из «Парабеллума»? И там не было. Иногда еще пользуются «Маузером». К нему подходят патроны от «ТТ». Но впереди, у стены, гильзы тоже не оказалось. Не было ее и слева от следа. Выходит, преступник не пользовался и «Вальтером».

И мы, и эксперты решили тогда: убийца стрелял из нагана. Гильза осталась в барабане револьвера. Мы проверили себя еще раз, в дело был пущен миноискатель. И это ничего не дало. Вскрытие показало: Тоболкина убили револьверной пулей.

И тогда мы вспомнили еще об одном. Ты слушаешь?

— Слушаю, — безучастно отозвался Мортасов.

— В поселке электриков среди бела дня была убита женщина. Грабитель сложил вещи в мешок и вышел из дома.

Это был высокий и грузный старик с длинной седой бородой.

Участковый милиционер Балашов обратил внимание на старика, увидел кровь на руках. Он попытался проверить документы у человека с мешком. И тогда грабитель ударил его ножом. В борьбе истекающий кровью милиционер сорвал с лица старика накладную бороду и сдвинул в сторону парик. Под фальшивой прической были рыжие волосы.

Убив милиционера, рыжий срезал у него наган и бросился к мосту. Среди зевак, сгрудившихся вдалеке, к несчастью, не нашлось смелого человека.

Убийца вскочил в ожидавшую его машину. На ней оказался чужой номер, и мы потеряли след рыжего.

Теперь мы его нашли. Похищенный наган оказался у тебя.

На мрачном нахмуренном лице Мортасова медленно перекатывались желваки. Он сказал устало и резко:

— Врешь ты все, капитан! Я сам подписал протокол обыска. Никакого нагана не было.

— Мы оставили своих людей у землянки, Мортасов. Мы знали, к тебе придут твои люди… У одного из них оказался наган. Человек брал у тебя его на двое суток. В «дело». Теперь револьвер у меня.

— Покажи….

Смолин достал из ящика оружие, осмотрел его и подвинул на край стола.

Рыжий поднес наган к глазам, пощупал его взглядом со всех сторон и усмехнулся:

— Здесь нет номера. Почем я знаю, чей это?

— Номер есть, Николай Кузьмич. Ты спилил его, но это не меняет дела. Вот снимок знаков, которые ты уничтожил.

— Так не бывает…

— Ну, хорошо. Чтоб покончить с этим, я расскажу тебе, как делается. Металл нагана имеет одинаковую плотность. Но в том месте, где отштампованы буквы и цифры, сталь уплотнена. Это понятно: на нее давили при штамповке. Ты можешь спилить номер и буквы, но эта уплотненность под ними, это скрытое изображение выбитого знака останется в металле. Даже если сточенная поверхность гладка, как зеркало. В лаборатории металл травили и выявили различную его плотность в оружии. И тогда стал виден номер. Это наган Балашова, Мортасов!

Несколько секунд Смолин молчал, стараясь, чтоб чувство озлобления не пробилось наружу и не помешало допросу. Потом сказал:

— Я могу еще рассказать о рыжих волосах, найденных в ограбленных магазинах. О надписи на стене в ювелирной мастерской. О следах пальцев на ложках и шкатулке. О проломах в крышах, через них вор влезал в квартиры и магазины. О самодельной веревке, которой был связан сторож. Я могу показать протоколы допросов твоей матери и твоих сообщников, слепки с твоих следов и многое другое. Но надо ли?

Мортасов поднял голову и невидящими глазами посмотрел на Смолина.

— Если я признаюсь, что мне дадут?

— Ты знаешь это не хуже меня. Репье посеял — не жито взойдет.

— Хорошо. Я подумаю.

Утром дежурный привел Рыжего к Смолину. Обождав, когда дежурный выйдет, Мортасов вплотную подсел к капитану и сказал ему тихо и твердо:

— Ты должен меня отпустить. Меня могут пристрелить за мои грехи, но ты ими свят не станешь. Смотри, тебе оторвут голову мои люди. Они немало должны Кольке Мортасову. Зачем тебе сиротить своих детей, Смолин?

Капитан выдержал тяжелый взгляд Рыжего, закурил трубку и сказал:

— Вместе с народом и я — народ. А народ не запугаешь, Мортасов!

ТЕ, КТО УБИЛ

За несколько минут до смерти Надя открыла тусклые, измученные болью глаза, пыталась говорить, но бессильно уронила голову на руки отца.

Врач пожал плечами, и небритая седая щетина на его щеках сердито задрожала.

— Со смертью не сговоришься. Это — конец.

Тогда Петр Егорович опустился на колени перед дочерью, выговорил тяжело, будто разжевывал густую смолу:

— Скажи хоть — кто? Он?..

Не дождавшись ответа, поднялся и, горбясь, вышел из комнаты.

Доктор взял умирающую за руку, долго нащупывал пульс, потом сказал куда-то в угол комнаты:

— Велите подавать машину, голубчик.

В углу, положив руки на колени, сидел Смолин.

Врач не видел его лица, и медику казалось, что капитан дремлет.

Однако это было не так. Смолин настороженно следил за женщиной, надеясь, что к ней вернется сознание. Все то время, пока доктор осматривал умирающую, вводил ей камфару и останавливал кровотечение, капитан ждал, и вынужденное безделье раздражало его. К этому примешивались еще какие-то мысли, пока расплывчатые и неясные. Вероятно, Смолину было просто жаль очень молодую женщину.

Проводив доктора к машине, капитан попросил соседок, толпившихся у калитки, собрать покойную в последний путь. Затем он вышел в небольшой сад, начинавшийся прямо от крыльца дома.

Александр Романович не сразу отыскал старика, отца Нади. Этот тихий и смирный человек, совершенно смятый бедой, сидел на скамейке у высокого забора, обнесенного колючей проволокой.

Обойдя небольшой кусок земли, вскопанной под огород, Смолин подсел к Буркову и тихо сказал:

— Горе, что море — и берегов не видно. А поговорить надо, Петр Егорыч. Надо.

Смолин от соседок уже знал, что жена Буркова умерла от рака совсем молодой. Тогда Петра Егоровича еще все звали Петенькой, и он первый год работал корректором-подчитчиком в газете. Дочь Бурков воспитал сам и посильно баловал ее, вспыльчивую, но справедливую девочку.

И сейчас Смолину казалось, что старик не соберет в себе сил для разговора, который и от твердого человека потребовал бы огромного напряжения. Поэтому капитан весь превратился в слух, уловив медленные, но связные ответы Буркова.

…Наденька всего месяц назад вышла замуж за местного литератора Николая Сергеевича Волошина.

Волошин был лохматый несуразный парень, лет на семь старше жены. Он читал ей какие-то стихи и бегал устраивать их в редакции. Вечерами Волошин метался по комнате, ерошил кудлатую свою гриву и на чем свет стоит ругал редакторов, секретарей и заведующих отделами газет за то, что у них ржавые души и стеклянные глаза. Его лирику газеты не хотели печатать, а заказывали всё стихи на актуальные темы, каковыми, по мнению редакторов, были произведения о грохоте и дыме заводов. Но поэту хотелось напечатать что-нибудь о своей любви, огненной, как Везувий, могучей, как океан, и еще что-то в этом же роде.

После помолвки Николай Сергеевич подарил жене бриллиантовые серьги и уверял, что когда станет знаменит, купит ей еще и холодильник.

Наденька очень гордилась серьгами и с тех пор не снимала их, на зависть своим однокурсницам.

Все были очень довольны, пока не стряслось несчастье.

Как-то, вернувшись с работы, Петр Егорыч увидел, что Надя сидит на измятой кровати, подтянув колени к подбородку, и мутными невидящими глазами глядит в стену прямо перед собой.

Старик позвал дочь, она не откликнулась. Полчаса упрашивал, чтоб сказала, в чем дело, но Надя отталкивала его и молчала. Взгляд ее стал диковат, как у покойной матери, когда ту незаслуженно обижали.

Наконец Надя заплакала. Она делала это как-то странно: открывала рот и беззвучно стискивала челюсти, будто грызла воздух.

Потом вытащила из рукава конверт и кинула его отцу.

В конверте была только фотография неизвестной очень красивой женщины. Ее глаза, опушенные изогнутыми ресницами, смотрели вызывающе; на груди висел раскрытый медальон с крошечной фотографией.

На обороте карточки круглым аккуратным почерком было написано:

«Волошин! Помни! Всегда!»

Восклицательные знаки после каждого слова походили на гвозди, и старику казалось, что кто-то с тупой настойчивостью забивает ему эти гвозди в затылок.

Бурков рассеянно осмотрел конверт. На нем тем же круглым почерком был выведен адрес. Фамилию написали с крючками и хвостиками, особенно на конце, — не поймешь — Н. Волошину ли, Н. Волошиной ли?

Надя спросила тоскливо:

— Что же мне теперь делать?

Отец осторожно посоветовал:

— Поговорила б ты с ним, дочка. Может, ошибка какая?

— Я с ним поговорю! — пообещала Надя, и отец ясно почувствовал, что нынче случится худое.

Николай Сергеевич явился в полночь. Он вбежал в комнату жены растрепанный и возбужденный и закричал еще от двери:

— Пляши, жена! Стихи приняли!

Женщина, глядя со слепой ненавистью, ответила:

— Я уже наплясалась. Возьми свои вещи и уходи.

Петр Егорович слышал, как молодой человек сначала упрашивал Надю, потом умолял ее, потом стал кричать, что все это ложь.

Вскоре Волошин выскочил из комнаты жены и пронесся к выходу, В одной его руке болтался плащ, в другой чернела — нелепая в эту минуту — патефонная пластинка. Он прижимал ее к новому синему костюму, в котором всегда ходил в редакции, и вот такой — несуразный и взвинченный — исчез из дома.

После бегства он каждый день писал Наде длинные письма. Сначала она, скорбно поджав губы, читала их и показывала отцу, потом стала рвать, не распечатывая.

Волошин писал, что его подло оклеветали и просил спокойно выслушать доводы.

Он несколько раз пытался поговорить с Надей, когда та шла в институт, но жена проходила мимо, не замедляя шагов.

Последнее письмо Николая Сергеевича расстроенный старик открыл сам. Волошин писал, что настаивает на разговоре и просит жену завтра, как только стемнеет, выйти в сад к забору.

На другой день, едва стало смеркаться, Петр Егорыч сказал дочери:

— Ты совсем побелела. Пошла б прогулялась в сад. Надо беречь себя.

Дочь молча поднялась и вышла во двор.

Старик, чтобы не смущать Волошина, остался в сенях и только изредка поглядывал на калитку. Но она так и не открылась.

И Петр Егорович очень удивился, услышав вскоре глухой возбужденный разговор. Волошин, видно, перелез через забор, чтобы не привлекать лишних взоров. Временами молодые люди говорили громче, потом переходили на шепот и снова о чем-то спорили.

Старик с беспокойством поглядывал на часы. Была половина двенадцатого. Разговор у забора стих, и отец облегченно вздохнул: помирились.

Прошло еще около часа. И вдруг Бурков услышал глухой захлебнувшийся крик.

Уже чувствуя, что случилось страшное и непоправимое, он кинулся в глубину сада, к забору, едва заметив, как через его верх переметнулась чья-то фигура.

У скамейки, лицом вниз, лежала Надя. Она была без сознания, и отец с ужасом увидел, как на ее платье расплываются темные пятна крови.

На земле лежал перочинный нож Волошина с белой перламутровой рукояткой, блестевшей под лучами луны.

На крик старика в сад прибежали люди. Сосед Буркова Чернецов помог перенести тело в дом. Женщины позвонили в милицию.

И вот теперь, не приходя в сознание, Наденька скончалась…

На востоке уже синело небо, когда Смолин простился со стариком. Капитан, не заезжая в управление, отправился к прокурору. Получив ордер на арест, Александр Романович отыскал Волошина и увез его к себе.

В кабинете следователя поэт растерянно справился, в чем дело?

Смолин с ненавистью посмотрел в красивые глаза Волошина и, чтобы отвлечь себя и не сорваться, стал перебирать бумаги в ящике.

Николай Сергеевич забегал по комнате, потом спросил тоскливо и зло:

— Я ничего не понимаю. Можете объяснить?

Не поднимая головы, Смолин сказал.

— С вашей женой несчастье. Мы обязаны выяснить, как оно случилось.

Взглянув на Волошина, Смолин увидел, что тот сидит, привалившись к спинке стула, зеленый, как лед, и его зубы мелко стучат о граненый стакан с водой.

— Что такое? — деревянно спросил он, расплескивая воду. — Неужели она что-нибудь сделала с собой?!

Капитан не ответил. Подвинув к себе бумагу, он стал задавать общие вопросы, исподлобья наблюдая за Волошиным. Поэт смотрел на него широко открытыми непонимающими глазами. Смолина смущал этот беспомощный и ненаигранный взгляд.

«Неужто он наносил удары в беспамятстве и не помнит этого? Что за глупая мысль!» — тут же решил он.

Заканчивая допрос, Смолин внезапно спросил:

— Скажите, есть у вас нож?

— Нет… Впрочем, есть… перочинный… Минуту…

Волошин полез в карман, покопался в нем и отрицательно покачал головой.

— Потерял или оставил дома…

— Расскажите, какой это нож?

— Ножик… обычный… Для карандашей. С перламутровой ручкой…

Смолин достал из ящика нож.

— Это ваш?

Задержанный мельком взглянул на ручку и кивнул головой:

— Да.

Внезапно Волошин неестественно застыл, и в его широко открытых глазах отразился испуг. Николай Сергеевич увидел на лезвии кровь.

— Господи! Что она сделала с собой? — спросил он, запинаясь и облизывая загоревшиеся губы.

…Весь день Смолин допрашивал соседей Буркова. Отпустив кассиршу Невзорову, недалекую и взбалмошную девчонку, капитан пригласил Чернецова.

Семен Чернецов, моложавый человек лет за тридцать, с большими руками и ногами, сразу располагал к доверию. У него были правильные черты лица, голубые, немного водянистые глаза смотрели искренне и прямо. Темно-русые волосы иногда падали ему на лоб, и Чернецов легким волнистым движением ладони возвращал их на место.

Отвечая на общие вопросы, он сообщил, что холост, воевал, работает в пожарной охране.

Он хорошо знает семью Бурковых. Надя росла на его глазах, это была в общем милая и славная девушка, только сердце у нее было с перцем.

Муж Нади тоже показался Чернецову достойным человеком. Правда, он видел Николая Сергеевича с другой женщиной, ну, не ему судить.

Возможно, до Наденьки дошли слухи об этих связях и вот — случилось несчастье.

Вчера, возвращаясь с дежурства, Чернецов видел, как Волошин перелезал через забор. Конечно, это было очень странно, кто помешал бы Николаю Сергеевичу выйти через калитку?

Он, Чернецов, совсем собрался ложиться спать, когда услышал крик Петра Егоровича и поспешил к нему.

— В какое время вы видели Волошина?

— В половине двенадцатого, не позже.

Простившись с Чернецовым, Смолин прилег на диван и задумался. Ему показалось, что сердце бьется слабо и неточно.

«Годы, вероятно, дают себя знать, да и ночь без сна», — думал он вяло, и вдруг ощутил, что это совсем не то, что тревожит его сейчас. Дело было совсем в другом — он совершил непростительную глупость, не осмотрев места убийства.

Александр Романович попытался успокоить себя тем, что все здесь ясно, но почему-то расстроился еще больше.

Ощущая потребность в немедленных действиях, Смолин сел за стол и принялся рассматривать протоколы допроса. В записях беседы с Чернецовым он обратил внимание на фразу, которую записал механически. Пожарник утверждал, что он видел Волошина в половине двенадцатого ночи. А отец покойной сказал, что дочь закричала в начале первого, и именно тогда он, подбежав к забору, увидел темную фигуру убийцы, перемахнувшего через проволоку.

Вероятнее всего, старику это показалось. Но почему Надя закричала почти через час после того, как исчез Волошин? Теряла сознание?

Утром Смолин подъехал к дому Буркова. В квартире было тесно и тревожно: покойную готовили к похоронам.

Смолин попросил у старика небольшую садовую лестницу и направился к забору. Поднявшись наверх, капитан вскоре нашел на проволоке несколько клочков синей костюмной материи. Волошин, перелезая через забор, вероятно, порвал пиджак или брюки.

Спустившись, Смолин развел гипс и механически стал заливать следы белой сметанообразной кашицей.

Вот женский след… вот мужской… вот опять мужской… Что такое?

Смолин оторопело остановился возле глубокого отпечатка на взрыхленной земле огорода.

По профессиональной привычке он обычно запоминал размеры обуви, приметы и особенности людей, с которыми приходилось иметь дело. След, который привлек его внимание, вовсе не походил на отпечатки Волошина. Он был почти вдвое меньше. Может быть, его оставил старик, отец Нади? Нет, у него тоже крупная нога. Не отпечаток ли это Чернецова, помогавшего старику донести Надю до дома? Едва ли. У него сапоги, а здесь — оттиски сандалий.

Пока гипс застывал в следах, Смолин решил посмотреть, куда ведут эти странные отпечатки.

Идя от передних следов к задним, капитан увидел, что человек, оставивший эту дорожку, сделал несколько огромных, не по росту, шагов. Бежал? Откуда?

Неподалеку от огорода темнело несколько кустов живой изгороди. К ним и привела следовая дорожка.

Между кустами Смолин заметил отчетливую вмятину от тела человека. Чтобы оставить такой след, неизвестный должен был пролежать в кустах несколько часов.

Размышляя над тем, что это все может значить, Смолин вернулся к месту убийства. Осматривая забор, капитан обнаружил на досках две разные пары отпечатков, оставленных грязными подошвами. Одни были длинные и узкие, они принадлежали, конечно, Волошину; вторые — остались от сандалий. Маленькие следы кое-где покрывали дорожку Волошина.

«Странно, — думал Смолин, выбирая из земли застывший гипс, — выходит, Волошину кто-то помогал? Кто?»

Оставив лестницу у дома, капитан тихо прошел в комнату, где лежала покойная. Ему надо было поговорить с отцом Нади, но старик сидел у кровати, смотрел перед собой пустыми глазами, и капитану неловко было его тревожить.

Ожидая, когда можно будет поговорить с Бурковым, Смолин остановился у гроба и молча стал вглядываться в лицо убитой, будто по его выражению хотел узнать все, что случилось там, у скамейки.

Внезапно Смолин нахмурился. Подошел ближе, вгляделся пристальнее: в разорванных мочках ушей у Нади не было бриллиантовых сережек.

По дороге в управление Смолин недовольно морщился: он с самого начала допустил в этом деле не одну ошибку. Вызвав Волошина на допрос, капитан показал ему клочки синей материи, снятые с колючек на заборе.

— Вы не скажете, Николай Сергеевич, что это за обрывки?

Волошин молчал, и на его усталом лице проступили красные пятна. Потом он поднял на Смолина тускло горевшие глаза:

— Вы знаете о моих отношениях с Надей?

— Знаю.

— Ее кто-то стравил со мной. Она получила письмо.

Капитан отодвинул в сторону книгу, под которой лежала карточка неизвестной женщины.

Волошин скользнул по фотографии взглядом и вопросительно посмотрел на следователя.

— Вы не знаете, кто это?

— Нет.

Смолин повернул карточку.

Поэт долго перечитывал надпись.

Наконец Волошин положил фотографию и сказал почти спокойно:

— Я ее никогда не видел.

Поэт закурил, и Смолин заметил, что рукав у него сильно изодран о колючки.

Попросив Волошина подержать руку на весу, капитан приложил к дыркам на рукаве кусочки захваченной в саду материи. И по размеру, и по цвету они полностью совпали.

— Почему вы не хотите рассказать мне, как все было?

— Не хочу. Это касается только меня и Нади.

«К чему эта глупая игра?» — подумал Смолин, записывая вопросы и ответы в протокол. Вслух Смолин сказал:

— Вы не желаете говорить об очевидных вещах. Я помогу вам. В семье случилась ссора. Попытки примириться ни к чему не привели. Тогда вы написали жене письмо, прося в сумерках прийти в сад.

Она пришла. Надя не читала вашего письма и не знала, что встретит вас там. Вы много спорили и доказывали друг другу свою правоту. Потом вы, Волошин, в крайнем возбуждении… Может быть, вы все-таки расскажете сами?..

Видя, что поэт не собирается отвечать, капитан напомнил:

— Я жду.

Молчание уже становилось безнадежным, когда Николай Сергеевич, зло посмотрев на Смолина, резко заговорил:

— Все, что вы сказали, правда. Но я не понимаю, какое вам до этого дело? Хорошо, я доскажу, чтоб не тянуть время. Я перелез через забор, а не вошел через калитку. Я не хотел, чтобы меня видели болтуны, люди, для которых чужое горе слаще своего счастья.

Разговор у нас был неприятный. Вначале мне почти удалось убедить жену, что все это глупо. Но внезапно она снова расстроилась, теперь я понимаю почему, и сказала, чтоб я немедленно уходил. Меня это в конце концов вышибло из седла. Я раскричался и бросился к забору. Утром вы любезно заехали за мной, вероятно, в целях сохранения молодой семьи.

«Ну, наглец», — молча проглотив иронию, подумал Смолин и спросил:

— Когда у вас потерялся нож с перламутровой рукояткой?

— Он был со мной, когда я шел на свидание. Может быть, я уронил его, перелезая через забор. Где вы его нашли?

— Я прошу ответить мне еще на один вопрос. Нет ли среди ваших друзей или знакомых человека очень невысокого роста, обутого в сандалии?

Подумав, Волошин отрицательно покачал головой.

Холодно простившись с поэтом, Смолин подвинул к себе телефонный аппарат. Но в эту минуту в кабинет вошел Анчугов, и капитан положил трубку. Лейтенант сообщил, что ничего не удалось узнать о маленьком человеке в сандалиях.

— Крестову звонили из тюрьмы. Оттуда вчера в полдень сбежал вор Витька Враков, кличка «Хорек», — добавил Анчугов. — Приметы, пожалуй, подходят. Но едва ли он имеет отношение к убийству в саду. Надо быть совсем без головы, чтобы, сбежав, тут же хвататься за нож.

— В жизни многое нелепо на первый взгляд, — возразил Смолин, — проверь все-таки.

Вечером Анчугов вернулся из тюрьмы. Он передал Смолину выписки из дела и карточку Вракова, человечка с лысым черепом и блеклыми узкими, как щелки, глазами.

У Витьки была очень приметная внешность, и ему ненадолго удалось после побега замести следы. Его арестовали в небольшом районном городишке и по этапу вернули в тюрьму.

На другой день Смолину привезли сандалии Вракова.

Люди Кичиги сравнили их с гипсовым слепком, взятым в саду, и утверждали, что они совершенно схожи. Смолин срочно поехал в тюрьму и вызвал Витьку Вракова на допрос.

Смешное и жалкое впечатление производил этот человек. По всему было видно, что он свой человек в тюрьме, что он знает тут все порядки, обычаи и назубок выучил все статьи и параграфы, по которым его могут упрятать за решетку. Короче говоря, у Витьки было на грош амуниции, на алтын амбиции.

Он чрезвычайно важно морщил лоб, отвечая на вопросы, и скалил ровные белые зубы, будто этот разговор был естественной и приятной беседой старых знакомых.

Верно, он сбежал из-под стражи. Как? Это неважно. Сидя в тюрьме, научишься бегать.

Как очутился в соседнем городе? Обычно: сел в поезд и поехал.

Витька, развалившись на стуле, покачивал ногой и весело посматривал на начальника тюрьмы.

— Где вы были вчера в полночь? — спросил Смолин, не обращая внимания на позу Хорька. Витька продолжал покачивать ногой и посмеиваться. Но Смолин увидел, что последний вопрос насторожил Вракова. Он лизнул сухие губы и метнул косой взгляд на следователя.

Пытаясь скрыть свою секундную слабость, Хорек начал было болтать о своем прошлом, но скорее почувствовал, чем увидел: глаза у Смолина стали темно-синими от ярости. Витька проворно соскочил со стула и вытянул руки по швам.

— В полночь в поезде был, гражданин начальник.

— Врете, нет такого поезда. — И не спуская глаз с Хорька, поинтересовался: — Куда вы дели серьги убитой?

Витька ухмыльнулся, засопел, махнул рукой и ничего не ответил.

Вракова отправили в тюрьму. Он долго бегал по каменной комнате, щурил наглые испуганные глаза, бормотал:

— Нашли дурака! Скажи-ка им! Ишь ты!

Успокоившись, Витька стад вспоминать, как он сбежал из тюрьмы и спрятался в одном саду, чтобы дождаться ночи и уехать из города.

А тут подвернулось дело. Неподалеку от Витьки через забор перемахнул парень. Когда он спрыгивал вниз, из его кармана вывалился ножик.

На скамеечке парня ждала барышня, и они сильно ругались. Что-то они там не поделили. Барышня все мотала головой, и в ее ушах блестели сережки.

Совсем поссорившись, парень опять перелез через забор, а барышня села к Витьке спиной и задумалась.

Враков посидел, подобрал ножик, подождал, пока все кругом стихло, и в три прыжка очутился возле скамейки.

«Хорошо еще сережки-то я успел в поезде сплавить, — подумал Витька. — А то врезался бы».

Пригласив к себе Волошина, капитан спросил его, ощущая какую-то неприятную горечь во рту:

— Скажите, Николай Сергеевич, враги у вас есть?

Анчугов, сидевший рядом, пояснил:

— Нет ли у вас на примете людей, которые могли послать это грязное письмо Надежде Петровне?

Волошин несколько минут сидел молча, потом покачал головой:

— Я не знаю таких людей.

Отпустив поэта, расстроенный Смолин стал просматривать протоколы опросов, заверенные свидетелями. Вот подпись Чернецова. Нет, на карточке не тот почерк. Вот другие подписи, тоже ничего общего. И вдруг Смолин увидел фамилию, написанную круглыми аккуратными буквами. Человек, поставивший эту подпись, даже не собирался изменить почерк.

— Неужели это просто совпадение? — раздумывал Смолин, перечитывая ответы свидетельницы на его вопросы.

Подпись принадлежала кассирше Невзоровой, той самой недалекой и взбалмошной девчонке, которая на допросе щурила серые глаза и кокетливо надувала губы.

Невзорову привезли в управление прямо с работы.

— Это вы писали? — показал ей Смолин на конверт.

— Ага, — беззаботно ответила Невзорова. — А что?

Смолин остолбенело посмотрел на эту дуру и не сразу нашелся, что сказать.

— Зачем же вы это делали?

— Попросили, — улыбнулась Невзорова. — Пошутить захотелось.

— Кто попросил?

— А Семен Алексеевич.

— Чернецов?

— Ага.

Попросив Невзорову пересесть на диван, Смолин срочно вызвал к себе Чернецова.

Пожарник явился в отличном расположении духа, готовый отвечать на все вопросы следователя самым обстоятельным образом.

Увидев Невзорову, Чернецов испытующе взглянул на следователя, но не прочел на его лице ничего опасного.

Не предлагая ему садиться, Смолин сказал:

— Мы нашли убийцу. Он сам рассказал обо всем.

Чернецов кивнул головой:

— А как же? Надо было найти.

— Да, нашли… Теперь все ясно… — пробормотал Смолин и, подняв глаза на Чернецова, уже не скрывая больше своей ненависти, спросил:

— Зачем вы устроили эту провокацию и погубили людей?

Чернецов раскрыл рот, судорожно хлебнул воздух и резко обернулся к Невзоровой.

Потом внезапно ухмыльнулся, аккуратно подтянул брюки и сел против Смолина. Помолчав немного, он глухо сказал капитану:

— Уберите эту дуру.

Когда Невзорова вышла, Чернецов кивнул Смолину:

— Берите бумагу. Пишите. Вот что пишите. Всю жизнь я жил один, как черт в болоте. У меня были женщины, но то так, эпизоды. Телеграфистка одна, врач еще была и другие. А любил я Буркову и хотел жениться. Она смеялась надо мной.

Я спросил:

— А что? Иль некрасив?

Она ответила.

— Нет. Отчего же? Писаный подлец.

— Это как?

— Сам знаешь.

Она, видно услышала, что я заразил телеграфистку туберкулезом и прогнал ее. Странно, а если я не любил ее?

С войны я привез всякие фотографии. Одну карточку послал Волошиным. Пусть они заплатят мне за писаного подлеца. Вот и все. А за убийство вы меня к суду не привлечете. Нет моей вины.

— Ведьма тебя в ступе высидела! — не то про себя, не то вслух выругался Смолин и, чтоб не видеть эту смирную и подлую рожу, резко сказал Анчугову:

— Выведи его, Иван Сергеич. И скажи охране, чтоб сторожили лучше. Чтоб крепче сторожили эту пакость!

СУД ИДЕТ!

Смолин устало всматривался в бледное лицо старухи, в ее покрасневшие неспокойные глаза и молчал, ожидая ответа.

Орфаницкая теребила узкими сухими пальцами края жесткой вылинявшей юбки и бормотала с тупым отчаянием:

— Господи! Что же это, господи!

Смолин потянулся за папиросами, но вздохнул и захлопнул коробку.

— Ну, так как же, Татьяна Петровна?

В глазах старухи сверкнул злой огонек, но тут же погас, будто в него швырнули горсть песка.

Плотно закрыв веки, Орфаницкая уронила голову на край стола и заплакала.

Смолин плохо переносил женские слезы. Даже сыскная работа не научила его равнодушно относиться к ним. Он подвинул Орфаницкой стакан с водой и сказал немного растерянно:

— Выпейте, пожалуйста. И соберитесь с силами. Вы должны ответить на вопрос…

Выплакавшись, старуха подняла на Смолина красные глаза и сказала глухо и твердо:

— Я сейчас ничего не буду говорить.

Оставшись один, капитан медленно выкурил одну за другой две папиросы. Достав из ящика дело об убийстве Подколзина, вложил в него план допроса и откинулся на спинку стула.

Через несколько минут в дверь постучали. В комнату грузно вошел старик в синем форменном костюме проводника.

Присев на стул, он внимательно оглядел кабинет и попросил разрешения курить. Затянувшись дымом, сказал неожиданно тонким голосом:

— Спрашивайте. Слушаю.

Андрей Михеевич Изварин много лет сопровождал московские поезда. Смолин знал, что на Доске почета в управлении дороги висела его фотография. Свою неподкупность в деле Изварин подчеркивал с такой молчаливой наглядностью, так сурово смотрел на окружающих, что иным людям становилось не по себе от этой очень уж явной добродетели. Женщин презирал, утверждая без тени улыбки, что в головах у них находится душа, а не ум. Старик читал книги, но запоминал только одни афоризмы и поучения.

Выслушав Смолина, Изварин несколько раз постучал жестким негнущимся пальцем по столу и сказал с совершенной убежденностью:

— А что ж тут гадать? Ее рук дело. Темная она женщина.

— Объясните, пожалуйста.

— Ну, послушайте, коли охота.

Старик часто задымил папиросой, потер жесткие, будто проволочные усы:

— Один ребенок в семье — плохо. Беда чаще в такую семью идет. Потому что отец и мать всю жизнь над чадом трясутся. И растет оно капризным, сумасбродным.

А Таня одна была у юриста.

Отец — бородка клинышком, пенсне для солидности, краснобай совершенный. Хлесткое слово любил досмерти. И в угоду ему мог все на кон поставить.

Полный день у старика в приемной всякая накипь пузырилась: барышники, коммивояжеры, торговцы. Какие у них дела к адвокату — известно. Разве он знал, как дочь росла и что у нее на уме было?

А в ней уже черт сидел. Красивая была очень, вспыльчивая, а восемнадцать лет — острый возраст, сами понимаете.

Изварин поджег потухшую папиросу и усмехнулся:

— Вдруг исчезла. С купчишкой, говорили, молоденьким. Не знаю. Через год явилась. Пожила месяц, ребеночка похоронила и опять уехала. Видели ее с театром одним, любовниц играла. Говорят, хорошо играла, проникновенно…

Изварин замолчал и иронически потер усы.

— Я слушаю вас, Андрей Михеич, — напомнил Смолин.

— Ну-с, — спохватился Изварин, — судили ее потом. Актера, говорят, отравила. Изменил он ей или так поссорились, не знаю. Оправдал ее суд. Полагаю, зря. Она на все была в страсти своей способна.

Через год, может, взялась за Подколзина. Он тогда совсем мальчонком был. По годам они почти однолетки, да ведь год году не равняется.

Не любил ее Подколзин и даже боялся. Она и ревела уж, и уксус пила, и по щекам его хлестала.

Не помогло. Только когда женился Подколзин на артистке из своей труппы, отступилась от него Орфаницкая.

Новая блажь на нее нашла, в молитвы ударилась. Да ненадолго хватило. Стал я замечать ее в кабачках, лицо пожелтело, а все же красивое, очень редкое лицо.

Встретил как-то, говорю:

— Опомнись, Татьяна! Не губи жизнь.

Смеется:

— От тебя и от советов твоих вяленой рыбой пахнет.

Спрашиваю:

— Как жить будешь?

Она отвечает смиренно:

— Пойду в монастырь, там много холостых.

Плюнул я и, не простившись, ушел.

— И ведь постриглась, бесово ребро! Может, с полгода и пробыла всего там. Прогнали.

Встретил ее лет пять назад. Нарочно по чайным всяким ходил, искал. Только нашел ее случайно, около театра стояла, афиши читала. Постарела, конечно, только глаза, как раньше, горят.

Жадно затянувшись дымом, Изварин закончил совсем тихо:

— Последняя встреча была в ту ночь, когда она своих компаньонов на Подколзина навела…

Старик замолчал и стал вытирать испарину со лба. Смолин некоторое время ждал, не заговорит ли он снова. Потом спросил:

— Скажите, Андрей Михеич, отчего вы так хорошо знаете жизнь Татьяны Петровны?

Изварин постучал мундштуком папиросы о пепельницу и внезапно побагровел, будто его уличили в чем-то, что явно не шло ко всему его облику человека без ошибок. Потом несколько раз провел платком по лицу, как бы стирая краску волнения, и, наконец, ответил с внезапной и злой грустью:

— Любил я ее, подлую…

Побеседовав с Извариным обо всем, что случилось в поезде, Смолин дал старику подписать протокол и проводил до выхода.

Вернувшись к себе, капитан подвинул чистый лист бумаги и механически стал рисовать железнодорожные вагоны и паровозы. Он старался ни о чем не думать, отдохнуть от необходимости что-то сопоставлять и анализировать. Но, помимо воли, снова вспомнил о старухе.

Позади были дни и ночи напряженной работы: розыск, допросы свидетелей, проверка их показаний, изучение множества документов и бумаг. Две версии, по которым в убийстве подозревались профессиональные преступники, отпали.

Смолин нарисовал женскую головку с огромными глазами. Такое, верно, было лицо Орфаницкой в годы ее беспутной юности. Но представить себе теперь старуху яркой и свежей девчонкой не смог. Скомкал бумагу, бросил ее в корзину.

Итак, виновна Орфаницкая в смерти Подколзина или нет?

Все факты, какие удалось собрать, все догадки, какие приходили в голову, все свидетельствовало против нее.

…Месяц назад режиссер местного театра Илья Лукич Подколзин, тот самый Илюша, которого когда-то без памяти любила Орфаницкая, возвращался из Москвы. Он ехал один в четырехместном купе мягкого вагона и уже стал собирать вещи, когда к нему постучали.

Подколзин открыл дверь и увидел Орфаницкую.

Старуха, волнуясь и торопясь, объяснила, что оказалась здесь случайно. Она едет в соседнем, плацкартном вагоне, почти пустом перед конечной станцией. В вагоне потух свет, а рядом какие-то люди пьют водку. На остановке она перешла в мягкий вагон, — не разрешат ли ей доехать в одном из купе?

Режиссер был расстроен и встревожен, ему очень не хотелось ехать с Орфаницкой, но отказать перепуганной женщине он не мог.

— Подите к проводнику, — посоветовал Подколзин, — и спросите разрешения. Я не буду возражать.

Изварин, к которому обратилась Орфаницкая, объяснил, что он не может этого сделать. И рад бы для знакомой, но есть закон. Пусть Орфаницкая на первой же станции доплатит разницу, и тогда все будет выглядеть, как положено.

На остановке старуха побежала в вокзальчик, но кассир уже закрыл окошко, и она вернулась в свой темный вагон.

Пассажиры, в это время совсем уже пьяные, стали пугать старуху и требовать у нее денег на водку.

Тогда Орфаницкая схватила свои чемоданы и снова кинулась в мягкий вагон.

На этот раз режиссер сам пошел к Изварину.

— Ладно уж, — сказал проводник, — приму грех на душу. Только вот тут, рядом есть совсем свободное купе. Пусть там едет.

На конечной станции Подколзин, не дожидаясь Орфаницкой, вышел на перрон. Старуха, возившаяся с чемоданами, крикнула ему вдогонку:

— Илья Лукич, подождите же! Как же я одна ночью!

Она догнала Подколзина, когда тот уже стоял на привокзальной площади, ожидая машину. То ли телеграмма о выезде запоздала, то ли что-нибудь случилось с машиной, но театральной «Победы» не оказалось на станции.

Орфаницкая предложила идти пешком. Подколзин молча взял у спутницы один из чемоданов, и она мелко засеменила рядом с этим человеком, который когда-то без зла обидел ее на всю жизнь.

Ночь была влажная, непроглядная, какими нередко бывают первые весенние ночи.

Старики тихо шли по спящему городу, думая каждый о своем.

В ту минуту, когда Орфаницкая собиралась уже проститься с Подколзиным, чтобы свернуть в свой переулок, из-за деревьев к ним метнулись люди. Режиссер, глухо охнув, упал.

Орфаницкая в беспамятстве кинулась к забору, споткнулась и плашмя упала в сухую канаву.

Сколько она там пролежала, не помнит. Только перед самым утром увидела проезжавший грузовик и закричала.

Подколзин уже не дышал, и она на том же грузовике увезла его тело домой.

Затем Орфаницкая унесла чемоданы к себе и поспешила в милицию. Сообщить, зачем ездила в соседний город, она отказалась.

К месту убийства на машинах примчали розыскных собак. Лучшие овчарки питомника промаялись полдня, — и все же упустили следы.

Смолин и Анчугов сфотографировали и залили гипсом отпечатки, оставленные убийцами на земле, и вернулись к себе.

Во все районы были посланы телеграммы, но сыск пока ничего не дал.

Открыв снова папку, Смолин стал рассматривать бумаги. Вот протокол обыска на квартире Орфаницкой. Следователь нашел оба чемодана, с которыми старуха вернулась в город, но они оказались пустые. Орфаницкая побледнела, когда ее спросили о содержимом чемоданов, и ничего не смогла ответить на вопрос.

Три дня назад на базаре был задержан человек, у которого нашли ручные часы Подколзина. Задержанный сумел доказать, что эти часы он купил у неизвестного продавца.

Эксперты опылили отпечатки пальцев на золоте часов, и оказалось, что один из них оставлен пальцем Орфаницкой. Теперь ей почти невозможно было доказать свою невиновность.

В полдень Смолин вызвал Орфаницкую к себе. Она сильно осунулась, пожелтела и одну за другой курила дешевые плоские сигареты.

— Я вынужден требовать у вас ответа на вопрос, Татьяна Петровна. Зачем вы ездили в соседний город? Вы не можете не понимать: ваше объяснение многое решает.

Орфаницкая ответила сухо:

— Я не буду говорить.

— Воля ваша. Почему опустели чемоданы?

Орфаницкая молча курила.

— Я немного знаю о ваших отношениях с Подколзиным. Но хотел бы послушать вас.

Старуха внезапно согласилась:

— Хорошо. Расскажу. Я давно любила Подколзина. Знаю, не его вина, но он сломал мне жизнь. Не хочу врать, я думала о мести. Ждала, может быть, его бросит жена и он придет ко мне. Тогда я зло посмеюсь и выгоню его, и снова стану прежней веселой Танькой, которую никто не уважал, но все любили. Этого не случилось. Вот и все.

Орфаницкая снова обошла вопросы, которые интересовали Смолина. Тогда капитан произнес хмуро и твердо:

— У нас есть подозрения, что вы причастны к убийству.

Старуха несколько секунд пристально разглядывала лицо Смолина и внезапно улыбнулась:

— Это наивно и глупо.

Смолин не стал возражать. Он покопался в ящике и положил на стол несколько исписанных листков. Пробежав глазами один из них, капитан подвинул письмо Орфаницкой.

— Это ваше?

Та помедлила с ответом, близоруко вглядываясь в строчки.

— Мое.

— Вот что здесь написано: «У меня мало слов сказать Вам, как я Вас ненавижу. Нет такого несчастья, которое Вы заслужили, черствый и холодный человек». Это вы писали, Татьяна Петровна, Подколзину. Две недели назад. Письмо нам передала вдова Ильи Лукича. Что вы скажете?

— Я писала то, что думала.

— Расскажите еще раз о всем, что случилось в городе ночью.

Смолин видел, что Орфаницкая крайне утомлена, и ему хотелось как можно скорее отпустить старую женщину. Но оба понимали: нельзя бесконечно тянуть дело.

Орфаницкая снова стала говорить, как они шли с вокзала, как на них напали преступники. Было темно, и Орфаницкая не различила ни лиц, ни фигур. Она смертельно испугалась и спряталась за дерево. Почему грабители не тронули ее чемоданов, не знает.

— В прошлый раз вы сказали мне, что упали в канаву. А теперь говорите, спрятались за дерево? Как же так?

Внезапно плечи у старухи затряслись, глаза сильно сверкнули, и вся она забилась в беззвучном плаче.

Смолин пытался было накинуть на нее упавший головной платок, но она оттолкнула его руку и сказала каким-то бесстрастным тоном:

— Совершенно ничего не помню! Ничего!

— Я хотел бы задать вам еще один вопрос, — сказал Смолин, увидев, что старуха внезапно присмирела. — Это — деликатный вопрос, но я прошу ответить. Не брал ли вас Илья Лукич в ту ночь под руку, или, может быть, вы прикасались сами к его руке?

— Нет.

Смолин открыл папку и достал лист с заключением экспертов.

Узнав, что на часах Подколзина был обнаружен след ее пальца, Орфаницкая мертвенно побледнела, и Смолин подумал, что она сейчас во всем сознается.

Но старуха овладела собой и сказала хмуро:

— Не знаю.

Оставшись один, Смолин позвонил Крестову и справился, не приехал ли Бахметьев? Оказалось, что сыщик еще не вернулся из соседнего города. Капитан узнавал, что там делала Орфаницкая в день перед убийством.

Смолин дней десять не видал Анчугова. Лейтенант работал по одной из версий, выясняя, не убила ли Подколзина случайно наткнувшаяся на него банда.

Несколько раз перелистав дело и выписав из него нужное в блокнот, капитан задумался.

Вся эта история ему сейчас представлялась так.

Орфаницкая, видимо, решила убить Подколзина. Она, возможно, договорилась с сообщниками и выехала навстречу режиссеру. Ей надо было подсесть в тот поезд, в котором он возвращался из Москвы.

Чемоданы она, вероятно, взяла для вида, и они были пустые с самого начала.

Ее сообщники, — их в вагоне было трое, — нарочито вели себя так, чтобы у старухи был «повод» уйти из вагона и проникнуть к Подколзину.

В городе преступники опередили их и дождались у поворота в глухой переулок.

Потом, может быть, Орфаницкая сама сняла с руки убитого часы, чтобы симулировать ограбление.

Но все-таки даже сейчас Смолин не чувствовал облегчения, которое рождается совершенной уверенностью в своей правоте. Что-то мешало. Что же?

Смолин уже полчаса вышагивал по кабинету, стараясь разобраться в том, что его смущает.

Орфаницкая настойчиво искала встречи с Подколзиным в вагоне. Это сразу бросается в глаза. Впрочем, что здесь подозрительного? Если пьяницы вели себя в вагоне буйно, то вполне понятно желание старухи избавиться от них.

Ну, а то, что Орфаницкая пошла с Подколзиным ночью? Случайно ли это? И здесь нет плохого: женщина боялась одна идти по темным улицам.

Ее изобличает письмо? Но она не так глупа, эта старуха, чтобы, задумав убийство, писать Подколзину о мести. Что же еще? След на часах? Вполне могло случиться, что в момент нападения она в беспамятстве бросилась к Подколзину и схватила его за руку.

Слезы и путаница в показаниях тоже могут ни о чем не говорить. А как должен вести себя человек, которого подозревают в тяжком преступлении?

Несколько лет назад, начиная работу в сыске, Смолин чрезмерно прямо судил о людях, которых допрашивал.

Он знал, что надо внимательно следить за поведением обвиняемых и свидетелей, и по мельчайшим признакам отличать ложь от добросовестного заблуждения и показные слезы от настоящего горя.

Смолин помнит, как встревожили и насторожили его слова, прочитанные в каком-то учебнике. Плохой судья, говорилось там, всегда сумеет заподозрить человека в преступлении. Беспокоится обвиняемый, — значит, у него нечиста совесть. Напротив, ведет себя непринужденно, — нахал. Забыл он о какой-то детали, — запирается. Ответил на все вопросы, — ловкий преступник и хочет сбить следствие с правильного пути.

Почему молчит Орфаницкая? Разве, какие-нибудь преступные связи?

Расхаживая по кабинету, Смолин пытался безошибочно представить себе эту женщину, возможно — преступницу. Казалось бы, еще один-два факта, и дело можно передать прокуратуре.

Он не заметил, как вошел Бахметьев. Теперь, после ранения, Егор Авдеевич часто покашливал, и этот кашель выдал его присутствие.

Смолин ждал, что Бахметьев расскажет о своей поездке в соседний город, но капитан кивнул на дверь так энергично, что мягкие рыжеватые волосы, упав, совсем закрыли ему глаза.

— Там, у Крестова, отмывается от пота Анчугов. Он с немалой удачей.

— Что ж ты молчишь, Черт Иванович! — повеселел Смолин. — Пойдем к нему.

Бахметьев придержал товарища за руку:

— Повремени. Он только что доложился полковнику. Я слышал все.

Оказалось, что Анчугов с самого начала удачно напал на след. Осматривая в первый же день место убийства, он обратил внимание Смолина на следы преступников. В каблуках двух ботинок ясно были видны пятиугольные оттиски солдатских гвоздей.

Через неделю на окраине города был совершен грабеж. В полночь в заводской буфет вошли трое. Один из них — высокий и сутулый — был в желтой соломенной шляпе и темных очках. Его спутник — низкий круглый человечек — скомандовал неожиданно густым голосом:

— Спокойно! Буфетчица — выручку!

Забрав деньги, преступники исчезли.

Анчугов сейчас же поехал в буфет. Можно было и не делать этого: сыск поручили другим.

Потом, объясняя Крестову, почему он это сделал, лейтенант сказал:

— В городе, после долгого перерыва, — одно за другим случилось два преступления. И там, и тут было по три человека. Возможно, действовали одни люди.

И Анчугов очень обрадовался, когда перед буфетом, среди трех пар следов, увидел оттиски ботинок с солдатскими гвоздями.

Через двое суток в городском саду был ограблен пожилой врач. Один из преступников — толстый и невысокий — был в желтой соломенной шляпе и темных очках. Грабители запутывали сыск, меняясь шляпой и очками.

Крестов создал пять поисковых групп. Работники розыска, одетые в штатское, обошли рестораны, закусочные, пивные, парк и вокзал. В каждой группе были очевидцы нападения на буфет. В группе Анчугова находился старый врач, ограбленный в городском саду.

Почти ежечасно Крестову звонили со всех концов города, докладывая о ходе сыска.

Преступников нашли в центральном кафе. Они были сильно пьяны, и их обезоружили без труда.

В управлении эксперты взяли оттиски обуви у всех троих. В каблуки ботинок высокого и сутулого преступника были вбиты солдатские пятиугольные гвозди.

— Вот и все, — заключил Бахметьев.

Для Смолина это было далеко не все. Связана или не связана с этой тройкой Орфаницкая? В рассказе Бахметьева не было и попытки ответить на этот вопрос.

Смолин нетерпеливо спросил у товарища:

— Ну, а твои дела? Что у тебя?

Бахметьев улыбнулся вполне понятному нетерпению Смолина:

— Ничего особенного. Орфаницкая выезжала в соседний город на рынок. Продавала сухие фрукты. Ей, бывшей артистке, казалось позорным торговать в своем городе. Обратно везла пустые чемоданы.

Вскоре в кабинет вошел Анчугов.

Смолин сильно пожал ему руку:

— Есть в тебе молодца клок, Иван Сергеич!

Анчугов улыбнулся:

— Повезло, Александр Романыч!

— Не скромничай! — засмеялся Бахметьев.

Вечером Смолин пригласил Орфаницкую.

— Так как же, Татьяна Петровна? Не будете отвечать, зачем ездили?

— Не буду.

Смолин весело сказал ей:

— Ну, тогда я сам скажу вам, зачем вы отправились в путь. Ягоды продавали.

Смолин ожидал, что это известие удивит Орфаницкую. Но, против ожидания, она только скорбно кивнула головой:

— Правда, капитан. Вероятно, я сказала бы сама. Это все-таки лучше, чем числиться убийцей человека, которого любила…

* * *

Через месяц Смолин поехал в суд, где разбирали дело банды. Войдя в переполненный зал, капитан внимательно огляделся, выискивая свободное место.

В первом ряду, прямо перед столом суда, сидел, опершись на палку, грузный старик в синем форменном костюме проводника. Изварин взволнованно потирал усы и все посматривал куда-то, в конец зала.

Смолин перевел взгляд туда.

В середине последнего ряда, вся в черном, сидела Орфаницкая, сидела неестественно прямо, будто замороженная в этой неудобной позе. Рядом с ней стоял пустой стул.

Смолин совсем было собрался пройти туда, когда услышал внезапный и густой шепот.

Из второй двери в зал входила вдова Ильи Лукича Подколзина. Она медленно пересекла комнату и опустилась рядом с Орфаницкой.

Несколько минут они сидели, повернувшись друг к другу спиной. Потом Подколзина вдруг взяла Татьяну Петровну за руку и уткнулась в ее ладони головой. Орфаницкая вздрогнула, слезы потекли по ее воспаленным щекам, и она внезапно прижалась к вдове.

В зале стало тихо и негромкий густой голос произнес:

— Прошу встать! Суд идет!..

Примечания

1

Идентификация — сравнение. Один из важнейших методов в криминалистике. Идентификация по пальцевым узорам построена на общеизвестной истине: во всем мире нет двух людей с одинаковыми отпечатками пальцев.

2

Спаниель — порода охотничьих собак.

3

Трассология — часть криминалистики, посвященная изучению следов.

4

Алиби — отсутствие обвиняемого на месте преступления в момент его совершения как доказательство непричастности к преступлению.

5

ГАИ — государственная автоинспекция.

6

Протектор шины — ее рельефная часть, соприкасающаяся с дорогой.

Content

Капитан идет по следу

НОЧНАЯ ВСТРЕЧА

ФОРМУЛА ДРЕВНЕГО РИМА

ПЯТНО НА СОВЕСТИ

ПРОСЧЕТ «БУХАРСКОГО ПРИНЦА»

БОТИНОК СОРОКОВОГО РАЗМЕРА

ЕЗДА В НЕЗНАЕМОЕ

ТРИ КУСКА МЕШКОВИНЫ

АНОНИМКА

ЯЗЫК ВЕЩЕЙ

ДВА С ПОЛОВИНОЙ ВЫСТРЕЛА

ДОРОЖКА СЛЕДОВ

АВТОМАТНАЯ ОЧЕРЕДЬ

ЧЕМ МЕНЬШЕ ТУМАНА…

КРЕСТ НА СНЕГУ

ЗАПАДНЯ

СОЛЬ ТЯЖЕЛЫХ МЕТАЛЛОВ

КОПТЯЩЕЕ ПЛАМЯ

ВЕРСИИ ОДНОГО ДЕЛА

КОНЕЦ РЫЖЕГО

ТЕ, КТО УБИЛ

СУД ИДЕТ!

Примечания