Дэвид Хьюсон

«Седьмое таинство»

О, Митра, Полуночный Бог, здесь, где приносят в жертву огромного быка,

Взгляни на детей твоих во мраке. О, прими нашу жертву!

Множество путей ты проложил — и все они ведут к Свету!

Митра, наш бог, ты ведь тоже воин, научи нас правильной смерти!

Хвалебная Песнь Митре (гимн XXX легиона, ок. 350 г. от Рождества Христова)

Редьярд Киплинг

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

В ПРОШЛОМ

Алессио Браманте — школьник

Джорджио Браманте — его отец, археолог

Лео Фальконе — начальник отдела полиции

Артуро Мессина — комиссар полиции, начальник Лео Фальконе

Лудо Торкья, Тони Ла Марка, Дино Абати, Сандро Виньола, Рауль Белуччи, Андреа Гуэрино — студенты Джорджио Браманте

В НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ

Дино Абати — бездомный

Рафаэла Арканджело — подруга Лео Фальконе

Орнелла ди Бенедетто — смотрительница церкви Успения Святой Марии

Беатрис Браманте — бывшая жена Джорджио, мать Алессио

Сильвио ди Капуа — помощник Терезы Лупо

Ник Коста — детектив, агент римской полиции

Кристиано — биолог, специалист по первичноротым беспозвоночным (червям)

Эмили Дикон — подруга Ника Косты

Лео Фальконе — начальник отдела полиции, начальник Ника Косты и Джанни Перони

Пино Габриэлли — смотритель Малого музея чистилища

Лоренцо Лотто — аристократ с левацкими взглядами, владелец газеты

Тереза Лупо — главный патологоанатом

Артуро Мессина — отец Бруно, в свое время с позором уволенный из полиции

Бруно Мессина — комиссар полиции, начальник Лео Фальконе

Джанни Перони — агент полиции, друг Лео Фальконе

Роза Прабакаран — младший агент полиции

Принцивалли — начальник отдела полиции

Джудит Тернхаус — археолог

Энцо Уччелло — уголовник, освободившийся после отсидки

ЧАСТЬ I

ДИТЯ ВО МРАКЕ

ГЛАВА 1

Мальчик стоял там, где обычно останавливался в этот утренний час, — на площади Рыцарей Мальтийского Ордена, в самой верхней точке Авентинского холма[1], недалеко от дома. Алессио Браманте был в новеньких очках, полученных вчера в качестве подарка на день рождения, и именно сквозь них он пялился в тайную замочную скважину, пытаясь понять, что открылось его взгляду.

Площадь располагалась всего в паре минут ходьбы от парадной двери его дома и на таком же расстоянии от начальной школы имени Святой Цецилии, так что этот поход он совершал ежедневно вместе с отцом — человеком строгим и серьезным, который потом возвращался тем же маршрутом, а затем шел в университет. Обычный утренний маршрут был теперь настолько знаком Алессио, что он мог проделать его с закрытыми глазами.

Мальчику очень нравилась эта площадь, она всегда казалась ему словно вышедшей из волшебной сказки и не имеющей никакого отношения к Авентино — холму, где обитают обычные мужчины и женщины, которых встречаешь повседневно.

Вдоль белых стен с египетскими обелисками и гербами великих и известных родов росли пальмы и огромные сосны. Творение знаменитого мастера Пиранези[2] — так рассказывал отец, — который, подобно всем великим римским мастерам прошлого, был столь же прекрасным архитектором, сколь и выдающимся рисовальщиком.

Алессио очень хотелось бы встретиться с Пиранези лично. У него сложилось выпуклое представление об этом человеке: высокий и сухопарый, всегда погруженный в задумчивость, с темной кожей и пронзительным взглядом, с тоненькими нафабренными усиками, которые лежат на губе как нарисованные. Большой выдумщик и забавник, прямо-таки клоун, он заставлял людей смеяться, играя образами разных предметов. Мальчик уже решил, что, когда вырастет, станет устраивать на этой площади представления и сам будет их вести, одетый, так же как отец, в строгий темный костюм. В представлениях будут участвовать слоны и небольшая процессия актеров, одетых в костюмы комедия дель арте[3], танцующих и жонглирующих шарами и булавами под веселую музыку маленького оркестрика медных духовых.

Все это случится потом, в какой-то момент, в сером месте, именуемом будущим, которое проявляет себя понемногу, день за днем. Так из всепоглощающих туманов, что иной раз окутывают Авентино зимой, появляется нечто, превращая его в мир привидений, совершенно незнакомый, полный тайных, ускользающих звуков и невидимых существ.

В таком тумане и слон может спрятаться, думал фантазер. Или тигр. Или еще какой-нибудь зверь, какого никто не смог бы выдумать — кроме, конечно же, Пиранези в один из самых мрачных моментов его вдохновения. И тут мечтатель вспомнил, что сказал отец всего несколько дней назад — правда, не слишком сердито. Не так уж и сердито.

«Чрезмерно развитое воображение никому еще не приносило пользы».

Да никому это и не нужно в такой день, совершенно не нужно. Середина июня, великолепное теплое и солнечное утро, и пока еще не заметно ни малейших намеков на ту адскую жару, которая обрушится с чистого и ясного неба еще до наступления августа. В этот момент в мечтах Браманте еще оставалось место для одного-единственного чуда, которое он всегда настоятельно желал увидеть перед тем, как войти в школу Святой Цецилии и приступить к занятиям.

— Алессио! — вновь позвал отец, чуть более строгим голосом.

Он понимал, о чем сейчас думает родитель. Ну конечно, ему уже семь, для своего возраста он очень высок и силен и уже слишком большой для подобных игр. И к тому же несколько — как это сказал отец? — своеволен и упрям.

Придумщик уже не помнил, когда отец впервые показал ему эту замочную скважину, но уже тогда сразу понял, что это их общая тайна. Время от времени к зеленой двери подходили другие люди и тоже заглядывали в щель. Иногда на улице останавливалось такси, из него на минутку выскакивали несколько ошалелых, бестолковых туристов, и дальнейшее казалось Алессио сущим грехом. Он считал, что это своего рода интимный ритуал, о котором известно лишь немногим, тем, кто жил на Авентинском холме, и о котором не следует говорить никому.

Чудо следовало искать на той стороне площади, ближе к реке, в белой мраморной сторожке при воротах, изукрашенной и забавной, одной из любимых придумок, как мальчик был уверен, того самого человека с усиками, который по-прежнему жил в его мыслях. Верхняя часть строения увита плющом, который спускался на четыре окна, заложенных камнем. «Слепые» — так их назвал Джорджио Браманте, любивший архитектуру и разбиравшийся в технике строительства. Теперь, став постарше, Алессио понимал, что здание по стилю очень напоминает мавзолеи, которые показывал отец, когда они вместе отправлялись на археологические раскопки и выставки, проводившиеся по всему городу. Отличие состояло в том, что здесь и мелась тяжелая двустворчатая дверь, старая и мощная, довольно обшарпанная и рассохшаяся. Сооружение, казалось, шепотом твердо сообщало всем: держись подальше.

Мавзолеи предназначались для мертвых, а мертвым не нужны двери, которые без конца открываются и закрываются. А это здание, как объяснил отец, стояло у входа в сад при дворце великого магистра мальтийских рыцарей, главы древнего и почетного ордена, членов которого можно найти по всему миру. Некоторые из них, преодолев силу обстоятельств, время от времени совершали паломничество в это место.

Фантазер по-прежнему хорошо помнил, как впервые услышал о рыцарях, живших неподалеку. В ту ночь он долго лежал в постели без сна, воображая, что слышит ржание их коней, доносимое теплым ветерком, или звон мечей по доспехам, когда они сходятся в поединке на тайном турнире в саду по ту сторону площади, созданной Пиранези. Может, они берут к себе мальчиков и делают из них пажей, будущих рыцарей? А круглый стол у них есть? Приносят ли они клятву на крови — обряд, который объединяет их в молчаливое, вечное братство? Есть ли у них книга, в которую записывают все добрые дела на тайном языке, недоступном для посторонних?

Даже теперь Алессио не имел ответов на эти вопросы. В сторожку почти никто не заходил. Мечтатель давно уже перестал за ней следить. Может, крестоносцы выходят лишь в темноте, когда он лежит в постели без сна, размышляя и гадая, что он такого натворил, что его без всякой причины изгнали из мира живых?

Рядом со сторожкой почти всегда стояла машина карабинеров[4], в ней сидели двое скучающих жандармов, которые нарочито внимательно осматривали всех любопытствующих, желая убедиться, что никто не проявляет чрезмерного любопытства. Это несколько принижало величие рыцарей. Было затруднительно представить себе, что Мальтийскому ордену, этому воплощению истинного рыцарства, нужны люди в мундирах, вооруженные пистолетами, чтобы охранять двери в их великолепный дворец.

Но там было и чудо, с которым он вырос и сроднился. Мечтатель еще помнил время, когда отец брал его на руки, мягко поднимал, и его глаза оказывались вровень с замочной скважиной — старая зеленая краска в этом месте за многие столетия облупилась, и под ней виднелось нечто похожее на свинец или тусклое серебро.

Пиранези — это, видимо, был он, ни у кого другого не хватило бы на такое ни ума, ни таланта — исполнил здесь свой самый последний трюк, завершивший ансамбль площади. Каким-то образом зодчий умудрился разместить замочную скважину на одной линии с базиликой Святого Петра, которая находилась в паре километров отсюда, за Тибром. И если заглянуть в это маленькое отверстие, можно увидеть потрясающий пейзаж. Посыпанная гравием дорожка указывала прямо через реку на собор, обрамленный с обеих сторон мощными кипарисами, образующими тоннель и похожими на темно-зеленые восклицательные знаки, такие высокие, что не умещались в границах видимого пространства. В конце этого естественного тоннеля возвышался огромный церковный купол, отчетливо видимый в ясный день. Казалось, он парил в воздухе, словно поддерживаемый некоей волшебной силой.

Фантазер много знал о художниках и архитекторах. Купол был творением Микеланджело. Может, они с Пиранези когда-то встречались и договорились: ты строишь церковь, а я делаю замочную скважину, и в один прекрасный день кто-нибудь обнаружит это чудо.

Алессио легко мог себе представить, как архитектор при этой мысли крутит ус. И еще мечтатель вообразил, что здесь имеется множество других загадок, других секретов, не разгаданных за все эти столетия, дожидавшихся, когда он родится и пойдет по их следу.

«Ты это видишь?»

Это был ритуал скромный, маленький, но важный, с которого начинался каждый день его школьных занятий и каждая воскресная прогулка, проходившая через площадь Пиранези. Когда Алессио смотрел в замочную скважину, вид, что открывался за рекой, этот потрясающий, великолепный вид, становился для него новым доказательством, что мир един, а жизнь продолжается. И лишь в последнее время мальчик начал понимать, что его отцу подобное подтверждение требовалось ничуть не меньше, чем ему самому. И маленькая ежедневная церемония вновь и вновь обновляла и укрепляла невидимую связь между ними.

«Да. Все по-прежнему на месте, все в порядке».

Ну, теперь можно начинать очередной день. Школа, пение и игры. Привычный и безопасный ритм семейной жизни. И все прочие ритуалы. Празднование его дня рождения тоже стало своего рода церемонией. Переход в особый возраст — семь лет, магическая цифра — был замаскирован под детский утренник. Утренник, в ходе которого отец достал из «мешка счастья» глупейший подарок — нечто, показавшееся Алессио интересным, когда он прочел инструкцию на упаковке, но удивившее позднее своей никчемностью.

Это были очки «мушиный глаз», хрупкая пластмассовая игрушка, здоровенная, громоздкая и неуклюжая, да к тому же скверно сработанная, с такими хилыми дужками, что они свободно болтались за ушами, когда виновник торжества аккуратно пристроил их концы под своими длинными иссиня-черными волосами и попытался удержать на месте. Игрушка предназначалась для того, чтобы видеть реальность такой, какой ее видит муха. Стекла магических очков были фасеточными, линзы сами состояли из множества линз — наверное, их были сотни, — как в цветном калейдоскопе, но без кусочков цветной бумаги, мешающих смотреть. «Мушиный глаз» давал возможность видеть вселенную, состоящую из взаимосвязанных изображений одного и того же предмета — все одинаковые и все разные, все связаны и все независимы. И каждое из них считает себя реальным, а соседа — воображаемым, каждое, наверное, живет под влиянием такой вот полной иллюзии. Он хорошо это понимал, уж его-то, Алессио Браманте, просто так не проведешь. Все видимое могло оказаться ненастоящим, нереальным; каждый цветок, которого он касался, каждый глоток воздуха — все это могло сделаться не более чем крошечным фрагментом, выпавшим из чьих-то изменчивых мечтаний.

Скорчившись и плотно прижавшись к двери, стараясь не обращать внимания на строгий, нетерпеливый голос отца, фантазер осознал еще одну вполне взрослую мысль, одну из множества, роившихся в последнее время в мозгу. Это был не просто взгляд мухи на мир, но еще и взгляд Бога — далекого, безликого, бесстрастного Бога — откуда-то из заоблачных высот, который мог отвести взгляд в сторону, прикрыть один глаз и прищурить другой в попытке лучше понять свои творения.

Алессио посмотрел в скважину более внимательно и задался вопросом: неужели этот мир и впрямь делится на множество миров? Или у нас имеется наш собственный, особый взгляд на него, способность, которая — из соображений доброты или удобства (он не был уверен, чего именно) — упрощает множественность мира и сводит его в единое целое?

Странные, причудливые мысли ребенка с чрезмерно развитым воображением.

Мечтатель знал, что отец вновь и вновь повторяет эти слова, хотя они никогда не слетали с его губ. Родитель говорил нечто совсем иное.

— Алессио, — не то жаловался на непослушание сына, не то умолял его Браманте-старший, — нам нужно идти. Уже пора.

— Почему?

«Какое это имеет значение, если я опоздаю? Школьные занятия продолжаются вечно. Что такое несколько потерянных минут, когда смотришь в таинственную замочную скважину, ищешь взглядом купол Святого Петра и пытаешься понять, кто же прав: люди или мухи?»

— Потому что сегодня не обычный день.

Тут мальчик оторвался от скважины, осторожно снял хрупкие очки и сунул в карман брюк.

— Правда?

Отец бросил взгляд на часы, что было совершенно не нужно. Джорджио Браманте всегда чувствовал время. Минуты и секунды, казалось, сами отсчитывались в его голове, всегда точно подсказывая, который теперь час.

— В школе будет собрание. Двери уже заперли, и тебе не войти до половины одиннадцатого…

— Но…

А ведь он мог бы просто остаться дома, почитать, помечтать.

— Никаких «но»!

Отец был немного возбужден и явно недоволен — не сыном, но самим собой.

— И чем же нам тогда заняться?

— Есть кое-что новое. — Браманте-старший улыбнулся при мысли, которой собирался поделиться. — Кое-что очень интересное.

Сын молчал, ожидая продолжения.

— Можешь и дальше расспрашивать, — продолжил отец. — О том месте, которое я обнаружил.

У мальчика на секунду замерло сердце. Новая тайна. Гораздо более значительная, чем та, на которую он смотрел сквозь замочную скважину. Сам слышал, как отец полушепотом рассказывал что-то по телефону; заметил, как много посетителей приходит к ним домой, а также то, что его всегда выставляют из комнаты, когда там начинается «взрослый» разговор.

— Да. — Фантазер помолчал, раздумывая, что бы все это могло значить. — Расскажи, пожалуйста.

— Ну так вот. — Джорджио поколебался, небрежно пожал плечами и засмеялся — манера, которую оба хорошо знали и понимали. — Не могу я тебе об этом рассказать.

— Ну пожалуйста!

— Нет. — Браманте-старший решительно помотал головой. — Это слишком важная вещь… о ней нельзя рассказать. Ее лучше увидеть своими глазами.

Археолог наклонился, улыбнулся и взъерошил Алессио волосы.

— Действительно такая важная? — переспросил мальчик, когда смог заставить себя произнести хоть слово.

— Да, действительно. И к тому же, — отец щелкнул пальцем по ненужным часам, — нам пора.

— Ох! — тихо выдохнул Алессио, и все мысли о Пиранези и его еще не обнаруженных задумках тут же вылетели из головы.

Джорджио Браманте наклонился к сыну и поцеловал в голову — совершенно необычный и неожиданный жест.

— Там все на месте? — небрежно спросил он и взял Алессио за маленькую сильную руку — занятой спешащий человек, это было видно сразу даже ребенку.

— Нет, — ответил мечтатель, хотя отец его уже не слушал.

Там просто ничего не было, ни в одном из сотен мельчайших, меняющихся миров, которые видел нынче утром. Купол Микеланджело спрятался, пропал где-то в тумане, повисшем за рекой.

ГЛАВА 2

Пино Габриэлли не был до конца уверен, верит ли он в существование чистилища, но по крайней мере знал, где последнее должно находиться — где-то между раем и адом, некий фильтрационный пункт для страдающих душ, ждущих, когда кто-то еще живущий, кто-то, кого они, возможно, знают, совершит соответствующий подвиг, нажмет на нужную кнопку и направит их дальше по надлежащему пути. Куда-то еще, в другое место, гораздо ближе. На стену служебного помещения его любимой церкви Святого Сердца Христова — церкви, в которой Габриэлли обретался большую часть времени с тех пор, как почти десять лет назад ушел в отставку с должности профессора архитектурного факультета университета Ла Сапьенца.

Не то чтобы это было тайной. В студеное февральское утро, когда над Тибром повисли в ледяном воздухе пряди тумана, Пино внезапно для себя заметил, что сюда явился посетитель — часы показывали всего двадцать минут восьмого, двери он должен был открыть лишь через десять минут. В дверях стоял мужчина, прямо под маленьким окном-розеткой, притопывая ногами от холода. Пока Габриэлли в последний раз осматривал реку, по которой лениво скользил одинокий большой баклан, то исчезая в серой пелене, то появляясь, он размышлял, что могло привести сюда этого неприметного типа среднего возраста. Не привычный молодой искатель сенсаций, насколько можно было судить по его внешности, хотя, конечно, точно сказать невозможно, поскольку незнакомец плотно закутался в тяжелое черное пальто, а шерстяную шапочку натянул на самые уши.

Габриэлли проскочил через улицу, лавируя между машинами — что поделаешь, час пик, — подошел ко входу в церковь и расплылся в самой доброжелательной улыбке, быстро бросив в сторону посетителя: «Бон джорно».[5] И услышал в ответ неясное бормотание. Говорил ранний посетитель по-итальянски, вот только слова едва просачивались сквозь толстый шарф, который этот тип натянул до самого носа. Может, именно этим и объяснялся столь ранний визит, а может, просто — чувствительностью к холоду, хотя нынче было не так уж скверно, как случалось по утрам в иные февральские дни, которые Габриэлли отлично помнил.

После того как незнакомец задал обычный вопрос: «Она по-прежнему на месте?» — у Пино сразу испортилось настроение. Посетитель оказался очередным любопытствующим туристом.

Церковный смотритель подавил готовое вырваться ворчание, достал старинный ключ от дверей главного входа, впустил посетителя и указал дорогу через неф, едва освещенный скудным утренним светом. Посмотрел вслед, а затем прошел в свою маленькую комнатку, погрел руки о картонный стаканчик с кофе-капуччино и взял единственный корнетто[6] с джемом — только это и позволяла диета, на которой он сидел. Пино сделалось немного не по себе. Он привык к тому, что первый час дня всегда был в его полном распоряжении, прежде чем сюда кто-то явится, час для чтения и размышлений, время, чтобы побродить по церкви, которую хранитель теперь считал своей собственной вселенной — хотя бы на несколько часов в день.

Габриэлли взял со стола брошюру и подумал, не пойти ли к посетителю и не предложить ли ее. Брошюру издали добрых двадцать лет назад, и она немного попахивала плесенью — а все оттого, что тираж был свален в сырой шкафчик в его кабинетике и буклеты валялись там пачка на пачке. Когда смотритель предлагал их посетителям, те обычно отрицательно качали головой и говорили: «Нет, не нужно», — но Пино вовсе не просил денег взамен. Бывший преподаватель был бы счастлив раздавать их бесплатно. Он ощущал бы себя гораздо более счастливым, если бы как можно больше людей оценили саму церковь, вместо того чтобы бежать к витринам, в которых — смотритель был в этом совершенно убежден — хранилось одно старое барахло.

В городе, переполненном и перегруженном барокко и классицизмом, церковь Святого Сердца Христова была единственным маленьким, ярким, неиспорченным образчиком северной неоготики. Туристы едва обращали на нее внимание, пробираясь мимо в жутком транспортном потоке, ругаясь и обреченно вздыхая. Улица, ведущая вдоль берега реки от замка Святого Ангела[7] на запад, и впрямь всегда была забита машинами. Габриэлли знал каждый дюйм этой церкви, каждую резную колонну, каждый изгиб изящного сводчатого потолка и отлично понимал — как архитектор по образованию и как простой зритель, — насколько церковь неоценимый памятник.

Те, кто знает итальянский, могут прочитать в путеводителе, как болонский архитектор Джузеппе Гуаланди, выполняя указание высокого французского клерка, желавшего одарить Рим миниатюрной копией знаменитого Шартрского собора, создал этот кафедральный собор, украшенный менее дорогими витражами и явно спроектированный для размещения в тесной городской застройке. Брошюра поведала бы о том, как этот сановный церковник, вдохновленный странным происшествием, имевшим место в этой самой церкви, распорядился создать здесь небольшую экспозицию всего из двух витрин — большой и маленькой, — заполненных скромной коллекцией экспонатов.

По какой-то причине — неизвестной Габриэлли, впрочем, ему это было совершенно безразлично — маленькая экспозиция стала фигурировать под названием «Иль Пикколо Мусео дель Пургаторио» — Малый музей чистилища. Он размещался в маленьком боковом приделе — комнатушке, которую многие годы, если не десятилетия, почти никто не посещал. Однако в нынешние времена публику все больше стали интересовать достопримечательности помимо обычных и привычных, таких как Колизей или базилика Святого Петра. И в какой-то непредвиденный момент истории церковь Святого Сердца Христова выбралась из пыльного забвения и заняла место в списках загадочных римских мест, которыми обменивались знатоки и истинные ценители.

Четыре дня в неделю, когда Габриэлли добровольно выступал в роли смотрителя и хранителя церкви, когда-то были для него временем медитаций и изучением темных закоулков творения Гуаланди. Теперь же сюда хлынул поток посетителей, увеличивающийся с каждым годом. Любопытные, по большей части молодые и, как Пино догадывался, в массе своей неверующие агностики тянулись сюда в надежде увидеть нечто, от чего по спине побегут мурашки. Люди искренне хотели поверить, что в этом мире, где господствует рутина, где все можно объяснить, достаточно лишь обратиться к компьютеру, весьма возможно, случается и нечто иное, некий призыв шепотом из ниоткуда: здесь есть много другого, если хочешь знать.

По большей части зеваки уходили разочарованными. Они наивно полагали, что чистилище и ад — синонимы; ожидали увидеть здесь нечто из Иеронима Босха: демонов, геенну огненную, ужасы, которые даже скептика убедят в том, что дьявол все еще разгуливает по земле, пытаясь найти брешь в событийном промежутке между возвращением людей с работы и вечерним сидением у телевизора, чтобы просочиться в жизнь невинных. Для подобной публики в этом музее не было ничего занимательного, способного привлечь внимание. Сам же Габриэлли, человек со вкусом и большой любитель иностранных авторов, частенько пускал в ход следующее определение: это больше в стиле Джеймса[8], чем Стивена Кинга.

Все, что хранитель церкви мог показать — всегда незаметно поворачиваясь к посетителям спиной, чтобы не видеть их разочарования, — были вещи, лежавшие в витринах уже несколько десятков лет: две стеклянные коробочки, содержавшие одиннадцать мелких предметов. Вполне земные предметы, призванные подтвердить, что страдающие, мучающиеся души и впрямь существуют. Бестелесные сущности, способные в некоторых случаях проникать в мир живых и передавать некие сообщения.

Был еще один экспонат, но Габриэлли всегда под любым предлогом поворачивался к нему спиной. Маленькую витрину в самом дальнем углу комнатки легко было просто не заметить. В ней под стеклом лежал единственный предмет, вполне современный — маленького размера майка с короткими рукавами и эмблемой начальной школы на груди. Вещь довольно необычная для школьной формы ребенка, к тому же начавшая выцветать после четырнадцати лет экспозиции под постоянным слепящим светом флуоресцентных ламп. И все же на ней легко можно было разглядеть семиконечную звезду, окаймленную черным кантом, в темно-синем круге со странными красными символами по краю. Большую звезду окружали семь звездочек поменьше, расположенных на равном расстоянии друг от друга по внешней стороне круга.

Какое-то время хранитель церкви пытался расшифровать эту любопытную эмблему, пока его не остановило грызущее ощущение слишком ретивого, слишком рьяного любопытства. И еще несомненное понимание того, что эта эмблема, каково бы ни было ее происхождение, безусловно, не имеет ничего общего с христианством, а это совершенно недопустимо для любой современной римской школы, даже в наш безбожный век.

Знаки, идущие по внешней стороне круга, были алхимическими символами, обозначающими месяцы года. Звездочки меньшего размера — к такому выводу смотритель пришел в конце концов — представляли собой семь планет древних: Меркурий, Венеру, Юпитер, Марс, Сатурн, Солнце и Луну. Звезда внутри круга была, вероятно, самой Землей, хотя Пино так и не нашел никаких справочных материалов, подтверждающих эту версию, и по-прежнему живший в нем ученый, пусть и вышедший на пенсию, решил — гипотеза весьма сомнительна. Но что бы она собой ни представляла, это был точно дохристианский символ. В конце концов Габриэлли решил, что эта большая звезда означает душу, суть человеческого существа, пытающегося найти свое место в равнодушной вечности.

К тому времени, когда начал размышлять о подобной возможности, хранитель церкви пришел к заключению, что предмет, помещенный в витрине, причиняет ему все большее и большее беспокойство. Все остальные экспонаты здесь принадлежали давно умершим. Этот же был недавним, современным. Пино даже несколько раз видел этого мальчика, бывшего владельца майки, когда отец приводил его с собой в расположенное неподалеку здание археологического факультета университета Ла Сапьенца. И пока отец там работал, ребенку разрешалось бродить по кабинетам, очаровывая всех, кто с ним встречался. Алессио Браманте, очень красивый мальчик, тоненький и высокий для своего возраста, очень любознательный, в присутствии отца явно стеснялся, что было немудрено: его родитель подавлял своим авторитетом даже старших по статусу коллег. Габриэлли, к собственному огорчению, обнаружил, что очень легко может в любой момент представить себе ребенка. Перед мысленным взором тут же возникала картина: мальчик стоит в его кабинетике очень серьезный и собранный, и неспешно задает умные вопросы о работе смотрителя. Длинные и блестящие черные волосы, живые карие глаза, всегда широко раскрытые, и внешность матери — спокойная, медлительная красота того типа, который многие столетия назад нашел свое признание на полотнах мастеров. Живописцы тех времен искали лица, способные одним успокаивающим взглядом заставить умолкнуть даже самых придирчивых знатоков, взглядом, который словно говорил: да-да, я знаю, но так уж получилось.

Это личное знакомство, эта метафизическая связь настолько меняла ситуацию, что в конечном итоге Пино стал держаться как можно дальше от этого экспоната. Хранитель решил, что это не приведет к добру — вечно мучиться размышлениями о выброшенной майке Алессио Браманте, мертвого школьника, жертвы трагедии, к пониманию которой никто не мог даже приблизиться. У Габриэлли случались моменты, когда он ужасно сожалел, что вообще связался с этой историей, поместив майку в Малый музей чистилища.

А теперь появилась еще одна причина для беспокойства и озабоченности, которая тревожила его гораздо больше, чем смотритель мог себе признаться.

На майке стали появляться следы крови.

Беатрис Браманте заявила, что обнаружила майку Алессио в комнате сына сразу после его исчезновения. И под самой нижней звездочкой заметила нечто необъяснимое: красное пятнышко, свежее и с неровными краями, словно капелька крови попала на материю всего несколько минут назад. Факт ее появления был совершенно необъясним. Майка, незадолго до трагедии выстиранная, лежала в комоде, и никто к ней не прикасался все эти заполненные поисками и тревогами дни. Пока ее случайно не обнаружили.

Мать ребенка обратилась к Габриэлли и спросила, нельзя ли включить майку в коллекцию Маленького музея в качестве современного доказательства того, что люди, трагически ушедшие от нас, могут тем не менее посылать послания живущим.

Сомнения, конечно, были. Пино считал, что майку следует передать в полицию, хотя многие полагали, что ужасное состояние, в которое впал отец ребенка, препятствует подобному решению. Священник, в то время совершавший службы с церкви, не слишком жаловал странный набор редкостей, доставшийся ему в наследство. Впрочем, даже он смягчился и отступил, поговорив с Беатрис Браманте, которая пребывала в отчаянии, но в то же время была настроена до крайности решительно. А истинная правда была проста как ясный день: пятнышко крови появилось на белой майке семилетнего мальчика, когда она, чистая и аккуратная, лежала в комоде у него дома. Именно в тот момент, когда он исчез — пропал без вести — и как все подозревали, погиб.

Все они уступили бедной матери, но очень скоро здорово пожалели о своем решении. Через три года после того, как майка попала под стекло витрины на стене Маленького музея, на ней появилось новое кровавое пятно. Потом, в последующие годы, еще два. Каждое из них было достаточно скромных размеров, чтобы не привлекать к себе внимания тех, кому это могло быть в новинку. Факт появления второго пятна был молчаливо признан служителями церкви, а сама витрина убрана с глаз долой, пока пятно не выцвело и не утратило яркость. После этого майку вернули на место, а о чудных метаморфозах не стали распространяться, опасаясь ненужной шумихи.

Но Габриэлли, который участвовал в этой затее, отлично понимал, что этот знак не последний. Если человек принимает положение о существовании чистилища, ему понятно, что тут происходит. Пятна — послание, некое сообщение. И они будут продолжать появляться, пока кто-то послание не услышит и не сочтет нужным действовать. Той частью своего сознания, что предпочитала рациональные объяснения, Пино понимал, что это невозможно, нелепо. Куда бы ни отлетел дух несчастного Алессио — одно только упоминание имени мальчика, даже про себя, тут же вызывало в памяти его образ: вот он стоит в его кабинете, серьезный и собранный, — он не в состоянии оставлять пятна на экспонате, хранящемся под стеклом витрины Маленького музея. Земному и потустороннему не полагается встречаться таким вот образом.

По какой-то причине эти мысли нынче одолевали хранителя больше обычного, пока он пил кофе с рогаликом. И Пино знал почему. Это все из-за того посетителя, что сейчас находится в соседнем помещении. Тем не менее — Габриэлли прекрасно понимал, насколько это странно и нелепо — почему-то мужчина, прикрывавший лицо шапкой и шарфом, казался знакомым. И это его желание непременно попасть в закрытое помещение. Тут смотрителю пришло в голову, что посетитель даже не задал ни единого вопроса, за исключением короткого: «Она по-прежнему на месте?»

Такое впечатление, что он здесь уже бывал, и эта мысль тоже беспокоила Габриэлли.

Очень неохотно — частью сознания он уже начинал ненавидеть эту маленькую комнату — Пино встал со всем проворством, на которое способен шестидесятисемилетний пенсионер, давно уже не горящий энтузиазмом, пересек коридор и остановился у двери в знакомое помещение. Слишком яркий свет в коридоре раздражал. Сначала хранитель тешил себя мыслью, что посетитель уже ушел, никак не выразив благодарности. Никаких звуков, говорящих о присутствии человека, слышно не было, если не считать собственного затрудненного дыхания — результата пагубной привычки к крепким сигаретам, преследовавшей его всю жизнь. Сейчас Пино слышал только непрерывный механический шум и грохот уличного движения — поток звуков настолько знакомый и привычный, что Габриэлли редко обращал на него внимание. Правда, сегодня он казался громче, чем всегда, просто буром сверлил ему голову и эхом отдавался в черепе, еще сильнее дразня и без того разыгравшееся воображение.

Затем смотритель все же вошел в узкую комнату, вполне способную вызвать острый приступ клаустрофобии, отчетливо понимая при этом, что входит в запретное место, не вполне сочетающееся с миром, в котором ему так нравится обретаться.

Хранитель церкви не верил в существование чистилища. Ну, не совсем. Но в этот момент, когда сердце отбивало сложный ритм глубоко под тесным жилетом, когда в горле пересохло от страха, Пино Габриэлли осознал, что даже такой человек, как он, бывший профессор архитектуры, начитанный и эрудированный, много поездивший и повидавший, человек открытого и любознательного ума, иной раз вообще ничего понять не в состоянии.

Фигура в черном стояла в пятне глубокой тени в дальнем углу комнаты, где висела витрина с майкой Алессио Браманте. Но майка была уже не в витрине, незнакомец прижал ее левой рукой к потрескавшейся от белесой штукатурки стене. В правой руке посетитель держал грязную тряпку, с которой на пол капала какая-то темная, вязкая жидкость. Габриэлли смотрел, не в силах сдвинуться с места, как мужчина четыре раза шлепнул тряпкой по майке, всякий раз освежая и увеличивая старые пятна свежей ярко-красной кровью. Затем нанес еще одно пятно — жирную кровавую кляксу — прямо на ранее нетронутую звездочку слева вверху.

Еще одно послание, подумал обратившийся в камень хранитель, в добавление к четырем предыдущим, которые никто так и не смог прочесть.

Наверное, Габриэлли издал какой-то звук. Может, всему виной было его затрудненное, аритмичное дыхание. Но он вдруг понял, что его присутствие замечено. Незнакомец медлительным осторожным движением положил майку обратно в витрину и вернул на место стекло, оставив на его поверхности липкие кровавые следы. Потом стянул с себя толстую шерстяную шапочку и обернулся к смотрителю.

— Вы!.. — только и сумел пробормотать Габриэлли, пораженный увиденным.

Пино зажмурился, почувствовав, что мочевой пузырь сейчас откажет. В голове не осталось ни единой мысли, только стыд жег из-за того, что в экстремальной ситуации не получается даже прочесть молитву.

Когда бывший профессор архитектуры опомнился и осмотрелся, он увидел, что остался один. Габриэлли с трудом прошел в неф церкви и тяжело рухнул на ближайшую деревянную скамью. Его трясло.

Церковь была очень дорога ему. Смотритель прекрасно знал все правила и установления касательно ее содержания, как любой другой римской церкви. И в соответствии с ними сейчас он должен был сообщить о случившемся священнику и членам приходского совета, прежде чем кому-либо другому. Точно так, как делал всегда.

А послания все продолжают прибывать, и на сей раз очередное прибыло с посыльным.

Нет, хватит. Довольно! Трясущейся рукой Пино Габриэлли вытащил из кармана мобильный телефон, унял дрожь в пальцах и задался вопросом, кому следует звонить в подобных обстоятельствах. По номеру 112 — карабинерам? Или по 113 — в полицию? Богу ведь по телефону не позвонишь… Потому-то люди и строят церкви.

Пино попытался не думать о лице посетителя. Когда-то он его знал, они были почти друзьями. А теперь глаза его стали холодны и черны, а кожа сделалась словно сухой, иссушенной и бледной, словно у мертвеца.

Карабинеры всегда были Габриэлли больше по душе. Средний класс. Всегда аккуратно и хорошо одеты. Вежливы. Гораздо более утонченны и изысканны.

Едва отдавая себе отчет в том, что делает, смотритель поковылял обратно в маленькую боковую комнату, на ходу сражаясь с телефоном. Он чувствовал запах крови и смутно осознавал, что тут есть что-то еще, что-то, что он должен был заметить. Трясущийся палец с трудом попадал на нужные кнопки, иногда соскальзывал. Видимо, это судьба, решил Пино. Так оно по большей части и бывает.

Слишком поздно бывший преподаватель это понял: ему ответил женский голос, требуя назваться.

Старик оглядел помещение Малого музея чистилища, на этот раз более внимательно, уже не опасаясь за свою жизнь, не опасаясь более знакомого незнакомца в черном, смердевшего кровью.

Да, интуиция его не подвела. Здесь теперь было кое-что новое. Прямое послание, написанное так, что он никогда его не забудет.

Прошла минута, прежде чем Габриэлли смог произнести хоть что-то. И когда смог, то с губ сорвалось единственное слово.

— Браманте!.. — пробормотал он, не в силах оторвать взгляд от кровавой строки на стене, написанной неровным почерком, но с четко выведенными буквами, — почерком человека, твердо вознамерившегося выразить свою мысль в двух словах.

Ка д’Осси.

Дом костей.

ГЛАВА 3

Насколько мог припомнить Ник Коста, это была самая лучшая зима за последние годы. У них оставалось еще два ящика vino novella[9], что они надавили прошлой осенью. Коста здорово удивился, когда узнал, что скромное винцо домашнего приготовления — из первого урожая, собранного с их маленького виноградника после смерти матери — понравилось и Лео Фальконе. Либо оно и в самом деле было неплохим, либо старый инспектор полиции с возрастом стал менее придирчивым.

А может, и то и другое сразу. Жизнь, как начал понимать в последние несколько месяцев любитель-винодел, иной раз преподносит сюрпризы.

В тот день они приготовили к ленчу несколько бутылок и взяли их с собой в новую квартиру Фальконе, которую инспектор делил с Рафаэлой Арканджело. Лео был вынужден снять эту квартиру на первом этаже на тихой боковой улочке в районе Монти, поскольку все еще не мог свободно передвигаться. Раны, полученные инспектором прошлым летом, заживали медленно, и он так же медленно привыкал к своему теперешнему состоянию. Нынешний ленч стал для всех собравшихся: Косты и Эмили Дикон, Перони и Терезы Лупо, Фальконе и Рафаэлы — чем-то вроде отправной точки, способом действительно оставить прошлое в прошлом и наметить ориентиры на будущее.

Прошедшие двенадцать месяцев выдались трудными и напряженными. Последнее дело, которое они расследовали всей группой с выездом в Венецию, чуть не закончилось гибелью Фальконе. Перони и Тереза вышли из него без особого ущерба, может, даже более сильными, чем раньше; это стало понятно, когда наконец осела поднятая пыль и улеглась шумиха. Она вернулась к своим обязанностям в полицейском морге, Перони снова стал агентом, детективом, которому не нужно носить форменный мундир, но по-прежнему приходится патрулировать римские улицы да еще присматривать за новичком, молодой женщиной, которая — как Джанни в любой момент был готов сообщить каждому, кто только мог услышать — доводит его до умопомрачения энтузиазмом и наивностью.

А Косте в этой лотерее достался самый крупный выигрыш: всю зиму он занимался организацией системы охраны огромной художественной выставки, главными экспонатами которой были работы Караваджо.[10] Выставка собирала целые толпы в палаццо Русполи с самого открытия в начале ноября и до закрытия две недели назад, которое публика восприняла с огромным неудовольствием и огорчением. После чего там еще оставались кое-какие дела, и самое важное среди них — последние совещания по мерам безопасности во время транспортировки картин к месту их постоянного пребывания, а также довольно продолжительная поездка в Лондон на встречу с руководством тамошней Национальной галереи. А затем в конечном итоге — тишина: никаких встреч, никаких крайних сроков, никаких телефонных звонков. Только понимание того, что этот чрезвычайно активный период его жизни, открывавший как будто множество новых возможностей, теперь позади. Через неделю закончится отпуск и Коста вернется к обычной работе агента в историческом центре Рима, оставаясь в неведении относительно своего будущего. Ему так никто и не сказал, вернется он в группу Перони или нет. Никто даже намеком не сообщил, когда Фальконе снова впряжется в работу. Сверху спустили всего один совет — от комиссара Мессины, амбициозного карьериста, всего лет на десять старше. Однажды вечером, уходя со службы, Мессина бросил на ходу, что для человека, достигшего возраста Косты, настало время подумать о будущем. Был даже назначен срок проведения экзаменов для получения повышения по службе. Так что скоро придется думать над тем, как подняться хотя бы на ступеньку вверх по служебной лестнице и из агента стать суперинтендантом.

Эмили скептически слушала, пока Ник излагал все это, а затем высказалась:

— Не уверена, что могу представить тебя в роли сержанта полиции. Либо ты сидишь наверху с Фальконе, либо патрулируешь улицы с Джанни. Впрочем, полагаю, лишние деньги нам не помешают.

Так уже не раз бывало, что ему приходилось принимать решения, которые вступали в противоречие с собственными желаниями и приводили к постоянным внутренним конфликтам, — так всегда бывает с любым честолюбивым, но совестливым полицейским, с энтузиазмом относящимся к работе. Какую часть жизни отдать профессии и работе и какую тем, кого любишь?

Коста нашел ответ на этот вопрос восемь недель назад, когда Эмили составила ему компанию и они вместе посетили дорогой лондонский ресторан в Уэст-Энде. Это произошло по завершении его последней встречи с представителями Национальной галереи на Трафальгарской площади. Девушка уже год жила в его доме на окраине Рима. Настанет лето, и у нее будут все необходимые документы, чтобы получить работу младшего сотрудника в каком-нибудь архитектурном бюро.

И вот в тот вечер, сидя за столом, заставленным самыми дорогими и самыми невкусными блюдами, какие он когда-либо едал, Ник Коста наконец принял решение. Спутница уже не раз высказывала свое неудовольствие — и удивленным взглядом, и словами: «Ты вообще итальянец или кто?»

Этим летом, наверное, в июне или в первой половине июля — в зависимости от того, сколько родственников Эмили вознамерится прилететь из Штатов, — они отпразднуют свадьбу; это будет гражданская церемония, за которой последует прием около дома на виа Аппиа. А где-то в конце июля — приблизительно 24-го, если врачи не ошибаются — у них будет ребенок. Эмили сейчас на седьмой или восьмой неделе беременности — вполне достаточно, чтобы сообщить всем о грядущих изменениях, которые созревали очень медленно, росли, как младенец, свернувшийся плотным и незаметным клубочком в ее пока еще плоском животе. Так он и развивается, обретая форму, размеры, чтобы в итоге превратиться в нечто одновременно простое и бесконечно сложное, вполне земное, но и волшебное. А когда они станут отцом и матерью, твердил себе Ник, вот тогда начнут жить по-настоящему. Именно это агент собирался сообщить всем собравшимся в гостиной Лео Фальконе, после того, как они с Эмили объявили о своем решении, но обнаружил, что его слова тонут в веселом шуме.

Фальконе прохромал в кухню, возбужденно бормоча что-то насчет бутылки хорошего марочного шампанского — настоящего шампанского, не просто какого-нибудь приличного prosecco[11], — которую он держал именно ради такого случая. Рафаэла хлопотала, сервируя стол все новыми блюдами. Тереза Лупо осыпала обоих поцелуями, и при этом казалось, что она вот-вот заплачет или ударится в истерику — а может, и то и другое, — а потом бросилась помогать Рафаэле доставать бокалы.

А огромный Джанни Перони просто стоял в сторонке, приклеив на обветренное лицо широченную глупую ухмылку, затем повернулся в сторону удаляющейся в кухню Терезы и заметил:

— А что я тебе говорил…

Эмили, по-прежнему сидевшая рядом с Костой, была немного удивлена шумихой и суетой. Она положила голову на плечо жениха и прошептала:

— Такое впечатление, что в этой стране в последнее время свадеб вообще не было, а?

— Кажется, не было, — тихонько ответил Коста, а потом несколько театральным жестом заключил ее в объятия и поцеловал.

Дикон отстранилась и рассмеялась, увидев перед собой частокол рук, протягивающих бокалы с вином и разные блюда.

— Теперь это будет продолжаться вечно — так, что ли? — заикаясь, произнесла она и вместо бокала с вином взяла себе с минералкой.

— Вечно! — подтвердил Джанни Перони. И начал произносить тост, весьма многословный, столь трогательный и смешной, что Коста с трудом убедил себя, что это проделано экспромтом, без долгих и многочисленных репетиций.

ГЛАВА 4

Пино Габриэлли оказался в то утро не единственным церковным смотрителем в Риме, кто получил неожиданный сюрприз. Через полчаса после того, как бывший архитектор открыл двери маленькой белой церкви в районе Прати, Орнелла ди Бенедетто остановилась перед запертой на цепь с замком дверью полуразрушенной и всеми забытой развалины, которая когда-то была церковью Успения Святой Марии, и попыталась определить, что именно тут выглядит не так. Простой ответ на этот вопрос — кто-то побывал внутри — представлялся ей слишком нелепым, чтобы выразить его словами.

В Риме много церквей. Даже слишком много для населения, которое с каждым годом становится все менее религиозным. Церковь Успения Святой Марии, построенная на юго-восточном склоне Авентинского холма, невдалеке от площади Албании, не обладала особой привлекательностью, чтобы оставаться при деле. Историки утверждали, что она построена на месте одной из старейших римских церквей, датировавшейся самыми ранними временами, когда христианство было лишь одной из многих религий, иногда преследуемой, иногда равнодушно принимаемой, иногда поощряемой. От оригинала не осталось ни следа. В ходе веков ее перестраивали по меньшей мере пять раз, не единожды сжигали дотла, а затем, в XVI веке, передали ордену капуцинов.[12] Маленькое, малозаметное и ничем не выдающееся здание продержалось еще три столетия в качестве действующей церкви, но потом, в антиклерикальные наполеоновские времена, впало в немилость, перестало использоваться и было позднее превращено в канцелярию муниципалитета. В начале XX века на короткий период оно стало частной резиденцией, которую занял престарелый британский писатель со странными до жути вкусами и тягой ко всему таинственному и страшному. После его смерти здание постепенно ветшало и превращалось в руины, сохраняясь лишь благодаря небольшим дотациям из городского бюджета да пожертвованиям от местной епархии, пока еще чувствующей некоторую свою вину за его запустение. Представляя собой смешение различных архитектурных стилей и не обладая ни единым ценным художественным полотном или скульптурой, церковь была полностью предоставлена заботам одной женщины среднего возраста, которая старалась следить за ней. Хранительница оставалась единственным человеком, чья нога ступала за покрытые пылью, рассыпающиеся дубовые двери в нескольких метрах от шума и суеты Авентинского бульвара.

Но при всей своей запущенности церковь обладала эзотерическим, тайным качеством, спрятанным в крипте[13], куда можно было попасть только по узкому сырому коридору, уходившему, круто извиваясь, в глубину холма. Те самые монахи-капуцины, короткое время владевшие этой церковью, сохранили в Риме и другую собственность, более крупную — церковь Непорочного Зачатия на виа Венето, совсем рядом с американским посольством. Там они тоже построили нечто весьма любопытное: крипту более значительных размеров, чем в церкви Успения Святой Марии, украшенную — а иначе это никак и не назовешь — костями около четырех тысяч собратьев по ордену, которых погребали здесь вплоть до конца XIX века, когда подобная практика, на вкус современников, стала несколько непривлекательной.

Орнелла ди Бенедетто прекрасно знала тамошнюю крипту и не раз сравнивала в деталях с той, что была отдана ее попечению, надеясь в один прекрасный день поразить посетителей своей эрудицией. Страшный склеп на виа Венето, несомненно, производил на всех должное впечатление. А смотрительнице очень хотелось, чтобы монахи, вверенные ее попечению, тоже придумали в свое время аналогичный, пригодный к цитированию девиз, который можно было бы выбить на стене над их могилами на Авентино: «Quello che voi siete noi eravamo, quello che noi siamo voi sarete» — «Такими, какие вы есть, мы были, такими, какие мы есть, вы станете».

Однако собственный, более короткий вариант этой эпитафии, по ее убеждению, более соответствовал духу исходной идеи. В нем не было и намека на театральность девиза, вырезанного в крипте церкви Непорочного Зачатия: там скелеты облачены, как при жизни, в монашеские рясы, капюшоны накинуты на черепа, кости искусно разложены как на каком-то страшном и мерзком постаменте, словно в насмешку над визитерами и над посетителями и покойниками, словно отрицая, что в их земной жизни было хоть что-то стоящее.

Говоря простым языком, крипта в церкви Успения Святой Марии была обычной подземной общей могилой, местом, где сто монахов — не больше и не меньше — решили сохранить собственные останки для всеобщего обозрения, для любого, кто пожелает на них взглянуть. По истечении должного времени на кладбище ордена капуцинов в Сан-Джованни — Орнелла тщательно изучала этот вопрос для будущих воображаемых посетителей — ил останки эксгумировали и кости перенесли в эту крипту. Там скелеты аккуратно уложили прямо на землю в пять рядов — по двадцать в каждом — кости рук аккуратно сложили крестом поверх костей груди, после чего осталось терпеливо ждать их воскрешения.

Покойный писатель-англичанин провел сюда слабое электрическое освещение, чтобы гости могли полюбоваться этой картиной. Ходили слухи, что в своем завещании он требовал, чтобы и его самого положили сюда, между останками капуцинов, но городские власти похоронили эту идею под санитарно-гигиеническим предлогом, однако только тогда, когда англичанин был уже не в состоянии им возразить. Этот человек, прежде чем перебраться в Рим, несколько лет прожил в Венеции, в маленьком палаццо на Большом канале, по соседству с Ка д’Оро.[14] И это, по всей видимости, вдохновило его на то, чтобы дать этому месту название, которое так и сохранилось за криптой в округе: Ка д’Осси, Дом костей. Правда, сама Бенедетто никогда не стала бы произносить эту шуточку вслух.

Капуцины, как она считала, оставили будущим поколениям в церкви Успения Святой Марии весьма познавательную Экспозицию, экспонаты которой — в отличие от церкви на виа Венето — не были показушными диковинами для привлечения туристов. Эта выставка заслуживала большей известности и, Может быть, хоть небольших сумм на реставрацию, часть из которых, вполне естественно, осела бы в кармане единственной ее хранительницы.

Помимо всего прочего — и это Орнелла неоднократно повторяла всем друзьям и родственникам в течение многих лет, — церковь Успения Святой Марии никогда ее не пугала. Смерть для Бенедетто была самым обычным явлением, незаметной фигурой, которая, как и все мы, бродит по миру, стараясь управиться с работой, которую взвалила на нее судьба. В один прекрасный день, как смотрительница воображала, смерть сядет на трамвай номер три, что ходит из Тестаччо через реку в Транстевере[15], а потом тем же путем вернется обратно в город. И будет ехать, изучая лица попутчиков и решая, кто из них уже заслуживает отправки совсем в другое путешествие. А потом, когда работа будет сделана, посидит немного на берегу Тибра, позволив шуму городского движения заглушить собственные мысли.

Орнелла никогда не боялась скелетов и тем не менее весьма неохотно вошла в свою церковь нынче утром. Замок и цепь были сломаны. Такое уже случалось, очень давно. В здание забрались какие-то юнцы, которым нужно было где-то переночевать и хотелось что-нибудь украсть. Их ждало жестокое разочарование по обоим пунктам программы. Внутри юнцы нашли холод и затхлость, здесь обитало множество крыс, для которых Бенедетто всегда оставляла отраву. Ничего ценного, нет даже приличной мебели. В узком нефе, который англичанин использовал как холл и столовую, стояло только несколько скамеек да разбитая кафедра.

Был еще случай двадцать лет назад — в подвал умудрился забраться какой-то пьяный. Он включил свет и после этого вылетел на улицу, вопя во все горло. Это хранительницу немного развеселило. Ничего другого этот идиот и не заслуживал.

Ни один серьезный уголовник не обратит на эту церковь ни малейшего внимания. И даже у искателя острых ощущений и мысли не возникнет о том, чтобы сюда забраться; в Риме найдется немало подземных пещер с более приличной вентиляцией, если уж ему захочется именно такого развлечения.

И тем не менее смотрительница добрые пару минут в нерешительности стояла перед дверью, и сумка со свежей порцией отравы для крыс болталась на руке. Совершенно нелепо.

Потом, коротко выругавшись в адрес собственной робости, Орнелла ди Бенедетто отбросила в сторону сломанную цепь и замок, сделав себе в уме заметку содрать с кого-нибудь денег на новый запор, с города или с епархии, и рывком отворила дубовую дверь.

ГЛАВА 5

Они уже спустились на глубину пятидесяти метров от поверхности Авентинского холма, медленно продвигаясь по узкому извилистому проходу, вырубленному в мягком камне почти двадцать столетий назад. Воздух здесь был застоялый и даже ядовитый, тяжелый от сырости и насыщенный запахом плесени и гнусной вонью то ли от животных, то ли от птиц. Даже в свете карманных фонариков и дополнительных нагрудных ламп впереди мало что можно было разглядеть.

Лудо Торкья немного трясло — просто от холода, в этом не оставалось никаких сомнений: здесь холоднее, чем на поверхности, градусов на десять или даже больше. А там, на теплом июньском солнце — о чем он и не подозревал — перед дверью во дворец мальтийских рыцарей, всего в полукилометре, стояли Алессио Браманте и его отец.

Ему следовало быть готовым к такой температуре. Дино Абати, вот кто хорошо подготовился. Этот студент из Турина рделся тепло — плотный ярко-красный водонепроницаемый костюм спелеолога, который резко контрастировал с его кудрявой шевелюрой цвета имбиря, тяжелые ботинки и разнообразное оснащение, прицепленное поверх куртки — и сейчас, в этом тоннеле, прорубленном когда-то вручную, метр за метром тяжкого труда, выглядел совершенно как у себя дома. Остальные в группе были новичками, в джинсах и курточках, двое вообще в легких кедах. Абати хмуро оглядел их еще на поверхности, прежде чем заняться замком на хлипких железных воротах у входа в катакомбы.

А теперь, двадцать минут спустя, когда глаза еще окончательно не привыкли к мраку, Тони Ла Марка начал стенать и подвывать тонким голосом, и его вопли эхом отдавались от грубо вырубленных стен, едва видимых в свете их фонарей.

— Потише, Тони! — цыкнул Торкья.

— Будь добр, напомни, зачем мы вообще сюда залезли? — жалостливым голосом пробормотал тот. — Я уже до костей промерз. А если нас тут прихватят? Что тогда, а?

— Я уже говорил тебе, нас тут не поймают! Я просмотрел списки — никто сюда не собирается. Ни сегодня, ни завтра.

— Так зачем?..

— Чтоб оставить тебя тут гнить, кретин, — ответил кто-то сзади — судя по грубому голосу с северным акцентом, Андреа Гуэрино. И это было лишь наполовину шуткой.

Лудо остановился. Следом за ним остановилась и вся группа. Торкья уже обозначил свое лидерство.

— О чем мы вчера вечером говорили? — требовательно осведомился он.

— Да разве я помню… Я, кажется, был немного не в себе, — ответил Тони, оглядывая всех по очереди в поисках поддержки. — Да и все остальные тоже.

Вечер накануне выдался долгим. Сидели в баре на виа ле Авентино. И потратили кучу денег. И все — за исключением Дино Абати — накурились до полной одури к тому времени, когда вернулись в более чем скромное жилище, в котором обитали все вместе. Оно располагалось в Тестаччо, рядом со старой бойней, где стоит эта статуя. Здание бойни некогда увенчали скульптурой крылатого атлета, пытающегося повалить исполинского быка. На земле валялось целое море костей — и бычьих, и человеческих. Митра[16] жив, подумал Торкья. Просто его не видят.

— Мы же решили, что доведем это дело до конца, — напомнил он остальным.

Лудо поднял руку и показал всем небольшую ранку на запястье, нанесенную тупым бритвенным лезвием, которое он обнаружил ночью в ванной. Такая отметина была у каждого из них.

— Мы решили, что пойдем сюда все вместе. Тайно. Как братья.

Да уж… братья. Просто бездельники. Трутни безмозглые. Ни один из них ему не нравился. Если быть честным, Лудо вообще не нравился никто из группы, слушавшей лекции Джорджио Браманте по археологии. Кроме самого Браманте. У этого парня есть и знания, и воображение, он вообще первоклассный малый — эти три качества Торкья считал первостепенными в человеке. А остальные — просто марионетки, готовые к тому, чтобы ими помыкал кто угодно. Хотя этих пятерых он отбирал лично — придирчиво и осторожно.

Ла Марка, тощий отпрыск мелкого мафиози из Неаполя, с темной кожей и не внушающей доверия физиономией, имел мерзкую привычку никогда не смотреть собеседнику прямо в глаза, но зато быстро соображал и был довольно изворотлив и хитер, а это могло оказаться полезным, если что-то пойдет не так. Гуэрино, не слишком сообразительный крестьянский сынок из Абруццо, — мощный малый и достаточно крутой, чтобы всех держать в узде. Сандро Виньола, болезненный на вид парнишка из Болоньи, невысокий, типичный ботан в очках с толстыми стеклами, так отлично знал латынь, что мог свободно беседовать с Изабеллой Амато, некрасивой умной толстушкой. Ее Виньола обожал до такой степени, что вспыхивал всякий раз, когда она с ним заговаривала, но никак не осмеливался назначить свидание. Рауль Белуччи, вечно от чего-нибудь в ужасе, имел отца-адвоката, недавно отвоевавшего себе место в сенате. Такой папаша всегда придет на помощь сыночку, если влияния Ла Марка окажется недостаточно. А Дино Абати вошел в состав группы, чтобы сохранить им всем жизнь, — классный диггер, «пещерник», как их еще называли, тренированный, знающий, ростом пониже Гуэрино, но также сбит очень крепко.

Абати всегда был немногословен. Торкья подозревал, что он вообще не верит в то, чем они занимаются, а всего лишь пользуется возможностью расширить познания, проникнуть еще в какую-нибудь тайну в огромных и неизведанных пространствах подземного Рима. Но в этом таинственном и странном мире диггер ориентировался лучше любого из них. Это Абати вел группу, что нашла люк в подземном отмостке недалеко от рынка Траяна, который вел в подземелье, где располагались укромное помещение и могила, отнесенная специалистами ко II веку, богато украшенная фресками и надписями. Для него лучший отдых в выходные представлял собой многочасовое блуждание в непромокаемом костюме, по пояс в воде и даже кое в чем похуже по всей Большой клоаке — древней канализационной системе, которая по-прежнему пронизывала подземелья города, проходила под Форумом и выходила в Тибр. Торкья и сам прошел по ней однажды и обнаружил, что она, как и прежде, продолжает принимать всякую дрянь из всех известных и неизвестных канализационных труб и тут же швыряет в лицо любому, кто осмелится сунуть нос в ее тайны.

Но самое главное, основная причина, из-за которой Лудо привлек Дино к участию в этой затее, заключалась в том, что Абати хорошо знал эти пещеры и катакомбы, отлично умел обращаться с веревками и фонарями, узлами и лебедками, а также умел выбираться из чрезвычайных ситуаций: когда у кого-то сломана нога, когда тебе грозит внезапное наводнение, когда рушатся стены или потолок подземного коридора.

Профессор же по какой-то причине — Торкья полагал, что из ревности, поскольку Абати явно собирался стать профессиональным археологом — не допустил того к участию в последнем этапе раскопок. Организатор подземной экспедиции и сам лишь случайно узнал о его открытии, подслушав беседу Браманте с американской аспиранткой Джудит Тернхаус — они вполголоса обсуждали это событие в коридоре после окончания лекций. После этого студент выкрал из административного отдела ключи, сделал со всех копии, испробовал на деле, убедился, что они открывают все, что нужно. Оставалась малость — проникнуть в лабиринты катакомб, в глубине которых перед этим побывал Джорджио Браманте в сопровождении Тернхаус и маленькой группы особо доверенных лиц с факультета. Сохранить все в тайне было нетрудно. С поверхности ничего не видно, исключая железные ворота, какими оборудованы входы почти во все римские подземелья — прежде всего из соображений безопасности, чтобы не допускать туда детей, вандалов и любителей выпить в экзотическом месте. На поверхности земли не было ничего, что хоть намеком указывало бы на то, что лежит в проходах, вырубленных в мягком камне под красноватой римской почвой всего в нескольких шагах от археологического факультета. Рядом находились церковь Санта-Сабина и небольшой парк, привлекательный для парочек, стариков и собак. Местные жители — к большому неудовольствию Торкьи — именовали его «Апельсиновый сад».

А по-настоящему, как было хорошо известно и студенту, и Браманте, он назывался парк Савелло — в честь старинной римской улицы Кливо ди Рокко Савелла, что в современном облике тянется вниз, к Тибру. Все та же узкая, мощенная камнем улочка, вырубленная в скале, ныне загаженная мусором — останками давно сгоревшего мотороллера «ламбретта», использованными шприцами и презервативами.

Когда-то на вершине холма располагался гарнизон и манипулы легионеров маршировали вниз по улице, первой мощеной улице Рима, отправляясь на защиту империи или на новые завоевания — как решали их начальники и хозяева. А внизу, под казармами, они вырыли и оставили потомкам некое магическое наследие. Касательно его точной датировки Торкья пребывал в сомнениях. Митраизм пришел в Рим из Персии в первом веке от Рождества Христова и стал очень популярен среди простых солдат. Чуть меньше двух тысяч лет назад легионеры, видимо, и начали тайно копать ход под своими казармами, вырубая там лабиринт с единственной целью: приблизиться к своему богу, а затем с помощью испытаний и церемоний связать всех последователей прочными, неразрывными узами в единый послушный иерархический организм, в котором они будут состоять до самой своей смерти.

Раньше Лудо не понимал этого до конца. Но когда выкрал ключи и с растущим удивлением открыл для себя то, что находилось в лабиринте проходов и пещер, начал наконец осознавать — как теперь могут осознать и остальные. В последней пещере, целом зале, самом святом и священном месте, его ожидало откровение — оскверненное, растоптанное какой-то злобной, варварской, всепобеждающей силой, — от которого он застыл, потеряв способность дышать, шатаясь и с трудом удерживаясь на ногах.

Тут его мысли остановились. Проход был таким низким, что им приходилось сгибаться в три погибели; экспедиционеры толкали один другого, но приближались к нужному месту. Торкья жалел, что не сумел раздобыть карту подземелий — Браманте наверняка начертил такую. Видимо, почти добрались до места. Они уже миновали несколько помещений — туда он свою группу не пустил. Времени на это не было. Нужно сосредоточиться на главном.

И тут, без какого-либо видимого повода, Тони Ла Марка вдруг завизжал. Вопль получился без преувеличения девчачий. Сын мафиози вопил фальцетом, и эти вопли, эхом отражаясь от пола, стен и потолка коридора, метались по подземелью словно каучуковый мяч.

— В чем дело? — рявкнул Торкья, поняв, что Ла Марка сейчас бросится на него.

И осветил этого идиота фонарем с головы до ног. А тот стоял, словно окаменев и прилипнув к грубо отесанной стене, и в ужасе смотрел на собственную правую ладонь, которую только что отнял от камня. Явно во что-то вляпался, во что-то живое. Сантиметров пятнадцати в длину, толщиной с палец и примерно такого же цвета. Под взглядами оно шевельнулось, изогнулось и дернулось, оторвав гладкое тело от ладони, словно испытывало отвращение от контакта, ничуть не меньшее, чем Ла Марка.

Дино посветил фонарем и пригляделся.

— Плоский червь, — объявил он. — Их тут полно. Хотя, — Абати нагнулся ниже, — я никогда ничего подобного не видел.

— Ну так пользуйся случаем, — буркнул Тони, рывком сбросил червя на пол и принялся размазывать кедом по камню, пока тот не превратился в мокрое пятно.

— Ой, Боже мой! — саркастически воскликнул диггер, когда Ла Марка покончил с этим. — Ты ж червячка раздавил! Какой ужас!

— К черту все это! — заорал взбешенный студент. — С меня довольно! Все, я пошел назад.

— Даже для такого остолопа, как ты, — холодно заметил Абати, — уход представляется чрезвычайно глупым решением, особенно в данных обстоятельствах. Вспомни-ка уроки геологии. Вокруг — сплошной туф. Ценный строительный камень. Эти коридоры — искусственные, их проложила не вода или что-то другое. Их вырубили. Здесь, видимо, когда-то был карьер. Иди… — Тут он сбился с уверенного тона. — Может, конечно, и что-то другое, я не знаю…

— И что? — спросил Тони, одержимый вздорной агрессивностью.

— А то, что вырубленные человеком проходы тут кончаются, — устало произнес Дино. — Они не могут тянуться до бесконечности. Я что-то не видел до сих пор таких мощных карьеров для разработки туфа.

Торкья мотнул головой, указывая в чернильную темноту впереди:

— А я еще вообще ничего не видел. Пока.

ГЛАВА б

Внутри, во дворике, все еще горел свет. Выключив его, Орнелла прошла в узкий неф, куда сквозь потрескавшиеся витражи западного придела сочились лучи слабого зимнего солнца.

К ее неудовольствию, дверь в крипту оказалась открытой. И там, внутри, тоже горел свет, знакомый желтоватый отсвет, пробивавшийся наверх из подземной пещеры.

Это зрелище привело хранительницу в ярость. Она терпеть не могла, когда свет жгли попусту. Электричество нынче так дорого обходится! Однако прежде всего следует понять, что тут произошло, и решить, стоит ли звонить в полицию.

Может, там все еще кто-то есть — прячется среди ее любимых скелетов и затевает что-то недоброе. Подобная мысль не приходила Бенедетто в голову до того момента, пока смотрительница не прикоснулась к старой и влажной, наполовину осыпавшейся штукатурке стены коридора.

И все же зачем кому-то взламывать замок и забираться в пустую церковь, давно лишившуюся всякой святости? Странно и нелепо, решила она. И тут услышала странный запах, показавшийся ей знакомым. Запах рынка в Тестаччо, маленького местного рынка рядом с виа Мастро Джорджио, где каждое утро покупала еду: салат и овощи, а также небольшой кусочек мяса в одной из лавок с ярко-красными витринами, торгующих свининой и говядиной, крольчатиной и ягнятиной. А в одном малопосещаемом уголке продавали и конину, которую в нынешние времена покупали одни старики.

Хранительница не стала выключать свет. Наверное, из-за этого запаха. Вместо этого Орнелла спустилась на три ступеньки по узкой разбитой лестнице. Вполне достаточно, чтобы заглянуть в крипту, заполненную аккуратными рядами серых костяков.

А между ними виднелось кое-что еще. Нечто блестящее в свете ламп, на первый взгляд знакомой формы, но как будто изуродованное, претерпевшее некие метаморфозы, после чего превратившееся в источник тухлой, всепроникающей вони, тут же застрявшей у нее в ноздрях.

Когда Бенедетто наконец выбралась на улицу, бормоча как умалишенная и пытаясь привлечь прохожих, она понятия не имела, сколько времени провела в крипте и что в действительности там делала.

Люди смотрели на нее. Все. Покупатели и продавцы. Все.

«Я не сумасшедшая! — хотелось ей крикнуть. — Не сумасшедшая!»

Смотрительница не могла припомнить, как выбралась с площади Албании, стремясь оказаться на рынке, или сколько времени на это потребовалось. По меньшей мере час. Так ей, во всяком случае, показалось, если судить по часам на рынке, которые сейчас показывали пять минут двенадцатого. Где-то по пути, как ей опять-таки казалось, она присела и даже отключилась на некоторое время, прямо как местный пьяница, перебравший дешевой граппы.[17]

Потом Орнелла наконец разглядела за вершиной холма ряды мясницких лавок, где на крюках висело мясо, свежее, еще теплое — ярко-красная плоть, желтовато-белый жир, вены и артерии, прочие внутренности, — разделанное и целые туши; изредка маленькие поросячьи головы.

Рынок всегда был для нее местом радости и удовольствия, с самого детства. Ароматы цветов смешивались тут с солоноватыми запахами рыбных рядов, сицилийские апельсины лежали рядом с прилавками, где продавали свежую моцареллу из буйволиного молока, причем по ценам, которые вполне могли себе позволить небогатые люди.

До этого момента смотрительница никогда не находила ничего странного в том, что именно продают в мясных рядах, но сейчас ей сразу же припомнилось увиденное в крипте и запах, который там стоял. Орнелла отвернулась от мясных рядов и попыталась отрешиться от запаха свежеразделанной плоти. Бенедетто пару раз глубоко вдохнула, освобождаясь от ароматов рынка и опасаясь, что ее вот-вот стошнит.

Так она и болталась неопределенный период времени, пока смотрительницу наконец не выслушали. Нашлась все же добрая душа — знакомая добрая девушка, торговавшая на рынке овощами. Она выслушала отрывочный и маловразумительный рассказ, потом усадила хранительницу церкви и угостила крепким кафе с коньяком, прежде чем позвонить в полицию.

И когда Орнелла наконец пришла в себя и подняла глаза, обнаружила перед собой темнокожую молодую женщину, наверное, индианку, которая внимательно смотрела прямо в лицо с выражением заботы и любопытства в глазах.

— Меня зовут Роза Прабакаран. Я из полиции.

— В церкви… — только и сумела вымолвить очевидица ужасного, не зная, с чего начать.

Молодая женщина-полицейский кивнула — уверенно и твердо, отчего хранительнице сразу стало легче.

— Мы уже в курсе дела, синьора. — Прабакаран огляделась вокруг, стараясь не задерживать взгляд на мясных лавках. — Я только что оттуда.

ГЛАВА 7

На виа дельи Цингари, узкой улочке, что начиналась за углом и вилась вниз по склону холма по направлению к Форуму, располагалось множество разнообразных кафе. Когда с заветной бутылкой шампанского было покончено, Фальконе предложил отправиться туда и выпить приличного кофе. От холостяцких привычек сразу не избавишься, а инспектор решительно не желал верить, что хороший кофе с молоком можно приготовить и дома.

Полчаса спустя они уже брели оживленной и неорганизованной толпой, наслаждаясь теплом, наплывающим на город после утренних сумерек. Уже все обсудили касательно свадьбы и беременности — это был нескончаемый поток вопросов, объятий и немалого количества слез, пролитых Терезой. Затем, как это нередко случается при столь драматических событиях и новостях, они вдруг обнаружили, что теперь следует перейти и к другим делам. Для Косты это оказалось ничуть не легче. Эмили, друзья, Рим, его родной город, несколько дней отпуска. А Джанни и Тереза все еще пребывали в болтливом послеобеденном настроении: она несла что-то про работу, а Перони, наоборот, — как от нее увильнуть.

После короткого и не давшего видимых результатов спора Тереза догнала их, радостно размахивая полными руками, и указала в сторону виа деи Серпенти, что начиналась на той стороне площади. Дернув Эмили за рукав блузки, она воскликнула резким и хриплым голосом типичной римлянки:

— Погляди туда! Вон туда! У меня тут однажды был великолепный клиент — один несчастный бухгалтер, которого проткнули шпагой! Это было…

— Это было просто ужасно, — жалобно закончил Перони.

— Ох! — воскликнула Тереза, явно удивленная. — Ты что, с возрастом стал завистливым, а? Надо думать, это все новая напарница — забивает тебе голову всякими дикими идеями.

— Оставь эту тему.

Тема и впрямь была неприятной для обоих.

— А кто она такая? — спросила Эмили.

— Индианка. И симпатичная. Господь один ведает, зачем ее понесло в полицию.

Перони крякнул.

— Роза ее зовут. И, как мне кажется, это совсем не индийское имя — она родилась в Монте-Сакро, в обычном многоквартирном муниципальном доме. Я тебе уже миллион раз говорил, что быть индианкой и иметь индийское происхождение — это совершенно разные вещи.

Терезу это, кажется, совсем не убедило.

— А здесь ты совершенно непоследователен. Конечно, она индианка. Ее папаша — из Кочина. Торгует в Тритоне зонтиками, зажигалками и прочей мелочью с уличного лотка. Ну и что? Индия сидит в генах. Это сразу видно, едва начнешь с ней разговаривать. Роза никогда не сердится ни по какому поводу — по крайней мере внешне этого не видно. Наверное, у нее такая карма или что-то в этом роде.

Перони помахал пальцем перед носом болтушки.

— Да она же католичка, черт побери!

— Но это не делает ее итальянкой, — вмешался Коста. — Даже почетной итальянкой. Нынче такое не проходит.

— Вот именно, — продолжила свою линию Тереза. — А ее папаша тоже католик. Он еще в Индии был католиком, задолго до того как приехал сюда. Ты разве не знал?

Перони тихонько выругался. Потом буркнул:

— Нет…

— Тебе следует больше с ней общаться. Роза серьезная, замечательная и ответственная девушка. И это возвращает меня к тому, с чего я начала. За каким чертом ее понесло в полицию? И что будет, если она надолго застрянет там, среди таких как ты? Со всеми вашими особенными талантами? Да-да, ты знаешь, о чем я! — Последнее восклицание предназначалось Эмили. — Я десять лет работаю в морге, и когда к нам не поступает ничего интересного, становится просто скучно. Не хватает достойных клиентов. Вот с ними никогда не бывает бездарных дел. На них и времени не жалко. Сплошная… — Она вздохнула, и на ее лице появилась мечтательная, даже блаженная улыбка: —…штучная работа.

Перони покачал головой и тяжко вздохнул:

— Без такой штучной работы я вполне мог бы обойтись.

— Такая штучная работа обеспечивает тебя едой и питьем, Джанни. И вообще, кто-то же должен этим заниматься! Если, конечно, ты не решил перейти в дорожную полицию, — тихонько добавила она. — Или все еще строишь фантастические планы насчет… что ты там задумывал?

— Ладно, ладно, — уступил здоровяк. — Не стоит об этом вспоминать.

— Разведение свиней! — все равно закончила свою мысль Тереза. — Дома, в Тоскане. И чтоб я работала местным врачом. И зашивала этим пейзанам рваные раны после субботних пьяных драк. И утешала толстых беременных домохозяек. — Она шлепнула Джанни по руке, достаточно сильно. — И о чем ты только думал?

— И о чем мы только думали? — поправил Перони.

— О том, чтобы удрать. — Лупо тут же стала серьезной. — Потому что полагали, что можно утопить все свои проблемы в ближайшей канаве и уехать в какое-нибудь новое место, начисто про них забыв. Я так всю жизнь поступала. И в конце концов, это становится просто утомительным. И что самое скверное — проблемы, эти гнусные маленькие уроды, имеют привычку вылезать из канавы и гоняться за тобой, вопя при этом: «Обрати на меня внимание! Ну обрати же!»

— А из меня вышел бы отличный свиновод. Выдающийся.

— Ага, мог бы выйти, — сочувственно поправила Тереза. — Но только до момента, когда пришлось бы везти питомцев на бойню. И что тогда, тупица моя тосканская? Хватило бы у тебя пороху сидеть рядом и жевать хлеб с жареной поросятиной, слушая их визжание?

Перони промолчал, глядя на камни мостовой, истертые многими поколениями прохожих.

Тут Лупо замолчала, поняв, что кого-то в их компании не хватает.

— Я и понятия не имела, что Лео так медленно ходит. Неужели он и впрямь был так серьезно ранен?

Некоторое время назад они свернули за угол. Когда Коста оглянулся, на улице не было ни души. Нет, тут что-то не так… Лео поправлялся медленно, но неуклонно. И скоро, как показалось Нику, он выйдет на работу и поставит их нового босса, комиссара Мессину, перед необходимостью принять трудное решение. Оставят их напарниками или раскидают по разным группам?

— Ник?.. — тихонько позвала Эмили. В ее голосе сквозила озабоченность.

Коста уже развернулся, чтобы идти назад, и Перони последовал его примеру, когда совсем рядом, со стороны широкой магистральной улицы Кавура, донесся знакомый вой полицейской сирены, потом еще одной, потом еще, а за ними — злобное тявканье автомобильных клаксонов.

— Кажется… — начала было Тереза и тут же умолкла.

Поблизости кто-то закричал, и Коста — каким же все-таки странным образом работает человеческий мозг! — вдруг понял, что панические вопли исходят от перепуганной насмерть Рафаэлы Арканджело, сейчас невидимой.

Потом из-за угла появились две фигуры: Лео Фальконе и обхвативший его руками здоровенный и мощный индивидуум в черной шерстяной шапке, натянутой на самые уши и целиком закрывающей голову.

В его руке был пистолет, которым он тыкал Фальконе в шею и орал что-то неразборчивое.

ГЛАВА 8

Прошла минута или две — Лудо Торкье было трудно следить за временем в полутемном мире, где предметы были едва видны, а расстояние невозможно правильно оценить, — и слева показался низкий проход. Место показалось ему знакомым. Да, кажется, это здесь.

К его удивлению, Ла Марка снова начал стенать.

— Ты же говорил… — пробормотал он.

— Что я говорил?

— Ты говорил, что нас должно быть семеро.

— Нас и было бы семеро, если бы этот говнюк Винченцо не наложил в штаны.

— Ты сам сказал, что нас должно быть семеро. Иначе ничего не сработает. Ты же…

Торкья, в ярости обернувшись, ухватил сокурсника за ворот куртки, рывком протащил мимо себя и швырнул головой вперед вниз, в пещеру, что теперь открылась чуть левее. Потом забрал у всех большие мощные фонари и установил их в ряд на полу, так чтобы они светили внутрь. Экспедиционеры стояли неподвижно и молча, немного испуганные.

Когда глаза привыкли к новому освещению, студенты разглядели помещение. И еще несколько минут стояли молча, пришибленные, пораженные. Даже Торкья не мог поверить собственным глазам. При таком ярком освещении пещера оказалась еще более замечательным местом, чем он мог предполагать и надеяться.

— И что это за чертовщина, Лудо? — спросил Абати, и в голосе его звучала явная нотка уважения, благодарности и удивления.

При свете всех фонарей Дино мог теперь должным образом оценить все подробности открывшегося перед ними вида: фрески на семи стенах, еще сохраняющие оттенки исходных цветов — охры, красного и синего, лишь немного поблекших за прошедшие столетия. Под каждой стеной — по два ряда низких каменных скамеек, установленных в четком порядке. А в центре между ними, точно в центре, у стены, обращенной ко входу, — алтарь со статуей Митры, убивающего жертвенного быка, — сюжет, настолько характерный для этого культа, словно взят из учебника истории. Когда Торкья проник сюда в первый раз, он целый час любовался статуей, гладил призрачно-белый мрамор, ощупывая точно переданные человеческие контуры. И сейчас чувствовал то же, что и в прошлый раз: он рожден для того, чтобы стать частью этого места; создан, чтобы принадлежать тому, что это святилище олицетворяет.

Лудо поднял с пола два больших фонаря и приблизился к плоской белой плите, уложенной перед статуей. Изваяния казались ожившими: Митра в человеческом облике, мощный и напряженный, стоит, широко расставив ноги, над упавшим в страхе быком, уже бьющимся в агонии. На голове бога — высокий фригийский колпак, украшенный крылышками; правой рукой победитель задирает голову быка, а левой вонзает в горло Короткий меч. Из травы, тщательно вырезанной, высовывается скорпион и жалит кончик вытянутого и опавшего бычьего пениса. К плечу животного припали мощная разъяренная собака и извивающаяся змея — пьют кровь из разверстой раны.

— Насколько я могу судить, — произнес Торкья после продолжительного молчания, отвечая на вопрос Абати, — мы сейчас находимся в самом крупном и самом значительном храме Митры, какой кто-либо когда-либо видел. По крайней мере в Риме.

Он прошел к алтарному столу и провел пальцем по столешнице. В слое пыли остался след. Да, он был прав еще тогда, в первый раз: эти пятна, похожие на застарелую ржавчину, вовсе не узор самого камня.

— Но потом пришли мясники и положили всему конец. Или я не прав?

Остальные в молчании последовали за ним. Абати озирался по сторонам, широко раскрыв глаза.

— Что тут произошло, Лудо?

— Сам смотри. Может, догадаешься.

Диггер отошел в сторону и поднял с пола осколки глиняной посуды. Сосуд явно разбили сильным ударом. Затем Дино стал рассматривать фрески на стене, подойдя поближе: идиллическая пасторальная сценка, сам бог посреди толпы ярых приверженцев. Изображение покрывали симметричные глубокие шрамы — должно быть, от ударов топором. Лицо бога было сбито и теперь превратилось в пятно пыли и плесени.

— Святилище было осквернено, — заметил Абати. — И вовсе не парочкой грабителей могил.

Торкья поднял с пола еще какие-то осколки — кажется, сосуда для церемониальных возлияний.

— Это все Константин натворил.

Самому ему все было ясно и понятно. Место, в которое они сейчас попали, было средоточием идей и верований, ставших потом предвестником и своего рода планом действий для всего, что произошло позже — от крестовых походов до войны в Югославии, от уничтожения христиан христианами при взятии Константинополя в 1204 году до уничтожения христианами ацтеков с благословения священников, которые наблюдали за этим и ни во что не вмешивались. Тогда, через несколько часов после взятия Рима войсками императора Константина, меч христианства взалкал крови другой, противной ему религии, но не на поле битвы, а здесь, в святая святых. Это произошло 28 октября 312 года от Рождества Христова, и весь ход истории оказался изменен: здесь, в этом подземелье, всего через несколько часов после битвы у Мульвийского моста[18] угнетаемые превратились в угнетателей и бросились жестоко и яростно мстить за все то, что было прежде.

Абати рассмеялся.

— Ну, точно ты все равно не знаешь. Может, это случилось раньше. Однако…

Диггер явно был поражен, даже потрясен тем, что увидел. И это обрадовало Торкью.

— Все произошло в тот самый день, когда Константин вступил в Рим. Или, может, на следующий день. Другого объяснения нет. Я сейчас тебе покажу…

Вдохновитель вылазки повел Абати к низкой двери в стене слева. В руке он держал самый большой фонарь. Лудо был очень рад, что пришел сегодня с группой — когда явился сюда в первый раз, один, открытие потрясло его до глубины души.

— Иди первым. — Он пропустил вперед Абати, а потом и всех остальных и направил свет на то, что лежало теперь перед ними: груду человеческих костей — ребер и черепов, раздробленных рук и ног, словно выброшенные на помойку реквизиты античного фильма ужасов, сваленные в кучу, когда в них отпала нужда.

— Господи помилуй! — простонал Абати.

Ла Марка, стоявший позади, вновь завыл от страха.

— А это что за чертовщина? — спросил Дино.

— Тут они их перебили, — объяснил Торкья лишенным эмоций голосом. — Смотри, если нравится. Их тут, наверное, больше сотни, а может, намного больше. Я не специалист, но мне кажется, это по большей части мужчины, хотя, может, есть и дети. Бедняг, вероятно, сначала раздели догола, а потом убили.

Лудо осветил дальний угол.

— Погляди сюда — тут была сложена их одежда, видишь? Я не обнаружил здесь ни оружия, ни солдатских доспехов. Они не собирались драться, все уже было кончено. Их заставили раздеться догола. А потом убили. Видишь на костях следы ударов мечей? Нагнись поближе. Это было массовое убийство. Резня.

Парень из Неаполя трясся, снедаемый одновременно страхом и любопытством. Ла Марка любит насилие, понял Торкья, но только если смотреть на него с безопасного расстояния.

— Не желаю больше это видеть, — пробормотал Тони и, несколько потерянный, отступил назад, в основное помещение святилища.

Абати чувствовал себя точно так же. Бросив на раскиданные по каменному полу кости последний взгляд, он тоже вышел.

— Профессор Браманте про это знает? — спросил диггер, когда все вернулись к алтарю. — И никому ничего не сообщил?

У Лудо на сей счет была своя теория:

— Да что ты такое говоришь! Сам представь: вот ты обнаружил величайший храм Митры. Да в придачу еще сотню скелетов его почитателей, порубленных на части христианами. И что будешь делать с возникшей после этого шумихой?

— Глазам своим не верю… — пробормотал Абати и умолк.

У Торкья эта мысль уже давно вертелась в голове и не давала покоя. Джорджио Браманте сделал величайшее археологическое открытие и нашел одно из самых ранних свидетельств геноцида на религиозной почве. Это же настоящие кости; в соседнем помещении лежат останки реальных людей — шокирующая выставка расколотых черепов и разрубленных тел, сброшенных в кучу; какой-то гнусный предшественник нацистских концлагерей — Освенцима, Берген-Бельзена и прочих. Или тысяч убитых в Сребренице, выданных «миротворцами» сербам, а затем методично уничтоженных, когда христиане иной конфессии решили очистить генофонд своей страны. В те дни по всей Европе прокатилась волна негодования и ужаса, оттого что подобное все еще может иметь место всего в нескольких милях от курортных местечек на побережье, где загорает довольный средний класс. Браманте, вероятно, ждал подходящего момента и подыскивал нужные слова или, может быть, ждал еще какой-нибудь аналогичной находки, которая могла бы смягчить подобную шокирующую новость. Может, у него просто не хватало мужества, и он рассчитывал навсегда сохранить это потрясающее открытие в тайне, что, по мнению студента, само по себе было преступлением.

Выражение лица Абати подсказало Торкье, что тот уже начинает понимать истинное положение вещей.

— Как ты думаешь, почему они тут собрались? Может, хотели драться до последнего?

— Нет, это же был храм, святое место. Здесь нельзя проливать кровь человека. Как по-твоему, папа римский стал бы сражаться перед алтарем в соборе Святого Петра? Эти люди были воинами. Легионерами. Если бы хотели драться, заняли бы позицию снаружи. Нет, они пришли сюда… — Начинающий археолог оглядел помещение. — Они пришли сюда, чтобы помолиться в последний раз.

Перед его мысленным взором возникла эта картина — он видел их сейчас, не поддавшихся страху, понимающих, что конец близок, но решительно намеренных вознести последнюю молитву своему богу, одолевшему быка и давшему жизнь этому миру.

Лудо нагнулся и направил свет на пол. Там стояла грубо сколоченная деревянная клетка, внутри которой лежали кости — видимо, куриные. Сейчас они выглядели как пыльные останки маленького динозавра: лапки сложены под тельцем, головка с клювом вполне узнаваема. У прихожан этого храма так и не осталось времени завершить задуманное жертвоприношение до того, как сюда огромной толпой ворвались воины Константина с крестом на щитах — символом Христа. Они жаждали еще крови, словно им было мало той, от которой покраснел весь город.

— Побежденные пришли сюда, чтобы совершить последнее жертвоприношение, — добавил он, — прежде чем свет навсегда погас в глазах их бога. А им не дали даже закончить.

Торкья сбросил с плеча рюкзак и расстегнул молнию. Оттуда на него глянули два блестящих глаза. Петушок был совершенно черный и блестящий, гребешок стоял торчмя. Птица обошлась в тридцать евро — студент купил ее рано утром на местном рынке в Тестаччо рядом с виа Мармората, у подножия холма.

Петух сидел смирно и молчал, даже когда археолог вынул клетку из рюкзака.

— Ух ты!.. — возбужденно прошептал Тони. — И что теперь?

В многочисленных латинских текстах полно справок и сведений о том, как правильно совершать жертвоприношение. Совсем не трудно. Торкья мог проделать все точно таким же образом, как это делали римские императоры.

Но его все еще донимала одна неотвязная мысль. Ла Марка прав. Магическое число — семь. Одного недоставало.

ГЛАВА 9

Оружия с собой не было.

Эта мысль немедленно пришла Косте в голову, когда он рванул по улице, пытаясь понять, что случилось. Прошло несколько месяцев с тех пор, как он в последний раз держал в руках пистолет. Несколько месяцев с тех пор, как вообще вспоминал об оружии. Здесь оно как будто совсем не было нужно. Центр Рима, очень людное место. Самое неприятное, с чем можно столкнуться в этих местах, — недоумок-борсеточник. Однако что-то в отчаянных криках Рафаэлы заставило Ника рявкнуть ей, чтоб отошла в сторону и держалась подальше — на всякий случай. Джанни Перони бежал следом за ним, стараясь не отстать. Но Коста был на двадцать лет моложе напарника. Когда он завернул за угол на узкую боковую улочку, куда вооруженный бандит уволок Фальконе, полицейский уже осознал, что оказался с противником один на один. Оружия нет, и в попытке справиться с возникшей ситуацией он может полагаться только на собственные мозги.

Сирены завывали все громче, приближаясь по виа Кавур, ближайшей отсюда магистральной улице. Но это не облегчало положения. Ник свернул налево, в узкий проход вроде переулка, где было темно от нависавших с обеих сторон высоких домов, закрывавших послеполуденное солнце.

Там стоял маленький белый фургон, весьма неудачно припаркованный поперек улочки и перегородивший дорогу другим машинам. Рафаэла Арканджело сидела на мостовой невдалеке и причитала. Судя по всему, ее ударили и сбили с ног. Лео Фальконе слабо отбивался от нападавшего, а тот под угрозой пистолета тащил ошалевшего инспектора прямо к распахнутым задним дверцам фургона.

Тут из-за угла выскочил Перони, весь в поту, хватая ртом воздух.

— Оставь его мне! — крикнул Коста, махнув рукой. — Женщину уведи подальше! Он вооружен! Численное превосходство нам не поможет!

— Ник! — яростно закричала Эмили.

Полицейский оглянулся. Беременность превратила ее лицо в бледную маску. Нынче утром невесту вырвало в ванной. При этом она громко ругалась, немного шокированная тем, что нечто внутри ее ни с того ни с сего причиняет столь низменные и унизительные страдания.

— Не вмешивайся, пожалуйста, — отчеканил он. — Ничего особенного. Просто стой там, где стоишь.

Пустые слова, глупые слова, подумалось ему. Но они задержат ее, пусть хоть на минуту.

Сам же спокойно пошел вперед, не обращая внимания на перепуганную женщину, сидящую на земле. Коста старался встретиться взглядом с мужчиной в черных куртке и шапке, догадаться, что у него на уме. Выглядел тот скорее решительно, чем уверенно. Полицейские проходили в квестуре[19] курс антитеррористической подготовки и знали, как может себя вести профессиональный киллер или похититель, а также какие уловки, какую тактику может пустить в ход, чтобы добраться до жертвы. Но то, что Ник видел перед собой сейчас, не соответствовало ни одному из предлагавшихся тогда вариантов. Это был явный новичок, непрофессионал, импровизирующий прямо на ходу.

Коста посмотрел еще раз, более внимательно. Вполне приличный непрофессионал, решительный, такого трудно ошеломить.

Перони наконец восстановил дыхание и вышел на освещенный перекресток двух улочек, прямо в зону огня — Коста не мог бы назвать это никак иначе.

— Назад! — зло заорал он напарнику. — Я что тебе сказал! — Здесь не место для свалки, ситуация и без того достаточно деликатная. Его порадовало, что старина Джанни послушался и замер на месте с мрачным выражением на лице.

Затем Ник перевел взгляд на Фальконе и тут же почувствовал приступ ярости. На губах выступила кровь, и, что хуже, в глазах появилось какое-то странное, не свойственное Лео выражение, словно инспектор сдался. Полицейский имел вид сбитого с толку человека, явно смирившегося со всем происходящим, — и это совершенно не соответствовало всему тому, что Коста знал о характере Фальконе.

И тут в голову случайно пришла очень странная мысль.

«У вас такой вид, Лео, словно вы увидели привидение» — вот что подумал Ник.

ГЛАВА 10

День рождения справляли в саду неподалеку от семейного дома, в тени, под пыльными решетками для вьющихся растений, на террасе, с которой открывался живописный вид на Авентино и вытянутое зеленое пространство Большого цирка. Мама пригласила девятерых одноклассников Алессио.

Что касается цифр, то значение имела только одна — и вовсе не потому, что отражала его возраст. Отец перед этим, когда остальные дети еще не собрались, отвел сына в сторонку и все объяснил.

Семь — магическое число.

Императорский Рим стоял на семи холмах. Семья Браманте проживала на одном из них, и этот холм за прошедшие столетия по большей части не слишком изменился.

Семь было и планет, известных древним, и семь чудес света, и семь основных цветов радуги, и седьмое небо как будто находилось где-то за облаками, укрытое от взглядов.

Это, как сказал Джорджио Браманте, основные универсальные идеи, известные на всех континентах, всем народам, во всех религиях. Идеи, возникающие повсюду в совершенно идентичном виде, когда обычные объяснения — типа, венецианец сообщил о них китайцу, который передал это ацтекскому вождю и так далее — не имели никакого смысла. Число «семь» возникло как будто независимо от человечества, а потом вошло, внедрилось в сознание человека по своей собственной воле. Масоны, друзья мальтийских рыцарей, верили, что семь небесных существ, именуемых Могучими Элохим[20], создали Вселенную и все, что в ней есть. Иудеи и христиане считают, что Бог создал мир за шесть дней, а в седьмой день отдыхал. Что касается индуистов, они полагают, будто Земля — это территория, ограниченная семью полуостровами.

Иисус семь раз начинал говорить, будучи распят на кресте, после чего умер. Цифра «семь» встречается в Библии, рассказал отец во время приватной беседы, перед тем как начали запускать воздушные шары, поедать торт и петь все эти глупые и бессмысленные песенки. В книжке, которая называется «Притчи» — это слово очень понравилось Алессио, и он решил его непременно запомнить, — приводится речение, которое отец точно процитировал наизусть, хотя их семейство никогда не посещало церковь.

«Ибо семь раз упадет праведник, и встанет; а нечестивые впадут в погибель».

Тогда Алессио спросил, что означает это речение. Мальчик не понимал Библию. Может, и отец тоже не понимал.

— Оно означает, что хороший человек может не разделать что-то неправильное, но в конце может исправить это. Тогда как плохой человек…

Фантазер ждал, когда наконец начнется это идиотское празднество. Раньше начнется, быстрее закончится. Торт он есть не станет. И не будет выказывать радость, пока не останется один, наедине с собственным воображением. Отец вновь погрузится в свои книги, а мама уйдет в свою студию на втором этаже и начнет возиться с вонючими красками и незаконченными полотнами. В школе некоторые утверждали, что это плохо — быть единственным ребенком в семье. Из подслушанных разговоров родителей, которые велись шепотом, но принимали очень оживленный характер, когда взрослые полагали, что их никто не слышит, следовало, что так получилось отнюдь не по их выбору.

— Плохой человек навсегда останется плохим, что бы он ни делал? — предложил свое окончание Алессио.

— Навсегда, — подтвердил Джорджио Браманте, важно и значительно кивнув, — манера, которая мальчику так нравилась, что он и сам время от времени ее имитировал. Это был жест знающего, мудрого и влиятельного человека, профессора. Его отец — человек большой эрудиции и тайных знаний, которыми он будет понемногу делиться, в течение многих лет.

«Навсегда» — это фантазеру казалось несправедливым. Слишком суровое суждение, не очень-то доброе, не такое, к какому пришел бы кто-нибудь вроде Иисуса, который, несомненно, верил во всепрощение.

Эта мысль вновь посетила его на следующий день, когда там, на холме, чуть ниже парка с апельсиновыми деревьями, он узнал и другие тайны, более значительные, более грандиозные, чем мог вообразить. Браманте, отец и сын, оказались в маленьком, ярко освещенном подземном помещении всего в нескольких шагах от железных ворот, закрывавших вход в незаметный тоннель невдалеке от школы. Ворота эти, к явному удивлению Джорджио, оказались отпертыми; правда, это не очень его встревожило.

Семь!

Мальчик оглядел помещение. Тут пахло сыростью и табаком. Имелись и следы частых и недавних посещений: целый лес ярких электрических светильников, питавшихся от кабеля, что змеей тянулся через вход; карты и схемы на больших листах бумаги на стенах; низкий стол и четыре дешевых стула, установленных под желтыми лампами, свисающими с каменного потолка.

Алессио сидел напротив отца на одном из шатких стульев и со смесью ужаса и восторга слушал, все время вертя головой, рассказ о том, что здесь было обнаружено, и о том, какие еще тайны, может быть, гораздо более значительные, могут прятаться в здешних подземных лабиринтах.

Семь коридоров, едва заметных во тьме, что так внезапно начинается сразу за освещенным лампами пространством, открывали ход в глубь холма. Каждый — темная щель, ведущая куда-то в неизвестность, о которой можно только гадать.

— Митра любил цифру «семь», — уверенно поведал Джорджио таким тоном, словно рассказывал о близком друге.

— Все любят цифру «семь», — заметил Алессио.

— Если бы ты пожелал стать его приверженцем, — продолжал Джорджио Браманте, игнорируя замечание, — тебе пришлось бы следовать определенным правилам. Каждый из этих коридоров привел бы тебя к некоему… испытанию, познанию.

— Интересному?

Отец помолчал, затем пояснил:

— Люди, которые здесь собирались, приходили сюда с определенным намерением, Алессио. Им кое-что требовалось. Они хотели стать частью своего бога. Некоторые неудобства на пути сюда были частью платы, которую приверженцы Митры готовы были отдать. Верующие желали получить некий дар, своего рода причастие, посвящение. Хотели приобщиться святых тайн, всякий раз новых и более значительных на каждом этапе, на каждой ступени восхождения по пути познания — чтобы добиться того, к чему они стремились. Знания. Улучшения своего положения. Власти.

Алессио задумался. Что же это за дар, который мог дать такую власть? Тем более что, как говорит отец, это посвящение нужно было проходить неоднократно и, наверное, с каждым разом все с большими усилиями, чтобы пройти все семь ступеней посвящения, все семь рангов этого ордена, становясь все более важным и значительным…

Коракс, то есть Ворон, — новичок, послушник, самый низший ранг в иерархии, — умирал, чтобы потом возродиться и поступить на службу своему богу.

Нимфус, Жених, должен был стать супругом Митры — это положение несколько обескуражило Алессио.

Милес, Воин, — его вели к алтарю связанным и с повязкой на глазах и освобождали только после того, как он принесет покаяние, — смысл этого действа к настоящему времени утерян и забыт.

Лео — кровожадный зверь, тот, кто приносит в жертву животных во имя Митры.

Персес, то есть Перс, — носитель тайного знания, передающий его высшим силам.

Хелиодромус, Посыльный Солнца, ближайший к земному воплощению бога, — человек, взошедший на высшую ступень культа, тень бога и его защитник.

Алессио ждал конца перечня. И когда отец не назвал последнего имени, спросил:

— А кто последний?

— А последнего, то есть главу, зовут Патер — Отец.

Мальчик наморщил лоб, стараясь понять, что это означает.

— Он был их отец?

— Ну, в какой-то мере. Этот человек давал клятву, что будет присматривать за ними. Все время, пока жив. Говорю так, потому что я твой настоящий отец. Но если бы ты был Патером, был бы великим и могущественным человеком. И нес бы Ответственность, полную ответственность за всех и каждого. За всех последователей культа. За их жен. За их семьи. Ты был бы своего рода всеобщим отцом для огромной семьи со множеством детей, не являющихся твоими родными детьми. Но ты все равно заботился бы о них.

Мечтатель уже понял, что это должно быть за существо.

— Ты хочешь сказать, это бог?

— Ну может быть, бог, живущий внутри человека.

— А какое посвящение нужно пройти, чтобы стать таким человеком?

На лице Джорджио отобразилось удивление.

— Этого мы не знаем. Нам это пока неизвестно. Может, когда-нибудь… — Он огляделся по сторонам. Во всех его жестах сейчас сквозили огорчение и досада. — Если достанем денег. И получим необходимые разрешения. Ты сможешь помогать мне в раскрытии этих тайн. Когда вырастешь.

— Я уже сейчас могу тебе помогать! — воскликнул мальчик, уверенный, что именно это хотел услышать от него отец.

И тем не менее фантазер не был до конца в этом уверен. Здесь имелось много такого, что не получилось рассмотреть, — оно скрывалось за границами освещенного пространства. И этот запах… напоминает вонь, что исходит от сломавшегося холодильника. В нем растет мохнатая плесень, сама по себе мертвая, но с чем-то новым внутри, чем-то живым, прорастающим изнутри…

— Но ты же знаешь, чем они одаривают человека, — продолжал настаивать Алессио. — Ты же сам говорил. Про Милеса и Льва.

— Кое-что мы знаем. Нам известно, что Коракс должен был пройти…

Профессор замолчал, колеблясь. Но фантазер был уверен, что отец расскажет все, что сам знает.

— Коракса нужно было оставить наедине с самим собой. Видимо, где-то в глубине одного из этих длинных темных коридоров. И держать там, пока он не будет настолько поражен страхом, что начнет думать, будто за ним уже никто не придет. Никогда. И что он тут умрет.

— Но это жестоко!

— Но ведь послушник хочет стать настоящим мужчиной! — ответил отец, повысив голос. — Сделаться мужчиной. Не тем, кем был рожден. Ты еще ребенок, ты этого пока не поймешь.

— Все равно расскажи.

— В нашем жестоком мире человек иногда и сам должен проявлять жестокость. Это часть пути, этап взросления. Человек рождается на свет, чтобы нести эту ношу. Из любви. Из практических соображений. Как ты считаешь, разве это хорошо, если человек слаб?

Лицо Браманте-старшего скривилось в гримасе отвращения, когда он произносил последнее слово. Слабость, понял сейчас Алессио, — это что-то вроде греха.

— Нет, я так не считаю, — тихо ответил он.

Отец немного успокоился.

— Жестокость — понятие относительное, Алессио. Разве врач жесток, когда он ампутирует пораженную конечность, которая может тебя погубить?

Мальчик никогда ничего подобного о врачах не думал. Но соображение привело его в состояние неуверенности и неловкости.

— Нет, — ответил он, догадываясь, что именно таким и должен быть правильный ответ.

— Конечно, нет! Человеку иной раз приходится принимать подобные решения. Я узнал это на собственном опыте. И ты узнаешь и поймешь. То, что причиняет боль, может также сделать нас более сильными.

Джорджио склонил голову набок, словно дятел, прислушивающийся к шевелению жучков под корой дерева.

— Ты слышишь? — спросил он.

— Нет…

— Я слышал какой-то звук. — Профессор встал, глядя в темные провалы семи коридоров и раздумывая, какой из них выбрать.

— Здесь вполне безопасно, Алессио. Просто посиди тут, подожди меня. Там кое-что нужно сделать. Подожди.

Ребенок передернулся и уставился на истертую поверхность дешевого стола, стараясь ни о чем не думать. Джорджио захватил с собой толстую куртку, и фантазеру пришло в голову, что отец с самого начала знал, что они окажутся в этом холодном и сыром помещении под землей, но ему об этом ничего не сказал. А на Алессио были всего лишь тонкие хлопчатобумажные школьные брюки и белая майка с короткими рукавами — с утра надел чистую — и эмблемой, придуманной матерью для школы. Яркие краски на груди майки: звезда в темно-синем круге, окруженная маленькими звездочками по окружности.

Семь звезд. Семь точек.

— Хорошо.

ГЛАВА 11

Фальконе был в состоянии справиться с любой ситуацией, которую могла ему подбросить жизнь. Даже с пулей в голову, которая, как заявили ему все врачи, временно разрушила нервную связь между мозгом и частями тела. Но то, что происходило сейчас, выходило за рамки его представлений о мире. На лице инспектора отразился настоящий страх, отчего Лео выглядел старым, слабым и уязвимым.

В конце улицы, около поворота на виа Кавур, взвизгнули автомобильные шины. Три синие полицейские машины с трудом въехали на запруженный людьми тротуар и со скрипом тормозов замерли перед бетонными блоками, перекрывавшими движение транспорта. Из них выходили полицейские в форме и поворачивались в сторону двух мужчин рядом с вэном и Косты, стоявшего на перекрестке, на открытом месте и освещаемого бледными лучами весеннего солнышка.

«Вот только этого нам сейчас и не хватало, — думал Ник с растущим раздражением. — Да разве так можно разрулить подобную ситуацию?»

Он подошел ближе и, оказавшись всего в паре метров от Фальконе и нападавшего, высоко поднял руки, демонстрируя пустые ладони и продолжая говорить — спокойно, без злости, почти равнодушно, со всем хладнокровием, какое только мог пустить в ход в таком положении.

— Обойдемся без жертв. Давайте поступим так. Вы опускаете пистолет. И мы обговариваем все по порядку.

— Ник… — промычал Фальконе. Инспектор находился в очень неудобном положении, но тем не менее промычал это достаточно злобно, чтобы заявить собственную точку зрения. Коста знал этот тон — резкий, ожесточенный, значивший только одно: оставь это мне.

Ник посмотрел в дальний конец улицы. Огромный полицейский автобус, слишком большой для узкой улицы, запер выезд. Раздавались звуки, которые свидетельствовали, что к обоим концам виа дельи Цингари подъезжают все новые машины и останавливаются со скрежетом тормозов, перекрывая все выходы.

Коста вгляделся в умные черные глаза. Нападавший теперь уже не так сильно прижимал Лео к себе — просто крепко держал, обхватив одной рукой за горло, а другой сжимая пистолет — вер нее, большой черный револьвер, что-то армейское, насколько мог понять Ник. «Черная шапка» держал оружие довольно свободно, так что мог мгновенно повернуть и выстрелить в любу сторону: вперед, назад — куда захочет.

На тренировках учили двум вещам, имеющим значение в таких ситуациях. Первое — человек более всего опасен, если его загнать в угол. И второе — в таком положении очень легко позволить эмоциям взять верх и забыть, что ничто не имеет особого значения, кроме освобождения жертвы и сохранения ее жизни.

— Отсюда нет выхода… — начал было Коста, и тут его голос заглушил знакомый звук.

Высокий тон работающего на пределе слабого движка мотороллера летел с виа Кавур, становясь все громче, все злобнее, все выразительнее.

К удивлению полицейского, скутер преодолел бетонные заграждения, проложил себе дорогу между полицейскими и машинами и теперь, набирая скорость, направлялся вверх по склону холма. Сидевший в его седле мужчина средних лет поддал газу, обернулся и погрозил полицейским кулаком, виляя при этом и качаясь, должно быть, под воздействием не одних только сил гравитации.

Коста узнал модель скутера. Алый «Пьяджо Веспа И-Ти-4», ретро-машина, стилизованная под 1960-е годы с целью придания ей облика оригинального изделия, словно материализовавшегося из черно-белого фильма про старый Рим времен Феллини и Росселини.

Его неуместное появление заставило замолчать всех: Фальконе и его похитителя, пораженных и злых полицейских, которые позволили ему сюда проникнуть.

Человек в черном наблюдал за приближением «веспы», потом ухватил Фальконе сзади за ворот пальто.

Коста оглянулся, оценивая ситуацию. Добрая дюжина полицейских, по крайней мере шесть машин — все на четырех колесах. Отличная ловушка для человека на своих двоих или на машине. Но с этой «веспой», стилизацией под 60-е годы…

Ник сделал шаг вперед и тут же обнаружил, что смотрит прямо в дуло револьвера.

— Не делай глупостей, — спокойно предупредил он.

Тут подал голос Фальконе. Повернул голову, насколько это было возможно в его положении, поглядел нападавшему прямо в глаза и произнес несколько слов — делаясь похожим на себя прежнего:

— Это Джорджио Браманте. Насколько мне известно, он в своей жизни сделал всего одну глупость. Я уж думал, что он до сих пор расплачивается за нее.

— Ты правильно думал. — «Черная шапка» с силой прижал дуло револьвера к виску Фальконе.

Рафаэла вновь завизжала. Рев мотора скутера приблизился. Коста взвесил свои шансы: почти никаких. Но это уже не имело значения. Следовало хотя бы попытаться.

И тут случилось нечто из ряда вон. Браманте наклонился совсем близко к уху Фальконе и что-то прошептал, ни на секунду не отводя взгляда от Косты и в любой момент готовый отразить нападение. Джорджио резко взмахнул рукой, и рукоять пистолета опустилась на голову Лео. Браманте выпустил пленника из захвата, инспектор упал, хватаясь за затылок.

До места наконец добралась «веспа», виляя по камням мостовой и замедляя ход. Пьяный за рулем вопил что-то маловразумительное, но явно матерное. Похититель великолепно все рассчитал: прежде чем Коста успел вмешаться, он прыгнул к скутеру, грозя револьвером пьяному ездоку, одним ударом сбросил идиота с седла, поднял упавший мотороллер с земли, оседлал его и поддал газу. Двигатель взвыл на высоких оборотах и, задрав переднее колесо, понесся вверх по улице.

Двое полицейских из «фиата» на перекрестке уже держали наготове пистолеты. Скутер вильнул вправо, стремясь объехать препятствие и нырнуть в сеть переулков, которые становились все уже и уже по мере приближения к центру квартала Монти, района, где машина не имела никаких шансов против человека в седле быстрого и юркого скутера.

— Не стрелять! — заорал Фальконе, рывком поднимаясь с земли, пошатываясь на дрожащих ногах. — Вокруг прохожих полно, черт побери!

Никто не станет спорить со старым инспектором, особенно когда он так орет. Полицейские опустили оружие.

Коста подошел и протянул руку. Фальконе встал, все еще разъяренный, и захромал — явно от боли — в сторону перекрестка, глядя вслед дымящему мотороллеру, пока тот не исчез за поворотом.

— У вас кровь течет. — Коста протянул чистый белый платок.

В этом не было никакой необходимости — Арканджело, обезумевшая от страха, уже стояла рядом с Лео, вытирала ему лицо и осматривала. Увечья оказались незначительными. Рассеченная губа. Царапина на виске, куда угодил револьвер Браманте, скоро превратится в синяк.

Фальконе позволил ей хлопотать, сам все время хмурился и глядел в направлении удравшего скутера.

— Да ничего особенного там нет, Рафаэла, — резко бросил он. — Перестань. Не надо так суетиться.

На виа дельи Цингари въехал еще один огромный полицейский штабной автобус, осторожно лавируя между зеваками, и остановился позади Перони, Эмили и Терезы Лупо, которые стояли в полной растерянности, не зная, что делать дальше.

Из автобуса выбрался мощного сложения мужчина, на вид лет тридцати, в черном шерстяном пальто, с выражением презрения на лице, вполне соответствующего его рангу. Ник уже давно решил, что ему не нравится комиссар Бруно Мессина — по совершенно неизвестной причине.

Фальконе смотрел, как новоприбывший подходит ближе.

— Ты знаешь, Лео, — комиссар покачал головой, словно имел дело с новичками-любителями, — было бы очень неплохо, если бы хоть на сей раз ты оказался там, где тебе следует быть. Дома.

Полицейский просто молча кивнул и коротко улыбнулся — вполне профессионально, чтобы это можно было принять за дерзость.

— Он что-нибудь говорил? — спросил Мессина. — Как-то все это объяснил? Хоть что-то вообще сказал?

Коста вспомнил, как Браманте что-то прошептал на ухо Лео. Видимо, что-то очень личное, что имело смысл для него и для Фальконе, решил он.

— Заявил, — ответил спасенный немного заторможенно и несколько растерянно. — Ему очень жаль, но я должен стать последним. Номером седьмым.

— Так. Всех прошу в автобус, — приказал Мессина, когда наконец справился с собственной растерянностью, и ткнул пальцем в Фальконе, Косту, Перони и Терезу Лупо. — Вы, все четверо, с сего момента — при исполнении служебных обязанностей.

Рафаэла уже пищала что-то протестующее, поминая больничный лист Фальконе, ранения и физическое состояние.

— А вы, — перебил ее Мессина, — вместе с подругой агента Косты находитесь под арестом — в целях вашей же безопасности. Одна из машин отвезет вас в квестуру. Подождите пока здесь.

— А куда, — осведомилась Тереза достаточно громко, чтобы перекрыть протестующие вопли Эмили и Рафаэлы, — куда поедем мы, могу я узнать?

Бруно улыбнулся:

— На свидание с номером пятым.

ГЛАВА 12

Все началось, теперь Лудо знал это точно, с лекции профессора Браманте, прочитанной месяц назад в душной аудитории на площади Рыцарей Мальтийского Ордена. Этой лекции он не забудет никогда. Браманте был в великолепной форме: блестящий, завораживающий, язвительный. Лекция освещала предмет малоисследованный — философию римских сект митраистов, особенно среди легионеров. Но разговор шел о гораздо более широком спектре проблем, хотя Торкья подозревал, что он единственный, кто это понял. О чем лектор говорил на самом деле, так это о самой жизни, о развитии человека от ребенка до мужчины, о принятии им на себя долга и обязанностей, о преклонении перед теми, кто выше, о необходимости — абсолютной и беспрекословной — подчинения, доверия и сохранения тайны в границах той социальной группы, к которой принадлежит данный индивидуум.

Он слушал затаив дыхание, напряженно застыв на стуле, не в силах отвести взгляд от Джорджио, который сидел за своим столом, мощный, тренированный, мускулистый, в тесной майке и джинсах от Гуччи — лидер в свободной беседе со своим выводком.

Тут в памяти Лудо всплыла одна подробность. Браманте рассказывал об иерархии, состоящей из семи ступеней. И Виньола задал вопрос, который внешне казался вполне разумным. С чего начинаются подобные организационные структуры? В какой момент на этапе зарождения и возникновения митраизма кто-то решил, что в этой структуре будет семь рангов, семь степеней посвящения с установленными ритуалами для прохождения каждой? Откуда все пошло?

Профессор тогда всепонимающе улыбнулся, будто отец снизошел до объяснений сыну.

— Им не нужно было задавать подобный вопрос, Сандро, — взвешенно и убедительно ответил рассказчик. — Они уже знали ответ. Религия пришла к ним от их бога.

— Да, но… если в реальной жизни, — возразил Виньола. — Я что хочу сказать: это же не так произошло. Не могло так произойти.

— Откуда ты знаешь? — спросил Браманте.

— Потому что не могло! Если Митра и впрямь жил, то куда он потом делся?

— Они его убили, — не подумав, выпалил Торкья, и был одновременно доволен и немного удивлен реакцией Браманте на его ответ. Преподаватель пристально смотрел на него, и на его красивом лице отразились удивление и восхищение.

— Константин убил его, — согласно кивнул он. — Константин и его епископы. Точно так, как убили всех старых богов. Если поговорить с теологами, они дадут иные ответы. Но я не теолог, да и занятие у нас вовсе не по теологии. Мы историки. Изучаем факты и делаем выводы, какие возможно. А факты говорят, что большая часть римской армии исповедовала культ Митры в течение почти трех столетий. Потом, с приходом христианства, Митра умер, а с ним умерли и верования его приверженцев. Можно понимать это буквально, а можно и нет, но именно так все и произошло. А если тебе нужны более пространные ответы, ты не туда попал.

— Видимо, это было ужасно, — заметил Торкья, не в силах отвести взгляд от профессора.

— Что именно?

— Утратить свою религию. Стоять и смотреть, как ее вырывают прямо у тебя из рук.

— Христианам целых три столетия пришлось этим заниматься, — заметил Браманте.

— И христиане победили.

В глазах лектора промелькнула искорка — то ли понимания, то ли сомнения. Торкья по-прежнему пристально смотрел на него. Джорджио был хороший преподаватель, терпеливый, знающий, но командовал ими, как генерал командует армией. Лудо понимал это, но также ему стало ясно, что остальные студенты — все еще просто дети, а он знал, чего можно ожидать от детей. Страх, любопытство, интерес, а потом скука, если раньше не попадут в руки правильного руководителя, в правильные условия и не усвоят ритуал обучения. Только после этого придет понимание.

— Что в этом действительно ужасно, как мне кажется, — продолжал Браманте, — утрата последнего шанса примириться с тем, что человек теряет. Христианин всегда надеется исповедаться в грехах перед смертью. А лишиться этого последнего утешения, когда его вырывают у тебя из рук…

Больше он ничего не сказал. Пройдет еще целых две недели, прежде чем Лудо Торкья окончательно поймет, что означало в тот момент затуманенное, почти виноватое выражение в глазах профессора.

И поэтому он принес в подземелье не только живого петуха с рынка в Тестаччо. Болтаясь там, еще посетил некоего торговца, проживавшего рядом, в большом доме, и приобрел у него — на условиях длинного кредита — две готовые мастырки из грубой черной афганской травки, смешанной с дешевым сигаретным табаком. Из того, что он читал, было понятно, что в ритуалах этого культа всегда присутствовал какой-то наркотик. Римляне знали, что такое конопля и гашиш. Они ввозили его из своих колоний, которых за столетия завоевали немало — наряду со всем прочим. И с алкоголем тоже были знакомы. Множество ритуалов и церемоний они заимствовали из культа Митры и ввели в практику христианства. В день зимнего солнцестояния, который отмечался двадцать пятого декабря, все вместе пили вино и преломляли хлеб — это был символический праздник на крови и плоти жертвенного быка. Интересно, подумал студент, а сколько добрых католиков помнят об этом, когда опускаются на колени в церкви под горящими свечами для причастия?

Тони Ла Марка немедленно жадно схватил косячок и убрался в темный угол. Дурак — он и есть дурак. Рауль Белуччи и этот болван Гуэрино, давясь, затягивались второй мастыркой, хихикали и совершенно по-детски радовались и веселились тому, что незаконно проникли в это странное, запретное место. Торкья не испытывал желания присоединиться к ним. Ему было о чем подумать в этом магическом помещении. И Сандро Виньола, убогий ботан, карлик, его тоже не слишком интересовал. У того глаза вылезли на лоб, когда только вошли в храм, а теперь он стоял на четвереньках у плиты перед алтарем и смотрелся как какой-нибудь не в меру откормленный мальчик-хорист, явившийся, чтобы вознести молитву своему богу, — а тот стоит над ним, вонзив клинок в трепещущее горло быка.

Лудо наблюдал, как Виньола, шевеля губами, разбирает латинскую надпись, выбитую на камне под изображением полумесяца, и жалел, что сам не слишком хорошо знает языки. Кивнул на плиту и спросил:

— И что там написано?

Латинские надписи редко бывают простыми для понимания, древние слова не соответствуют значению нынешних. Это был язык другой эпохи, близкий, но непонятный, своего рода код, собрание символов, смысл которых ясен только посвященному.

Инициатор похода направил луч фонаря на надпись на пыльном белом камне.

DEO INV M

LANTONIUS

PROCULUS

PRAEF СОН III Р

ЕТ PATER

V * S * L * М

— И что это значит? — вновь спросил Торкья, на этот раз громче, поскольку Виньола не ответил на его первый вопрос.

— «Deo Invicto Mithrae, Lucius Antonius Proculus, Praefectus Cohors Tertiae Praetoria, et Pater, votum solvit libens merito».

Сияющие круглые глаза смотрели на него из-за огромных очков.

— «Непобедимому богу Митре Луций Антоний Прокул, префект третьей когорты преторианской гвардии и Патер, по доброй воле принес достойный обет и исполнил его». Ты разве не можешь это прочесть?

— Я не так хорошо знаю латынь.

Дино Абати тут же оказался рядом. До этого он совал нос во все углы, гремя диггерскими причиндалами, и его ярко-рыжие волосы мелькали по всей пещере.

— Ну, имя ты должен помнить! Мы же его на лекции слышали. Луций Антоний Прокул был в составе преторианской гвардии и участвовал в битве у Мульвийского моста. Преторианцы стояли за Максенция. Того, который проиграл эту битву. Помнишь?

Лудо не нравилось, когда с ним обращались как с полным придурком.

— Я плохо запоминаю эти древние имена, — буркнул Торкья. — Значит, думаешь, он был здесь?

Абати бросил быстрый взгляд в сторону помещения, где валялись кости.

— Может, он и сейчас здесь. Константин полностью уничтожил преторианскую гвардию, после того как взял Рим. Они встали не на ту сторону. А император счел, что им нельзя доверять, и сровнял с землей их резиденцию. Как там она называлась?

— Castra Praetoria, — подсказал Виньола.

— Вот-вот. Уничтожил полностью. И этих здесь тоже, надо полагать, — добавил Абати. — Гнусно тут, прямо дрожь пробирает. Кто-нибудь знал про это место до того, как сюда заявился Джорджио Браманте?

— Да что ты, конечно, нет! — пискнул Виньола. — Иначе о нем было бы во всех учебниках написано! Это же лучший митрейон во всем Риме! Может, даже самый лучший во всем мире!

Дино подумал над этим предположением.

— И профессор никак не может решить, сообщить о нем или нет? Глупость какая! Ему ни за что не сохранить это в тайне!

Виньола помотал головой, с трудом поднялся с пола и отряхнул руки от пыли.

— Он мог бы держать это в тайне столько времени, сколько захотел бы. За все его раскопки отвечает факультет. Так что он мог бы продолжать работу, как сейчас. Копал бы себе спокойненько вместе с Джудит Тернхаус и прочими, кто посвящен в тайну. А потом, в один прекрасный день, в подходящий момент собрал бы нужных людей и объявил: «Глядите, что мы нашли!» И вот Джорджио — герой дня! Смотрите, завидуйте! Открыватель неизвестных чудес света. Шлиман[21] и Говард Картер[22] — в одном флаконе! Ему такое страшно понравилось бы!

— Это святое место, — вдруг брякнул, не подумав, Торкья.

— И что из этого следует, Лудо? Что нам теперь делать? — спросил Абати гнусным голосом, вызывающе растягивая слова. — Гимны петь? Зарезать петушка? Преклонить колени перед богом, а потом отправиться домой доделывать домашние задания? Стоит ли так серьезно воспринимать этого Митру? Да мы же просто банда бездельников, забравшихся сюда от нечего делать. Эй! Эй, ты куда?!

Он заорал, вдруг разозлившись. А потом резко рванул через слабо освещенное помещение и схватил за руку Тони Ла Марку, который, пошатываясь, пытался нырнуть в узкий прямоугольный лаз в дальнем его конце, за алтарем и скульптурой.

— Куда ты, черт тебя дери, собрался?!

— Да я просто смотрю… — Ла Марка едва владел заплетающимся от «дури» языком.

— Прекрати!

— Но я же…

Неаполитанец умолк, разглядев гнев на лице Абати. А пещерник в костюме спелеолога, казавшийся здесь совершенно на своем месте, поднял с пола камень и швырнул в черное отверстие, куда только что собирался залезть Ла Марка. В ответ не раздалось ни звука. Вообще никакого. И только потом студенты услышали эхо отдаленного всплеска, когда камень достиг воды.

Диггер мрачно оглядел всех по очереди.

— Это вам не в песочнице играть, детки, — ядовитым тоном заметил он. — Темноты следует опасаться — на то есть множество серьезных причин.

ГЛАВА 13

Джорджио Браманте был образцовым заключенным. В большом черном портфеле Мессины в то утро лежало его полное тюремное досье, и комиссар внимательно просматривал собранные в нем документы, пока штабной автобус пробирался по забитым машинами улицам от Монти до Авентино. Профессор провел в тюрьме четырнадцать ничем непримечательных лет, после того как был признан виновным в убийстве. Его судебный процесс вызвал тогда в обществе массу противоречивых эмоций. Никому не нравятся истории о пропавших без вести детях, не расследованные до конца. Никому не доставило удовольствия расследование, окончившееся полным провалом, потому что полиция сваляла дурака, причем на сей раз самым неожиданным образом: невинного человека, Браманте, засадили в тюрягу, а виновных, студентов, которые, видимо, и похитили его сына и решительно отказались что-либо сообщить о его судьбе, выпустили на свободу.

Пятерых из них, во всяком случае.

Коста слушал пояснения Бруно Мессины, а сам всю дорогу смотрел на внимательное лицо Фальконе, читая на нем мысли коллеги, и потихоньку приходил к выводу, что дело Браманте по-прежнему не закончено — по крайней мере для этих двоих. Лео в тот период как раз ожидал повышения по службе: многообещающий инспектор под началом отца Мессины, тоже комиссара полиции, которого с позором выгнали со службы, после того как возбужденное им дело против студентов окончательно развалилось. Карьера Мессины-старшего рассыпалась в прах из-за того, что произошло после таинственного исчезновения Алессио Браманте. И это до сих пор причиняло боль его сыну. Они принадлежали, и это было известно во всей квестуре, к семье полицейских, история которой насчитывала уже несколько поколений. Полицейский мундир и служебный долг были у них в крови. Существовали также и причины профессионального свойства, почему и Мессина, и его отец были крайне недовольны подобным исходом. И Фальконе, несомненно, разделял их чувства. Дела, связанные с пропажей детей, требовали большей решительности и от родителей — Беатрис Браманте, хотя и развелась с мужем, пока он сидел в тюрьме, по-прежнему проживала в Риме, — и от связанных с этим делом офицеров полиции.

Перони, всегда стремившийся сразу перейти к сути дела, дождался, когда автобус объедет скопившийся возле Колизея транспорт, и спросил:

— Напомните мне, пожалуйста, почему эти подонки не оказались за решеткой?

— Из-за адвокатов, — презрительно бросил Мессина. — Те заявили, что это совершенно невозможно.

Фальконе погладил серебристую козлиную бородку и испустил долгий, тяжелый вздох.

— Это очень важно, все сейчас вновь обсудить, комиссар. Тогда нам обоим станет ясно, что перед нами за проблема. В отличие от вас я был тогда там…

— А то я не знаю, — проворчал Мессина, мрачный и нахмуренный.

Фальконе и глазом не моргнул в ответ. Коста не раз был свидетелем того, как Лео справлялся и с более сложными ситуациями, чем спор с молодым, не в меру честолюбивым комиссаром, всего несколько месяцев назад занявшим этот пост.

— Вот и хорошо. Тогда позвольте все объяснить. Было две причины, по которым против студентов Браманте не выдвинули обвинений. Первая — не нашлось улик. Сами они не представили ничего. Судмедэксперты тоже ничего не дали. Трупа у нас также не было. И никаких зацепок, ни единого намека на то, куда мог деться мальчик или что с ним случилось. Одни подозрения, основанные в основном на нежелании студентов предпринять хоть что-то, чтобы помочь самим себе. У нас не имелось ничего, на чем можно было бы выстроить обвинение…

Бруно Мессина, человек весьма плотного телосложения, с густой черной шевелюрой и странным подвижным лицом, на котором часто и быстро менялось выражение — от вежливого до злобно-угрожающего, — проворчал:

— Я наверняка выбил бы из них показания.

— Ваш отец тоже так считал. Но просчитался. Тогда он запер главаря этой шайки наедине с Джорджио Браманте на целый час в маленькой тихой камере в самом конце коридора в подвале дома, который мы все отлично знаем. И это подводит меня ко второй причине, почему никому не было предъявлено обвинений в связи с исчезновением Алессио. Не хочется напоминать вам об этом, но за час Браманте избил несчастного парня до потери сознания. Лудо Торкья умер в машине «скорой помощи» по пути в больницу, и я был там вместе с ним. После чего мы по уши увязли в делах о нарушении прав человека, и адвокаты сделали все, чтобы остальные подозреваемые, если они еще не узнали об этом, смогли убраться подобру-поздорову, никому не проболтавшись. И все потому, что мы допустили убийство одного из подозреваемых, по сути дела, у нас на глазах.

И Фальконе бросил на Мессину такой взгляд, какой он обычно приберегал исключительно для нахальных и мало что соображающих новичков-полицейских.

— И дело закрыли, — без всякого выражения подвел итог инспектор.

Вмешался мрачный Перони:

— Я вот что хотел бы добавить… Припоминаю, что тогда было в газетах. Никто ведь не расставил все по местам, все точки над i. У вас нет детей. А у меня есть. И если бы кто-то из них пропал, а я считал, что он, может быть, еще жив, что остается хоть какая-то надежда его найти, я всю душу вытряс бы из этих студентов.

Фальконе пожал плечами:

— И что это должно означать?

Перони сжался, пораженный равнодушным тоном Лео. Коста же заметил, что Бруно Мессина даже дернулся при виде явственно заметного гнева своего коллеги, и тут же напомнил себе, что все, кто появился в квестуре относительно недавно, находят внешний вид Перони устрашающим. И немудрено: широкое лицо, все в шрамах, мощный торс, прямо как у профессионального борца.

— А то, что любой отец отреагировал бы точно так же! — бросил Перони.

— Мне очень не хочется вновь об этом напоминать, но, кажется, это неизбежно. Я тогда был там. Вошел в камеру, потому что мне осточертело снова и снова слышать вопли и стоны. И именно я, — тут Фальконе упер взгляд в Мессину, — добился того, чтобы дело ушло к более высокому начальству, чем ваш отец. Это было нетрудно, поскольку он, как я помню, решил поприсутствовать на каком-то административном совещании как раз после того, как оставил Браманте наедине с этим парнем.

— Но он же был комиссаром, — возразил Мессина. — И оказался в отчаянном положении.

— А я был всего лишь младшим офицером в команде, кому предстояло потом все убирать и подчищать. А там было что убирать. Посмотрите фото. Они хранятся в архиве. Вся камера была в крови. Никогда в жизни такого не видел, ни до того, ни после. Этот малый едва дышал, когда я вошел. А через час его не стало.

— Он же думал, что мальчик жив, Лео! — повторил Джанни.

— Дело не только в этом, — бросил Мессина. — Он полагал, что смог бы выбить правду из этого ублюдка, но тут ворвался ты и остановил его. Может, он был прав, и тогда мы имели бы шанс найти мальчика. Кто знает?

— Никто не знает! — заявил Фальконе с таким жаром, какого Коста уже давненько не наблюдал. — Ни вы, ни я. В подобных ситуациях мы имеем дело с полной уверенностью, а не с догадками. Лудо Торкью зверски избили в камере, в нашей собственной квестуре, после чего тот умер. И как нам было закрыть на это глаза? Закон есть закон. И не нам выбирать, на кого он распространяется и при каких обстоятельствах.

Неожиданно Тереза Лупо подняла мощную руку в знак несогласия. Ее бледное расплывшееся лицо, насколько Ник мог судить, выражало живую заинтересованность. Она всегда была в курсе расследуемых дел, особенно таких трудных.

— Но если Браманте считал, что…

— Никому из нас не дано знать, что он там считал! — решительно отрезал Фальконе. — Самолично присутствовал на его допросе после этого. Это я сообщил ему, что Лудо Торкья умер. Просто сообщил то, что сказал мне врач «скорой помощи» — у этого парня сломано несколько ребер. Самое жестокое избиение, какое я только видел в своей жизни; его били не спеша, обдуманно, намеренно. И что же Джорджио Браманте? А он вел себя так, словно это просто обычное событие, какие случаются каждый день. Не имею понятия, что он тогда думал или считал. После всего этого убийца едва пару слов вымолвил. Ни с кем не разговаривал: ни с нами, ни с женой, ни с прессой — ни с кем. Да-да, я знаю, что вы хотите сказать. Он был в горе, в состоянии аффекта. Возможно. Но мы все равно так и не поняли, что там произошло. И это неоспоримый факт.

Мессина наклонился вперед и похлопал Фальконе по колену.

— А я скажу вам, что там произошло. Вы стали инспектором полиции. Моего отца выперли вон. После тридцати лет службы. Но пока что оставим это в стороне. Просто не надо самому себе дурить голову. Эти подонки были каким-то образом виновны в смерти мальчика. Не мой отец. Не Джорджио Браманте. Если не считать Лудо Торкью, они все убрались оттуда, избежав какого-либо наказания. Поменяли фамилии, большинство. Выросли, повзрослели, нашли себе место в жизни, по большей части там, где никто не знал, кто они такие. И уже считали, что все кончено, ушло как дурной сон, от которого ночью просыпаешься в холодном поту, но который без следа исчезает наутро.

— Ну, насколько это касается их, все и впрямь кончено, — заметил Фальконе. — Таков закон.

Мессина достал из своего вместительного портфеля несколько папок:

— Но не для Джорджио Браманте. Для него ничего еще не кончилось.

ГЛАВА 14

Видимо, Бруно Мессина знал всю историю Браманте с того момента, когда тот сел в тюрьму.

— Он помогал другим заключенным в работе. Учил их читать и писать. Консультировал, как развязаться с наркотиками. В общем, всеми средствами зарабатывал себе хорошую репутацию. Образцовый заключенный. Через три года наш убийца досрочно получил разрешение на день отпуска из тюрьмы, но ни разу не общался с прессой. Так что не было никаких оснований сомневаться в том, что бывший профессор — всего лишь несчастный отец, не сдержавший эмоций. При таких обстоятельствах большинство людей только посочувствуют бедолаге.

— И что? — спросил Фальконе заинтересованно.

— Там было шестеро студентов, в этих катакомбах, когда Алессио пропал без вести. Торкья умер. Еще один, Сандро Виньола, потом перебрался в Апулию, но однажды, через три года после этого дела, приехал в Рим, всего на один день. Нам неизвестно зачем, но больше его никто не видел. А из остальных четверых…

Бруно достал из папки несколько листов и стал просматривать.

— Андреа Гуэрино. Сын крестьянина. Сменил фамилию. Перебрался в окрестности Вероны и завел небольшую ферму — выращивал фрукты. Обнаружен мертвым у себя в поле, убит выстрелом из охотничьего ружья в июне три года назад. Местная полиция выяснила, что за день до этого пропала его жена, но потом нашлась, живая. Парню картечью снесло полчерепа, и она была так напугана, что ни словом не обмолвилась о том, где пропадала, с кем и почему. Ни словом. Местные полицейские отнесли это на счет какого-нибудь любовного треугольника с печальным концом, но так никого и не нашли, кому можно было бы предъявить обвинение.

— Теперь еще один, Рауль Белуччи. Пятнадцать месяцев назад. Он работал таксистом во Флоренции, тоже под другим именем. И вот кто-то звонит ему домой. Говорит, что его дочь похищена, и требует выкуп, иначе ей конец. И этот идиот, конечно же, не обращается к нам. Видимо, опасается, что мы узнаем, кто он такой. И на следующий день Белуччи находят мертвым в каком-то парке на окраине города, где любят собираться шлюхи. И полиция, — тон Мессины зазвучал особенно ядовито, — приходит к заключению, что раз у жертвы горло перерезано от уха до уха да еще отрезаны гениталии, это работа какой-нибудь банды африканцев. Большая часть тамошних шлюх — из Нигерии.

— А что сегодня? — Тереза явно очень заинтересовалась. Лупо ведь только что жаловалась на отсутствие интересной работы.

— А сегодня, вернее, вчера ночью, насколько нам известно, очередь дошла до Тони Ла Марки, единственного, кто остался жить в Риме. Он сын какого-то мафиози из Неаполя. Может, именно поэтому парень и считал, что у него все будет по-другому. Поганый малый, был связан с наркотиками и проституцией в районе Термини. Вряд ли стоит его оплакивать. А история повторилась. Ну почти повторилась. Ну очень похожая. Дружка Ла Марки — он тинейджер — похитили по пути домой из кино. Нынче утром он как-то умудрился выбраться из притона в районе Клодио, где его держали, и помчался прямо к нам. Ничего особенного рассказать не мог. Ну и не надо быть гением, чтобы догадаться, что произошло потом. Кто-то позвонил Ла Марке. Вероятно, насчет выкупа. И бывший студент пошел на встречу…

— Комиссар, — вмешался Перони, — как я понял, вы сказали, что Браманте сидел в тюрьме и вышел только два месяца назад. Может, он и впрямь имел возможность похитить приятеля Ла Марки и убить его самого, но остальные-то?..

Мессина достал очередную папку и сунул ее Джанни:

— Я уже говорил об этом. Джорджио Браманте был образцовым заключенным и получал любые поблажки, какие хотел. Его даже отпускали на целый день под честное слово и время от времени разрешали выполнять разные работы на стороне. Ничего незаконного. Ничего такого, что не было бы зафиксировано. Когда Виньола пропал, нашего профессора отпустили из тюрьмы по семейным обстоятельствам: поехал навестить заболевшую мать. Здесь, в Риме. Когда погиб Гуэрино, он тоже был на свободе — получил отпуск из тюрьмы на весь уик-энд. Полно времени, чтобы сделать все, что хочешь. То же самое с Раулем Белуччи.

— Но ведь все эти ребята жили под другими фамилиями? — спросила Тереза. — Как же он, черт возьми, умудрился их разыскать?

— А это вам предстоит выяснить, — ответил Мессина, после чего засунул бумаги обратно в портфель. — И вот еще что. Мать пропавшего мальчика передала его майку в одну жутковатую маленькую церквушку в Прати. У них там имеется коллекция всякой дряни, которая очень нравится разным психам. Она сказала, что вскоре после того, как пропал Алессио, а Лудо Торкья был признан умершим, нашла эту майку у себя дома. Со свежим кровавым пятном на груди. Как будто эти два события как-то связаны между собой. Церкви, видимо, очень по нраву подобные штучки.

Тереза нахмурилась:

— Нет уж, избавьте меня от этого. Я все-таки человек науки и всяким там колдовством и ведовством не занимаюсь. Может, у кого-то просто кровь пошла носом?

— Ничего подобного, — буркнул комиссар. — На этой майке потом появлялись еще кровавые пятна, в разные годы; правда, мы об этом узнали только нынче утром. Смотритель церкви старался держать язык за зубами, но он отлично все помнит, все даты. Догадки у кого-нибудь имеются?

Все переглянулись, но ничего не ответили.

— Первое пятно появилось сразу после исчезновения Сандро Виньолы. Потом, следом за каждой новой смертью, через день, максимум два, этот смотритель обнаруживал на майке Алессио Браманте новое пятно крови. Ну, это не трудно: никакой охраны там нет. Любой может зайти, открыть витрину и вымазать майку чем угодно. Никакой магии для этого не нужно. А сегодня утром…

Бруно замолчал и посмотрел в окно. Наконец выбрались на улицу Авентино. Ехать осталось немного.

— Сегодня утром, около половины восьмого, в церковь явился посетитель. Один. Внешне очень похож на Браманте. После чего на майке появилось несколько новых пятен. Больших пятен на сей раз, что уже невозможно замолчать. И еще появилась надпись. Потребовалось некоторое время, чтобы разобраться, что она означает, но в конечном итоге след привел нас именно сюда. Нет, к сожалению, уже после того, как заявилась хранительница этой церкви. С ней сейчас беседует Роза Прабакаран.

У Перони все лицо пылало от ярости.

— Вы направили на это дело младшего офицера, девчонку, только что из школы? Что, взрослых рядом не оказалось?

Мессина ответил холодным начальственным взглядом. Ему явно не понравилось, что его перебили.

— Она справится. А вот вам, господа…

Даже Фальконе на минуту потерял дар речи.

— В списке осталось еще двое, — продолжил комиссар. — Дино Абати. Один Господь ведает, под каким именем он теперь живет и где. И офицер полиции, которого несчастный отец винит в том, что тот не дал ему четырнадцать лет назад выколотить правду из Торкьи. Кстати, Лео, надеюсь, вам по вкусу помещения на случай чрезвычайных ситуаций, оборудованные у нас в квестуре, потому что вы теперь будете сидеть там, все четверо, пока не закончится следствие.

— Ну нет! — заявил Перони, резко взмахнув рукой. — Я нынче просто уличный полицейский. Патрульный. И нечего мне это подсовывать.

— Уже подсунули, — резко бросил Мессина. — Вы разве еще не поняли? Браманте не просто убивает этих ребят из мести, одного за другим. Перед этим он похищает близких им людей, требует выкуп, пытается… — Тут комиссар не нашел нужных слов и замолчал.

— Он пытается поставить их в такое же кошмарное положение, в каком был сам, — спокойно продолжил Фальконе. — Но почему вы решили, что археолог-убийца охотится и за мной?

— После того как мы разобрались во всем, что тут происходит, я послал группу в квартиру, где Браманте жил после освобождения из тюрьмы. Он там уже давно не появляется. И уходил оттуда в спешке. В большой спешке. Кое-что, правда, забыл прихватить с собой. Например, вот это. Взгляните-ка.

Мессина достал из портфеля три пачки фотографий, проверил подписи и раздал полицейским. Те молча занялись просмотром фото.

Ник просмотрел уже половину доставшейся ему пачки, когда вдруг остановился, не в силах представить, откуда все это взялось.

Сейчас Коста смотрел на фото, на котором был снят он сам вместе с Эмили на выходе из палаццо Русполи — счастливые, улыбающиеся, рука об руку. Узнал новое красное пальто, в котором была тогда его невеста. Снимок сделали два дня назад. В то утро они посетили врача, чтобы обсудить стандартный в таких случаях круг вопросов: что нужно делать, чего можно ожидать в ближайшие месяцы перед приближающимся материнством и отцовством.

— Чего этот безумец добивается, делая снимки? Зачем сфотографировал меня? — спросила Тереза, ткнув пальцем в пачку, которую держал в руке Перони.

Коста посмотрел на эти фото, потом на те, что попали к Фальконе. Там была изображена Рафаэла — занималась шопингом на виа дельи Цингари. Нет, что-то тут не сходится.

— Сегодня он и не пытался захватить кого-то из нас. — Коста все еще старался разобраться и понять, чем считать эти фотографии, и не мог отвести взгляда от усталого и напряженного лица Эмили. — Браманте напал на Лео.

Мессина нахмурился при этой фамильярности.

— Да, я знаю. Может, он просто воспользовался представившейся возможностью. Бывший профессор достаточно умен, чтобы импровизировать на ходу, не так ли?

— Достаточно умен, чтобы с первого же раза добиваться того, чего хочет. — Фальконе бросил на Косту заинтересованный взгляд.

Комиссару явно понравилось это замечание.

— Рад, что вы сочли это достойным вашего внимания, Лео. Теперь этим делом занимаетесь вы. Как я уже сказал, ваш отпуск по болезни закончился сегодня. Коста уже завершил свои дела в роли музейного смотрителя. Перони не в форме. Давайте принимайтесь за дело. Или можете засесть в квестуре и играть в шахматы. Решение остается за вами.

Хорошенькая альтернатива, подумал Ник. Но живой блеск в глазах Фальконе сказал ему, что решение тот уже принял. Отчасти он был рад, что старый инспектор на сей раз — для разнообразия, видимо — получил мощный стимул извне и перешел к активности, но одновременно с этим ему хотелось как можно скорее увести отсюда Эмили, спрятать, прикрыть от вдруг возникшей опасности, дать ей возможность пожить спокойно, оправиться от этого безумия и восстановить силы, которые она явно утратила в последнее время. А ведь раньше он такого не замечал.

— А как насчет наших дам? — спросил Перони.

Мессина улыбнулся.

— Да. Наши дамы. Есть семейная вилла возле Орвьето. Очень красивая. Большая, совершенно изолированная, просто так ее и не найдешь. Машина отвезет их туда прямо из квестуры. Там живет мой отец. За ним Джорджио Браманте не охотится. Так что под Орвьето они будут в безопасности. Пусть поживут там какое-то время. Я не хочу никаких осложнений, нечего им болтаться по Риму.

— Они сами должны решить, — заметил Коста.

— Нет, — ответил Мессина.

Тереза Лупо наклонилась вперед и похлопала комиссара по колену:

— Извините, что заостряю на этом ваше внимание, но я ведь тоже дама. Может, и мне уехать куда-нибудь отдохнуть?

— Вы патологоанатом. — Глава квестуры передал портфель Фальконе. — И мне сейчас хочется познакомить вас с Ла Маркой. С тем, что от него осталось.

ГЛАВА 15

— Основное правило при изучении пещер, — Абати толкал перепуганного Ла Марку обратно на середину митрейона, — все время помнить, где находишься и что вокруг тебя. Это место не всегда было храмом. Я вам уже говорил. Просто подземный карьер, где добывали туф. А потом кто-то устроил здесь храм, когда разработки камня уже не велись. Половина этих проходов, которые вы считаете коридорами, вела либо в никуда, либо упиралась в какой-нибудь разлом или сброс.

— Я слышал плеск воды, — удивленно заметил Виньола.

— Так это ж Рим! — воскликнул Дино. — Тут полно подземных источников. Плюс утечки из поврежденного водопровода. Незаконченные проходы, ведущие в никуда. Среди них могут найтись и такие, что ведут вниз, к реке. И могут как-то соединяться с самой Большой клоакой. Если бы у меня было нужное снаряжение… — Он снисходительно и покровительственно посмотрел на остальных. Этот взгляд Лудо уже совершенно не переваривал. — …и подготовленные люди, я бы их нашел. Но не думаю, что кто-то из вас подойдет. Так что никуда не суйтесь и чтоб я вас все время видел. У меня нет никакого желания заниматься спасательными работами.

Про себя Торкья уже отвел каждому соответствующую роль: Абати — Хелиодромус, защитник лидера; Виньола — Персес, умный, быстрый и не всегда готовый поделиться тем, что знает; огромный и глупый Андреа Гуэрино вполне подходит на роль хорошего пехотинца — он Милес; Рауль Белуччи, шестерка, который всегда делает то, что ему говорят, сойдет на роль Лео, исполнителя, тупого механизма для принесения жертв, а что касается Нимфуса, Невесты, то есть создания, выступающего одновременно и в мужской, и в женской ипостаси, заключенной в одно тело, тут сгодится этот тоненький и уже всем надоевший типчик, Тони Ла Марка, сопляк, чью сексуальную ориентацию еще предстоит определить.

Патером может быть только один человек. Торкья прекрасно понимал, что это значит. Ранг Патера подразумевает лидерство, а не кровно-родственные отношения и, уж конечно, не любовь. Он всегда внимательно наблюдал, как ведет себя его собственный отец — примитивное, тупое диктаторское поведение, словно утверждавшее: здесь, у себя дома, я бог. Из повиновения ему проистекало ощущение знания и безопасности. Так оно и оставалось для Лудо Торкьи, пока мальчик не достиг возраста девяти лет. Тогда отец отправился на работу в доки Генуи и больше домой не вернулся. Год спустя, когда слабая и ни на что не способная мать решила, что он уже все забыл, сорвиголова тайком пробрался на пирс, где произошло несчастье, уставился на огромный черный подъемный кран, верхушка которого очень напоминала дурацкую ворону, и попытался представить себе, что тут случилось и каково это, когда видишь падающую на тебя злобную массу стали.

С этого момента и на всю жизнь Лудо возненавидел Церковь, тогда как мать каждый вечер хваталась за Библию, приникала к ней в надежде найти утешение в религии, которая — юный Торкья уже знал это совершенно точно — обошлась с ними безжалостно, позволив крану упасть.

Когда он поступил в Ла Сапьенца и начал изучать митраизм под внимательным присмотром мудрого и знающего Джорджио Браманте, то понял, чего ему недостает в жизни и как заполнить зияющую пустоту: только осознав, что такое долг, ответственность, лидерство, и обретя все это. Переломный момент настал, после того как он прошел процесс самоидентификации, и это сразу отделило его ото всех остальных, этих тупиц и недоумков. Когда-нибудь он тоже станет Патером, вольется в эту древнюю религию, ту, что хранит свои тайны под землей, но не делит с массами в огромных позолоченных дворцах. Здесь, в этом храме, открытом Браманте, все должно наконец сойтись воедино, и можно будет приступить к завершению дела, начатого давно погибшими легионерами восемнадцать столетий назад.

Не хватало только одной детали. Трус Винченцо подвел их всех, пошел наперекор собственной судьбе, что предписывала ему стать Кораксом, послушником, новичком — по сути дела, ребенком, если в древних книгах сказано правильно.

— И еще, — поспешно добавил Абати, вновь подходя к алтарю и намереваясь сделать что-то, чего Торкья не мог предвидеть. — Я не намерен терпеть все эти глупости.

К удивлению Лудо, в руке диггера вдруг оказалась клетка с птицей, он поднял ее повыше и открыл дверцу. Блестящий черный петух забил крыльями и низко, агрессивно закудахтал.

— Не трогай! — крикнул Торкья. — Я что сказал…

Дино продолжал возиться с клеткой.

— Лудо, сам подумай. Мы уже и так по уши в дерьме, даже без этих идиотских игр.

— Андреа! — заорал вдохновитель похода. — Останови его!

Изо рта Гуэрино торчал косячок. Здоровенный крестьянский сын был уже порядком одурманен.

— Чего?.. — промычал он.

Никто еще ничего не понял. В мозгу Лудо продолжали звучать слова Браманте. Как это, должно быть, ужасно — утратить свою религию. Стоять и смотреть, как ее вырывают прямо у тебя из рук, перед смертью лишиться последней возможности, что еще осталась у тебя на этой земле, — примириться со своим богом…

Абати открыл клетку и повернул набок, пытаясь вытрясти петуха, выбросить в эту сырую темноту.

— Не смей! — крикнул Торкья, направляясь к этому кретину в красном защитном костюме.

Хелиодромусы всегда носили красное. Они всегда завидовали положению Патера. Так и должно было быть. Пока Патер не умрет, им нет пути к возвышению.

Лудо на ходу незаметно поднял с одной из скамеек булыжник размером с кулак.

— Я что тебе сказал… — начал было студент и тут же замолчал, вдруг обнаружив, что отбивается от облака вонючих черных перьев, бешено мелькающих перед лицом.

Может, он закричал. Кто-то засмеялся. Судя по голосу — Тони Ла Марка. Перепуганный, вопя от страха и ярости, петух вцепился когтями в темя Торкьи, взвился в воздух и метнулся к выходу, бешено молотя по воздуху крыльями. Его клекот металлическим звоном разлетелся по каменному помещению, эхом отдаваясь от стен.

Торкья уже не помнил, почему выбрал птицу черного цвета. Петух был чем-то похож на ворону, крылья и ноги торчали в стороны. Словно маленькая и издевательская копия того подъемного крана.

Иногда Лудо сам не мог понять, почему делает то или это. Когда он совладал с дыханием, то понял, что стоит на коленях, уставившись в окровавленное лицо Дино Абати, и прижимает этого типа в красном костюме к земле.

Не то чтобы это было нужно. Глаза диггера уже остекленели, он выглядел как мертвец. Рот раскрыт, челюсть отвисла, не двигается. Лупо не помнил, как ударил Хелиодромуса, и это означало, как стало теперь ясно, что бил этим самым здоровенным и зазубренным камнем, который по-прежнему сжимал в руке. Бил прямо по черепу, раз за разом все сильнее.

Остальные столпились вокруг. Никто, кажется, не горел желанием сказать хоть слово. В помещении здорово воняло — и наркотой, и петухом, и потом, и страхом.

— О Господи, Лудо, — в конце концов вымолвил Тони Ла Марка. Ну кто еще — конечно же, Тони Ла Марка! — Ты его, кажется, убил…

Патер снова посмотрел на сокурсника. У того из носа текла кровь. Вот пошла сильнее, потом кровотечение прекратилось. Диггер дышал. Видимо, просто валяется в нокауте. Вот и все. И тем не менее высказать свою точку зрения удалось. И получилось поставить себя выше всех, как и следует поступать Патеру.

Торкья оглядел всю группу, продолжая сжимать в руке камень. Патер должен управлять. Только так оно и работает.

— А теперь слушайте. Все вы, слушайте.

Студент почувствовал, что говорит совершенно другим тоном, чем прежде. Словно стал старше. И в его голосе появились властные нотки.

— Если вы заявите, что это сделал я один, вам никто не поверит. Потому что я скажу, что мы делали вместе. Это касается всего.

— Лудо, — простонал Гуэрино, глупо, жалобно, как-то по-деревенски, — это нечестно!

— Делайте так, как я сказал, — велел глава экспедиции, возвысив голос до командного тона, который, как он надеялся, копирует манеру Джорджио Браманте. — Неужели это так трудно? Если будете держаться меня, все сойдет вполне благополучно. Но если нет…

От этого момента зависело все последующее. Их было больше. Они могли просто уйти отсюда и потом растрепать ребятам с факультета. Наябедничать Джорджио Браманте. Эта мысль вызвала у Патера приступ страха, но одновременно и глубокого внутреннего удовлетворения, даже радости предвкушения.

Дино Абати застонал под ним, заморгал, открывая глаза.

Торкья вновь поднял камень и замахнулся, словно намереваясь ударить Абати по голове еще раз.

— Выбор за вами.

Все переглянулись. Потом Сандро Виньола, самый маленький и самый умненький, но все равно тупой, насмерть перепуганный тинейджер, набрался мужества и заговорил:

— Пусть это останется между нами, Лудо. Вытрем ему кровь, обмоем. Скажем, это несчастный случай. Сделаем все как надо, а потом уберемся отсюда.

Виньола всегда подавал дельные советы. Настоящий Персес. Номер третий в иерархии после Абати и его самого.

Торкья посмотрел на Андреа Гуэрино, сознавая, что теперь обладает новым духом, властным и авторитетным.

— Эй, крестьянин. Отыщи птицу и тащи сюда.

И тут раздался короткий вскрик на высокой ноте — все его услышали, — неразборчивый, наполовину испуганный, наполовину восхищенный.

Так мог закричать ребенок, который хотел что-то сообщить, но его слова заплутались в темноте.

— И этого тоже сюда тащи, — приказал кто-то, и Лудо с удивлением понял, что это был он сам.

ГЛАВА 16

Не хотелось долго торчать в крипте под церковью Успения Святой Марии, особенно после того как полицейские разглядели, что именно лежит внизу. И оставили все на усмотрение Терезы Лупо и ее помощника, Сильвио ди Капуа, — он уже трудился, освещенный светом дуговых ламп, которые группа захватила с собой. Ему помогала целая свора этих очкастых обезьян из морга. Дело было очень необычное, даже для них.

Бруно Мессина уехал в квестуру, сняв с себя ответственность за происходящее. Фальконе начал собирать собственную группу, действуя поначалу медленно, но постепенно все более уверенно. Нескольких полицейских отправил за последними сведениями о результатах охоты за Дино Абати. Еще двое поехали в старую церковь в Прати — взглянуть на пятна крови на майке. Лео настоял на том, чтобы она оставалась в своей витрине на стене, и приказал установить там пост наблюдения и организовать круглосуточную засаду на случай появления Браманте. Что даст судмедэкспертиза, по мнению руководителя группы, особого значения не имело. Им уже было известно, кого они ищут. Заброшенная церковь на Авентино обеспечит бригаду Терезы Лупо материалом для работы на обозримое будущее.

Когда бригада наконец уехала, Фальконе, Коста и Перони сели в штабной автобус и выслушали отчет Розы Прабакаран о допросе хранительницы, которая обнаружила тело в крипте.

Ник уже встречал эту молодую женщину в квестуре — сосредоточенная, спокойная, лет двадцати с небольшим, всегда держится отдельно, сама по себе, и вовсе не из-за происхождения. Честолюбива и амбициозна — это прямо на лбу написано; внимательна и молчалива — такую манеру поведения он уже научился определять у тех, кто сразу, едва поступив на службу, начинал высматривать путь наверх, в высшие эшелоны. В полиции Роза служила всего полгода, пришла в квестуру сразу по получении прошлым летом степени магистра философии в Миланском университете. Молодая, хорошо образованная, умная, настойчивая, да еще с таким происхождением… Прабакаран обладала практически всеми нужными качествами, какие требовала служба от молодого поколения сотрудников.

За исключением, может быть, ее жесткой конфронтации с реальным миром. Он уже обсуждал это с Перони, когда вместе с ним выбирался с места преступления, упрятанного глубоко под землей. Его тогда больше всего заботило то, чтобы напарник не рванул к ближайшему табачному киоску за сигаретами и не вернулся к прежним дурным привычкам. Служба Розы в полиции ограничивалась обычными, рутинными делами, но в чем-то она имела привилегированный статус. Но сейчас ее ввели в состав группы, расследующей дело Браманте, и она уже добрых полдня занималась им, прежде чем они подключились к работе. Именно Прабакаран была в церкви в Прати, беседовала со смотрительницей и выяснила, куда их направляет послание, оставленное на стене. Нынче рано утром, когда они собирались вместе позавтракать, и когда всем было объявлено о предстоящем бракосочетании — приятный момент, который теперь остался в далеком прошлом, — она уже вошла в крипту и увидела свежий труп. Затем, после допроса смотрительницы, занялась сбором всех имеющихся данных о Джорджио Браманте, которые запросила из архива, основываясь на том, что Пино Габриэлли опознал утреннего посетителя. Именно она сумела увязать даты нападений с датами появления свежих пятен крови на майке в церкви Святого Сердца Христова, гораздо быстрее догадавшись сделать это, чем сумели бы большинство старослужащих. Косте уже было ясно — особенно после того, как он выслушал ее краткое и точное резюме всего того, что им стало теперь известно о Браманте и его передвижениях после освобождения из тюрьмы, — в один прекрасный день Роза Прабакаран станет отличным полицейским. Беспокоило его только одно. Расследование представлялось ей чем-то вроде пазла или набора аргументов, которые можно представить в научной диссертации. Подобное отстраненное отношение, по его мнению, легко могло стать опасным и для нее самой, и для результатов любого дела. За свою недолгую карьеру Ник успел понять для себя, что результат достигается только при полной отдаче делу.

Коста заставил себя отставить в сторону сомнения насчет Розы, решив, что все это, видимо, проистекает от недостатка у нее должного опыта, и вновь вступил в разговор.

— Так ему предложили вернуться на прежнее место? — удивленно спросил Перони.

— Ну, эти ученые… — Фальконе скривился в гримасе презрения.

По словам Прабакаран, Браманте вышел из тюрьмы, отсидев четырнадцать лет — а ведь его осудили за убийство на пожизненное! — и тут же получил подарок: должность профессора в Ла Сапьенца с индексированным жалованьем и всеми правами университетского преподавателя. В сущности, пожизненную должность. И он от нее отказался.

— И какого черта наш папаша сказал «нет»? — спросил Перони.

Косте это было вполне понятно:

— Потому что имелась другая цель, Джанни. Другое дело. Он начал им заниматься, когда еще сидел в тюрьме. Браманте полагал, что у него…

— Более высокое призвание? — криво улыбнувшись, предположил Фальконе.

— Именно. И наш убийца не желал отвлекаться ни на что другое. Кроме того…

Человек, который столько лет провел в тюрьме, а теперь тщательно планирует расправу над теми, кого винит в гибели сына… Да, такой человек способен на мощные всплески эмоций!

— Возможно, если бы он принял это предложение, то испытывал бы чувство вины, — продолжал Коста. — Вернулся бы к прежней жизни, но все остальное осталось неизменным.

Фальконе посмотрел на Розу:

— Вы с этим согласны?

Она пожала плечами — молодые всегда решительно отвергают подобные предположения.

— Зачем осложнять дело, пытаясь залезть в его мысли? Да и какое это имеет значение?

Коста не удержался и бросил на нее разочарованный взгляд. В ее возрасте он тоже считал, что расследование дела сводится к сбору фактов и соблюдению всех процессуальных норм и предписаний. Лишь с возрастом и опытом до него начала доходить более тонкая и более существенная истина: мотивы преступления и личность преступника имеют не менее важное значение, а при отсутствии твердых улик являются единственными ниточками, которые могут привести следователей к раскрытию дела.

— Прошу прощения, — раздраженно бросила молодой следователь. — Это же совершенно ясно! Он прекрасно знал, что намерен предпринять. И не желал, чтоб ему хоть что-то мешало. Иначе зачем наш фигурант взялся за работу, которой занимался после тюрьмы?

— Какую именно? — спросил Перони.

— Ту же, которой время от времени занимался, еще сидя за решеткой. На бойне. Работал на одного торговца мясом со здешнего рынка.

И замолчала, давая коллегам время переварить услышанное.

— Забойщиком лошадей он трудился, — добавила она. — Я почти забыла, что такие еще существуют.

Так это же в Тестаччо, отметил Коста. В одном из самых старых центральных районов Рима, где еще живет рабочий класс. Менее чем в километре от места, где они сейчас находились, располагалась старая бойня — огромный комплекс зданий, который сейчас, после многих лет забвения и запустения, городские власти намерены передать художникам. Теперь забой скота происходит совсем в другом месте, в отдаленных предместьях, а мясницкие лавки по-прежнему остаются здесь, на узких улочках этого квартала, на оживленном рынке, где Роза Прабакаран и нашла нынче утром смотрительницу церкви Успения Святой Марии. И дешевая квартирка Браманте тоже находится неподалеку. Сейчас ее тщательнейшим образом обследуют и изучают эксперты-криминалисты на предмет улик, не слишком бросающихся в глаза. Вовсе не таких, как пачка фотографий, которая могла его привести к Лео Фальконе. «Ну, это нам вряд ли здорово поможет, — решил Коста. — Браманте исчез, спрятался в каком-нибудь убежище, которое, несомненно, приготовил заранее. Он же умный, хорошо организованный и осторожный человек. Уж это понятно. Такого едва ли будет легко найти».

— А где живет его жена? — спросил Ник.

Прабакаран занервничала.

— В трех кварталах отсюда. Только напомню — бывшая жена. Они развелись вскоре после того, как его посадили.

— Каким бы этот Браманте ни был умницей, — заметил Коста, — все же трудно поверить, что все это он мог проделать в одиночку. Когда наш убийца освободился окончательно — еще куда ни шло. Но когда его отпускали на день под честное слово… Как ученый мог убивать тогда? Ему понадобились бы машина, деньги, информация…

— Это не его жена, — уверенно ответила Прабакаран. — Я утром разговаривала с Беатрис Браманте, после того как проводила домой старуху смотрительницу. Минут пять поговорили. И этого было вполне достаточно.

Седые брови Фальконе удивленно поползли вверх, но он промолчал.

— После того как Джорджио два месяца назад вышел на свободу, она встречалась с ним всего однажды, на улице. Проводила до квартиры, пыталась с ним поговорить. Это ни к чему не привело. Женщина потеряла все. Мужа. Ребенка. Деньги. Теперь живет в однокомнатной развалине, в муниципальном доме, немногим лучше этого. Нет, здесь нам ничего не светит.

Трое мужчин обменялись взглядами. Кажется, амбиции Розы берут над ней верх, решил Коста.

— Вот что, агент, — спокойно произнес Фальконе. — Когда вы работаете с возможным подозреваемым, допрос следует проводить не в одиночку. Лучше вместе с опытным офицером. И только по моему приказу. Это понятно?

Карие глаза вспыхнули гневом.

— Вы еще даже не были назначены вести это дело, когда я беседовала с Беатрис Браманте.

— А теперь веду, — резко бросил полицейский. — Правила ведения допроса есть правила ведения допроса. Если бы свидетель сообщила данные, кого-либо компрометирующие, они были бы неприемлемы для суда в качестве улик. Это вам понятно?

Прабакаран в ответ указала на желтые оградительные барьеры, уже установленные вокруг церкви:

— Как раз перед этим я осмотрела то, что там лежит! И пыталась помочь… — Ее карие глаза теперь блестели, в них появились слезы.

— Если работаете в моей группе, вы часть группы. Только так, а иначе не будете со мной работать.

Она не заплакала. Ну, почти удержалась. Тут Перони широко улыбнулся, рассеивая возникшую напряженность.

— Энтузиазм молодости, инспектор. Мы все этим когда-то переболели. Даже вы.

Фальконе бросил на Джанни полный ярости взгляд.

— Кому-то придется сходить к ней еще раз. Теперь уже в полном соответствии с правилами. Надо выяснить, чем занимался Браманте, когда не работал.

— Лазил по пещерам, — буркнула Роза. — Он не пустил бывшую жену в квартиру, потому что она завалена нужным ему для этого снаряжением. Беатрис увидела кучу этих вещей через приоткрытую дверь. Веревки, фонари, специальную одежду…

— Ага! Значит, кое-что она все-таки вам сообщила! — рявкнул Фальконе. — Будем надеяться, что в ближайшем будущем мне не придется втюхивать это суду!

Прабакаран молчала, онемев от ярости и, вероятно, от стыда. Руководитель группы деловито шуршал бумагами, погрузившись в документы, переданные Мессиной.

— Ваше дежурство заканчивается через два часа, — бросил он, изучая фото Рафаэлы Арканджело — в обеих руках сумки с покупками, она возвращается в их квартиру в Монти. — День выдался насыщенный. Так что ступайте домой прямо сейчас. Завтра утром я переведу вас в другую группу — займетесь чем-нибудь более вам подходящим.

— Переведете?

— Вы слышали, что я сказал.

— Я выяснила, что означает эта надпись на стене. Нашла труп. Отследила женщину, которая его первой обнаружила. Я…

— Вы делали то, за что вам платят деньги, — перебил Фальконе. — А теперь — ступайте.

ГЛАВА 17

Сверкая глазами от злости, с трудом дыша, но понимая, что внимание остальных переключилось на другие проблемы, Роза, выйдя из штабного автобуса, постояла около старой церкви, раздумывая, что теперь делать. Эти трое заставили ее почувствовать себя посторонней, ввалившейся в чужую компанию. Прабакаран уже достаточно долго прослужила в полиции, чтобы понять, что этих мужчин связывают какие-то прочные неформальные отношения, к которым другие полицейские относились с некоторым подозрением.

И тут она вдруг поняла, что просто ревнует.

Женщина-патологоанатом, тоже выйдя из автобуса, стояла возле желтых барьеров ограждения, глядя на еще жалкое, совсем зимнее солнышко, — крупная, приветливая, с беспокойным взглядом ярких и умных глаз. Вот она обернулась, подошла, улыбнулась и протянула руку:

— Роза?

И опять этот изучающий взгляд еще одного человека из группы Фальконе.

— Кажется, я слышала давно забытый голос нашего милого инспектора, вдруг утратившего контроль над собой, а? — спросила Тереза.

— Такое часто случается?

— Раньше бывало часто, но в последнее время я такого не наблюдала. Вам может показаться странным, однако это довольно радостное зрелище — видеть, как он на кого-то орет. Это означает, что у нас есть шанс заполучить Лео обратно в его прежнем качестве. — Помолчав, Лупо добавила: — Он ведь в прошлом году едва не погиб. Не надо об этом забывать.

— Да, я знаю. Но это все-таки не дает ему права быть таким грубым.

Тереза нахмурилась:

— Я давненько знаю Лео. Есть у него такой… пунктик — интересы дела прежде всего. Ничего личного.

— Но звучало это как личные претензии.

— Боюсь, это у него просто такая привычка. С ним всегда так. А вы… — тут она хитро улыбнулась, — случайно, не заслужили такой выговор?

Роза не ответила.

— Ага. Понятно.

Тереза бросила взгляд в сторону синего автобуса: сквозь открытую дверь была видна вся троица.

— Одна из самых раздражающих привычек Лео — он всегда настаивает на своей правоте. Вам пора уже к этому привыкнуть. Зато у него можно многому научиться. Кроме того, вокруг полно всяких посредственностей и недоумков, которые тоже не упустят случая на вас наорать. Лучше уж выслушать ругань от человека, который может чему-то научить. И вам больше, чем кому-то другому, следует помнить об этом. В квестуре по-прежнему действуют кое-какие… старые понятия и привычки.

Они уже обсуждали проблему цвета кожи, сидя в маленьком кафе рядом с квестурой, — это было несколько месяцев назад, когда Тереза отвела ее в сторонку и тихо и спокойно дала несколько советов относительно того, как следует себя вести с Джанни Перони. Много времени это не потребовало. Роза ни разу не попадала в ситуации, когда цвет ее кожи создавал проблемы для тех, с кем она работала. Рим — многонациональный город, здесь на национальность особого внимания не обращают. И проблем в связи с этим не возникает. Тут скорее можно столкнуться с дискриминацией по половому признаку, чем по национальному.

— Ладно, больше я так не проколюсь.

— Да непременно проколетесь. Все мы прокалываемся.

Патанатом оказалась женщиной думающей.

— Расскажите-ка мне все с самого начала. Что он натворил, этот человек, которого мы ищем?

— Некогда был профессором в университете. Профессором археологии.

Бледное расплывшееся лицо Терезы скривилось от неудовольствия. А она некоторым образом здорово напоминает Перони, вдруг подумалось Розе.

— Но это было давно.

Лупо вздохнула.

— Этим он и занимался. Понимаете?

— Да нет, я не о том. Что натворил этот Джорджио Браманте? — еще раз спросила Тереза. — Пока сидел в тюрьме. После выхода из тюрьмы. Когда перестал быть профессором университета. Отвлекитесь от мысли, что это хороший и добрый человек из среднего класса, сбившийся с пути. Расскажите, чем он занимался после того, как он потерял сына.

— Пока сидел в тюрьме, работал на бойне. Когда вышел на свободу, остался работать там же. Резал скот для какого-то мясника с рынка в Тестаччо. Лошадей забивал, можете себе представить?

Тереза обдумала услышанное и вновь улыбнулась — широкой, уверенной, довольной улыбкой.

— Странно, не правда ли? Умный, образованный человек мог бы найти работу получше.

— Мы уже обсуждали это с Фальконе. У него было совсем другое на уме. — Роза надеялась, что зрелище того, что они обнаружили в крипте, не будет преследовать ее, но расспросы этой не в меру любознательной, раздражающе любопытной женщины, понимавшей гораздо больше, чем агент собиралась ей сказать, лишили этой надежды. А воспоминание о жутком зрелище принесло с собой и новые вопросы.

— Какое оружие может причинить такие ранения? — спросила Прабакаран. — Я видела фотографии разных ранений, но ни одного подобного…

Вид этого трупа по-прежнему преследовал — жуткое зрелище в ярком свете полицейских фонарей. И вонь тоже. Запах мяса с железистым привкусом свежей крови…

— Так что вы там увидели?

— Вы же знаете что!

— Да ничего я не знаю! Рассказывайте! Это очень важно.

А ей-то хотелось уйти, попасть домой. В настоящий дом, а не в убогую маленькую квартирку, которую она так решительно сняла — видимо, для самоутверждения. Сейчас ей больше всего хотелось поговорить с отцом, сесть напротив, тихонько о чем-нибудь побеседовать, посмотреть телевизор, заглянуть в старые учебники по юриспруденции. И поразмыслить, почему не последовала его совету и не пошла на отлично оплачиваемую работу судьи, вместо того чтобы ловить преступников за очень скромную зарплату.

— Я увидела голого мужчину, очень аккуратно уложенного на землю, как укладывают тело для какой-нибудь ритуальной церемонии. Он лежал в крипте, полной скелетов. Старых скелетов, уложенных в ряд. А этот — отдельно. Вроде как сам по себе. Перед ними, прямо у входа.

— Так. И что еще?

— Ну что… охотничье ружье, наверное. Не знаю, не уверена… Рана в груди, огромная дыра. Видно было… — Агент помотала головой. — Да зачем это вам?

— А затем, — жестко ответила Тереза, — что вы офицер полиции. И вам следует либо смотреть в оба, либо вообще не смотреть. Никаких половинчатых штучек.

Роза почувствовала, как в груди вновь закипает гнев, уже готовый вырваться наружу.

— Но я смотрела!

— Плохо смотрели! Его там убили, в этой крипте?

— Не знаю… Нет. Крови было не много, насколько я помню. А должно было быть больше. Когда кого-то убивают вот так…

— Именно так. Когда человека убивают из ружья, по крайней мере из такого, которое способно нанести подобную огромную рану. Но он был убит не из ружья.

— Но я же сама видела!..

— Вы видели рану в груди. И тут же пришли к самому легкому и быстрому заключению. Не надо расстраиваться. Большинство людей сделали бы то же самое. Но если хотите работать с Лео Фальконе, придется вытащить себя из категории «большинство людей». Вообще-то и меня тоже.

— Я увидела… — Прабакаран пыталась обдумать все еще раз, как бы это ни было неприятно. Грудь человека являла собой жуткое месиво, худшее, чем все виденное ею на фотографиях дорожно-транспортных происшествий или убийств.

Лупо терпеливо ждала.

В конце концов Роза продолжила:

— Я видела кости. Не сломанные кости. Ребра, часть грудной клетки. Она повреждена не была. Вид у нее был точно такой же, как у других скелетов, что там лежат. Только эти ребра были белые. Очень белые.

Патанатом кивнула с очень довольным видом:

— Отлично. В следующий раз, надеюсь, мне не придется из вас это вытягивать. А теперь вот что должна вам сказать. То, что я увидела, когда его хорошенько осмотрела. На спине, ниже лопатки, имеется еще одна рана, нанесенная острым металлическим предметом вроде шипа, который проник сквозь мышцы, прошел под костью и причинил весьма значительные внутренние повреждения. Как будто этот человек всем своим весом навалился на этот шип и по крайней мере некоторое время на нем висел.

Агент попыталась это осмыслить.

— Значит, ему нанесли удар сзади? Чем-то острым вроде шипа?

Тереза недовольно сморщила нос.

— Ну, это слишком буквально. А что, если этот шип торчал неподвижно, скажем, из стены, а человека на него просто насадили?

Прабакаран захотелось кричать.

— Но это же нелепо, — в конце концов произнесла агент. — Это ни в какие рамки не укладывается…

На лице Терезы были написаны неудовольствие и даже раздражение. Роза почувствовала, что начинается мигрень, головная боль силой в десять баллов.

— Боже мой! — Она получила настоящий шок от собственной неспособности понять, какие именно мыслительные процессы способны помочь соединить два отдельных обрывка информации в одно целое. — Браманте же на бойне работал!

— Вот именно. Если подумать, превосходное место, чтобы убивать людей, — улыбнулась Тереза. — Полно острых шипов и крюков. А теперь — в качестве благодарности за полученную информацию — хотите, я уговорю взять вас обратно в группу? Или не хотите?

ГЛАВА 18

Двадцать минут спустя ничем не примечательный синий «фиат»-универсал стремительно мчался вдоль разваливающихся бетонных фасадов киностудии «Чинечитта» направляясь в невзрачный новый пригородный район Ананьина. Вел Перони. Тереза и ее ближайший помощник, Сильвио ди Капуа, сидели сзади и выглядели как двое пятилетних малышей, едущих на детский утренник, правда, на утренник, куда их никто не приглашал. У детективов не было никаких бумаг, гарантирующих доступ на бойню, где работал Джорджио Браманте. Бумаги требуют времени, подготовки… А полицейские рассчитывали обойти как то, так и другое. Как-нибудь.

Коста посмотрел направо. Чуть больше километра от его дома. Когда они с Эмили сегодня утром покидали жилище на бывшей ферме, то надеялись провести в городе приятный и спокойный день с друзьями. И тут свалились проблемы, связанные с работой. И теперь Ник не имел представления, когда вернется домой или снова увидит Дикон. У него нашлось несколько минут, чтобы позвонить ей перед отъездом на бойню. Невеста уже находилась в машине, которая, как и обещал Мессина, везла ее в Орвьето, и оставалось всего несколько минут езды до виллы, принадлежащей Мессине-старшему. Эмили была немного не в себе, но подчинилась распоряжению на некоторое время уехать из города. Рафаэла Арканджело, по ее собственным словам, думала так же. Интересно, спросил себя Коста, а Фальконе нашел время с ней поговорить или нет?

Ник смотрел на ровные, совершенно плоские участки современного предместья, мелькавшие за окном. Вопрос о состоянии Эмили он не поднимал. Не знал, как это сделать. Не станешь ведь звонить ей из полицейского штабного автобуса, стоящего возле церкви, битком набитой следователями и криминалистами, сводящими воедино детали убийства. Ладно, займемся этим потом.

Сзади похлопали по плечу.

— Они режут лошадей прямо у нас под носом, — заявил Капуа со своим обычным тактом. — Могу поспорить, вы про это и не слыхали.

— Поскольку я вегетарианец, — заметил Коста, — не думаю, чтобы это меня касалось. А вы, плотоядные, что по этому поводу думаете?

— По поводу конины? — переспросил Перони, махнув рукой в сторону окна. — Варварство. Коровы, свиньи, бараны — их для того и разводят. Но лошади… тут что-то не так. Неправильно это.

— Согласна, — поддержала Тереза.

Сильвио молчал до тех пор, пока звук, в котором Коста распознал тычок под ребра, не побудил высказаться и его.

— Я, наверное, лет сто не ел конины, — пожаловался Капуа. — В наше время ее нигде и не найти. Но все равно, лошадь-то уже мертвая, разве нет?

Тереза звучно шлепнула его ладонью по плечу.

— Если бы люди не покупали конину, то не стали бы и забивать лошадей, чтоб ты потом их жрал, идиот!

— В таком случае не стали бы их и разводить, не так ли? Ну за исключением пони, для детей богатеньких. К тому же, — помощник патанатома указал на участки будущей застройки, мелькавшие за окном, — я что-то не вижу тут подходящего для них рынка. Стало быть, вместо того чтобы быть мертвыми, они просто не родятся. Вы полагаете, так будет лучше?

Некоторое время после этого все молчали. Потом Перони снова пробормотал «Варварство» и направил машину к небольшому застраивающемуся участку. Джанни медленно ехал, пока не увидел нужный номер дома. «Фиат» встал у огромных железных ворот, за которыми скрывалось невзрачное низкое здание, по виду фабрично-заводское, такие можно видеть повсюду. На воротах висела табличка «Кальви». Просто фамилия владельца. Ни намека на то, что внутри. Забойщики лошадей не слишком афишировали род своей деятельности.

Группа вылезла из машины. Перони нажал на кнопку звонка.

— Какое на этой бойне расписание работы, как ты думаешь? — спросила Тереза. — Я что хочу сказать… сама-то понятия не имею, как они работают. Никогда не сталкивалась с людьми, которые занимаются подобными вещами.

Тут Лупо замолкла. Из боковой двери здания появился пожилой коротышка и прихрамывающей трусцой, явственно свидетельствующей о неполадках с тазобедренным суставом, зашаркал в их сторону.

Он остановился перед воротами и подозрительно уставился на полицейских сквозь железные прутья решетки. Коста показал ему свое удостоверение и спросил:

— Кальви?

Коротышки с густыми моржовыми усами был одет в толстую брезентовую куртку. Грязную.

— Он самый. По поводу Джорджио, я полагаю.

— С чего вы взяли?

Тот вздохнул и отомкнул замок на воротах. Мощный тяжелый механизм. Без ключа внутрь не попадешь. Ни за что не попадешь, особенно если с вами увязался не слишком уверенный в себе приятель.

— Да утром звонили из полиции, из отдела надзора за условно-досрочно освобожденными. Я ничего не понял. Освободили его или нет? Если нет, так и скажите. Так как?

— Вы новости по телевизору не видели? — спросил Коста.

Мрачные обстоятельства смерти Тони Ла Марки уже стали достоянием сводок теленовостей. Нику даже думать не хотелось о том, какие кошмарные подробности, высосанные из пальца, выльются завтра на страницы газет. Но квестура свое дело знает туго. Имя Джорджио Браманте в качестве основного подозреваемого репортерам все же подсунули. Учитывая не остывшую еще память о его предыдущем деле, нынешняя история имела все признаки того, что СМИ просто обожают. И Коста не мог не задаться вопросом, понимал ли это Бруно Мессина, когда зазвал к себе нескольких теле- и газетных репортеров, своих приятелей, желая немного оживить обстановку. Четырнадцать лет назад все симпатии были на одной стороне — все сочувствовали Браманте и, косвенно; выпертому со службы отцу Мессины. Если теперь это дело раздуют — а это уже казалось неизбежным, — Мессина-младший как опытный политический игрок обеспечит делу нужный ему финал.

— С Джорджио что-то случилось? — Кальви внезапно обеспокоился. — Вот незадача! Бедняге и так здорово досталось. Попал в тюрягу за то, чего никогда не делал. Невероятное невезение!

— Нам надо узнать, где он, — осторожно заметил Коста. — У вас на этот счет есть соображения? Когда его в последний раз видели?

— Он работал вчера в утреннюю смену. До трех дня. Потом отправился домой. И больше не возвращался. Не знаю, где еще он проводит время. Вам надо бы спросить у Энцо Уччелло. Они вместе в тюрьме сидели. И освободились примерно в одно время. Хотя нет, Энцо вышел на пару месяцев раньше Джорджио. Отличные ребята. Хорошо работают. Я не возражал бы, попросись они в отпуск.

Тереза перехватила взгляд Косты, показав глазами: вот тебе зацепка.

— А где его найти, этого Энцо? — небрежно спросил тот.

Кальви кивком указал в сторону здания:

— Он сейчас работает.

— Не возражаете, если мы зайдем?

— Это все-таки бойня, — напомнил хозяин. — Сами должны понимать. У нас, конечно, чисто, сплошная гигиена, как велят в муниципалитете. Ну, я вас предупредил…

— Спасибо. — Тереза улыбнулась. — Ведите.

Кальви пошел впереди, остальные последовали за ним, чуть отстав.

Еще в машине Лупо успела объяснить, в чем заключается проблема. Первичный осмотр — а мнение Терезы, основанное на первичном осмотре, редко оказывалось неправильным — показал, что Тони Ла Марке нанесли два серьезных ранения: острым шипом или крюком в спину, под лопатку, что наверняка было чрезвычайно болезненно, но не смертельно. У патанатома уже были по этому поводу некоторые соображения. Потом в результате не объясненных пока действий у убитого образовалась огромная рана в груди — круглая дыра сантиметров сорок в диаметре. Розе Прабакаран вполне можно простить, что она приняла эту рану за результат выстрела в упор из охотничьего ружья. Если не считать отсутствия ожога и следов пороха и дроби, а также наличия совершенно белых, чистеньких и никак не поврежденных ребер, торчащих наружу, то, как заявила Тереза, сама она, спустившись в крипту, при первом взгляде на труп подумала бы то же самое. Но убит Ла Марка был совершенно необычным способом. И орудие убийства, по ее мнению, имело какое-то отношение к работе Браманте на бойне. Может, нож. Или какой-нибудь другой острый инструмент. То, что обретается там, за этими стенами, во внешнем мире встречается не слишком часто.

Владелец бойни распахнул дверь, и вошедшие зажмурились от яркого света и жуткой вони. Вдоль всего потолка тянулись ряды ярких ламп, словно батареи миниатюрных солнц. Как только глаза привыкли к свету, Коста обнаружил, что помещение бойни пусто за исключением одного-единственного индивидуума, шваброй сгоняющего некую массу, больше всего похожую на буро-коричневую грязную воду, в проложенный по центру дренажный канал.

— Вам повезло, — заметил Кальви. — Приехали в промежуток перед привозом очередной партии. Однако, — он демонстративно поднял руку и посмотрел на часы, — примерно через тридцать минут сюда прибудет очередной грузовик. Я вас предупредил. А теперь мне надо с бумагами разобраться. С Энцо сами поговорите. Эти бывшие зэки не любят, когда им напоминают об их прошлых делишках в присутствии посторонних.

Тут хозяин вдруг замолчал. Все тоже молчали. Откуда-то снаружи донесся резкий звук — лошадиное ржание. Испуганное ржание, громкое и высокое, вопль божьей твари, молящей о милосердии. А следом за ним — топот копыт по деревянному настилу.

— К этому постепенно привыкаешь. — Кальви захромал прочь, предоставив полицейских самим себе.

ГЛАВА 19

Свет был такой яркий, что резало глаза. Алессио Браманте посмотрел на выключатели на стене и понял, что надо что-то с ними сделать. Он больше не может сидеть вот так, один в этом ослепительно желтом море света. Ощущение создавалось такое, что на него все время смотрит мерзкий электрический дракон. Фантазеру всегда было хорошо в темноте. Не в полном мраке, в котором большую часть времени проводил отец, когда работал под землей, нет, а в спокойном полумраке, как рано утром, в час, когда в мире есть место для игры воображения; в час, когда можно помечтать о наступающем дне; когда он вновь пройдет по площади, спроектированной Пиранези; о моменте, когда заглянет в замочную скважину, увидит вдали сверкающий купол и скажет отцу, на радость им обоим: «Я его вижу. Мир по-прежнему на своем месте. И жизнь может продолжаться».

Но сейчас мысли почему-то разбегались. Сколько ему еще тут сидеть? Он не надел часы, что подарила на прошлое Рождество бабушка, мать отца. Там на циферблате был изображен Санта-Клаус. Часы — ненавистная штука, вечно суют нос куда не надо, ненужный механизм, безжалостно отсчитывающий минуты жизни, без всякого сочувствия. Да еще эта физиономия в красной шапке, со снежно-белой бородой, все время тебе улыбается…

Он знает, когда ты ведешь себя хорошо, а когда плохо…

Санта-Клаус — выдумка, сказка. Лицо на циферблате. Шпион на твоем собственном запястье. Алессио не нравилось, что за ним кто-то вот так следит. Он считал, что это неправильно.

Так же неправильно, как и оставлять его здесь одного, в этом голом, ярко освещенном помещении с красноватым земляным полом и серыми каменными стенами. Здесь пахло сыростью и запустением, но все эти запахи перебивал острый аромат цитрусовых от кожуры, раздавленной когда-то на полу.

«Оранжевые кругляши только внешне представляются апельсинами, — думал мальчик. — Под кожурой прячутся кости и мертвецы, распавшиеся остатки прошлых веков».

Мечтатель вспомнил, как утром смотрел сквозь эти идиотские очки, раздумывая, кто же прав: он сам — как видит или, наоборот, не видит все вокруг — или муха, как она представляет себе множественные миры?

Алессио присел к столу и произнес спокойным и лишенным эмоций голосом, больше для самого себя, чем для того, кто мог его подслушать:

— Джорджио. — Потом еще раз, громче: — Джорджио!

Никогда еще не звал он отца по имени. Существовало правило, закон, запрещающий детям громко называть своих родителей по имени. Джорджио — а он уже несколько месяцев думал об отце именно так — рассказывал ему много историй о магических именах. И о том, что у древних евреев было имя для Бога, которое не имел права произносить никто, кроме верховного жреца, да и то лишь при особых обстоятельствах, глубоко в святая святых. А теперь он узнал еще и о последователях культа Митры и об их тайных ритуалах, которые митраисты проводили здесь, в этих подземных лабиринтах.

Семь ступеней посвящения. Семь рангов. Семь испытаний. Семь жертвоприношений. Священные песнопения и церемонии, недоступные для непосвященных, посторонних. Непонятные до самого момента инициации, когда на чистой, пустой странице, какую являет собой новичок-послушник, появляется единственная запись, и это есть зарождение знания.

Новичок становится Кораксом.

После… чего?

Джорджио несколько минут назад ушел во мрак. Алессио показалось, что он слышит какие-то отдаленные звуки снизу, из одного из темных коридоров. Далекий голос. Может, не один. Может, это отец наблюдает за ним из темноты или доносится эхо его голоса. Оно делает его более низким, более незнакомым, отражаясь от стен тоннелей и выходя сюда из семи отверстий, прорубленных в камне. Страха нет, есть лишь попытка понять, что это такое.

Игры.

Джорджио иногда играл в разные игры. Несколько месяцев назад отец взял его с собой в лабиринт недавно откопанных домов в глубине Палатино[23], где в лабиринте древних комнат обнаружилась кухня женщины по имени Ливия. Она была женой знаменитого императора Августа и имела репутацию жестокой и властной особы, стремившейся добиться всего для своей родни. Вроде Патера, только в женском платье.

Отец исчез, когда Алессио свернул за угол и попал в какой-то темный альков, вырубленный в скале, зеленый от водорослей, кишащий насекомыми, сороконожками и жучками, где отовсюду торчали похожие на мех заросли мха, липнущего к влажным каменным стенам, как живая грубая шкура, пожелтевшая от начавшегося разложения.

Он повел себя совсем не так, как хотел Джорджио. Сразу сломался — заплакал, завизжал, начал брыкаться и вопить, бить ногами в новых белых кедах по покрытому зеленью и слизью камню, пока не разбил их напрочь.

Потом Джорджио купил сыну мороженое и какую-то игрушку, которая Алессио вовсе и не была нужна. И все это — в обмен на обещание никогда не рассказывать об этом случае маме. Он с готовностью согласился, потому что мужчинам нужно иметь свои секреты, свои тайные договоры, точно так, как их имели поклонники Митры две тысячи лет назад. Эти секреты связали их еще более сильно и надежно и заставили Джорджио рассказать новые истории, страшные, иногда здорово пугающие. О тьме и о старинных вещах, что в ней прячутся.

Мальчик посмотрел на семь дверных проемов. Фантазер не заметил, через который ушел Джорджио, и здорово на него разозлился. Джорджио не хотел, чтоб он это видел, и он знал это, хотя не было сказано ни слова. Но теперь… Теперь мечтатель уже жалел, что не проследил за ним. Тогда у него был бы хоть какой-нибудь намек на то, что такое его отец и чем он занимается.

Из коридора вновь донесся странный звук. Теперь фантазер уже окончательно понял, что это такое. Отдаленный низкий мужской голос. Джорджио, несомненно, находился где-то там. Происходило то же самое, что и тогда, в подземельях Палатино, только сейчас испытание получилось еще более жестоким, более серьезным. Алессио поглядел на свою чистенькую школьную форму и подумал, а что скажет мама, когда он вернется домой весь в грязи.

Игры.

Их можно придумать множество, если хорошенько этим заняться. Их отношения с отцом строились на игре. Когда Джорджио не был занят своими непонятными делами, он зарывался в книгу или сидел, низко склонив голову и погрузившись в компьютер и полностью отключившись от того, что мама называла «реальным миром». Игры сопровождали отца и сына всегда и повсюду. Прятки. Жмурки. Игры, которые иногда сталкивали их с прошлым, а иногда — с историями, которые рассказывал отец.

Тесей и Минотавр.

Одна из самых любимых его историй. Смелый одинокий воин, чужак в незнакомом мире, встречает прекрасную принцессу и для того, чтобы завоевать ее, должен принять вызов на бой. И чудовище, которое прячется в своем логове, в тайном лабиринте подземных коридоров. Наполовину человек, наполовину бык, ужасное, неестественное создание, пожирающее юношей и девушек — по семь каждый раз, что, по мнению Алессио, и было причиной того, что он так хорошо все это запомнил, — приносимых ему в качестве дани.

И Тесей предлагает себя в качестве жертвы (для него это еще и испытание, одна из ступеней посвящения), входит в лабиринт, находит монстра и — фантазер это отлично запомнил — убивает чудовище дубиной. Не самый приятный конец — быть забитым мерзкой, грубой и окровавленной дубиной, — но это же не человек, а зверь, он иного и не заслуживает.

Или, скажем, наполовину зверь, наполовину человек. Для Тесея разница невелика.

Принцесса — ее зовут Ариадна — помогла герою, сделав подарок: клубок ниток, что он разматывал, проходя по лабиринту, а потом воспользовался нитью, чтобы выбраться обратно в безопасное место, вместе со спасенными.

Алессио тихо сидел за столом в пещере, вспоминая историю с Минотавром. Джорджио еще раз пересказал подвиг Тесея всего несколько дней назад. Алессио очень ценил в отце одно качество: тот никогда не делал ничего лишнего, не расходовал силы впустую, не бросался словами втуне, не производил без необходимости даже малейших физических усилий. И что тогда? Может, этот его рассказ что-то означал?

Митра, бог, которого так хорошо знал отец, тоже убил чудовище. Которое целиком было зверем. Он однажды видел на столе у Джорджио картинку, спрятанную среди вороха бумаг словно некий секрет, ждущий, чтобы его нашли. Мощный, смелый бог стоит, широко расставив ноги, прижимая коленом к земле быка и оттягивая его голову назад, чтобы вонзить в горло меч. Он не стал пользоваться дубиной, хотя это был зверь. Наверное, ему следовало поступить иначе.

И еще одно воспоминание. Внизу, под брюхом животного, были и другие существа, странные и знакомые, занятые чем-то, чего он не понимал.

— Игра, — тихо произнес мальчик. В конце все приходит именно к этому, что бы ты ни делал: разыскивал чудовище в пещерах, доказывая, что достоин уважения, или смотрел в замочную скважину в воротах в сад древних рыцарей, высматривая знакомый силуэт за рекой, могущий сохранить равновесие мириад миров, видимых сквозь эти идиотские очки.

Игра такова, какой ее хотел видеть Джорджио. Именно поэтому они пришли сюда в первую очередь. Это просто некий вызов. Может быть, даже вполне определенный вызов, такой огромный, такой пугающий, такой трудный. Как Минотавр, вставший перед Тесеем, он поможет его становлению, превращению в мужчину. Джорджио Браманте ждал от сына, что тот поймет свою судьбу, дорастет до нее и примет, найдет в себе мужество войти во тьму и отыскать отца. А потом?..

Тут до него дошло. Внезапно осенило. Это же первая ступень посвящения, испытание новичка страхом. После чего он станет Кораксом при Патере-Джорджио, частью огромной тайны. И неуловимая внутрисемейная связь, это вечное единство троицы — отца, матери и ребенка, — будет еще больше усилена, укреплена. Однажды даже станет идеальной в результате этих перемен, вечной, никогда не подвергаемой сомнениям, даже в самые мрачные моменты, такие, когда Джорджио и мама орут друг на друга, набравшись вина и переполненные яростью.

Алессио оглянулся по сторонам и засмеялся. Темные проемы его не пугали, и звуки, которые, как ему казалось, он продолжал слышать, эхом доносились из какого-то отдаленного укромного места.

Фантазер встал и прошел вдоль всех семи проемов, думая, рассматривая, прислушиваясь. И представил себе, что где-то там, в глубине и отдалении, он различает голос отца, что-то насмешливо кричащего из мрака.

Игра всегда включает в себя двоих. И оба должны играть.

Фантазер вернулся к столу и взял большой фонарь, что оставил там отец. Намеренно оставил, это мечтатель теперь знал точно. Фонарь был большой, длинный, в половину руки Алессио, заключенный в прочную резиновую оболочку. Когда мальчик его включил, в стену ударил длинный желтый луч.

От света фонаря на стене, ближайшей ко входу, появилась полная луна. Свет слабой лампы почти не рассеивал мрак. Алессио приставил к стеклу два пальца и изобразил силуэт животного. Зверя с рогами. Тесеева Минотавра. Быка, которого сразил Митра.

У дверного проема, который он выбрал, лежала куча разных инструментов. Кирки, лопаты, железные крюки и костыли, что забивают в стену, отмечая путь, спиртовые уровни. И большой моток толстой нити, конец которой был зашпилен чем-то вроде длинной вязальной спицы.

Маленький герой положил фонарь, поднял с полу моток и вытащил спицу. Потом сделал петлю на конце нити, привязал к поясу и подергал. Нить легко разорвалась, и оборванный конец, болтаясь, повис в руке. Алессио внимательно осмотрел его. Кто-то явно пытался перерезать нить, расслоив ее возле самой петли. Мальчик сделал новую петлю, протащил под пояс, вновь подергал, убедился, что теперь все в порядке, и бросил клубок на пол.

Потом поднял фонарь и повернулся к длинному коридору, раздумывая над тем, что он — или отец — осмелится сказать маме, когда они в конце концов вернутся домой.

Да ничего, решил мечтатель. Это их тайны, которые не следует разглашать. Это часть огромного, замечательного приключения, восхождения по пути от мальчика к мужчине, от невежества к знанию. И фантазер пошел вперед, чувствуя, как нить касается ноги, словно отрезанные крылья какого-нибудь умирающего насекомого, и падает на пол, в древнюю пыль.

ГЛАВА 20

Все четверо смотрели вслед Кальви, дожидаясь, пока он уберется в свой маленький кабинетик рядом со входной дверью. Там было одно окно, выходившее на то, что Коста принял за поточную линию забойного цеха; еще живые животные поступают сюда с одного конца, где Уччелло сейчас сметает грязную воду, там их оглушают, затем умерщвляют, потом туши подвешивают на свисающие с движущейся цепи крюки, и они плывут по цеху, подвергаясь дальнейшей разделке.

Тереза прикрыла глаза от слепящего света потолочных ламп, поглядела вверх, на механизм, который перемещал туши по цеху, и взялась за один из этих огромных крюков:

— Вещдок номер один, джентльмены. Именно такой проделал дырку в спине Тони Ла Марки.

Перони, моргая, осматривал длинный цех.

— Тут их, наверное, сотня, если не больше. И…

В противоположной стене было множество дверей, а за ними — такие же белые, клинически чистые помещения меньших размеров с таким же слепящим освещением. В них висели весьма солидные туши — сплошное кроваво-красное, с белыми прожилками, мясо, напоминающее мрамор.

— …все остальное. Плюс этот яркий свет…

— Когда имеешь дело с мертвыми телами, нужно хорошенько видеть, что делаешь, — буркнул Капуа. — Пойду погляжу, — добавил он и пошел через цех, незаметно достав откуда-то пару белых пластиковых перчаток.

Человек, орудовавший огромной шваброй под последним кронштейном с лампами, остановился и посмотрел в сторону вошедших, не понимая, кто они такие и откуда взялись. Поток грозной воды у его ног медленно обтек сапоги и продолжил путь к каналу в центре цеха.

— Энцо! — позвал его Перони.

Тот кивнул. Полицейские подошли ближе. Коста предъявил свое удостоверение.

— По имени называете, — проворчал уборщик. — Видать, дело плохо.

Небольшого роста, тощий, с вытянутым, довольно привлекательным лицом, выступающими вперед зубами и задумчивым взглядом, Уччелло выглядел лет на тридцать пять, но был уже явно потрепан жизнью.

— Нам нужна помощь. Когда ты в последний раз видел Джорджио Браманте? И где сам был прошлой ночью?

Энцо пробормотал что-то под нос. Затем повторил громче:

— Джорджио закончил смену вчера в три дня. После этого я его не видел. Сам в прошлую ночь сидел дома. Выпил обычную банку пива — больше-то я себе позволить не могу, — потом смотрел телик. Один, хоть вы про это и не спрашивали.

Уччелло выложил все легко, как по писаному, бойко и без напряга — любой коп сразу узнает такую манеру. Он, сразу видно, имеет опыт общения с полицией.

Косту это заинтересовало.

— А где ты живешь, Энцо?

— В Тестаччо. В том же доме, что и Джорджио. Бывшие зэки всегда держатся вместе.

Тереза пристально уставилась на уборщика:

— И ты его больше не видел?

— Синьора! — Уччелло вздохнул. — Мы с Джорджио довольно долго сидели в одной камере размером с собачью будку, почти восемь лет. Я сильно уважаю этого человека. Такого ни за что не следовало сажать в тюрягу. И он никогда не сел бы, если бы вы понимали, чем Браманте занимался. Но после отсидки вместе очень недурно некоторое время побыть порознь. Можете мне поверить.

— Это понятно, — согласно кивнул Перони. — Он тебе не говорил, что все еще на кого-то зол? Может, искал случая как-то отыграться? Отомстить?

— Чего?

Уччелло работал весь день, догадался Коста. И теперь плохо слышал.

— Он вчера убил человека. Одного из тех студентов, которых подозревали в похищении его сына.

— Ну нет… — пробормотал Энцо.

— И это к тому же не первое убийство, — продолжал Перони. — Ты уверен, что он ничего такого тебе не говорил?

Бывший заключенный отбросил швабру в сторону, и та забрызгала всех грязной водой.

— Нет! Послушайте… Я на условно-досрочном. И если даже просто не вовремя перну, меня засунут обратно в эту вонючую дыру. Не знаю ничего насчет того, что сделал Джорджио. Это его дела. И ваши, если хотите. Я к этому отношения не имею. Никакого.

Полицейские не стали его дожимать. Уччелло был весь в поту. У Перони появилось такое выражение лица, которое Коста сразу опознал: Джанни категорически не любил давить на людей, если на то не было должных причин. Если Энцо изображает невинность, то изображает хорошо. Выглядит все так, словно он очень серьезно настроен на то, чтобы избежать нового тюремного срока.

— Что ты вчера делал? — спросил Перони. — Мы легко можем это проверить, я просто хочу услышать это от тебя самого.

Уччелло сплюнул на пол, поднял швабру и стал бесцельно помахивать ею, не глядя никому в глаза.

— Вернулся домой, обнаружил, что местный акула-ростовщик трахает мою жену, и застрелил его.

Перони скривился.

— Скверно…

— Ага. И совсем хреново стало, когда явились ваши и обнаружили, что я к тому же еще и местный наркодилер. Так что не надо меня слишком жалеть. Джорджио… он другой. Ему в тюряге не место. Я туда рано или поздно все равно загремел бы. Но сейчас освободился и торчу здесь. Пусть мне всю оставшуюся жизнь придется смывать тут кровь и дерьмо. Еще вопросы будут? Нам тут скоро подадут новую партию на убой…

— Вас тут только двое? И Кальви?

— По нынешним временам это скромный бизнес. Когда доходит до разделки, тут еще двое работают, в другую смену. Но сперва…

Продолжать Уччелло не стал, да в этом и не было нужды. Тереза бросила заинтересованный взгляд на весь цех.

— Как вы их убиваете?

— Точно так, как убивают всех крупных животных. — Рабочий приложил палец ко лбу. — Кувалдой по лбу. Бенц!

Лупо неуверенно посмотрела на него:

— И что от этого получается?

— Дыра в черепе и удар по мозгам.

— И животное умирает?

— Нет. Так просто оглушают. А потом мне надо его прирезать, Вену вскрываю на шее. Пять минут, и все.

— Кувалда пробивает череп?

— Правильно.

Патанатом вновь оглядела цех с явным неудовольствием на лице.

— А потом вы работаете одними ножами? — продолжила она расспросы.

— И пилами. Это долгий процесс. Люди по большей части не желают об этом знать. Вы что-то конкретное хотите выяснить?

Тереза покачала головой.

— Только то, как можно проделать дыру в теле человека, никак не повредив грудную клетку. Должен быть какой-то способ…

Коста наблюдал, как Сильвио ди Капуа тем временем проследовал через три прилегающие комнаты, с каждым шагом приобретая все более несчастный вид.

— А там что происходит, Энцо?

— Мы начинаем, когда лошадь еще живая, — объяснил Уччелло, терпеливо, но с насмешкой в голосе. — Потом получаем мертвую. После того как она чуток повисит на крюке, начинает продвигаться по цеху, и чем дальше продвигается, тем меньше становится. Вон там начинаем упаковывать готовые шматки мяса. Делаем такие порции, чтоб люди могли их покупать, не думая, чем это было раньше. Эта информация вам нужна?

Коста попытался сосредоточиться на какой-то мысли, скользнувшей по периферии сознания.

— А кости? Что делаете с костями?

Уччелло пожал плечами:

— Это не наша работа. Просто выкидываем. Потом их кто-то забирает и увозит. После…

Тут рабочего осенила какая-то мысль, и он замолк.

— После чего? — подтолкнул его Ник.

Уччелло прошел в третью комнату, ту, из которой только что вышел ди Капуа. Полицейские последовали за ним. Там оказалось чище, чем в остальных помещениях, комнату совсем недавно вымыли. С потолка свисали несколько крюков, но тут они были вмурованы в бетон намертво, а не являлись частью движущегося конвейера.

— Вы когда-нибудь слыхали про механическую разделку мяса? — спросил бывший заключенный.

— Знаешь, — заметил Перони, — если я услышу еще какие-нибудь подробности о вашей работе, то, пожалуй, тоже стану вегетарианцем.

Уччелло чуть не рассмеялся.

— Не волнуйтесь. К людям такое не попадает. Теперь не попадает. Это еда для собак или кошек. Такая вот штука.

— Механическая разделка мяса? — переспросила Тереза.

— Мы разделываем туши вручную, настолько, насколько это возможно. И когда с этим покончено, на скелете остается совсем немного. Но кое-что все же остается. Связки, жилы, хрящи. Даже мяса немного. Ножом это не срезать. Тут нужно кое-что помощнее.

Сильвио ди Капуа оказался на шаг впереди рабочего. Он Первым подошел к стене. Там висели три длинных шланга с наконечниками, и к каждому прилагалась пара испачканных Перчаток, маска для лица и защитные очки. Помощник Лупо снял с крючка ближайший шланг и попробовал краник.

— Эй, поосторожнее… — начал было Уччелло.

Но запорный кран уже сработал. Раздался громкий механический звук. Брандспойт подпрыгнул в руках Сильвио, и тонкая, но мощная струя воды ударила в противоположную стену, до которой было добрых восемь метров, и разбилась с такой силой, что забрызгала всех мелкими капельками.

— Вода! — воскликнула Тереза и засмеялась. — Вода!

— Ага, — подтвердил бывший заключенный. — Вода. Нынче утром мы не смогли использовать эту комнату, потому что сток засорился. Вода не уходила как следует.

Лупо вновь засмеялась кудахтающим смехом. А потом, прежде чем Коста успел что-то сказать, прошла вдоль дренажной канавки к отстойнику в ее конце, опустилась на колени, закатала правый рукав и сунула руку в глубину колодца.

— Как человек, который делит с тобой постель, я предпочел бы, чтобы ты в подобных случаях надевала перчатки, — тихо заметил Перони. Он стал бледен как полотно.

Уччелло тоже побледнел. Особенно когда в помещение ворвался его босс. Кальви весь пылал праведным гневом.

— Какого черта?! — заорал он. — Я пустил вас побеседовать с моим работником. И что я вижу? Вы тут с оборудованием возитесь, портите его! Убирайтесь отсюда! Энцо! А ты куда смотришь?!

— Да я просто…

На лице Уччелло на секунду мелькнуло выражение страха. Рабочий боялся коротышку. Боялся сделать нечто, что положит конец его хрупкой свободе.

— Я требую, чтобы вы ушли отсюда! — продолжал вопить хозяин. — Вы не имеете никакого права! Убирайтесь! Вон!

Тереза поднялась с колен, подошла и встала прямо перед владельцем бойни, так близко, что того прямо перекосило. Она что-то держала в руке. Коста очень не хотелось рассматривать, что именно. Какая-то сероватая масса. И белесая плоть. И кажется, обрывки темной, мокрой шкуры.

— Что это за лошадей вы тут забиваете? — спросила патанатом.

Кальви уставился на нее, выпучив глаза:

— Таких, каких присылают! Таких, каких вы вознамеритесь завтра скушать!

— Никто теперь не будет кушать ничего из того, что поступает отсюда, и довольно долго. Здесь было совершено убийство. Сильвио, вызывай людей. Здесь все опечатать. Никаких штатских не пускать, пока я не закончу. И лошадей тоже.

— Что?! — завопил хозяин. — Я этим на жизнь зарабатываю, из сил выбиваюсь! Вы не имеете права! Да почему?!

Лупо извлекла из гнусной массы, что держала в руке, нечто белое, очень белое, дочиста отмытое, словно оно очень долго пребывало в воде. Кусок кожи, небольшой, размером с ладонь. А в центре его красовался коричневый округлый мужской сосок, ошибиться тут было невозможно.

— Да потому, — спокойно продолжала Тереза, — что прошлой ночью Джорджио Браманте явился сюда с человеком, которому лучше бы в тот момент оказаться где-нибудь в другом месте. Избил его, насадил на один из этих крюков, вон там, и поднял повыше. А после этого, пока тот был еще жив, вырвал сердце из груди — точнее, вымыл его мощной струей воды.

Кальви стал того же цвета, что Перони. Вид у обоих был такой, словно их вот-вот вырвет.

— Вот почему, — добавила судмедэксперт.

ГЛАВА 21

К тому времени, когда Фальконе покончил с осмотром церкви Успения Святой Марии, уже начали сгущаться сумерки. Он здорово устал. Может, дело было в возрасте, может, в том, что еще не окончательно поправился, но он вдруг обнаружил, что ему требуется — впервые в жизни — сделать над собой приличное усилие, чтобы записать в блокнот все, что теперь предстоит сделать. Нужно быть уверенным в том, что все данные, все ниточки останутся в памяти. А их было много — одни из прошлого, другие из настоящего. И практические соображения тоже. Руководитель группы послал одного из сотрудников к себе на квартиру, чтобы тот принес ему некоторые личные вещи — так инспектор подготовился к вынужденному длительному пребыванию в помещении квестуры. Потом запросил копии наиболее интересных файлов на Браманте, чтобы их прислали электронной почтой в квестуру в Орвьето, а там распечатали вместе с припиской, которую Лео продиктовал. Распечатки послали в дом Бруно Мессины, чтобы они дожидались прибытия Эмили Дикон. Тухлые дела, «висяки», «глухари» — а многие аспекты этого дела были именно что тухлые — требуют постороннего взгляда. А у Эмили хороший аналитический ум, она же бывший сотрудник ФБР и не имеет никакого личного отношения к тому, что тут произошло почти полтора десятка лет назад.

Единственный человек, которому это не понравится, — Коста. Но Фальконе полагал, что он это переживет.

Раздав приказания, Лео несколько раз обошел крипту, внимательно все рассматривая, не забывая о собственном скверном состоянии и думая о Джорджио Браманте. Он все пытался поподробнее вспомнить внешность этого человека в стремлении хоть немного понять, почему тот пришел именно сюда, в церковь рядом с собственным семейным домом, чтобы совершить столь варварское действо.

Вспоминать было нелегко. То, что полицейский сказал Мессине, было истинной правдой. Браманте после ареста не сказал им ни слова. Следователи не получили ничего, если не считать немедленного признания собственной вины и протянутых рук для наручников. Впечатление создавалось такое, словно он сам — жертва. Профессор не сделал ни малейшей попытки как-то оправдаться, не выискивал никаких юридических уловок и лазеек, чтобы уйти от предъявленных обвинений или свести их к более легким статьям.

Складывалось такое впечатление, словно он контролирует ситуацию от начала до конца. Сам вызвал полицию в это подземелье под Авентино, когда его сын исчез. С готовностью принял предложение отца Бруно Мессины побеседовать с Лудо Торкьей наедине.

Фальконе очень четко помнил все последствия этого решения: крики студента, становившиеся все громче и отчаяннее с каждой истекшей минутой. Браманте бил и пинал его, гонял по маленькой камере временного содержания, в темноте, в дальнем подземном уголке квестуры, в месте, где происходящее слышит только тот, кто сидит сразу за дверью. Эти вопли навсегда останутся в памяти Лео, но память не предлагала ничего больше, никакого озарения, ничего, что помогло бы понять происходящее в голове Джорджио Браманте. Ничего.

Интеллигентный, культурный человек, ученый, уважаемый во всем мире, о чем свидетельствовала поддержка, которую Браманте получил во время судебного процесса, без малейших размышлений превращается в жестокое дикое животное и готов забить до смерти такого же человека, как он сам. Почему?

Потому что верил, что Лудо Торкья убил его сына. Или, вернее, что студент знал, где находится семилетний Алессио, может быть, еще живой, но отказался сказать, несмотря на избиение.

Вспомнилось и то, что сказал по этому поводу Перони. Любой отец отреагировал бы точно так же.

Фальконе слушал эти крики почти час. И если бы не вмешался, они продолжались бы до тех пор, пока Торкья не умер прямо в камере. Не все так просто с этим внезапным взрывом ярости. Браманте методично превращал Торкью в кровавое месиво, намеренно и жестоко, с упорством, не поддающимся пониманию.

В памяти всплыло еще одно воспоминание. После того как Лудо признали умершим, когда в квестуре началась жуткая паника, когда все только и думали, как это замять, Фальконе нашел время подумать о физическом состоянии Джорджио Браманте и потребовал осмотреть руки убийцы. Костяшки пальцев кровоточили, кожа была содрана сильнейшими ударами, на двух пальцах даже кости виднелись. Арестованному нужно было наложить швы, в потом немедленно и серьезно лечит Несколько недель спустя адвокаты перед каждым судебным заседанием вполне намеренно снимали с рук бинты, заклеивая раны лейкопластырем телесного цвета и стараясь не показывать публике оборотную сторону этого человека, которого газеты день за днем превозносили и восхваляли. Такой вот отец, который сделал то, что на его месте сделал бы каждый отец…

— Ну, я так не думаю, — пробормотал Фальконе.

— Простите, инспектор?

Лео и забыл о том, что эта женщина все еще здесь. Сидит в темном уголке штабного автобуса и ждет дальнейших распоряжений. Роза — он и сам удивился — уже успела заслужить его одобрение, после того как Тереза Лупо уговорила взять ее обратно в группу. Прабакаран думала и действовала быстро, у нее была отличная память, и новый член команды не задавал глупых вопросов. За какие-то пару часов она сумела добраться до сути нескольких важных положений, что, несомненно, явилось результатом ее интеллектуального уровня и способности вычленить важное, что еще можно было нарыть из архивных данных. А там было не много. Через месяц после того, как Браманте сел в тюрьму, Дино Абати навсегда покинул Италию, забросив то, что обещало стать хорошей научной карьерой, Может быть, бывший профессор успел выследить его в каких-то других краях, нашел и сделал с ним то, что считал нужным и правильным в данных обстоятельствах. «Интересно, а мы про это когда-нибудь узнаем?» — подумал Фальконе.

Надо сосредоточиться.

Он уже потерял счет тому, сколько раз он это повторял молодым полицейским, пытавшимся разобраться с избытком информации, с цепочкой разных возможностей, едва различимых в путанице следствия. А теперь Лео знал, что ему и самому надо бы последовать собственному совету. Да, он, кажется, утратил хватку. После ранения что-то неважно варит голова. На все требуется время. И еще работа, она тоже требуется. Полицейский только сейчас сообразил, что именно работы ему в последнее время страшно не хватало. Постоянное присутствие рядом Рафаэлы Арканджело лишало его способности здраво судить, заставило забыть, кто он такой. И теперь настало время расставить все по своим местам.

Следователь обернулся к Розе:

— Убедитесь, что засада по-прежнему ведет постоянное наблюдение. Им там еще долго сидеть.

Та кивнула и спросила:

— Как мы теперь найдем преступника?

Вопрос предсказуемый. Такой обычно задают новички. Фальконе почувствовал странное удовлетворение, услышав его.

— Вероятно, не найдем. Он сам нас найдет. Браманте что-то ищет. Или кого-то. И при этом попадает в наше поле зрения. Когда разыскиваемый не занят поисками, он, видимо, для нас недосягаем. Слишком умен и не оставляет заметных следов. И не общается со знакомыми.

Тут Лео вспомнил, о чем она говорила раньше.

— Если у него имеется все это снаряжение, я склонен думать, что он прячется где-то в катакомбах. Бывший профессор знает подземелья Рима лучше, чем кто-либо другой в городе. Преступник может прятаться каждую ночь в новом месте, а мы об этом и знать не будем.

— Вы хотите сказать, что мы не можем ничего предпринять? Только ждать?

— Ну нет! Наоборот, нам предстоит здорово потрудиться, чтобы разобраться с информацией, которую уже имеем. И посмотреть, что еще можно из нее извлечь. Внимательно изучить все основные моменты. Но, честно говоря, я не вижу смысла заманивать такого человека в ловушку. Подобное годится для обычных уголовников. Джорджио Браманте преступник необычный, совсем необычный. Единственное утешение для нас то, что, насколько мы можем судить, в городе уже не осталось ни единого человека из его списка.

— За исключением вас. — Она, чуть помедлив, добавила: — Инспектор.

— Да, по-видимому, так.

ГЛАВА 22

Дино Абати пришел в себя. Диггер сидел, прислонившись спиной к алтарю, и выглядел потерянным. К ране на голове он приложил носовой платок. Кровь уже почти унялась, превратив рыжие волосы в спутанный клубок, очень яркий по сравнению с бледной кожей лица. Ничего, переживет. Может, даже чему-то научится, подумал Торкья. Именно это и нужно. Таков культ. Ритуалы. И то, что произошло здесь, урок того, что требуется от человека, чтобы выглядеть послушным и добрым в глазах старших, чтобы подготовиться ко всем тяготам жизни. Послушание. Долг. Самопожертвование. Но более всего — послушание. Некоторым это дается легко. Никто здесь не посмел бросить ему вызов, когда он напал на Абати. Никто больше не спрашивал, зачем все здесь оказались.

И уж конечно, не после того, как он сказал им, совсем просто, но с твердостью, которую невозможно ни с чем спутать:

— Теперь найдем птицу. Потом убьем. И поклянемся на ее крови, что никому никогда не скажем о том, что здесь произошло. И дело будет сделано. И мы уже никому не проболтаемся об этом. Никогда. Понятно?

Андреа Гуэрино все еще шатался где-то там, в лабиринте коридоров, пытаясь выполнить данное ему поручение. От диггера теперь никаких неприятностей не будет. Сандро Виньола вновь стоял на коленях и разбирал надписи на камне, открыв от старания рот. Выглядел он сейчас как сущий идиот, все еще ошеломленный находкой: подземное святилище давно позабытого бога, опоганенное христианами Константина сразу после их победы.

— И как ты собираешься убивать эту птичку? — заинтересованно осведомился Ла Марка.

Лудо не раз перечитывал это место, чтоб запомнить хорошенько. Для него это священный ритуал, пусть даже остальные просто последуют его распоряжениям, сделают то, что он потребует, — из страха, из желания уцелеть. Ритуалы следует исполнять точно, правильно и в должной последовательности. Иначе они обратятся против тех, кто их исполняет. И лишь озлобят бога, не ублажив его.

— Подниму над алтарем и перережу горло. — Торкья достал из кармана перочинный нож. — Вот этим.

Глаза Ла Марки блестели в свете большого фонаря, который Абати поставил на землю.

— Мы один раз были на ферме на Сицилии. Где-то у черта на рогах. А там ведь все друг другу родственники, все братья и сестры. И вот однажды вижу, по двору фермы бежит ребенок. Лет шести-семи, не больше. Его послали принести курицу. И он гонится за ней, догоняет и хватает за лапки. — Ла Марка проиллюстрировал рассказ телодвижениями: наклонился, вытянул руку. — А потом вертит ею вокруг себя. Все вертит и вертит. Как будто это игрушка.

— Игрушка?

— Ну да. И знаешь, что происходит в конце?

— Ну?

— Эта траханая голова отрывается напрочь! Честно, не вру! Он ее так сильно крутил…

Ла Марка плохо держал спиртное и «дурь». Вот и сейчас пребывал явно под кайфом. Торкья сделал себе в уме заметку на случай, если это пригодится.

— Курица все крутится и крутится, кудахчет, словно взбесилась или еще что… А потом голова разом летит в сторону и остается одна шея, из которой…

Видимо, этот эпизод здорово застрял в его памяти, потому что в следующий момент глаза Тони затуманились, лицо обрело странное выражение, словно из подсознания вылезло какое-то воспоминание, раньше спавшее беспробудным сном поя, воздействием «дури».

— …бьет кровь! Как из фонтана! И летит во все стороны. Но недолго. Мы ее за ужином съели. Вернее, они съели. У меня аппетита не было.

Лудо ждал, что последует дальше. Но ничего не последовало. А вместо Тони заговорил Дино. Он снял платок с головы и бросил:

— Эти катакомбы опасны. Нам не следует здесь оставаться.

Ла Марка ткнул его носком кеда.

— Когда… цыпа… сдохнет… — медленно промолвил Тони, старательно выговаривая слова заплетающимся языком, и разразился идиотским хихиканьем.

— Не трогай меня, — отчеканил Абати.

Неаполец сдал назад.

— Мы уйдем отсюда, — повторил Торкья, — когда все закончим.

Диггер помотал головой и вновь приложил к ране носовой платок.

— Если Джорджио про это узнает…

— Оставь его в покое! — резко бросил Торкья.

Ему показалось, будто он слышит шаги в коридоре. И что-то в этом звуке заставило его вздрогнуть от беспокойства. Остальные тоже замолчали и прислушались.

— Лудо… — начал было Абати.

Но тут в помещение ввалился Белуччи с идиотской улыбкой на лице. В руках он держал черного петуха, прижимая его к груди, как домашнего любимца. Птица с какой-то механической точностью издала низкое и жалобное кудахтанье, глядя на студентов.

Андреа Гуэрино вошел следом за Белуччи, толкая перед собой маленького мальчика, совсем ребенка, которого Торкья опознал, хотя ему потребовалась минута, чтобы вспомнить. Это было на прошлое Рождество, на вечеринке, куда пригласили членов семей преподавателей, чтобы они познакомились с коллегами и студентами. Вечеринку устроили в безвкусно украшенном зале — Лудо ни за что не поверил бы, что Джорджио станет участвовать в подобном дебильном христианском идиотизме — в здании на площади Рыцарей Мальтийского Ордена.

Алессио Браманте тоже был там и смотрел на всех обиженным взглядом, словно завидовал тому, что они уже взрослые.

— Господи Иисусе! — пробормотал Абати и неуклюже поднялся на ноги. — Ну вот, Лудо. Теперь пошли к его папаше.

Торкья положил руку на плечо диггера. На лице ребенка было такое выражение, что все шестеро замерли на месте, только молча смотрели на юного Браманте.

— Что это вы тут делаете?! — сердито закричал мальчик, пытаясь вырваться издержавших его рук. — Это тайна! Секрет! Вот отец узнает…

Гуэрино ухватил его за длинные волосы и оттянул голову назад, чтобы крикун перестал верещать.

— А где он, твой отец, Алессио? — спросил Торкья.

— Здесь! — Помолчал, потом добавил с каким-то странным выражением лица — лукавым, хитрым, словно у него появилась какая-то мысль, от которой щеки залило краской. — Где-то здесь. Вы не знаете где?

Браманте-младший явно был зол и обескуражен, не уверен в себе, расстроен тем, что потерялся в этих катакомбах. Но не испуган ничуть.

— А я знаю, что это такое. Это такая… игра.

После чего резким движением вынул руки из карманов. На пол упал какой-то предмет. Лудо нагнулся и поднял его — игрушечные очки. Ребенок ничего не возразил. Торкья посмотрел сквозь эти очки, увидел пещеру и людей в ней, все разбитое на множество изображений. В этом зрелище было нечто действующее на нервы. Патер сунул очки себе в карман.

— Да, это просто игра. Но очень важная игра.

Все молчали, даже Дино Абати. Перед ними внезапно открылась возможность избежать негативных последствий, она буквально висела в воздухе, и не увидеть ее мог только глупец.

Каждый отлично понимал, что случится, если Браманте обнаружит их здесь. Временное исключение. Отчисление. Позор. Конец учебе в Ла Сапьенца. Лудо, по-видимому, оставался единственным, кому на это было наплевать.

— Ну и что мы теперь станем делать? — спросил Дино.

Торкья поднял с пола один из больших фонарей и пошел к двери. Коридор слева вел куда-то вниз, глубже и глубже врезаясь в камень и уходя под землю. Дальше по ходу в обе стороны ответвлялись другие проходы. Впереди лежал целый лабиринт, нечто вроде паутины, сотканной из разнообразных возможностей, упрятанных в узкие проходы в туфе. И очень немногие из них были исследованы, вспомнил студент.

— Мы продолжаем нашу игру.

Торкья взял мальчика за руку и потащил вперед по коридору, навстречу полному мраку.

ГЛАВА 23

Фальконе велел Розе отыскать какого-нибудь водителя.

— Но я никого из них не знаю.

— Видите этого огромного офицера в мундире? Того, что, кажется, готов выскочить отсюда, так ему хочется курить.

— Это Таччоне. Думаю, это он.

— Именно Таччоне. Вы совершенно правы. А говорите, что не знаете водителей.

— Иной раз так случается, что я, оказывается, знаю больше, чем думала раньше.

— Сочувствую.

— Извините. Я вполне вас понимаю. Мне сказали, что вы едва не погибли.

— Про меня много чего говорят. Скажите Таччоне, чтобы подогнал сюда машину. Мы отправляемся с визитом.

— К кому?

— К человеку, с которым вы уже встречались. Да и я тоже — много лет назад. К Беатрис Браманте.

На лице Прабакаран появилось выражение озабоченности.

— Не беспокойтесь, — буркнул Фальконе. — Я постараюсь действовать мягко.

Бывшая жена профессора жила в одном из больших и густонаселенных кварталов на Мастро Джорджио, в пяти минутах езды. Эти дома уже стали частью истории района, их построили сто лет назад — возвели вокруг двориков в центре и соединили открытыми переходами; семь сотен маленьких квартирок размером со спичечную коробку, этаких городских ячеек, жители которых ютились в жуткой тесноте. В прежние времена, в бытность Тестаччо одним из беднейших кварталов Рима, эти квартирки были так переполнены, что некоторым из обитателей приходилось постоянно ночевать на полу подвесных переходов. Но с тех пор здесь кое-что изменилось, правда, не слишком. Впрочем, тел, закутанных в самодельные одеяла, больше видно не было. Некоторые квартирки теперь стали частной собственностью, и за них на грабительском рынке жилья запрашивали круглые и все время растущие цены. Но большая часть по-прежнему сдавалась в аренду, и там проживала весьма пестрая публика из местных, иммигрантов и студентов, тех, кто всегда ищет жилье подешевле.

Лео попытался припомнить, каким был дом Браманте на Авентино. Весьма солидная семейная вилла, хорошо обжитая, хоть и немного обветшавшая. Такая собственность даже в те времена должна была стоить целое состояние. Отличное местоположение, на холме, смотрит прямо на Большой цирк, сад значительных размеров, совершенно изолирована от мира — добрых пятьдесят метров до ближайших домов с обеих сторон.

Когда палец Фальконе завис над кнопкой звонка у двери в микроскопическую квартирку, он невольно подумал о том, как низко Беатрис Браманте опустилась по социальной лестнице. Дело об исчезновении Алессио — рассудок инспектора полиции отказывался пользоваться словом «смерть», не имея на то неопровержимых доказательств — было неотличимо от прочих дел, связанных с пропажей ребенка, с которыми ему приходилось сталкиваться. Круги по воде, последствия, дальнейшие трагедии становились заметны лишь с годами. У некоторых на это уходила вся оставшаяся жизнь. А иногда и целой жизни не хватало, чтобы детали истории, боль и мрак, выплыли на свет божий и рассыпались, превратившись в ничто.

Дверь отворилась. В первый момент инспектор даже не узнал ее. Хозяйка здорово постарела. Волосы Беатрис были такими же длинными, но теперь стали совершенно седыми. Вытертый до основы синий кардиган с длинными рукавами, которые она зажала в ладонях, туго обтягивал костлявое тело. Умное и привлекательное лицо, которое Лео помнил, теперь покрылось морщинами. Вместо трагического недоумения, которое Фальконе хорошо запомнил четырнадцать лет назад, на нем теперь застыло мрачное и горькое выражение.

Ей потребовалось некоторое время, чтобы понять, кто к ней пришел. И тогда в глазах Браманте возникло ни с чем не сравнимое выражение лютой ненависти.

— Что вам угодно? — резко спросила несчастная, скрипнув зубами. — Мне нечего вам сообщить, Фальконе. Совершенно нечего.

— Ваш муж…

— Мой бывший муж!

Лео кивнул:

— Ваш бывший муж вчера убил человека. Мы полагаем, что он и до этого убивал. Сегодня утром, кажется, пытался убить и меня.

Это не произвело на нее ни малейшего впечатления. Лед не треснул.

— Меня это совершенно не касается. Никаких…

Хозяйка замолкла и уставилась в пространство, не глядя на стоявших перед ней троих полицейских, — застывшая фигура, олицетворение ярости.

— Синьора, — вдруг вмешалась Прабакаран. — Извините меня. Это все моя вина. Мне не следовало нынче утром являться к вам одной. Это было ошибкой с моей стороны. Пожалуйста, повторите то, что вы рассказали мне утром. И мы сразу уйдем.

Беатрис не двинулась с места. Лео Фальконе заглянул в квартиру. Маленькая комнатка, битком набитая холстами.

— Вы по-прежнему рисуете? Да, следовало ожидать…

На холстах, насколько было видно, присутствовал один и тот же сюжет. Со всех картин смотрело юное лицо с синими глазами, оно словно бросало вызов всему, что было перед ним, спрашивало о чем-то, а о чем, оставалось только гадать.

— Мне необходимо найти Джорджио, прежде чем он успеет наделать новых глупостей. Кроме того, я хотел бы наконец закрыть дело Алессио. Раньше это сделать было невозможно. Вокруг него… — инспектор некоторое время подыскивал нужное слово, — …подняли слишком много шума. Что весьма печально и достойно сожаления. Но теперь я твердо намерен выяснить, что с мальчиком случилось, и покончить с этим раз и навсегда. С вашего разрешения…

Она что-то сказала, но Фальконе не расслышал. Впрочем, вероятно, это было всего лишь проклятие. После чего хозяйка распахнула дверь пошире, хотя и явно очень неохотно.

— Благодарю вас. — Фальконе поманил Прабакаран за собой.

ГЛАВА 24

Беатрис Браманте извинилась и ушла в ванную. Фальконе, Роза и Таччоне уселись на тесный жесткий диван около крошечного обеденного стола. Им была видна смежная спальня и темный открытый дворик за ней. Вся квартирка была меньше гостиной в доме Браманте на Авентино, ее Лео помнил отлично.

— Вы ничего не сказали про полотна, агент, — едва слышно бросил инспектор, стараясь скрыть явный упрек.

— Их тут не было, — ответила Роза, не в силах отвести взгляд от лица, что смотрело с картин с жалобным выражением. — Нет, не так. Я видела их, но они лежали в углу. Не были выставлены, как сейчас. Полагаю, я вызвала приступ воспоминаний.

Фальконе вздохнул. Его выводила из себя манера молодых вечно сразу же делать выводы. Потом вернулась Беатрис Браманте, и Лео с гораздо большим тактом, нежели можно было себе представить полтора десятка лет назад, провел ее через все подробности, которые она затронула утром в беседе с не в меру ревностной Прабакаран. Хозяйка без колебаний пересказала все, не проявив особых эмоций, но выказав точно такой же чисто деловой подход, какой усвоил сам Браманте после исчезновения Алессио. Фальконе напомнил себе, что тогда они являли собой очень преданную друг другу семейную пару.

— А чем вы теперь занимаетесь?

— Работаю на полставки в детском саду. Немного рисую. Просто для себя. Нигде не выставляюсь.

Руководитель группы бросил взгляд по сторонам.

— Извините, но не могу не спросить… Почему вы живете здесь? Почему не на Авентино?

— Адвокаты стоят дорого.

— Но ведь Джорджио признал себя виновным. И судебного расследования не было.

— Он сам так решил. Я пыталась убедить его, что нужно протестовать. И потратила большую часть своих денег на адвокатов, которые считали, что смогут его переубедить. А дом уже и так был заложен, на нем висела куча долгов. Кроме того, когда муж сидел в тюрьме, а сын пропал… — Ее темные глаза обвиняющее сверкнули из-под челки. — Этот дом уже не подходил мне, я ведь практически превратилась в старую деву.

Лео кивнул, соглашаясь.

— И вы развелись. Не против, если я спрошу, чья это была идея? Ваша или его?

— Я против. Но если это поможет побыстрее вас выставить, отвечу. Идея принадлежала Джорджио. Я навещала его в тюрьме раз в неделю, каждую пятницу. Ему это, кажется, было совершенно безразлично. И однажды, примерно через год, он сказал мне, что подал на развод.

— И вы были согласны? — спросила Роза.

— Вы не знаете Джорджио, — ответила хозяйка, еще сильнее стягивая рукава кардигана. — Если он что-то решил…

Фальконе не сводил глаз с самой большой картины. Некоторые из полотен, как ему показалось, были закончены совсем недавно. Одну — мальчик в школьной форме со странной эмблемой на майке, — видимо, писали с натуры. В отличие от остальных она не несла на себе отпечатка трагедии, просачивающейся из-под бешеной мешанины красок.

— У вас есть и другие портреты Алессио. — Это прозвучало отнюдь не как вопрос.

Лицо Беатрис напряглось и застыло.

— О чем вы?

— Ну, мне кажется, что вы предпочитаете писать один и тот же сюжет. Не возражаете?..

Инспектор прошел в крошечную спальню. Там царил полный беспорядок. Под окном стояла пачка холстов, лицом к стене. Лео развернул первые три, потом остановился. Вновь портреты Алессио. Но изображен он был таким, каким стал бы в возрасте лет десяти — двенадцати. А на одном портрете — еще старше. Почти взрослый мужчина, все с теми же тонкими чертами нежного лица, но выражение его было серьезным, почти холодным. Такое же, какое Фальконе видел у Браманте-старшего.

Внимание полицейского привлекла одна интересная особенность. На всех портретах, включая и «взрослый», Алессио был изображен в майке, очень похожей на ту, что висела в Малом музее чистилища, с той же эмблемой: семиконечной звездой.

Глава группы вернулся к дивану. Беатрис не трогалась с места.

— У меня никогда не было детей, я даже не думал об этом, если сказать откровенно, — признался он. — При теперешних обстоятельствах вполне естественно представить себе, что из них может вырасти.

— Естественно? — эхом повторила хозяйка, но с явным сарказмом в голосе.

— Что означает этот символ? Эти звезды. Вы, видимо, считаете его чем-то важным?

Она пожала плечами:

— Да не то чтобы… Джорджио попросил меня придумать эмблему для школы. Эти звезды — символы из митраизма. Муж… немного помешался на работе. И это здорово отражалось на нашей жизни.

— У него были романы на стороне? — вдруг резко спросил инспектор и отметил, что Роза при этом чуть слышно ахнула от неожиданности.

Беатрис опустила взгляд на руки и отрицательно качнула головой, ничего не ответив.

— А у вас?

Она продолжала молчать.

— Извините, — продолжал Фальконе. — Это стандартный набор вопросов. Их следовало задать еще тогда, когда пропал Алессио, но почему-то это сделано не было.

Хозяйка смотрела, морщась от откровенной ненависти.

— Тогда зачем задавать их теперь? Вам нравится меня мучить?

— Я просто пытаюсь понять…

— До того дня мы были обычной семьей. Никаких романов. Никаких секретов.

— И тем не менее Джорджио взял Алессио с собой в подземелье. И вы ничего об этом не знали. Я помню, тогда вы ни разу про это не упомянули. Да и мне не хотелось нажимать. У вас и без того хватало проблем. А нам и так было понятно, что вы сами этого не понимаете. По крайней мере я тогда думал именно так.

Браманте покачала головой.

— Чего вы от меня добиваетесь? Я сама задаю себе этот вопрос каждый день. И каждую ночь. Что было бы, если бы в тот день я повела сына в школу? Что было бы, если бы он тогда заболел? Или пошел куда-то еще? Когда теряешь ребенка, какая-то часть сознания все продолжает и продолжает играть в эту чудовищную игру…

Огромный офицер, сидевший рядом с Розой, вдруг зашевелился, посмотрел на Фальконе, испрашивая разрешения вступить в беседу, потом заговорил, так его и не дождавшись.

— А что было бы, если бы они свернули за угол и наткнулись на какого-нибудь пьяного идиота, несущегося в машине не разбирая дороги? Мы ведь в полиции работаем, синьора. У нас каждый день полно случаев, когда люди попадают в беду. Не надо мучить себя этими вопросами, они ничего не дадут. Ваше состояние понятно, но мучить себя — бессмысленно.

Фальконе пожалел, что не взял с собой Косту и Перони: Роза еще слишком неопытна и недостаточно наблюдательна, а офицер слишком нормален и лишен воображения.

— Нет, — резюмировал инспектор спокойно. — Это не так уж и бессмысленно. Алессио пропал вовсе не из-за какого-то пьяного водителя. Отец взял его с собой в это странное место не просто так, а с какой-то целью. И возможно, то, что произошло потом, явилось чем-то вроде несчастного случая. Но вот причину, по которой он там оказался — а это самое главное! — я так и не могу понять. А вы можете?

ГЛАВА 25

Полицейские-водители относятся к ограничению скорости точно с таким же пренебрежением, как и обычные люди. Так что, к удивлению Эмили Дикон, им потребовалось меньше двух часов, чтобы добраться из центра Рима до отдаленной виллы Артуро Мессины на окраине Орвьето.

Из ее спальни, которая соседствовала с комнатой Рафаэлы, на третьем этаже огромного, похожего на дворец дома открывался изумительный вид на холмистые равнины Умбрии, тянувшиеся до каменных стен маленького укрепленного городка, давшего название всему региону. Дуомо, огромный и изящный кафедральный собор Орвьето, гордо возвышался посреди citta[24], и единственное окно-розетка выглядело как глаз с моноклем, наблюдающий за всем, что поручено его опеке и заботам. Но сейчас на дворе стоял февраль. И слишком рано становилось темно, чтобы в полной мере насладиться экскурсией по дому, предложенной Мессиной-старшим, человеком с гораздо более располагающими к себе манерами, нежели у его сына. Если Артуро и был несколько ошарашен обстоятельствами их появления здесь — а когда хозяин сразу по прибытии гостей ознакомил их со всеми подробностями дела Браманте, Эмили тут же поняла, что дело стоило ему карьеры, — он этого никак не проявил. Ему, видимо, было чуть за шестьдесят, но выглядел отставной полицейский лет на десять моложе — среднего роста, мощного сложения, с темным красивым лицом, с небольшими аккуратными усиками и яркими, сверкающими глазами.

Дом был огромен и слишком велик для одного человека, а Мессина жил один. Жену хозяин потерял пять лет назад — умерла от какой-то болезни. Артуро тут же рассказал гостям, что это владение передавалось в их семье из поколения в поколение, после того как прадед приобрел его лет восемьдесят назад. И весь дом — от роскошно отделанного холла на первом этаже до гостевых комнат на третьем, маленького, но безупречного и ухоженного сада позади и вида на Дуомо — скорее напоминал небольшой дворец. А когда Эмили поинтересовалась, как он проводит время, Артуро попотчевал обеих многочисленными историями о походах по девственным, необитаемым холмам, об охоте, о рыбалке в местных реках, о вылазках с друзьями из квестуры в отдаленные городки и посещении тамошних ресторанов. Орвьето, видимо, был очень подходящим местом для отставных полицейских. Двое таких заехали в тот же день после полудня: один напросился на кофе с целью, как решила Эмили, поглядеть на неожиданных гостей, второй привез пару фазанов на ужин. Артуро Мессина отнюдь не страдал от одиночества. И обид за прошлое не держал. Его совершенно идиллическое пребывание вдали от Рима казалось слишком безоблачным, чтобы быть таковым на самом деле, но так лишь казалось — пока он не отвел Эмили в сторонку и не показал содержимое пакета, пришедшего в тот день от Фальконе.

Гостья с опаской посмотрела на герб квестуры Рима на конверте. А когда открыла, Мессина бросил лишь один взгляд на сопроводительную записку, а потом направился к серванту, что-то достал и положил на стол. И это тут же перенесло американку в те дни, когда она проходила подготовку в школе ФБР в Лэнгли, да с такой непреложностью, что Дикон даже испугалась.

— Артуро, это же телефон для конференц-связи!

— Даже такой старикан, как я, знает, в какое время живет, — смеясь, ответил хозяин. — Вот и стараюсь идти в ногу со временем. Кроме того, если Лео Фальконе желает затянуть вас в это дело, я уж точно смогу составить вам компанию. Я ведь уже вел его однажды, помните?

— Но…

— Что? — Карие глаза уставились на Эмили. — Ох, да ладно вам! Ничего личного здесь нет. Разве я выгляжу как человек, которого гложут старые обиды? И даже если так, разве дело того не стоит?

— Но это ведь не совсем мое решение, не так ли?

— Я поговорю с Лео, когда будет подходящий момент. Согласны?

Гостья промолчала. Не была даже уверена, хочет с этим согласиться или нет.

— Вы уже готовы к предстоящему событию, разве не так? — мягко спросил Артуро.

Нездоровой она не выглядела. Даже беременной не выглядела. Просто устала. Крошечное недомогание, ничего особенного. Все скоро исчезнет, и к ней вернется вид розового бутона, который она сама всегда ожидала видеть на лицах беременных женщин.

И вот гостья и хозяин вдвоем принялись изучать документы, что еще до ее приезда прислал Фальконе. Дело Браманте, как очень скоро убедилась Эмили, поднимало множество весьма интригующих вопросов, многие из которых, как с готовностью признал Артуро Мессина, так и не были расследованы в свое время. Такое нередко случается в ходе сложных дел, и это одна из причин того, что в полиции всегда имеются «глухари» и есть специалисты, занимающиеся их анализом. Сторонний глаз видит не только новые возможности в деле, но замечает и старые, которые не были использованы или остались просто не замечены. И зачастую оказывались самыми многообещающими.

ГЛАВА 26

Беатрис встала и подошла к маленькой раковине с единственным краном. Из полки над ней вытащила бутылку — дешевый бренди — и налила полный стакан. Потом вернулась, села напротив гостей и медленно отпила большой глоток.

— Мне потребовался целый год, чтоб набраться мужества спросить его про это, — в конце концов ответила она. — Джорджио не тот человек, которому легко задавать вопросы. Полагаю, вы это уже знаете.

Фальконе почувствовал, как внезапно поднявшаяся внутри волна гнева слабеет и оседает. Он уже ненавидел себя за то, что так давит на несчастную. И это понимание явилось для него чем-то совершенно новым.

— И вы получили ответ?

Ей было очень трудно говорить. Браманте уже плакала, несмотря на все усилия сдержаться, и явно стыдилась слез при посторонних.

— Он сказал мне… что бывают такие моменты в жизни человека, когда ему нужно начинать взрослеть. Это было все, что Джорджио сказал на этот счет. А потом заявил, что хочет получить развод. Побыстрее. Без всяких осложнений. Вот такая мне вышла награда за вопрос. И говорить больше было не о чем. Да и теперь тоже. Все, с меня довольно, Фальконе. Пожалуйста, уходите.

Таччоне пытался высмотреть что-то на старом, вытертом ковре. Роза аккуратно засовывала блокнот в сумку, явно желая поскорее убраться отсюда.

Фальконе резко вытащил блокнот из сумки и вложил ей обратно в руки, а потом ткнул карандашом, который Прабакаран все еще держала в пальцах, в бумагу.

— И что это означало, как вы думаете? — продолжал настаивать инспектор. — Что Алессио настало время как-то «взрослеть»?

— Он же был еще ребенок! Красивый, неуклюжий, избалованный, жестокий до кровожадности, вредный и проказливый маленький мальчик! И… — Беатрис откинула голову назад, словно это могло помочь ей остановить слезы. — И Джорджио любил его больше всего на свете. Больше, чем меня. Больше, чем себя. Не знаю, что это означало. Все, что я знаю…

Хозяйка замолчала, чтобы вытереть глаза рукавом грубого кардигана.

— …В тот день умер не только мой сын. Я не знала того человека, что сидел в тюремной камере. Не знала того человека, к которому ходила на квартиру, тут, за углом. Он только внешне выглядит как Джорджио Браманте. Но что-то в нем изменилось, человек стал другим. Не тем, кого я любила… люблю. Вы вот всегда аккуратно подбираете слова. Потом составляете из них фразы. И рассказываете свои истории всему этому вонючему миру. В конечном итоге, — тут ее испещренное горькими морщинами лицо вновь искривилось, и хозяйка злобно уставилась на Лео через узкую маленькую комнату, — вы ведь именно этим занимаетесь, не так ли?

— Пока кого-то забивают до смерти, а я сижу за дверью и кручу пальцами от безделья? — спросил Фальконе. — Да, конечно. А еще я стараюсь отлавливать уголовников до того, как они причинят больше вреда, чем уже успели причинить. В надежде уменьшить зло, которое люди готовы причинять друг другу, даже если у них нет особого желания делать это самостоятельно. Может, дурацкая идея.

Он с трудом поднялся на ноги и неуклюже пересек комнату. Потом наклонился и взял руки Беатрис в свои. Несчастная застыла. Пальцы инспектора легли на грубую ткань старого кардигана, который хозяйка туго натянула на ладони.

— Вы позволите?

И осторожно сдвинул дешевую ткань, открыв запястья. Полицейский уже знал, что увидит, уже знал, почему женщина вроде Беатрис будет прятать руки в длинных, растянутых рукавах.

Рубцы на запястьях были видны совершенно четко. Некоторые свежие, темно-красные, неглубокие, не такие, как раны, нанесенные человеком, стремящимся покончить с собой. Она сама наносит себе эти увечья, понял следователь, и наносит их регулярно. И весьма возможно…

Лео задумался над тем, что сверлило мозг и раздражало с того момента, когда он впервые про это услышал.

— Теперь насчет этой майки, что вы отдали в церковь. Кровь на ней была ваша, не так ли?

Браманте вырвала руки и опустила рукава.

— Какой вы, однако, умный, Фальконе! Вот если бы вы были столь же проницательны четырнадцать лет назад!

— Я тоже хотел бы, чтобы так оно и было, — ответил он и вернулся на свое место на диване. — Значит, кровь ваша. Хотя бы вначале, в первый раз. После этого вы бывали в той церкви?

— Никогда. Зачем?

— У меня есть причины задать этот вопрос. А почему вы вообще выбрали именно эту церковь?

— А куда еще мне было ее нести? Кроме того, Джорджио когда-то работал вместе с Габриэлли. А потом тот стал там смотрителем, на полставки. Я больше никого и не знала… Прочитала как-то в газете про этот Малый музей, за неделю или две перед этим… — Хозяйка всхлипнула и вытерла нос правым рукавом. — Я тогда была сама не своя.

— А когда вы рассказали об этом Джорджио?

Беатрис помотала головой:

— Не помню. В тюрьме. Незадолго до того, как он потребовал развода. Решил, что я сошла с ума. Может, и правильно решил.

У Фальконе оставался еще вопрос, и его непременно нужно было задать.

— Вы наносили себе эти увечья до того, как пропал Алессио? Или все началось только после его исчезновения?

— Вас это не касается. Нисколько не касается.

— Да-да, — кивнул полицейский. Он уже получил ответ. — Вы правы. И тем не менее мне кажется, что было бы неплохо, если бы я попросил кого-нибудь заходить к вам время от времени. Просто поговорить. Из службы социальной помощи…

Лицо Браманте исказила судорога внезапной ярости.

— Не лезьте в мою жизнь, ублюдок! — завизжала она, тыкая в него пальцем и уже не обращая внимания на то, что рукава задрались, открыв иссеченные шрамами запястья. — Больше я вас сюда не пущу!

— Как вам будет угодно, синьора, — пожал плечами Лео.

Стемнело. Со стороны моря наползали мощные черные тучи, закрывая почти полную луну. Скоро начнется дождь. Может, и молнии засверкают.

Фальконе подождал, пока все усядутся в машину, и только потом начал отдавать распоряжения.

— Какой у вас опыт наружного наблюдения, Прабакаран?

Она очень удивилась.

— Я прошла подготовку, инспектор, но… практики не было.

— Готовились хорошо?

— Мне кажется, да.

— Ладно, будем надеяться. С завтрашнего дня и до отмены приказа будете вести наблюдение за синьорой Браманте. Я хочу знать, куда она ходит. Когда. С кем видится. Вообще все.

— Но… — начала было Роза, но замолчала.

— Но — что? Если вам непонятен приказ, так и скажите, это важно. Терпеть не могу, когда меня недопонимают.

— Я уже дважды встречалась с Беатрис Браманте. И как бы я ни старалась, она наверняка меня заметит. И поймет, что за ней следят.

Машина проезжала мимо рынка, который сейчас был уже закрыт. Фальконе оглядел разбитые прилавки, пустые коробки, ящики и горы овощей, сваленных на тротуар. И тут порыв шквалистого ветра подхватил несколько коробок, закрутил мусор и разбросал по всей округе. По ветровому стеклу забарабанил налетевший дождь. Погода явно портилась.

— Я буду весьма разочарован, если она вас не заметит. Если жена помогала мужу во всех этих делах, она уже соучастник убийства. Так что для ее собственного блага я не хотел бы, чтобы она занималась этим и дальше.

— Однако…

— Агент, — перебил инспектор нетерпеливо, — я Джорджио Браманте ничем не обязан и ничего не должен. Во всей этой печальной истории он является, как всем нам отлично известно, единственным доказанным убийцей. Беатрис Браманте — совсем иное дело. Вполне может случиться, что очень скоро нам все равно придется ее арестовать. Но тем не менее мы обязаны сомневаться в ее причастности к преступлению и вообще оказать ей любезность, на какую вполне способны. Вы будете за ней следить. И добьетесь того, чтобы она вас заметила. А в конце дня доложите лично мне. Вам все понятно?

Роза молча кивнула. Фальконе едва заметил это. Воспоминания о том, что происходило четырнадцать лет назад, все ярче всплывали в его памяти. И теперь, когда он мог оглянуться назад и увидеть всю картину, у Лео начали возникать малоприятные эмоции по поводу некоторых важных, на его взгляд, аспектов этого дела.

— И еще мы обязаны сказать ей правду о том, что же произошло с ее сыном, — добавил он. — А мне нужен Джорджио Браманте. Потому что я тоже хочу знать эту правду.

ГЛАВА 27

Всего лишь час провозившись с бумагами, присланными Фальконе, и задав кучу вопросов Артуро, чьи ответы доказывали, что у него прекрасная, ясная и весьма объемистая память, Эмили поняла, что документы освещают лишь часть трагедии. Когда Браманте арестовали и предъявили ему обвинение в убийстве Лудо Торкьи, мрачное дело о похищении ребенка превратилось в сущее цирковое представление. Полиция и Служба спасения отрядили на Авентино внушительный штат, который прочесывал хитросплетение тоннелей, подземных пещер и археологических раскопов Браманте, разыскивая пропавшего Алессио. Сотни обычных римлян бросили все дела и присоединились к поискам. Но расследование очень быстро погрязло в скандалах и противоречиях, как только распространилась новость об аресте Браманте и когда стало понятно, что власти не имеют ни малейшего представления, где искать пропавшего мальчика. Эмили сразу узнала знакомые симптомы истерии средств массовой информации: слепая ярость популистского негодования; злобное бессилие полиции, задавленной юридическими тонкостями и общественным мнением, но вынужденной заниматься отнюдь не тем, что она считала правильным в данных обстоятельствах. А потом все вылилось в совершенно провальный финал, тоже весьма знакомый по другим делам об исчезновении детей. Алессио Браманте так и не нашли. Его отец протянул руки, на них защелкнули наручники, и профессор без малейших возражений последовал в тюрьму. Пятеро тинейджеров вышли на свободу и тут же исчезли, потому что адвокаты, успевшие ознакомиться с делом, заявили широкой публике, что к суду никого привлечь нельзя, после того как главного подозреваемого забили до смерти в полицейском участке. Все правила Уголовно-процессуального кодекса были втоптаны в грязь в результате того, что Джорджио Браманте пустил в ход кулаки, чтобы выбить хоть какую-то информацию из несчастного Лудо Торкьи. И пути назад теперь не осталось.

Типично итальянская, римская неразбериха, подумала Эмили. И если еще остается хоть какой-то шанс проникнуть в суть дела сквозь завесу тумана, необходимо — пусть даже после значительного промежутка времени — выяснить больше подробностей, чем имелось в документах, спешно подобранных Фальконе.

Американка отодвинула бумаги в сторону и посмотрела на Артуро. Под личиной добродушного отставника по-прежнему скрывался опытный офицер полиции. Вот он отошел от стола и кому-то позвонил. Это заняло три минуты. Когда он вернулся, отвел гостью в маленький, но изящный кабинет в фасадной части виллы и уселся за ноутбук, стоявший на столе красного дерева. И начал что-то печатать. На экране вспыхнула эмблема Главного управления полиции, за ней — запрос пароля на вход в систему. Мессина глянул на клочок бумаги, где были записаны код пользователя и пароль, щелкнул несколькими клавишами и вошел в нужный домен.

— Мы влезли в центральную сеть полиции? — спросила Эмили, пододвигая себе стул.

— Нет. Я просто… выступаю в роли одного моего приятеля. — Старик облизнул губы и несколько обеспокоенно посмотрел на американку. — Я стараюсь держаться в ногу со временем, понимаете? Ну, до определенного предела. В полиции появилось новое поколение, больше рискующее слечь в постель от непрестанных стрессов, нежели от удара в лицо. Это никакой не прогресс. Нужно учиться пользоваться разными инструментами, а не только одним.

— Готова с вами согласиться.

— Вот и хорошо. Вы ни словом не обмолвитесь моему сыну про эту нашу эскападу, ладно? Его иногда, бывает, заносит. Он, бедняга, появился на свет сразу пятидесяти лет от роду, таким и пребудет до самой смерти. Договорились?

— Он все же ваш сын. Ну, посмотрим…

Здесь было все. Исходные рапорты. Протоколы всех допросов. Фото. Карты. Даже результаты независимой археологической экспертизы подземного храма — находки, которую Браманте держал в тайне. Артуро сделал распечатки всех документов, которые запросила гостья. Обшарил все уголки и закоулки системы, стараясь не упустить ничего. Во время того расследования Мессина держался за работу до самого конца, сколько было можно. Его отстранили только тогда, когда поиски Алессио «сошли на нет» — эвфемизм, призванный заменить более точное выражение «были прекращены». Так он сам выразился с внезапной и неожиданной горечью в голосе. И теперь бывший служака освежал память с помощью данных, которые извлекал из компьютерной системы полиции, но ничего нового, увы, не находил. Когда выяснилось, что никакой свежей информации уже не получить, отставной полицейский наконец вышел из домена, сложил распечатки и прочие бумаги вместе и пригласил Эмили обратно в гостиную.

Там сидела Рафаэла с полицейским приятелем Артуро. Он был такого же типа, что и хозяин, — живой, подвижный пенсионер, высокий и стройный, с приятным аристократическим лицом.

— Пьетро вас уже заговорил? Вот я вдовец, а он разведен. Делайте соответствующие выводы.

Арканджело рассмеялась.

— Я уже Дуомо осмотрела. Какие там замечательные картины!

— Картины! — воскликнул Пьетро. — Лука Синьорелли.[25] Больше всего его люблю. «Избранные и нечестивые». — Старик лукаво подмигнул. — Это я и он. Вам самим предстоит разобраться, кто из нас кто.

— Поваром сегодня будешь ты, — сообщил другу Артуро. — Фазан на четверых. Будь так любезен.

Рафаэла засияла, готовая помогать. Повара тут же исчезли в кухне. Как она сразу изменилась, подумала Эмили. Совсем другая женщина! Ее отношения с Лео Фальконе были какие-то странные, немного искусственные, немного раболепные. Арканджело переехала к нему, после того как его ранили, заботилась о нем, ухаживала весь долгий период выздоровления. Но что-то в этой связи не нравилось Эмили, удивляло ее. Создавалось впечатление, словно Рафаэла решила ухаживать за Лео из чувства вины, ответственности за трагедию, что произошла с ее семьей в Венеции. Именно это чуть не стоило ему жизни. Уехав из родного дома в Мурано[26], а теперь из Рима, освободившись от Фальконе, она казалась более спокойной, более независимой.

Артуро уже сидел за столом и возился с бумагами.

— Тут очень немного такого, чего я не знаю, — заметил он. — Нет, мне это дело не по зубам — и тогда так было, и сейчас. Может, лучше чистить вместе с Пьетро картошку на кухне и дать вам, женщинам, возможность побыть вместе?

Потом они услышали хлопок вылетевшей из бутылки пробки, затем взрыв смеха. Пьетро маршевым шагом вошел в гостиную, следом вошла Рафаэла. Он нес бутылку prosecco, Арканджело — бокалы и блюда с готовыми бутербродами, купленными в супермаркете. Повара выглядели как парочка, дающая званый обед, что было недалеко от истины, как показалось Эмили. Тут ей пришло в голову, что они с Ником никогда не были в гостях у Фальконе вечером. Лео и Рафаэла званых обедов не давали.

— Только не мне. — Эмили отвела предложенный бокал. — Мне нужна ясная голова.

— А мне лучше всего работается с затуманенными мозгами, — заявил Артуро. — Так что давайте наливайте, а потом марш назад к разделочному столу. Кое-кому здесь надо поработать.

— Работа дураков любит, — пробормотала Рафаэла, выходя из гостиной.

— Наверное, она права. — Хозяин со вздохом отпил из наполненного до краев бокала. Эмили здорово ему позавидовала. — Ну и что я могу тут сделать?

— То, что сами предложили. Отправиться на кухню чистить картошку.

Мессина остался на месте.

Она протянула руку к телефону.

— А вот мне прежде всего нужно поговорить с человеком, который нам все это прислал.

— Я тоже в этом участвую, — заявил Артуро настоятельно и пошел включать аппарат для конференц-связи. — Я с Лео четырнадцать лет не разговаривал. И уже предвкушаю удовольствие снова услышать его несчастный голос, просто послушать, в каком он будет расстройстве.

Эмили едва слышала, потому что неожиданно обнаружила, что вновь пристально всматривается в фотографию Алессио Браманте, вложенную в досье. На фото он выглядел не совсем обычным мальчиком. Красивый, несколько женственный, с длинными волосами и круглыми, широко распахнутыми глазами. Нетрудно было представить себе, как пресса вцепилась в историю, закрученную вокруг такого ребенка: милого, умненького, из среднего класса, отец которого кого-то там убил — из-за него. По собственному опыту работы в ФБР она знала, что фотогеничная жертва всегда получает самое широкое освещение в средствах массовой информации.

— А знаете, что меня больше всего поражает?

— Нет. С чего начнем? С того, что они сделали с мальчишкой? Был ли ребенок еще жив, когда Джорджио пытался выбить правду из этого гнусного ублюдка Торкьи? Там много всего…

Американка согласно кивнула. Там и впрямь было много всего. Но сущность дела Браманте изменилась, когда отцу предъявили обвинение в убийстве. Оно перестало быть расследованием тайны, связанной с возможным похищением ребенка. Вместо этого оно превратилось в публичные дебаты по поводу того, как далеко можно позволить зайти родителю, защищающему ребенка. И стало в такой же мере делом Джорджио, в какой было делом о пропаже его сына. Даже в большей степени делом Браманте-старшего, поскольку фото профессора все это время не сходили с первых полос газет и регулярно появлялись во всех новостных программах телевидения. Он стал эмблемой, символом для всех родителей, для каждого, кто хоть раз с тревогой осматривал темную улицу, гадая, куда могли подеваться сын или дочь.

— То, что меня поражает, очень легко объяснить. У вас было множество людей, вы посылали на поиски группу за группой. Использовали механические устройства для раскопок. Здесь даже сказано, что вы практически уничтожили археологический раскоп Браманте, пока искали его сына. И тем не менее так его и не нашли.

Артуро Мессина облизнул губы и на мгновение стал выглядеть на свой возраст.

— Он погиб, Эмили, — с несчастным видом буркнул старик. — Там, где-то в недрах этого холма. В какой-нибудь пещере, которую мы не обнаружили или не осмелились сунуть туда нос.

Гостья поняла, что тоже должна в это поверить. Но видимо, сомнения ясно читались на ее лице.

— А что другое могло там произойти? — спросил бывший комиссар.

ГЛАВА 28

Ощущение было такое, словно вернулись добрые старые времена. Вдоль длинного окна в офисе Фальконе, который только что освободил другой инспектор, отосланный Бруно куда-то еще, сидела группа из пятнадцати сотрудников, и все трудились не покладая рук: звонили по телефону, стучали на компьютерах, просматривали архивные дела в поисках возможных ниточек, — словом, пытались выяснить, где, в каком уголке родного города может прятаться ученый, превратившийся в убийцу. Результаты этой деятельности были ожидаемы: никакого ответа на этот вопрос. Мотороллер, которым воспользовался Браманте, чтобы сбежать с места нападения в Монти, был обнаружен брошенным на боковой улочке возле вокзала Термини. Пытаться обнаружить беглеца на основании подобной скудной информации будет делом нелегким. Он мог сесть на метро прямо там, где бросил скутер, а также на трамвай, на любой автобус, на поезд…

Или, подумал Коста, убийца мог поступить так, как в подобных обстоятельствах, вероятно, поступил бы любой римлянин, — уйти на своих двоих. Рим на самом деле не такой уж большой город. От вокзала Термини Браманте — во всех смыслах человек активный и тренированный — мог рвануть пешком в любой пригород и добраться туда за час. А что потом? Ник чувствовал, что инстинктивно уже знает ответ. Джорджио Браманте отнюдь не дурак и наверняка понимает, что самый простой способ стать невидимым — это скрыться в толпе. Со временем полиция, конечно, прочешет районы, где обитают бродяги и бездомные, безымянные, вечно мигрирующие с места на место, в среде которых легко может укрыться любой беглец. Браманте, возможно, познакомился в тюрьме с такими. И теперь может возобновить старую дружбу или попросить об одолжении, сославшись на общее прошлое. Для человека, готового жить в примитивных условиях, способного скрываться в лабиринтах катакомб, в отдаленных кварталах или небольших парках, которых в городе полным-полно, Рим был очень удобным местом, чтобы спрятаться. Фальконе дал людям задание составить нечто вроде каталога уловок, обычно применяемых преступниками в таких случаях. Но обычные средства — по большей части видеокамеры наружного наблюдения — здесь бесполезны. Слишком широк район поисков, слишком много данных, чтобы быстро их обработать. Браманте играл по собственным правилам. И это давало весьма эффективный результат: превращало его в невидимку.

Телевидение гнало старые фото из своих архивов. Утренние газеты повторят все это вместе с просьбами о помощи и номерами телефонов, куда следует звонить в случае обнаружения беглеца. У Косты от последней встречи с Браманте нынче утром не осталось четкого представления о его внешности. Ник был слишком обеспокоен тем, что происходило с Лео Фальконе, чтобы думать о будущих поисках.

И тем не менее кое-что полицейский запомнил: преступник был весь в черном, шапка низко надвинута на лоб, рот закрыт шарфом, лицо вообще едва можно разглядеть. Этого хватило, чтобы понять — фото Джорджио Браманте, имевшиеся в их распоряжении, безнадежно устарели. Четырнадцать лет назад это был красивый, чисто выбритый мужчина с длинными темными волосами. На большей части фото, сделанных до ареста, он выглядел тем, кем и был тогда: интеллигентный, видимо, несколько высокомерный университетский профессор. А из того немногого, что успел заметить утром, Коста ясно понял: Браманте теперь не имеет ничего общего с давнишним образом. И теперь ничего нельзя принимать на веру. Они, как в ловушку, попали в путаницу событий, последовательность которых преступник, видимо, планировал долгие годы. И в отличие от детективов оказался к этому готов, разработав свои планы заранее. Следователи отлично понимали, что злоумышленник, по всей вероятности, сумел выследить спрятавшегося Дино Абати, под какой бы фамилией тот ни скрывался. Абати сейчас, наверное, года тридцать три. Родители уже много лет не имеют от него никаких известий. Но полтора года назад Дино был зарегистрирован в числе въезжавших в страну из Таиланда. С того момента никаких данных о его выезде из Италии через какой-либо международный аэропорт не поступало. Но, принимая во внимание свободу передвижения по всей Европе для любого имеющего итальянский паспорт, легко предположить, что его можно искать в любом месте — от Великобритании до Чешской республики. И не один Коста посоветовал бы сейчас Абати оказаться в любом другом месте планеты, но только не в Риме.

В дальнем конце офиса обозначилось движение. Они с Фальконе одновременно оторвались от лежащей на столе стопки рапортов и посмотрели в сторону двери. По проходу шли Джанни Перони и Тереза Лупо, раздавая направо и налево пакеты с panini[27] и банки с колой — прямо-таки парочка Санта-Клаусов, явившаяся на детский утренник.

Лео засмеялся. Открыто, свободно — такого смеха Коста от него уже давненько не слышал. Смех человека, вернувшегося наконец в знакомую среду.

— И чего это он взялся их подкармливать? — весело спросил инспектор. — В конце концов, они в любой момент могут сбегать домой. Можно подумать, что мы тут в осаде сидим. Что нас насильно тут держат. Ерунда какая-то!

— Для тебя это вовсе не ерунда…

Фальконе удивленно поднял брови.

— Он мог вас убить сегодня утром, — пояснил Ник.

— Да, мог. И почему он этого не сделал?

— Не знаю. Может, считает, что это тоже своего рода ритуал. Все следует делать соответствующим образом. Ни один из убитых не умер легко и сразу. Мощная струя воды внутрь грудной клетки…

— Их он ненавидел больше, чем меня, — уверенно возразил Фальконе. — Не спрашивай, откуда мне это известно. Просто знаю. В сущности… — Он покачал головой, как будто расстроенный собственной проницательностью. — Бог ты мой! Было бы совсем неплохо освободиться сейчас от всех эмоций. И мыслить четко и непредвзято. Как, по-твоему, я веду дело, Ник? Только честно! Я, наверное, чересчур подозрителен, но у Бруно достаточно причин поручить это расследование именно мне. Да, ты можешь сказать, что это по праву мое дело. Но если я его провалю, как провалил Мессина-старший, ему совсем не трудно будет таким же образом отдать меня на заклание, не правда ли?

Об этом Коста не подумал. Внутренние интриги и разборки обычно не привлекали его внимания.

— Думаю, мы делаем все, что в наших силах. Людей нам дали, действуем привычными методами. Если кто-то увидит Браманте…

— Теперь никто, в сущности, не знает, как он выглядит. За исключением того, кто ему помогает — кто бы это ни был. Мы, конечно, будем выполнять все рутинные маневры, но надежды мало. И что тогда?..

Старый полицейский трюизм, который большинство копов всегда старается забыть, потому что он некоторым образом принижает важность этих самых «рутинных маневров». Их все равно никак не избежать при ведении обычного расследования.

— Статистика все же обнадеживает… Таких часто ловят на улице… Когда они думают о чем-то совсем другом. О своих дальнейших планах. Или… — Ник заставил себя это добавить: — Или о путях отхода.

Фальконе с энтузиазмом покивал. Его обширная лысина за зиму утратила свой обычный загар. В этом году Лео будет пятьдесят, и он выглядел вполне на свой возраст.

— Совершенно верно. Но вот тебе другая статистика: хотя сегодня такое редко прочтешь в газетах, но на самом деле ребенок подвергается гораздо большей непосредственной опасности в собственной семье или среди друзей, нежели со стороны какого-нибудь чужака. Обычно детям нужно бояться не человека за углом. И даже не какого-то там любителя побродить по Интернету. А тех, кто рядом с ними.

Коста кивнул. Конечно, он знал. Но с самого начала сложилось мнение, что Браманте — образцовая семья среднего класса, крайне фотогеничная, и это в глазах многих означало, что трагедия делалась еще более ужасной.

— У нас ведь никогда не возникало подозрений, что Джорджио или его жена издевались над своим сыном, не так ли?

— Нет, не возникало, — пожав плечами, согласился Фальконе. — В семьях среднего класса такого обычно не бывает, верно ведь? По крайней мере чтобы это становилось известно.

— Если вам кажется, что мне следует этим заняться…

— Уже занимались. — Инспектор ткнул пальцем в папки, лежащие на столе, синие, какими в квестуре не пользуются.

— Перед тем как ты пришел, я связался со службой социальной помощи. Ничего, как и следовало ожидать. Но нам все равно нужно прошерстить факты более внимательно, чем прежде. Мы позволили себе отвлечься, уйти в сторону — это журналюги виноваты. То направление расследования, которому мы следовали, было нам навязано общественным мнением. Офицер полиции должен идти своим путем. Вместо правосудия погнались за местью, а это гнусная практика, которая не щадит никого — ни виноватого, ни правого. И самое любопытное здесь вот что. У меня сложилось впечатление, что Джорджио Браманте был отнюдь не против такого развития событий. Он уже знал, что будет делать, еще до того, как мы направили дело в суд.

И Лео рассеянно осмотрел полную полицейских комнату. Некоторые из них пересмеивались с Перони и Терезой, но большинство сидели, вперившись в компьютеры.

— Ну и вот, прошло почти пятнадцать лет, и теперь мы надеемся, что на сей раз нам удастся получить какие-то ответы от машины. От компьютера. Прогресс… Ну, что ты думаешь, Ник? Как нам раскрыть это дело?

У Косты уже сложилось готовое мнение по этому поводу.

— Браманте не обычный убийца. Он, видимо, и не рассчитывает, что ему в конечном итоге удастся от нас уйти. Может, полагает вновь стать героем. Дескать, его будут считать отцом, с которым обошлись несправедливо, а он вернулся, чтобы осуществить правосудие в отношении тех мерзавцев, что в предыдущий раз ушли от суда.

Фальконе кивнул:

— А также в отношении офицера полиции, которого считает виновным. Об этом ни в коем случае не следует забывать.

— Возможно, — ответил Коста.

— Возможно?! — переспросил Фальконе.

— Вы ж сами так сказали. Не думаю, что это было направлено непосредственно против вас. Или Тони Ла Марки. Или Дино Абати, или как его там теперь величают. Это связано не лично с каждым из вас. Прежде всего связано с самим Джорджио Браманте и с тем, что произошло с его мальчиком. Если бы мы только сумели понять ход его мыслей…

Лео вновь засмеялся и свободно откинулся на спинку своего огромного черного кресла, заложив руки за голову.

— А знаешь, ты недаром практиковался под моим руководством. И где теперь тот юный невинный офицер полиции, которого я чуть не выгнал пару лет назад?

— Понятия не имею, — тут же отреагировал Коста. — Наверное, свалил туда же, куда отправился этот циничный старый урод, инспектор полиции, который сидел в этом кабинете до вас, инспектор.

— Поосторожнее на поворотах, агент. Мне еще пять лет служить. Не больше. Может, даже значительно меньше. И хотелось бы думать, что, когда я отсюда уберусь, мое кресло займешь ты.

Ник почувствовал, что краснеет. О повышении по службе он стал бы думать в последнюю очередь. И в последнюю же очередь об этом стал бы думать офицер вроде Фальконе, на которого в последние годы свалилось столько неприятностей. Да и нынешнее его положение вряд ли располагало к подобным предложениям.

— Как я понял, комиссар Мессина уже напоминал тебе, что экзамены на получение должности начальника отдела будут нынешним летом. Значит, пора садиться за книги. Таким образом, к свадьбе получишь прибавку к жалованью. Неплохая вещь…

— Инспектор!..

Коста был очень благодарен Перони и Терезе, что они подошли в этот самый момент. Джанни держал в одной руке нечто, более всего напоминавшее остатки гигантского сандвича с сыром и помидорами, а в другой — сумку с напитками в банках.

— Питание на все время наших бдений. Мы с Терезой проверили, куда нас поселили. Номер люкс «ГУЛАГ» достался нам. А вы можете занять все крыло «Абу-Грейб».[28] Также снабдили все номера мылом и свежими полотенцами, поскольку то, что там было…

Перони замолчал, подыскивая нужные слова, но Тереза сразу подхватила:

— Скажем, так, джентльмены. Я бы и пальцем к ним не прикоснулась. Даже в перчатках.

— У-у-х! — Здоровяка даже передернуло. — И почему мы не можем уходить домой, понять не могу…

— Джанни! — вскричала судмедэксперт. — По городу шатается человек, вымывший кому-то сердце из груди с помощью струи высокого давления! Всего лишь вчера вечером! И у него есть наши фотографии!

— И мы присоединились к этой бодяге, чтобы заработать популярность? — спросил Перони.

Лео недовольно крякнул.

— Если комиссар Мессина говорит, что мы на казарменном положении и с ненормированным рабочим днем, стало быть, так оно и будет. И хватит болтаться без дела!

Агент поднял плечи в знак смирения.

— Я вполне серьезно, Джанни, — жестко добавил Фальконе. — Он сделал эти фото с какой-то определенной целью.

— Да знаю я, знаю. Ну, что-нибудь новенькое есть?

Инспектор и Коста не ответили.

— Ох, — вздохнула Тереза. — Но мы ведь ненадолго тут застряли? Я так и не поняла, почему мне нельзя было уехать в Орвьето с прочими дамами.

Лео поднял длинный указательный палец жестом человека, который вдруг вспомнил нечто такое, о чем никогда не должен забывать. Лупо отреагировала мгновенно:

— Орвьето… — Она как-то снисходительно улыбнулась. — Ему же надо подружке позвонить! Джанни, как это мило! Я что-то не припомню, чтобы Лео раньше бывал таким милым. По правде говоря, вообще не припоминаю, чтобы он когда-нибудь был милым. А все очень просто: по городу бродит безумец с нашими фотографиями и с пунктиком — ему нравится вымывать людям сердце струей воды под давлением. Мир стал на редкость приятным местом, вам не кажется?

Косте совсем не понравилось, как в этот момент на него взглянул Фальконе. Выражение его лица было очень далеким от милого и приятного.

— Вообще-то мне сейчас надо поговорить с Эмили. Она наверняка посоветует что-нибудь дельное.

ГЛАВА 29

Через четыре часа, вскоре после полуночи, офис практически опустел, если не считать одинокого уборщика, возившегося со шваброй и мокрой тряпкой в дальнем конце помещения, где стоял длинный ряд письменных столов. В сумерках лица было не разобрать. Коста сидел у окна, устроив себе перерыв. Решил передохнуть перед просмотром еще более огромного количества файлов, поступивших на его компьютер. Он смотрел на полную луну, бросавшую яркий свет на пустые улицы и опущенные «веки» закрытых на ночь магазинов и баров. Хорошее время для тех, кто не спит и пытается думать. В феврале особой ночной жизни не бывает. Вот придет июнь, и в такой час люди еще будут шататься по улицам и переулкам, довольные, с набитым желудком, лакомиться мороженым, купленным в киосках, открытых до самого рассвета. Обычная летняя ночная жизнь большого города. Придет лето, будет свадьба, а потом и ребенок. Напоминание о предстоящих событиях напрочь вытеснило из головы мысли о Джорджио Браманте.

Самое главное в жизни, что имеет особое значение, — это семья. Неопределенная и неопределимая связь, которая не требует объяснений, потому что для тех, кого она объединяет, все столь же естественно, как дыхание. Так же естественна и понятна, как сон рядом с человеком, которого любишь. И так же проста, как чувство долга, которое ощущаешь по отношению к ребенку, рожденному в этом любовном союзе.

Именно это — теперь Ник понял окончательно — изменилось за прошедший год в его отношениях с Эмили. Без влияния Фальконе, без того, каким образом этот старый хитрюга инспектор открыл ему глаза на истинное положение вещей, он никогда не смог бы изменить свое отношение к их связи и превратить ее в то, чего она заслуживает. Лео научил его чувствовать, жить эмоциями, хоть ненадолго отключаться от ежедневной борьбы за то, чтобы мир стал лучше, от попыток решить все проблемы. А потом уж возвращаться обратно к этой изнурительной работе. Этот подарок он никогда не забудет.

Коста взглянул на часы, тяжко вздохнул, ощущая чувство вины за перерыв в работе, и поднял трубку телефона. И Эмили ответила, очень сонным голосом. «Интересно, как она выглядит, эта вилла, — подумал Ник. — И на что похожа ее спальня…»

В. тот вечер они полтора часа провели у телефона конференц-связи, совещаясь, делясь соображениями. Фальконе и Артуро Мессина разговаривали так, словно за прошедшие годы ровным счетом ничего не случилось. Тереза все старалась по максимуму использовать скудные улики, полученные из данных судебно-медицинской экспертизы тела Тони Ла Марки. Полное патологоанатомическое исследование трупа будет проведено завтра утром. Коста и Перони по большей части помалкивали — думали, слушали, обменивались понимающими взглядами, только что не пожимали плечами, словно говоря: может, завтра что-нибудь новенькое прорежется.

— Если ты слишком устала, так и скажи, и я отстану. Просто у меня не было времени позвонить и узнать, как ты себя чувствуешь. А тут еще это совещание… Мне кажется, оно было совершенно не к месту.

Невеста вздохнула. Потом послышалось нетерпеливое шуршание простыней.

— Уже почти час ночи!

— Знаю. Но я-то не сплю. Луна вовсю светит. А я не могу не думать о тебе. Что еще может предложить мужчина?

Он услышал отзвук ее смеха и пожалел, что не может сейчас протянуть руку и прикоснуться к Эмили хоть на секунду.

— Цветы пришлешь, когда появится время. И шампанское — когда я буду в состоянии пить.

— Как ты себя чувствуешь?

— Отлично. А если честно, то так, то эдак. Не волнуйся! Доктор сказал, что так и должно быть. Ничего необычного, Ник. Мужчины, кажется, всегда считают, что их первый ребенок — вообще первый и единственный, когда-либо рождавшийся за всю историю планеты. Женщины в этом лучше разбираются.

— Не лишай меня последних иллюзий. Пожалуйста.

Она вновь рассмеялась. Коста почти представил себе, что лежит рядом с ней в постели. Такие теперь установились между ними тесные и прочные узы.

— Что-то тебя беспокоит. Давай рассказывай.

За всю карьеру он только один раз работал над «глухарем». Тоже было дело об убийстве, но не такое запутанное. Мужчина почти семидесяти лет избит до смерти у себя дома в тихом пригороде ЕУР.[29] К расследованию вновь вернулись через восемь лет, и тогда обнаружилось, что теперь соседи вполне готовы признаться в том, что скрывали раньше. Сын жертвы был связан с наркоторговцами низшего уровня, уличными «толкачами». Он пропал без вести через два года после смерти отца, и больше молодчика не видели. Понадобилось три месяца оперативной работы, но в конце концов полиция сумела предъявить обвинение в убийстве старика и его сына одному из качков этой банды. И все из-за жалких трех тысяч евро, которые отморозки задолжали за кокаин. Время точно меняет отношение к совершенному преступлению. Но сейчас, в деле Браманте, оно подобных милостей делать явно не собиралось. Все, чего добилась Эмили, — ворох новых вопросов. Хорошие вопросы, но ответов на них нет.

— Ты сама говорила, что не можешь понять, почему тело так и не было обнаружено. Разве это так уж необычно?

Ему послышалось, что Дикон с трудом подавила зевок.

— Может, да, а может, нет. Именно это и вызывает беспокойство. Поисковики тогда использовали самое лучшее оснащение. Даже термодетекторы притащили, они же «тепловизоры». Судя по рапортам, эти катакомбы уходят далеко вглубь. И чем глубже, тем уже, туда опасно лезть… Мне по-прежнему как-то не по себе, что тело так и не нашли. Но если оно не под землей, то где?

Коста глянул на экран компьютера.

— Да где угодно.

ГЛАВА 30

Лабиринт катакомб держал исследователей в плену в своем каменном чреве в глубинах холма. Лудо Торкья вел группу вперед, таща Алессио за тонкую руку. Остальные двигались следом, все больше и больше пугаясь и запутываясь с каждым следующим шагом.

Через несколько минут Гуэрино здорово расшибся о какой-то выступ, порезал руки и выпустил петуха. Тот улетел во тьму, вереща, словно насмехаясь. Абати был этому только рад, а вот Торкья совершенно взбесился. Перед ними теперь стояли более серьезные задачи, чем принесение в жертву какой-то птицы. Забрались глубоко под землю, ориентиров нет… А единственный человек, который мог их спасти, Джорджио Браманте, несомненно, придет в не меньшую ярость, чем Лудо, как только узнает, что тут произошло.

Дино Абати прекрасно знал, что он будет кричать, когда вернется. Это было понятно.

«Алессио! Алессио! Где ты?»

И это казалось странным уже само по себе. По мнению самого Алессио, прошло уже минут тридцать, как отец оставил его в одиночестве в этом большом зале, своего рода вестибюле при входе в катакомбы. И чем Джорджио занимается все это время? И зачем ему вообще понадобилось тащить сюда Алессио?

Но у диггера не было ни времени, ни сил, чтобы думать над этими вопросами. Ему было не очень хорошо. Голова болела; в том месте, куда Торкья ударил камнем, толчками била боль. Перед глазами все время вспыхивали яркие разноцветные круги. Теперь все семеро бежали в глубь какой-то адской бездны, освещая путь слабыми фонарями, надеясь, что где-то впереди, в неизведанной путанице подземных коридоров отыщется какой-нибудь другой выход наверх, в светлый мир. Это поможет им всем — может, даже и Алессио — избежать неотвратимого гнева Джорджио Браманте.

Исследователи миновали еще один слепой поворот; едва не падая, побежали, спотыкаясь на крутом спуске. И вдруг перед ними возникла каменная стена. Абати внимательно осмотрелся вокруг и почувствовал, как душа уходит в пятки. В районе митрейона они находились на относительно прилично освоенной человеком территории. Тоннели и небольшие помещения там были вырублены в туфе достаточно аккуратно — видимо, с определенной целью. Здесь же беглецы попали в зону первоначальных разработок, расположенную так глубоко, что ему не хотелось даже думать об этом. Грубо отесанные стены, обломки камней на полу, узкие, все время извивающиеся тоннели, такие низкие, что в них едва удается выпрямиться… все здесь говорило о небрежности древних проходчиков. Да, это не подземный храм тайного культа, где все сделано аккуратно с целью обеспечить полную закрытость от посторонних. Они явно оказались где-то на периферии древних разработок, в проходах, которые в античные времена пробили в самое сердце Авентино. Никто теперь не мог сказать, что находится по соседству, все было неясно, непонятно, так же непонятно, как римским рабам, что надрывались здесь две тысячи лет назад, не представляя, что ждет их впереди: то ли новый коридор будет держаться, то ли погребет под смертельной лавиной камней. Или вдруг откроется естественный водный резервуар — вода кругом, и это означало, что холм внутри никогда не был монолитен, — и тогда ловушка захлопнется и все потонут.

Мальчик споткнулся и упал. И по коридору разнесся его вскрик фальцетом — детский голосок, невнятный крик, который полетел вдаль, то замирая и пропадая, то вдруг обнаруживаясь громким эхом. У Абати возникла надежда, что он вырвется где-нибудь в открытый мир и поведает людям о необходимости заглянуть за ржавые железные ворота возле Апельсинового садика и попытаться выяснить, что там происходит.

— Да ничего ты себе не повредил, — рявкнул Торкья ребенку, рывком поднимая мальчика на ноги и нащупывая упавший фонарь.

Алессио Браманте поднял голову и выругался. Подобных слов от детей такого возраста Абати не слышал никогда в жизни. Да, Джорджио Браманте явно необычный папаша.

У Торкьи расширились глаза:

— Это же игра! Игра, ты, несчастный избалованный маленький ублюдок!

Мальчик стоял неподвижно и молчал, глядя на студентов отца круглыми умными глазами. Взгляд его словно говорил: «Я знаю вас всех, я вас запомню, и вы за это заплатите».

— Лудо, — тихо произнес Абати самым спокойным тоном, на какой был способен. — Это не самая удачная мысль. Мы не знаем, куда забрались. Не знаем, насколько безопасно в этих пещерах. Я в этих делах разбираюсь лучше тебя, лучше знаю и понимаю эти катакомбы, но сейчас не чувствую себя в безопасности, да еще без нужного снаряжения.

Остальные с надеждой уставились на Дино. Ждали. Не то чтобы он мог что-то сейчас предпринять — сверкающие круги перед глазами, грохот в голове донимали его все сильнее.

Слева обнаружился проход. В спешке его просто не заметили и едва не прошли мимо. Еще одна черная дыра, в которую нужно нырнуть. Еще одна тщетная надежда на возможное открытие.

— Нет, — просто отрезал Торкья.

— Джорджио все равно узнает, что мы были здесь! Пожалуйста! — возразил Виньола.

Его круглое лицо было все в поту. И выглядел Сандро совсем плохо.

Какое-то время все молчали, затем Абати отчеканил:

— Давайте-ка возвращаться. Надо просто идти назад. Если встретим Джорджио, то по крайней мере вернем ему потерявшегося сынка. Не будем ухудшать собственное положение.

И Торкья вновь бросился на диггера, схватил за горло, вперился взглядом тому в лицо, чуть не касаясь носом. Лудо был страшен, как страшен может быть безумец, потому что ему сделалось безразлично, что станет с ним самим или с кем угодно еще. Абати сразу вспомнил, как ему досталось камнем по голове. Тот удар мог оказаться смертельным. И одно это воспоминание чуть не лишило его сознания.

— Я привел вас сюда, засранцы неблагодарные, — прошипел инициатор похода. — И я вас отсюда выведу. Вот я какой!

— Какой? — спросил Абати, отодвигаясь и отчетливо и с облегчением понимая, что ему самому теперь наплевать, что станется с Лудо Торкьей и остальными, включая его самого. Все это зашло слишком далеко, чтобы еще об этом думать. — Так кто ты? Патер? Настолько свихнулся, что веришь во всю эту чушь? Думаешь, достаточно лишь набрать семь человек, затащить их сюда, прирезать идиотскую птицу, и все сразу как-то образуется?

— Ты же сам на это согласился!

— Я согласился участвовать с одной только целью: чтобы с вами, идиотами, ничего тут не случилось, — спокойно возразил Абати. — А теперь мне хочется снова видеть дневной свет.

Виньола тронул его за рукав:

— Только не бросай нас здесь, Дино.

— Не бросай нас здесь, не бросай нас здесь!.. — передразнил Торкья. Он совершенно вышел из себя, наскочил на сокурсников, брызгая слюной. — Конечно, он нас не бросит. Правда, Дино? Солдат никогда не должен покидать свой батальон. Нельзя же так подводить боевых товарищей!

Абати покачал головой.

— Ты спятил, — пробормотал он. — Мы попали в беду, Лудо. Это тебе не спортплощадка и не приключение в парке. Мы уже огребли неприятностей выше крыши.

— Вздор! Даже если Джорджио догадается, что здесь кто-то был, откуда он узнает, что это были мы? Ну откуда?

Неубедительность его аргументов была ясна всем. Дино даже не стал высказываться вслух, потому что знал — это лишь ухудшит положение.

И тут возник Виньола, и диггер пожалел, что не успел схватить его за шкирку и не заткнул не в меру трепливую пасть.

— Даже если профессор не догадается, парнишка все ему расскажет. Тебе так не кажется, Лудо?

ГЛАВА 31

Коста успел тщательно просмотреть все рапорты о том, что происходило в Риме в ту неделю, когда пропал Алессио Браманте. По всему выходил не совсем обычный период.

— Все случилось, когда НАТО в очередной раз попала в жуткую кровавую кашу в Сербии, помнишь? Это была одна из причин, из-за которой власти велели Браманте помалкивать в тряпочку. Тогда в СМИ хватало материалов обо всяких этнических чистках, с которыми и без того никак не могли разобраться, чтобы позволять телевидению снимать следы гнусных деяний христиан далекого прошлого.

— Я все равно не могу это понять. Неужто люди стали бы так нервно реагировать на то, что случилось почти две тысячи лет назад?

— Видишь ли, то, что мы теперь называем «бывшей Югославией», находится всего в часе лета от Италии. Тогда Адриатику переплывали сотни судов, битком набитых беженцами, которые в итоге высаживались на наши берега. И эти события напрямую касались нас, это вовсе не какие-то картинки из дальних стран, не имеющие к нам отношения. Неужели не понятно?

Эмили подумала.

— И еще одно, — продолжал Ник. — В Большом цирке тогда устроили «лагерь мира». Три, а то и четыре тысячи протестующих со всей Европы. Самые разные люди — хиппи, леваки да и просто обычные зеваки. И еще куча беженцев, которым некуда было идти.

— И что ты хочешь сказать? Что ребенка похитил кто-то из них?

— Я просто рассматриваю различные возможности. Представь себе, что Алессио выбрался из катакомб. Некоторые выходы на поверхность находятся совсем рядом с этим лагерем. Представь, что мальчик появился там, среди этих палаток, чем-то напуганный, обезумевший. Домой он идти не хочет. Он и сам не знает, чего хочет.

Да, это вполне реальная возможность, даже вероятность. Он уже был в этом уверен.

— Ник, они вызвали бы полицию. Так всегда делают, когда обнаруживается потерявшийся ребенок. Да и что могло его так напугать, что он не хотел возвращаться к собственным родителям?

— Не знаю. Знаю только, что не следует думать, будто люди в этом лагере в тех обстоятельствах сразу обратились бы к нам. Некоторые — может быть. А другие вообще не пожелали бы общаться с полицией ни по какому вопросу. Мы же для них тогда были сущие фашисты, помнишь? Может быть, у них и с прессой в тот момент контактов не было. И они не знали, что этот мальчик числится в розыске и его ищут сотни людей.

Молчание в трубке подсказало, что Эмили не убеждена.

— Если я прав, Алессио Браманте может сейчас находиться где угодно. Живет себе под другой фамилией, — продолжал Коста развивать свою мысль.

— Ему сейчас было бы двадцать два или около того, — возразила Дикон. — Неужели ты полагаешь, что ребенок забыл, кто он такой? Думаешь, Браманте-младший сидел бы все эти годы, не подавая о себе вестей и зная, что отец в тюрьме?

— Его отец сидел бы в тюрьме независимо от того, объявился бы живой Алессио или нет. Это твой инстинкт говорит, не разум. Если просмотришь дела о похищении детей, сразу обнаружишь — нередко случалось так, что ребенок такого возраста врастал в новую, приемную семью. Дети всегда стараются адаптироваться к возникшим обстоятельствам. Возьми для примера собственную страну. Дети белых, которых в девятнадцатом веке похищали коренные американцы, индейцы, становились индейцами. И совсем не желали возвращаться в общество белых. И даже восставали, если кто-то пытался их к этому принудить. Они ведь вовсе не считали, что условия, в которых живут, примитивны и убоги. Так всегда и бывает. И если Алессио увезли куда-то далеко… Из Рима… Вообще из Италии…

Молчание в трубке свидетельствовало о том, что Эмили по-прежнему не слишком верит в подобную возможность.

— Ты всегда во всем ищешь светлую сторону, не так ли? — спросила наконец она.

— Ну ты же сама все время твердишь, что это очень странно, что тело так и не было обнаружено.

— Это и впрямь странно. И мне, конечно, хотелось бы верить, что Алессио Браманте жив и здоров. Просто мне кажется, что подобное невозможно. Извини.

— Ну хорошо. Теперь твоя очередь тыкать пальцем в небо.

И услышал в ответ, как Эмили резко, порывисто вздохнула. Это ему очень понравилось. Она всегда предсказуемо реагировала на подобные вызовы.

— Ну как тебе, к примеру, такая версия… Джорджио Браманте в своем раскопе сделал открытие мирового значения. Да, в тот момент никто не дал бы ему ни гроша, чтобы выжать из этого события максимальную пользу. Никто не позволил бы ему даже рассказать миру о том что там лежит под землей. Представляешь, что должен был чувствовать этот высокомерный урод?

— Так, давай дальше.

— Что, если он намеренно оставил Алессио в этих катакомбах? Чтобы мальчик потом выбрался наверх, бегал по улицам и орал во всю глотку? Тут же прибыла бы Служба спасения. И средства массовой информации. И большой-большой секрет тут же вылез бы наружу, и никто уже ничего с этим не смог бы сделать.

Идея выглядела весьма привлекательно, такое никому даже в голову не приходило, когда прошедшим вечером вертели дело и так и сяк.

— Ты действительно считаешь, что отец мог пожертвовать собственным сыном, лишь бы ублажить профессиональную гордость?

— Нет. Да и при чем тут профессия? Из того, что я узнала про Джорджио Браманте, это было чисто личное. Дело всей его жизни. Но Алессио все равно остался бы жив. В конечном итоге.

— Не уверен…

— Ник! Я знаю, как ты относишься к семье. Да и сама я тоже. И в данных обстоятельствах это к лучшему. Но в деле имеются неопровержимые истины, с которыми приходится мириться. Нам прекрасно известно, чего можно ждать от средств массовой информации. Когда происходят такие события, симпатии и сочувствие публики сразу же обращаются на родителей, равно как и на пропавших детей. Так всегда бывает. Родители без конца мелькают на телеэкранах. Если им везет, если ребенка находят, неудобных вопросов уже никто не задает. Никто не спрашивает, как и почему это чадо, черт бы его побрал, вообще оказалось в таком положении. Все радуются, что дело окончилось благополучно, больше не мучаются сомнениями да еще и рассчитывают, что кто-то явится к родителям и тихонько посоветует им никогда больше не вляпываться в такое дерьмо.

С этим трудно было спорить.

— Обдумай все это еще раз, — продолжала Дикон. — Следуй логике. Выискивай любые нестыковки. Пожалуйста.

— Нет там никаких нестыковок. Просто дело слишком запутанное, заумное, моей логики тут не хватает.

— Да неужели? — Коста сразу узнал эти нотки. Тон Эмили требовал повышенного внимания. — Ну сам посуди. В катакомбы забрались шестеро идиотов-студентов. Пытались дьявола вызвать или еще что-то в том же роде. Хотели они этого или нет, но у них что-то случилось, нечто очень странное и непонятное. Это ты уже и сам понял. Да и Лео тоже. Он не стал бы просить меня изучать все «висяки», если бы не понял, что попал в отчаянное положение, так ведь?

Да уж, точно не стал бы. Это Ник знал наверняка. Старина Лео вообще ни за что не вынес бы из квестуры даже листка бумаги. Но старина Лео нынче тоже здорово переменился.

— А потом Джорджио Браманте забил одного из этих идиотов до смерти, — почти равнодушно заметил Коста. — За каким чертом, спрашивается?

— Да из-за своего сына! Ты на его месте разве не сделал бы то же самое?

— Я чувствовал бы себя точно так же. Но это не значит, что сделал бы то, что сделал он.

Последовала долгая пауза.

— А откуда тебе это известно, Ник? Как ты можешь быть уверен, что вел бы себя в подобной ситуации иначе? Откуда такая уверенность?

Детектив тщетно пытался найти ответ.

— Мне так кажется. Надеюсь, что со мной все было бы иначе. Ладно, уже поздно. Давай-ка сделаем так: я утром передам все это Лео, а там поглядим. Если тебе понадобится доступ к каким-то файлам…

— Ну… — задумчиво произнесла Эмили. — Мне кажется, нам вполне хватает того, что уже есть. Спасибо. — Американка помолчала, потом спросила, немного нервно: — С Лео все в порядке? Он ведь еще не до конца поправился. И вообще мог бы отказаться от этого дела.

— По крайней мере выглядит гораздо лучше, чем когда-либо в последние месяцы, — честно ответил Ник. — Ему было необходимо вернуться к работе.

— Скажи ему, чтобы время от времени звонил Рафаэле. Он после Венеции не слишком балует ее вниманием.

— Ну, я совершенно уверен, что в твоем обществе она скоро избавится от своей застенчивости.

Эмили вновь рассмеялась, и Коста ощутил чисто физическую боль, какая нередко одолевала его со времен их знакомства. Но в ее голосе все равно звучала озабоченность.

— Уже избавилась. Они с Артуро все еще внизу, вместе с его приятелем опустошают запасы граппы из хозяйского погреба. Если Лео не все равно…

Ник вспомнил оголодавший, напряженный взгляд Фальконе, когда тот пристраивал израненное тело за привычным письменным столом в кабинете. Да, дело круто обернется, если…

— Ладно, я скажу ему. Только… держи меня в курсе.

На телефоне замигала лампочка: внутренний вызов по интеркому. Агент перевел Эмили «на удержание» и нажал кнопку ответа.

Звонил дежурный полицейский из приемной. Коста выслушал его, отключился и вернулся к разговору с Эмили.

— Мне надо идти.

— Там у вас все в порядке? — спросила она. — А то голос у тебя обеспокоенный.

— Из приемной сообщили, что явился некто, называющий себя Дино Абати. Выглядит как бомж и просит связать его с Лео. Больше ни с кем встречаться не хочет.

— Вроде бы хорошая новость.

— Может быть…

Детектив оглядел офис. Уборщик уже ушел. Больше никого не осталось. Этаж отдали в распоряжение оперативников, народ здесь торчал только в дневное время, а ночью — лишь в случае чрезвычайных ситуаций. Насколько Ник мог судить, сейчас тут не было ни единой живой души, кроме него самого да еще троих, что спали в наскоро приспособленных для ночевки помещениях дальше по коридору.

— Явился полчаса назад, — продолжил он. — И больше дежурный ничего от него не слышал, после того как направил его наверх в сопровождении кого-то из новичков, которому было нечем заняться.

— Ник?

Свет в коридоре погас, погасли и лампы в офисе, и большая часть этажа погрузилась во мрак. Свет давали только яркие серебристые лучи луны, пробивавшиеся сквозь дождевые тучи, но освещена была только треть помещения. Коста повернулся лицом в сторону, где располагалась дверь, поморгал, пытаясь адаптировать зрение к внезапно упавшей тьме. Это, конечно, могло быть случайным совпадением. Правда, агент не очень-то верил в подобные совпадения.

— Позвони на коммутатор, — тихо распорядился он. — Скажи, что у нас тут может быть незваный гость. Старое крыло, третий этаж.

Эмили отключилась, не сказав ни слова.

Ник припомнил список внутренних телефонов, что висел рядом с аппаратом. Первой сонным голосом отозвалась Тереза, успев взять трубку раньше Перони.

— Ни о чем не спрашивай, — быстро приказал Коста. — Просто запри дверь и держи ее на запоре, пока не придет кто-нибудь из нас. Крикни Лео сквозь стену и скажи, чтобы сделал то же самое.

Затем, чтобы подстраховаться, набрал номер комнаты, которую делил с Фальконе.

Подождал несколько секунд — все, что мог сейчас себе позволить, — но никто не ответил.

Следователь тихо выругался. По крайней мере счел разумным зайти после обеда в оружейную и взять служебный пистолет, который в штатной кобуре лежал перед ним на столе. Коста терпеть не мог таскать с собой оружие. Достал пистолет, проверил, стоит ли он на предохранителе, сжал в правой руке, опустив оружие, встал из-за стола и пошел по направлению к пятну чернильной тьмы, разлитому впереди.

Мысленно представил себе коридор — сверкающая белая краска, голые лампочки. Комнаты для ночлега на случай чрезвычайной ситуации располагались всего в десяти метрах дальше по коридору.

Детектив старался идти быстро. Но все время натыкался на столы, совершенно неожиданно возникавшие на пути. Вновь зажмурился, пытаясь приспособиться к мраку, открыл глаза и решил, что теперь может различать, что находится перед ним.

Снаружи проехала машина. Свет ее фар прошелся по комнате, на короткий момент осветив ее как вспышка молнии. Коста успел разглядеть впереди себя силуэт — фигуру в очень знакомой позе, которую давно уже ненавидел более всего на свете: рука вытянута вперед, оружие наготове, явно гнусные намерения. Когда свет фар проезжавшей машины сместился дальше, он заметил узкий луч фонаря, укрепленного на каске спелеолога, и направленный в сторону, где располагались комнаты Фальконе, Перони и Терезы Лупо.

— Великолепно! — пробормотал агент себе под нос и сделал первый осторожный шаг по направлению к невидимому во тьме коридору.

ГЛАВА 32

— Все. Хватит, — начал было Абати, потом сделал шаг вперед и понял, что падает. Голова закружилась, Дино выбросил руки в стороны, отчаянно хватаясь за плечи маленького Сандро Виньолы, чтобы удержаться. К врачу бы надо… Так ему не справиться ни с кем, особенно с Лудо Торкьей. А тот, к негодованию диггера, загородился мальчиком, как щитом, схватив его за горло.

И нож свой вытащил, приставив к затылку Алессио. Дино посмотрел ребенку в глаза и подумал, что тот вряд ли поймет, что он, Дино, пытается ему сказать взглядом, этим отчаянным выражением, едва различимым во тьме.

«Это не я придумал, Алессио. Прости меня. Но я попытаюсь все исправить».

— Мне совсем неохота садиться в тюрьму, Лудо, — жалобно протянул Тони. — Если попрут из колледжа, это я переживу. Но в тюрягу…

— Никто ни в какую тюрягу не сядет. Ты ведь никому не скажешь, а, малыш?

Алессио стоял неподвижно и не отвечал.

— От него и слова не дождешься, — бросил Торкья.

— Ну так что? — спросил Абати, закрывая и открывая глаза — в голове должно проясниться. — Куда дальше? Скажи нам, Лудо.

Тут до них донесся новый звук. Это было осторожное кудахтанье удравшего петуха, полное страха, но прикрытое напускным нахальством. Оно исходило из узкого и низкого тоннеля слева, который только что миновали.

Никто не заметил, куда улетела птица, когда вырвалась на свободу. Да никому, за исключением Лудо, и не было до этого никакого дела.

— Туда, — ответил Торкья, выпустив Алессио, чтобы указать на искомый провал. Абати уже учуял скверный, гнилостный дух — из тоннеля несло сыростью и разложением. Но наличие сквозняка, пусть воняющего падалью, наполнило его душу слабой надеждой. Это означало, что тоннель куда-то ведет и куда-то, в конце концов, выводит.

— И что ждет нас там? — спросил диггер.

Ботинок Торкьи вылетел из темноты и больно ударил в голень. При этом Алессио окончательно высвободился и мог бы убежать, но не сдвинулся с места.

Знак недвусмысленный — Лудо подталкивал к этому тоннелю, это Абати понял сразу. А тоннель был вырублен во влажном камне настолько грубо, что казался незаконченным. Дино, пошатываясь, подошел поближе и ощутил еще более сильный запах сырости. Где-то там протекал ручей, видимо, в какой-то расселине внутри холма, и вел к какому-то естественному подземному руслу. Поток струился глубоко под землей, под набережной, по которой ходят люди и ездят машины, изливаясь в реальный мир, прямо в Тибр. Диггеру не раз приходилось бродить по пояс в ледяной воде в подобных подземных ручьях. Он и снова сумеет это проделать, если нужно, даже с ребенком на руках.

— А это нам скажешь ты, Дино.

— Лудо…

— Ты нам скажешь!

Торкья орал так громко, что Дино показалось, будто ненормальный забрался ему под череп и будет сидеть там, заражая безумием, насколько это удастся.

Вновь раздалось кудахтанье. И тут он появился, черный петушок. Выступил уверенно из темного провала, покачивая головкой, словно пытаясь выбросить из крошечного мозга мысль о том, что впереди может ожидать нечто худшее, нежели спятивший Лудо, который сейчас смотрел на птицу голодными глазами.

— Попался! — крикнул Торкья, хватая птицу за трепещущие крылья и дергающиеся ножки.

Когда он ухватил петуха как следует и когда стало понятно, что сейчас случится, Дино обнял мальчика за плечи и попытался развернуть его, чтобы он не смотрел. Ему и самому не хотелось это видеть. Лишь у Тони Ла Марки глазки загорелись в предвкушении.

— Мне казалось, что это следует делать на алтаре, — заметил Абати.

Торкья издал животное рычание и выплюнул ему в лицо серию похабных эпитетов.

Дино хотел еще добавить, что неумелое, неправильное жертвоприношение, поспешное, не к месту и не ко времени, хуже, чем не принести жертву. Но не посмел сказать этого вслух.

Потом раздался дикий, испуганный каркающий звук, потом визг на очень высокой ноте, и все было кончено. И запах — свежий, резкий и знакомый. Кровь пахнет всегда одинаково, чья бы она ни была.

Мальчик теперь прижимался к диггеру, напряженный и чуткий как натянутая струна. Абати обнял его, стараясь спрятать маленькое, тщедушное тельце. Торкья хорошо понимал подобные симптомы. Они только поддерживали и питали его безумие.

Патер поднял черный трупик и обошел каждого, пачкая кровью ладони товарищей, а Дино еще и лицо.

Потом добрался и до Алессио. Диггер смотрел на все это, не понимая, сон это или явь. Ведь то, что он видел, было лишено всякого смысла. Мальчик совершенно самостоятельно, по собственному желанию протянул руки вперед, засунул их поглубже в массу перьев и быстрыми, жадными движениями стал натирать ладони кровью.

— Братья! — возгласил Торкья. — Вы видите? Он все понимает! А что же вы?

«Но это же ребенок, — подумал Дино. — Невинный ребенок, который верит, что это игра».

— Куда теперь пойдем? — спросил Виньола.

— Туда, откуда вылетела эта птица.

Абати поглядел на грубо вырубленный проход, разинувший свою пасть.

— Именно, — кивнул пещерник.

Диггер незаметно опустил руку вниз, ухватил мальчика за левую ладошку, липкую от крови, и нырнул под острый каменный карниз, нависавший над входом. Сделал шаг, другой, осторожно ставя ступни на освещенный фонарем участок пола и слыша позади возню остальных. Он по-прежнему пытался заставить думать свою больную голову.

ГЛАВА 33

Коста ощупью выбрался в коридор, нашел выключатель и несколько раз щелкнул вверх-вниз, понимая, что это ничего не даст. Джорджио Браманте что-то сотворил со щитком предохранителей, вырубив свет по всему этажу. Если верить сообщению дежурного, он находится в здании уже больше тридцати минут и сопровождает его всего лишь неопытный юнец-курсант. Такое впечатление, что злоумышленник хорошо знает план здания.

Тут Ник вспомнил, что говорил Фальконе. Браманте — умный и способный человек, привыкший к подземным переходам, чувствующий себя во мраке как дома, тогда как другие там сразу потерялись бы. Он только рад перекраивать по ходу дела свои планы. Бывший профессор запоминает все, что видит, и держит это в памяти для последующего использования.

На этом этаже располагались также комнаты для допросов. От них было две минуты ходу до комнат, где ночевали Фальконе, Перони и Тереза, две минуты ходу по узким старым коридорам квестуры к той камере в подвале, где Лудо Торкья был избит до смерти, превращен в сущее кровавое месиво. Браманте, возможно, действует по памяти, уже имея в голове план, что он разработал и отточил за годы, проведенные в тюрьме.

Всегда появляется там, где его не ждут. Если он добрался до Лео Фальконе, мог просто притвориться жертвой, тем, кому угрожают, но не самой угрозой. Испуганной жертвой, которая нашла путь в здание квестуры, причем после полуночи, когда все тут клюют носом, слишком утомленные, чтобы задавать нужные вопросы, потому что весь Рим, если не вся Италия, смотрел новости, читал газеты и прекрасно знал, что Лео Фальконе разыскивает человека под таким именем.

А потом Браманте мог дождаться момента, когда останется наедине с этим новичком, которого легко затащить в угол и выбить из него нужные сведения, пока никто в храпящей квестуре не проснулся и не стал выяснять, что происходит.

А нужные сведения таковы: Лео Фальконе все еще в здании, спит мертвым сном где-то наверху, полагая, что уж здесь-то он в полной безопасности.

Эта мысль была настолько проста и очевидна, что Коста ощутил стыд, что не предусмотрел подобного варианта. Если бы Лео успел к этому времени набрать форму, то, несомненно, был бы готов к такому развитию событий. Но инспектор лишь только обретает форму, и это делает его уязвимым.

Перебирая в уме различные возможности дальнейших действий, Ник медленно и осторожно двигался вперед, нащупывая дорогу во мраке квестуры, и думал о том, насколько прояснилась теперь ситуация.

Он вышел на середину коридора — насколько он мог судить, это была именно середина — и начал беззвучно обходить со спины фигуру, которую видел где-то впереди, во тьме. Пистолет агент держал свободно. Тереза и Перони в безопасности, и часть сознания уже искала возможные ответы на вопрос, что означает молчание телефонной линии Фальконе.

Из полного мрака впереди донесся звук: кто-то двигался, медленно, но издавая гораздо больше шума, чем Коста мог ожидать. Потом движение сместилось куда-то вбок, шаги зазвучали с приводящей в бешенство уверенностью. Детектив не мог понять, вправо сместился звук или влево, а потом воцарилась тишина.

Следователь пытался разобраться, что произошло, когда что-то едва не заставило его подскочить на месте.

Тяжелое дыхание, явно мужское, судорожные, аритмичные всхлипы человека, испытывающего сильный стресс, — и все это в метре.

Джорджио Браманте — всего лишь человек, напомнил себе агент. Убийца. Отец, потерявший сына. Уголовный преступник и жертва в одном лице.

— Бросьте это, Джорджио, — громко и отчетливо произнес он, по-прежнему пытаясь засечь местоположение источника всхлипов. Достаточно ли он близко, чтобы протянуть руку, схватить и обездвижить, чтобы тот лежал тихо, пока не прибудет подкрепление. — Не двигайтесь! И даже не думайте, что можете куда-то смыться.

Тут его вновь охватило жуткое ощущение неуверенности и замешательства, навалившееся откуда-то из тьмы, а вслед за ним — понимание того, что в этом мире, где невозможно что-либо различить, все теряет и форму, и смысл. А потом детектив услышал низкий горловой смех и понял, что Браманте успел сменить позицию, поразительно быстро и совершенно беззвучно, практически сразу, как только понял, как близко они сошлись во мраке.

— А вы поздненько засиживаетесь по ночам, синьор Коста. Такой молодой, и все еще на ногах. Вы разве не устали? Я вот, например, не устал. Вообще люблю это время ночи.

Услышать собственное имя было крайне неприятно. У детектива по спине поползли мурашки.

Со стороны помещений где-то позади Браманте донесся шорох. Там ведь жилые комнаты! Потом раздался голос Перони, громкий, угрожающий вопль. Ник подождал, пока коллега закончит изливать свою ярость, и крикнул, громко, чтобы всем было слышно:

— Сиди внутри, Джанни! У меня пистолет. Я держу его на мушке. Сюда уже идут.

— Кто-то, может, и идет…

Из-за двери Перони продолжали раздаваться голоса на повышенных тонах. Агент о чем-то спорил с Терезой. Нетрудно было себе представить, о чем: здравый смысл восставал против инстинкта. Только этого сейчас и не хватало.

— У вас очень милая подружка. И дом красивый, там, на Аппиевой дороге. Неужели жалованья полицейского хватает на такое?

— Нет. — Чем больше Браманте говорит, тем легче обнаружить его местоположение. — Это дом моего отца. Я его просто унаследовал.

Бывший профессор сразу не ответил. А когда заговорил, тон его изменился. Стал менее веселым. Даже менее человеческим.

— Я хотел, чтобы Алессио тоже унаследовал наш дом на Авентино, — совершенно бесстрастно произнес убийца. — К тому времени я, наверное, до конца за него расплатился бы.

— Мне очень жаль. Ужасная трагедия! — Снаружи, на лестнице уже были люди. Коста слышал их приглушенные голоса и ощущал неуверенность подкрепления. — Мы все же постараемся выяснить, что с ним в действительности произошло. Обещаю вам.

— Бог ты мой, да кому это теперь нужно?!

Резкость и громкость, с какими был задан вопрос, Косту застали врасплох — он такого не ожидал. Сделал два больших шага влево, к стене. Глупо все время стоять на одном месте.

— Мне казалось, что вы желаете именно этого.

Браманте успел сменить позицию.

— Я желаю заполучить вашу подружку, — из темноты выплыл спокойный равнодушный голос. — Она была бы хорошей ставкой в нашей игре. — И вновь раздался сухой, бездушный смех. — Да и остальные тоже.

Коста на это не купился. Думал, чего именно добивается сейчас Браманте, дразня его подобным образом. Вспышки гнева? Чтобы точно понять, где он находится?

— Это тюрьма вас такому научила?

Резкий смех, снова веселый. Но этот раз издали.

— О да! Тюрьма выворачивает человека наизнанку, вытаскивает наружу то, что спрятано внутри. — Теперь Браманте двигался по коридору в ту сторону, где он переходил в более обширный холл рядом с комнатами для ночлега дежурных. Им пользовались для небольших собраний и брифингов во время переподготовки сотрудников. По одну сторону его располагались двери в комнаты, по другую — окна на улицу, сейчас совершенно темные. Коста последовал за ним, пытаясь более точно представить в уме план этой части квестуры. В принципе он хорошо знал все здание, ему даже казалось, что помнит здесь каждый закоулок. Но ориентироваться только по памяти без визуальных подсказок все-таки сложно. Ник никогда не предполагал, что окажется в подобном положении — будет пытаться нащупать дорогу как слепец и стараться воссоздать картинку, которая не имеет ничего общего с действительностью. А вот Браманте за время, проведенное под землей, эти способности развил до совершенства.

В холле стояло несколько столов и целый набор складных стульев, которые доставали и раскладывали по мере необходимости. Четыре, нет, пять дверей, может, даже шесть. Две — в комнаты для ночлега, остальные — в другие помещения, поменьше.

Как агент ни старался вспомнить, куда ведет какая дверь и в каком положении вчера вечером были оставлены столы и стулья, это у него не получалось. Браманте мог осмотреть все это при свете, все проверить и запомнить, прежде чем вернуться на лестничную площадку, к щитку с предохранителями, и погрузить весь этаж во тьму.

Потом детектив услышал шум позади себя: мужские голоса, выкрики, звон металла о металл. «Поддержка что-то слишком шумит», — подумал он. Где находится дверь на пожарную лестницу, Коста, пожалуй, помнил лучше, чем все остальное. Она располагалась на верхней лестничной площадке — железная конструкция, выкрашенная в зеленый цвет — и использовалась крайне редко, разве что при учебной тревоге в соответствии с требованиями пожарной охраны. Когда ее закрывали и задвигали тяжеленный засов, весь этаж отрезался от внешнего мира. Браманте как-то умудрился найти время, чтобы проделать именно это, и теперь силы резерва занимались тем, что барабанили в толстую сталь и орали друг на друга, требуя как-то решить возникшую проблему. Некоторые части здания, в котором располагалась квестура, насчитывали триста лет. Ни у кого так и не дошли руки до того, чтобы установить в этой части лифт. Всегда казалось, что в этом нет никакой необходимости.

— Сколько времени у меня осталось, как вы полагаете, агент Коста? — прилетел веселый голос из темноты. — Мне не много нужно — всего несколько минут наедине с моим старым приятелем Лео.

Когда он произнес имя Фальконе, в нем прозвучала явная напряженность.

— Вы слышите меня, инспектор? Всего одна-две минуты вашего времени — это все, что мне нужно. Или вы так и будете прятаться? А ведь в прошлый раз вы вовсе не скрывались во тьме.

Он опять двигался. Коста решил, что уже понял, где сейчас может находиться Браманте. И тут резервная группа, толкавшаяся в пожарную дверь и колотившая в нее чем-то вроде кувалд, наконец ворвалась на этаж. Они все продолжали орать друг на друга, каждый пытался вырваться вперед, их вопли эхом отражались от стен длинного коридора.

Ник услышал скрип открывшейся двери, и впереди раздался знакомый звук: шарканье ног. Фальконе, прихрамывая, выбрался в коридор, стараясь обрести былую форму.

Потом щелкнула зажигалка и в темноте дальнего угла возникло маленькое колеблющееся пламя. Оно смогло осветить только орлиный профиль Фальконе и верхнюю часть торса: лысину, огромный изогнутый нос, серебристую козлиную бородку и белую рубашку с распахнутым воротом.

Коста сильнее сжал рукоятку пистолета, почувствовав, как на ладони выступил холодный пот, и тихо двинулся в сторону человека с огоньком в руке, зная, что Браманте делает то же самое.

— Четырнадцать лет назад, Джорджио, — небрежно заявил старый инспектор, — я посадил вас в тюрьму за убийство. Какое несчастье, что приходится сейчас повторять ту же операцию. — Фальконе поднял огонек выше. — Если у вас имеется желание что-то мне сообщить… — начал он. Голос звучал твердо и уверенно.

Группа поддержки уже вся была на этаже, однако находилась еще далеко. Коста вновь двинулся вперед, сжимая в руке пистолет, раздумывая, стоит ли пускать его в ход, не будет ли это слишком опасно в темноте, когда рядом находится столько людей.

Потом раздался вскрик Фальконе. Огонек пропал в темноте, раздался приглушенный стон, может, несколько, и тьма вновь обволокла все вокруг. Коста утратил чувство направления и равновесия, уже не знал, в какой стороне что находится.

Стальная дверь рухнула на выложенный плиткой старинный пол квестуры, и эхо удара мощным грохотом прокатилось по всему зданию. Группа поддержки — все злые, недовольные, раздосадованные задержкой — теперь ощупью двигалась в ту сторону, где ночь поглотила Фальконе и кого-то или что-то еще.

— Он захватил инспектора! — крикнул Коста. — Не стрелять!

Слова застряли в горле. Вспыхнул еще один источник света — тоненький лучик маленького фонарика, прикрепленного к защитной каске. У дальней стены какая-то фигура старалась вырваться из захвата Лео, ухватив его за ворот рубашки. Коста мало что мог разобрать в мешанине борьбы.

Тут ему вспомнилась бойня, все эти ножи, и он живо представил себе Ла Марку, как тот висит на мясницком крюке, грудь распорота, но Тони еще жив и смотрит прямо в глаза человеку, который его убивает.

Рука с пистолетом бессильно повисла. Ник слышал, как по коридору идут люди, не имеющие представления о том, кто и что им противостоит, и не в состоянии понять, как с этим можно справиться.

Детектив постарался как можно точнее вспомнить планировку этого помещения, затем направил ствол в сторону пыльных темных окон, чтобы не попасть ни в кого из резервной группы.

Нажал на спусковой крючок. Раздавшийся звук был таким громким, что, казалось, обрел физическую силу и тяжесть; он эхом завибрировал в ушах, словно рядом палили несколько стволов, выпуская пулю за пулей. Коста не мог связно думать, не мог понять, что там происходит, в этой мешанине тел. Группа прикрытия рванула вперед, свет фонаря выхватил из темноты белую рубашку Фальконе.

На ткани виднелось какое-то пятно. Темное и мокрое.

Коста отбросил пистолет в сторону и рванулся вперед, проталкиваясь между полицейскими, и наконец увидел Фальконе.

Сзади кто-то включил полицейский фонарь, и широкий желтый луч осветил все вокруг. Представшая перед Ником картина оказалась несколько неожиданной. Инспектор лежал на полу и злобно таращился на всех, глаза его выглядели такими же яркими, как и заляпанная кровью белая рубашка. Рядом, буквально прилипнув к нему, лежал, не шевелясь, человек, одетый во все черное, в шерстяной шапочке того же цвета, низко натянутой на голову.

— Вы не… — начал Коста.

Фальконе встряхнулся и высвободил руки из-под навалившегося тела.

— Да! — рявкнул он в ответ. — Освободите меня от него!

Ник ухватился за тело.

— Тут нож нужен, — уточнил инспектор неожиданно и непонятно.

— Что?

Остальные уже собрались вокруг. Принесли еще несколько фонарей. Потом сзади раздался голос Терезы Лупо — она требовала, чтобы ее пропустили вперед. «Там же нужен врач», — твердила она. Всем это было и так понятно.

Затем в конце концов кто-то нашел щиток с предохранителями и включил свет.

Лампы вспыхнули внезапно, с ненужной жестокостью осветив место действия. Коста заморгал, пытаясь понять, что же здесь произошло.

В объятиях Лео Фальконе лежал человек, которого он видел в луче фонарика. Каска спелеолога была с одной стороны разбита, из раны что-то торчало — может, кость, может, кусок пластика.

Тела Лео и человека в черном плотно охватывала толстая веревка, завязанная серьезным узлом, зафиксированным металлической скобой; Коста помнил такие по прежним занятиям альпинизмом. Они называются «краб».

— Это не я его застрелил, — буркнул Ник себе под нос, глядя, как Перони опускается на колени и пытается разрезать веревку перочинным ножом. Фальконе все время нетерпеливо дергался. — Это не я его убил. Я направил ствол в сторону…

Детектив замолчал и оглянулся. Теперь, при свете, комната выглядела совсем иначе, нежели он представлял ее себе, пребывая в темноте. На самом деле Коста даже не представлял, в какую сторону стрелял. Глупо, конечно, стрелять в полном мраке. Если бы не вид Фальконе, схватившегося с человеком, который совсем недавно по-мясницки разделал другого человека, он никогда не решился бы на такое.

Перони в конце концов перерезал веревку и помог инспектору подняться. В сторону Косты он даже не посмотрел, сосредоточив внимание на Терезе — она склонилась над лежащим телом, щупала пульс, а потом попыталась стащить с головы защитную каску.

— Это не я его застрелил, черт побери! — громко повторил Ник, ощущая ледяную атмосферу, сгустившуюся вокруг. Вся группа, больше дюжины полицейских, глазела только на него.

— Да какая разница? — буркнул один из них. — А вообще скольких он уже убил?

Полицейский вдруг замолк. Это на него уставился Фальконе, теперь вполне оживший, похожий на самого себя в прежние годы, несмотря на посеревшее лицо, сведенное болью.

— Никого этот не убил, — бросил инспектор хмуро. — Ни единого человека! — Нагнулся, протянул руку и стащил то, что осталось от каски, с головы убитого. — Никого!

Человек выглядел гораздо старше собственного образа, который Ник Коста помнил по архивной фотографии. На голове по-прежнему пламенела грива рыжих волос, сейчас слипшихся от крови, но лицо его было слишком морщинистым для его возраста.

Коста снова вспомнил уборщика, возившегося в помещении для оперативных групп. Он ведь находился в помещении квестуры весь вечер, и никто не задавал ему никаких вопросов, никто его вообще не замечал.

— Я никого не убивал, — тихо повторил детектив, ощущая большое облегчение.

Фальконе пристально посмотрел на лежащее на полу тело, потом неуклюже нагнулся.

— Нет, это не ты, — подтвердил он. — Бедолагу застрелил Джорджио Браманте, пока вы бегали вокруг как последние идиоты, А теперь он… где его теперь искать? Надо полагать, ни у кого не хватило ума остаться охранять выход?

Только у Принцивалли, офицера из Милана, хватило в конце концов смелости ответить:

— Мы решили, что с вами беда приключилась, инспектор. Рады, что ошиблись. Я говорю это от имени всех.

ЧАСТЬ II

ПОЛУНОЧНЫЙ БОГ

ГЛАВА 1

Артуро Мессина, глубоко задумавшись, стоял на склоне холма на краю Апельсинового садика и смотрел за реку. Лео Фальконе находился рядом и ждал, стараясь исполнять роль верного долгу служаки, пытающегося подобрать нужные слова, чтобы сообщить старшему по возрасту и чину комиссару, что он может быть не прав. Глубоко не прав, серьезно ошибается, и это может повредить ходу расследования.

— Комиссар? — тихонько окликнул он начальника, улучив момент, когда замолчали экскаваторы. День клонился к вечеру. Прошло пять часов с того момента, как Браманте заявил об исчезновении мальчика. Четыре часа назад Мессина объявил в розыск студентов. Профессор читал им лекции. Он сразу узнал их, когда те бежали к выходу из подземного лабиринта катакомб. Сам археолог выбрался в поисках сына раньше, решив, что тот вышел наружу, не дождавшись его. Несмотря на то что молодые люди точно слышали его крики, они рванули вниз по склону холма по направлению к лагерю возле Большого цирка, стремясь затеряться в трехтысячной толпе протестующих.

В данный момент все полицейские, которых Мессине удалось собрать, были в деле: половина охотились за студентами, остальные прочесывали подземелья вместе с сотнями гражданских добровольцев, которые все прибывали и прибывали, предлагая помощь в поисках пропавшего семилетнего мальчика. Рядом торчали группы телевизионщиков и репортеров; от раскопа их отделяла только желтая лента, огораживавшая маленький парк над Тибром. К ним все время присоединялись толпы молчаливых зевак. История про сбежавших студентов успела каким-то образом вылезти наружу. В толпе уже вынесли свой вердикт случившемуся и определили, кто и насколько виноват. Быстрота и непреклонность этих суждений вызвала у Фальконе приступ тошноты. В толпе, наводнившей Авентино, уже явно просматривалась склонность к устроению уличных беспорядков. И если кто-то из студентов попадет сейчас сюда, придется действовать очень быстро и решительно, чтобы защитить его от толпы. Это Фальконе знал точно. В подобных случаях способность мыслить рационально и придерживаться законов улетучивается мгновенно, лишая даже самого добросовестного полицейского возможности взглянуть на дело холодно и беспристрастно.

Пока отец потерявшегося мальчика участвовал в поисках — по сути, даже возглавлял их, — мать сидела в полицейском фургоне, не произнося ни слова, и смотрела на окружающий мир глазами загнанного животного, в которых трудно было найти хоть искорку чего-то похожего на надежду.

У поисковой группы не было практически никаких исходных данных, кроме того факта, что Алессио исчез где-то на глубине, в толще красноватой земли, густонаселенного холма, неподалеку от банды студентов, скорее всего занимавшихся какими-то грязными делишками. Отец мальчика обнаружил следы студентов в катакомбах и отправился их выслеживать, велев сыну ждать. Но вернулся он туда через весьма значительный промежуток времени — кто знает, сколько профессор отсутствовал? Никто его об этом не спросил. И, вернувшись, обнаружил, что мальчика нет. Студентов, без разрешения забравшихся в подземелья, он тоже не нашел.

На публике Браманте вел себя в точности так, как и должен был себя вести в подобной ситуации. И это дало Фальконе время подумать. Что-то его беспокоило в этом человеке. Джорджио казался слишком идеальным, отчаяние выглядело тщательно дозированным, ровно таким, чтобы он мог заполучить сочувствие других. Ни на единое мгновение археолог не потерял контроля над собой.

Открытым оставался и вопрос о ране. У Браманте на правом виске красовался свежий рубец, как ученый заявил, полученный в результате падения, когда он бродил по катакомбам в поисках сына. Ранения всегда интересовали Фальконе, и при обычных обстоятельствах Лео воспользовался бы возможностью получше разобраться с этим вопросом. Но Артуро Мессина четко и ясно запретил это. С его точки зрения, все дело упиралось в студентов. Детектив полагал, что им недолго осталось бегать на свободе. Никто из них не имел приводов в полицию. Правда, один, Тони Ла Марка, происходил из семейки, известной своими связями с криминальным миром. А в целом это были обычные молодые люди, забравшиеся в пещеры под Авентинским холмом с непонятными целями, о которых полиция пока что ничего не знала. А Мессина, кажется, задался одной-единственной целью: найти этих ребят. Фальконе тоже считал это необходимым, но не таким важным. По его мнению, гораздо более насущными были другие вопросы. Например и прежде всего: что сам Джорджио Браманте делал там вместе с сыном? А откуда у него взялся свежий рубец на виске — он ведь мог появиться не только в результате падения, но и в схватке с кем-то, не так ли?

— Ну, давайте высказывайтесь, — разрешил комиссар с едва скрываемым нетерпением. — Опасаетесь, что это помешает вам готовиться к экзаменам на чин инспектора? Или еще что-то? Я всегда знал, что вы очень честолюбивый мальчик, но пока что вам придется об этом забыть.

— «Мальчик» — это не совсем верно, комиссар, — сухо возразил Фальконе, который был значительно выше плотного, приземистого Мессины.

— Да неужели? Ладно, о чем вы там думаете? Ничего личного, сами понимаете. Я считаю, что вы отличный офицер полиции. Хотелось бы только, чтобы вы были несколько более человечным. В делах вроде этого… А то ходите-бродите с обычным для вас видом цепного пса, как будто исчезла всего-навсего домашняя кошка. Жаль, конечно, что у вас так вышло с семейными делами… Появление детей в таких случаях творит сущие чудеса, сразу ставит мужчину на место.

— Мы приняли на веру слишком много предположений. И у меня есть сомнения в том, что это поможет делу.

— Значит, я сейчас действую глупо, да?

— Я этого не говорил, комиссар. Меня просто настораживает, что мы не уделили основное внимание очевидному.

— Очевидное становится очевидным тогда, когда оно приносит результат. Хотя эта истина вряд ли пригодится вам на экзаменах.

— Комиссар, мы ведь не знаем, где сейчас может быть этот мальчик, — тихо и спокойно ответил Фальконе. — Не знаем мы и того, как и почему это произошло.

— Да все дело в этих студентах! — рявкнул Артуро. — Ох уж мне эти студенты! И эти анархисты проклятые со своими палатками — загадили весь центр Рима! Творят что хотят, а тебя это, кажется, совсем не заботит.

В лагере протестующих уже арестовали двоих. Ничего особенного. У полиции было гораздо больше хлопот по поводу религиозных распрей. А уж про схватки футбольных тиффози и говорить нечего…

— Я не вижу никакой связи с этим лагерем… — начал было Фальконе.

— Не видите? Ну-ка напомните мне, что мы обнаружили там внизу, в этих проклятых катакомбах?

Мертвую птицу там обнаружили, обезглавленную, еще несколько окурков мастырок. Ничего хорошего. Но это вовсе не преступление.

— Я отнюдь не утверждаю, будто они не занимались там чем-то незаконным. Просто мне кажется, что от юношеского увлечения черной магией вместе с курением травки довольно далеко до похищения детей. Или чего похуже.

Мессина помахал пальцем перед носом подчиненного:

— Вот в этом — именно в этом! — вы и заблуждаетесь. Вспомните-ка, что я говорил по поводу того, когда вы станете инспектором.

— Комиссар, — резко возразил Фальконе, — дело совсем не во мне!

— Все начинается с маленького косячка, потом доходит до идеи разбить лагерь в центре Рима и заявить всему миру, чтобы он катился к чертовой матери. А кончается, — махнул ручищей в сторону толпы за желтой лентой Мессина, — вот этим. Собирается куча народу и любуется, как мы разгребаем дерьмо, появление которого вообще-то должны были предотвратить. Хороший полицейский знает, как задавить такое еще в зародыше. Чего бы это ни стоило. Не имеет смысла сидеть над учебниками, когда вокруг все летит к черту.

Подобная точка зрения находила определенный отклик в душе Фальконе, но именно сейчас у него не было никакого желания распространяться на эту тему.

— Я просто пытаюсь высказать мысль, что в деле имеются некоторые аспекты, которые мы совершенно упускаем из виду. Джорджио Браманте…

— Ох, кончайте вы ради Бога! Опять то же самое… Папочка решил отвести ребенка в школу и обнаружил, что учителя пребывают в эйфорическом экстазе, целиком и полностью погрузившись в изучение очередных инструкций, каковые занятия подобные вам почему-то считают трудовым процессом. И он взял сына с собой на работу. Родители, знаете ли, нередко так делают. И я так делал, и, прости меня Господи, мой парень теперь тоже служит в полиции.

— Да я понимаю…

— Нет, не понимаете. Не можете понять.

— Он не просто взял его с собой на работу. Профессор взял его в подземелье, на археологический раскоп, о котором мало кто знает, который считается вообще пустым.

— Моему парню такое тоже понравилось бы, когда ему было семь.

— Но почему он оставил его одного?

Мессина вздохнул.

— Если к вам в дом залез вор, вы берете с собой сына, чтобы он поглядел, как вы с ним расправляетесь?

— Нам нужно как следует допросить Джорджио Браманте. В квестуре. Нужно по минутам отследить все, что там происходило. Этот рубец на лбу… И еще…

Фальконе замолчал, поняв, что сейчас его ведет уже чистое воображение, а не здравый смысл. Тем не менее ему это казалось очень важным и он был уверен, что Артуро Мессина должен это знать. Наблюдая за Браманте, когда тот вел группу на поиски Алессио в недра Авентино, Лео временами начинал подозревать, что профессор, кажется, ищет кого-то совсем другого, а вовсе не отпрыска. Это бросалось в глаза, достаточно было проследить направление его взгляда. Учитывая небольшой рост ребенка, он должен был смотреть вниз, но взгляд Джорджио Браманте был устремлен куда-то вдаль, словно он высматривал взрослого человека.

Мессина удивленно смотрел на Фальконе, пока тот формулировал мысль. Затем поманил к себе, махнув рукой в сторону толпы:

— Вы хотите, чтобы я притащил его на допрос только потому, что вам не понравился его вид? Вы это серьезно? И как, по-вашему, на это отреагируют зеваки? И пресса?

— Это мне безразлично, — упрямо гнул свою линию Фальконе. — А вам разве нет? Надо выяснить все насчет его ссадины, насчет его поведения, дай в рассказанной им истории полно пробелов. Вот это, по-моему, и имеет значение.

— Странно. Вот что, Лео. Послушайте-ка меня. Я ведь тоже отец. То, как он себя ведет, полностью соответствует поведению любого из нас в подобной ситуации. Он же нам во всем помогает, черт побери, готов сотрудничать любым способом. Каким образом мы сумели бы прочесать эти катакомбы без его помощи? Когда прихватим студентов, когда выясним, что произошло с мальчишкой… тогда пожалуйста, садитесь, допрашивайте, проводите все идиотские процедуры. А сейчас самое главное — найти парнишку.

— Но ссадина…

— Вы не были в этих катакомбах! Это ж сущая западня! Что тут удивительного, что человек на что-то там напоролся? Вы полагаете, что мир столь же идеален, каким вы считаете себя?

У Фальконе не нашлось на это достойного ответа.

— Я готов согласиться, что там, внизу, очень опасно. И это затрудняет наши поиски мальчика. Там есть тоннели, в которые даже военные опасаются соваться. Мы привезли сюда кое-какое оборудование, которым пользуются для поисков людей, засыпанных при землетрясении. Никакого проку. Надо искать другие методы.

Мессина нахмурился.

— Ребенок может лежать без сознания. Это маловероятно, знаю, но вполне может быть.

— Специалисты говорят, что инфракрасные датчики все равно обнаружат мальчика, даже если он без сознания. А поскольку времени прошло мало, они его обнаружат, даже если он мертв. Конечно, при условии, что Алессио где-то неподалеку.

— Ну нет, — ответил Артуро с полной безнадежностью в голосе, словно возражая самому себе. Комиссар смотрел в землю и казался отрешенным от всего происходящего, даже отдела, которое предстояло расследовать.

Фальконе поразился этой перемене. В выражении лица Мессины было нечто, что ему крайне не понравилось. Человек, не имеющий родительского опыта, может представить себе, что такое потеря ребенка для отца, может посочувствовать бедняге, разозлиться и принять решительные меры к тому, чтобы исправить положение. Но выражение лица начальника было сейчас совершенно непонятным. Складывалось такое впечатление, что эта беда свалилась на него самого и нанесла ему очень чувствительный, даже невосполнимый ущерб.

— Нельзя допустить, чтобы он погиб, Лео, — почти простонал Мессина, и Фальконе впервые заметил, что комиссар сейчас выглядит на свой возраст.

ГЛАВА 2

— Яблоко от яблони недалеко падает, — бормотал инспектор, когда они втроем заходили в кабинет Бруно. — Что отец, что сын — одна суть. — Кабинет располагался на шестом этаже, так что из окон должен был открываться неплохой вид на вымощенную булыжником площадь внизу. Но полицейские увидели только бурую массу камня. Дождь лил потоками, не переставая. Прогноз погоды обещал неопределенный по времени период переменной облачности, внезапных порывов ветра и сильных ливней, с редкими прояснениями. Весна была на подходе, и в погодных явлениях стали возможны любые всплески.

Мессина сидел в кожаном кресле за огромным полированным столом, стараясь выглядеть как человек, полностью контролирующий ситуацию. Это ему было крайне необходимо. Коста и Тереза рано утром обошли всю квестуру, проверяя настроение коллег после ночного происшествия. Коридоры и комнаты кишели полицейскими — местными, срочно отозванными из отпусков, и иногородними, поскольку Мессина потребовал проведения их силами проверки системы безопасности, явные недостатки которой позволили Браманте проникнуть внутрь и напасть на Фальконе. Это было умное решение: лучше перетерпеть вмешательство посторонних по своей воле, нежели дождаться, когда его навяжут сверху. Пока никто не винил самого Лео и тех, кто оказался рядом с ним. Да и зачем? Но перешептывания по углам уже начались. Надо же найти козлов отпущения.

Комиссар отстранил от должности штатского сотрудника охраны, который не заметил, что пропуск, предъявленный Браманте, когда он явился сюда в качестве уборщика, был выписан на имя женщины. У нее украли сумку со всеми документами, когда она неделю назад делала покупки в Сан-Джованни. А сейчас уборщица пребывала в отпуске на Капри, что нашло отражение в ее ежедневнике, пропавшем вместе с остальными вещами. Агент-новичок, который должен был проводить Дино Абати, сидел сейчас дома и приходил в себя после побоев, нанесенных ему Браманте. Перепуган небось до смерти, решил Коста, боится того, что начнется, когда внутреннее расследование доберется до него. Мессина действовал быстро и совершенно безжалостно, поскольку понимал, что его собственное положение, всего несколько месяцев назад занявшего пост комиссара, находится под угрозой. Это заставило Бруно держаться на некотором расстоянии от Фальконе, который возглавлял следствие, в надежде, может быть, свалить вину на подчиненного, если сверху начнут сыпаться громы и молнии.

Результаты, однако, оказались вовсе не такими, на какие рассчитывал Мессина. У всех на устах было одно и то же выражение: «По уши в дерьме». Пресса захлебывалась от восторга, описывая подробности убийства, случившегося в самом сердце квестуры римского центра. Политики, никогда не упускавшие возможности отвлечь внимание от своих собственных провалов, тоже вступили в дело. Мудрые головы как из самой полиции, так и извне, уже твердили, что случившееся — результат того, что на руководящих постах теперь сидят молодые и неопытные — в частности Мессина. Строгие правила во всем, что касается повседневной бдительности и безопасности, не соблюдаются. Во главу угла поставлены бюрократические процедуры и бумагомарание, а о прозаических, приземленных соображениях, на которые в прежние времена в полиции обращали особое внимание, теперь никто и не вспоминает. И никто, шепотком обменивались мнениями старики, даже не думал обвинять Фальконе во всех грехах. Никто, конечно же, не станет бросать подобные обвинения в лицо человеку, который только оправляется после ранений и вновь старается войти в когда-то привычную для него роль, а тут на него такое валится, что земля горит под ногами…

Мессина выглядел так, словно был готов затоптать этот пожар. Он по очереди оглядел всех троих — Лео, Косту и Перони, — пригласил сесть, а потом заявил напрямик:

— Я назначил на это дело другого человека. И не спорьте, Фальконе. Человек, на которого было совершено покушение, не может возглавлять расследование. Это же относится и к вам обоим. Тут есть один молодой инспектор, Баветти. Хочу попробовать его в деле. А вы обязаны оказывать ему всяческое содействие…

— Совершаете ошибку, — ровным голосом, лишенным каких-либо эмоций, заметил глава следственной бригады.

— Не думаю, что об этом стоит говорить.

— И тем не менее придется, — продолжил инспектор. — Я слишком долго молчал, пока некто Мессина не умудрился однажды посадить нас всех в лужу. И больше молчать не буду.

— Черт бы вас побрал, Фальконе! Я не потерплю, чтобы со мной так разговаривали! Слушайте меня!

— Не стану! — закричал полицейский. — Это вы послушайте! Не кого-нибудь — меня нынче ночью разыскивал Джорджио Браманте, не так ли? И он же сделал фотографии этих двоих и их женщин. Разве это не дает нам кое-какие права?

Комиссар скрестил руки на груди и нахмурился:

— Нет!

— Тогда слушайте дальше, это в ваших собственных интересах. Если бы ваш папаша послушался меня четырнадцать лет назад, его бы не выгнали со службы с таким позором. Вы хотите последовать за ним?

Мессина прикрыл глаза. Он был в ярости. Фальконе щедро сыпал соль на старую рану.

Не дожидаясь реакции, инспектор вывалил всю информацию, что успел собрать за ночь. Говорил быстро, плавно и свободно, не выказывая признаков того, что испытывает затруднения от полученных в прошлом году ранений или от последствий повышенного внимания со стороны Джорджио Браманте. И если раньше кто-то поговаривал, будто полученные в Венеции раны как-то повлияли на умственные способности инспектора, теперь вряд ли озвучит подобное суждение. Косте очень понравилось, как Фальконе всего за несколько минут нарисовал четкую и логически неуязвимую картину последних событий и набросал план ответных действий.

Они вдвоем провели ночь за опросом своей агентуры в учреждениях социальной помощи и ночлежках для бездомных. Было ясно, что Дино Абати обретался где-то неподалеку. Бывший студент превратился во вполне благополучного и вежливого уличного бродягу. Никогда не просил больше, чем на пропитание, и не ждал ничего сверх обычной благотворительности. Те, кто имел с ним дело, считали парня образованным честным малым, просто потерявшим смысл жизни. Он, конечно, здорово выделялся ярко-рыжими волосами и знанием города. При сложившемся положении — Абати находился в Италии, не был нигде зарегистрирован, не имел документов, карточки социального страхования, не платил никаких налогов — улица оставалась для него самым подходящим местом. Браманте просто успел опередить его на пару шагов.

Как выяснилось, погибший намеревался провести ночь в одном из приютов для бездомных возле вокзала Термини, который держали монахи какого-то ордена. В одиннадцать вечера, после бесплатного ужина и просмотра передач по телевидению, кто-то из обслуги принес адресованное ему анонимное письмо, подброшенное в приемную ночлежки. Абати прочитал письмо и, не сказав никому ни слова, вышел на улицу.

Монахи потом нашли это письмо в мусорном ведре в общей гостиной, где все обычно смотрят телевизор.

«Дино! Я сегодня разговаривал с Лео Фальконе. Помнишь его? Он считает, что вам нужно встретиться и поговорить. Склоняюсь к тому же мнению. И чем раньше, тем лучше. Или сперва нам стоит обсудить это тет-а-тет?

Джорджио».

— Прелестно! — пробурчал Мессина. — Разыскиваемый все время опережает нас на три шага. Да что он собой представляет, в конце концов?! Псих или что?!

— Давай рассказывай, — ледяным тоном велел Фальконе Косте.

Коста изложил все очень коротко. Ник сам сегодня утром, сразу после восьми, позвонил матери Дино Абати, уже после того как местная полиция сообщила той печальную новость. Три месяца назад она, оказывается, получила письмо, вроде как от пропавшего Сандро Виньолы, с настоятельной просьбой сообщить ему, где находится Дино. В письме приводились некоторые личные данные, что заставило ее поверить, что писал действительно Виньола. Коста все проверил. Данные были того сорта, какие вполне мог знать и Браманте: даты рождения, домашние адреса, обычные студенческие пристанища в Риме.

— Стало быть, — признал с некоторой благосклонностью Мессина, — вы что-то наконец заполучили.

— Более того, — продолжал Коста. — Мы и другие семьи проверили. Белуччи говорят, что получили такое же письмо, столь же убедительное, за несколько месяцев до того, как погиб Рауль. Можно с уверенностью сказать, что в случаях с другими наткнемся на тот же метод. Вот так Браманте их и выследил.

У комиссара опустились руки.

— А мы все это профукали? — недоверчиво спросил он.

— Именно профукали, — подтвердил Фальконе. — Что ж, это были разные дела, их вели разные управления. Никому и в голову не пришло связать их друг с другом. Да и с какой стати? Более того. Нынче рано утром мы послали людей в разные ночлежки и приюты, которыми обычно пользуются приличные бродяги.

Коста улыбнулся. Излюбленный метод Лео — стрелять веером и наугад. В девяти случаях из десяти — мимо. Но в десятом…

— В четырех таких ночлежках, расположенных недалеко от квестуры, в тех, где Абати хорошо знали, вчера вечером были получены аналогичные письма, — рассказал Коста. — Получены достаточно рано, еще до темноты. Ночлежка рядом с Кампо оборудована системой видеонаблюдения, и мы получили запись. На посыльном была униформа уборщика с названием компании, чьими услугами мы пользуемся. В компании нам сообщили, что у них прошлой ночью имел место взлом — вор похитил одежду и деньги. Браманте намеревался отвезти Дино в квестуру. Куда еще он мог его тащить? А если бы Абати не появился, тогда у Браманте оставалась возможность захватить Лео… инспектора Фальконе. Это называется «все предусмотреть».

Мессина тихо выругался.

— Отличная работа, агент, — буркнул он.

— Я просто делал то, что мне было приказано, комиссар.

И это было истинной правдой. Все, что произошло, носило явственный отпечаток стиля Джорджио Браманте, который Фальконе узнал с самого начала. Все спланировано заранее, до последней детали, а на случай, если первоначальная схема даст сбой, имелись альтернативные запасные варианты.

И все равно Коста чувствовал себя не в своей тарелке. Браманте в последнюю минуту вполне мог убить обоих, и Абати, и Лео. И на этом его список закончился бы. И среди тех, кто на следующий день прочтет в газетах описание его «подвигов», наверняка найдется немало таких, кто выразит ему сочувствие.

Но Браманте оставил полицейского в живых, и это, кажется, разъярило инспектора более всего остального. Коста и раньше иногда замечал этот стальной блеск в его глазах, но не в последнее время. Похоже, дело стало для него чем-то вроде навязчивой идеи. Теперь он не сможет успокоиться, пока не будут выяснены и удовлетворительно объяснены все подробности дела, включая судьбу Алессио Браманте.

— Знаете, Лео, — сказал Мессина, — попробуйте поставьте себя на мое место. Вы теперь стали участниками этого дела. Все трое.

— Мы и вчера были его участниками, — возразил Фальконе. — И тогда это вас не волновало.

Мессина выглядел весьма удрученно. «Да он совсем запутался», — подумал Коста. И немудрено: карьера любого молодого комиссара всегда зависит от того, как он справляется с такими трудными делами.

— Вчера я полагал, что это будет не трудно… Либо вы быстренько сцапаете Браманте и покроете себя славой, либо провалите дело, и тогда — будем честны друг с другом — все будет кончено. И вы уйдете в отставку. Как мой отец.

Но Фальконе продолжал стоять на своем:

— Я все же не вижу, что с тех пор изменилось.

— Что изменилось? Сейчас объясню! Этот кровожадный ублюдок не прячется, не бегает от нас! У него, черт побери, хватает наглости сунуть свои кровавые делишки прямо нам под нос! Игра теперь пошла совсем другая! И я уже не могу… — Он на секунду посмотрел в сторону, потом продолжил: — Не могу принимать решения на основе личных отношений. Я просто хочу разгрести всю эту кашу. Немедленно. И до конца. Чтоб не было больше никаких трупов. Разве что труп Джорджио Браманте. Он уже причинил нам достаточно неприятностей.

Перони наклонился вперед и постучал толстым указательным пальцем по столешнице:

— А вы полагаете, что мы думаем иначе?

— Нет, — признал Мессина, откидываясь на спинку кресла и как-то съеживаясь. Никому не нравится смотреть на Перони с близкого расстояния, когда тот в бешенстве. — Я просто не желаю больше рисковать. Как вы трое смотрите на то, чтобы устроить себе небольшие каникулы? Фирма все оплачивает. Только не пейте слишком много. Скажем, на Сицилии. Женщин с собой возьмите. Патанатома тоже. Две недели. Да хоть месяц, я не возражаю.

Все трое переглянулись. Первым заговорил Перони:

— И кто мы такие, по вашему мнению?

— Что это должно означать? — осторожно осведомился комиссар.

Джанни ответил без малейшего промедления:

— Что это за действующий офицер полиции, который уезжает в отпуск, не закончив расследование вроде этого? И торчит в каком-нибудь пустом в это время года отеле и наливается вином за счет налогоплательщика — и все только потому, что вам не нравится, что он торчит у вас под рукой?

— Да не в этом дело… — начал было Мессина.

— И что это за старший офицер полиции, который позволяет себе даже думать о подобной возможности? — добавил Перони, перебив комиссара.

Бруно схватил со стола ручку и замахал ею на огромного полицейского:

— Это такой офицер полиции, который не любит ходить на похороны! Да поймите вы! Я опасаюсь за вашу жизнь! Если я не могу обеспечить вам полную безопасность в квестуре, куда, к черту, прикажете вас поместить? В тюрьму? И как оттуда вести расследование, а, Лео?! Отвечайте!

Фальконе размышлял над ответом недолго.

— Дело остается за мной еще на два дня. Даю вам слово, что не буду подвергать себя особой опасности. Коста и Перони должны решить сами за себя. Думаю, они вполне способны прикрыть один другого.

— Совершенно верно, — кивнул Ник.

— Если не появится никаких результатов, — продолжал инспектор, — если через сорок восемь часов не появится никаких признаков того, что дело Браманте близко к закрытию, тогда пусть этим карнавалом занимается Баветти. Вот такое предложение.

Мессина рассмеялся. Такое с ним редко случалось.

— Предложение? Черт побери, да кто вы такой, чтобы делать мне подобные предложения? Вы же инвалид и живете за счет былых заслуг. Перестаньте испытывать мое терпение!

— Таковы условия.

Комиссар насупился.

— Условия! А если я скажу «идите к черту»?

— Тогда я подам в отставку, — ответил Фальконе. — А потом сделаю то, о чем раньше даже думать не стал бы. Отправлюсь прямо к этим шакалам из прессы и расскажу все как есть.

— Отставка, — задумчиво произнес Перони. — Слово-то какое! Мне нравится.

Здоровяк сунул руку в карман пиджака, достал бумажник, вытащил оттуда свое удостоверение офицера полиции и положил на стол.

Коста подумал и проделал то же самое, а затем добавил к документу пистолет.

Перони посмотрел на оружие, потом на коллегу:

— Да, я знаю, ты никогда не любил пистолеты, да, Ник?

— На этой службе полно и других вещей, которые со временем начинаешь просто ненавидеть, — ответил полицейский, ни на мгновение не отводя взгляда от начальника, сидящего по ту сторону стола. — Весь вопрос в том, научишься ты жить с этим или нет.

Мессина в бешенстве уставился на них.

— Ну ладно. Я это вам припомню, сволочи! — пробормотал он, вне себя от ярости. — Хорошо. Сорок восемь часов, Фальконе. После чего вам надо будет опасаться вовсе не Джорджио Браманте, а меня!

ГЛАВА 3

Завтракали они в оранжерее: кофе и печенье, а также вид на Дуомо. Погода переменилась. Дождевые тучи набросили на расположенный на холме городок Орвьето серое покрывало. Сегодня прогулки не предвидится, как мужчины планировали. Вместо этого можно будет отдохнуть и немного поразмышлять о деле. Но не слишком много. Она все еще чувствовала себя усталой, несколько не в своей тарелке, и вовсе не из-за беспокойства, вызванного звонком Ника и последовавшим за ним взрывом безумной активности. Эмили не легла в постель до трех ночи — столько времени потребовалось, чтобы окончательно убедиться, что ему ничто не угрожает. Но и потом спала плохо. Ее продолжали тревожить мысли о пропавшем Алессио Браманте и размышления о том, насколько может оказаться оправданным обычный бескорыстный оптимизм Ника. Инстинкт твердил обратное. Но инстинктом иногда стоит пренебречь.

Пьетро остался ночевать на вилле. Выглядел он несколько потрепанным. Рафаэла тоже, если признаться честно. Эмили сразу убралась в уголок с кофе и газетой, едва успев обменяться с Пьетро парой фраз — обычный обмен любезностями, вопрос о ее самочувствии — вполне предсказуемое поведение мужчин. Несмотря на происшествие в квестуре, Фальконе так и не позвонил. И даже не перезвонил, когда Рафаэла в отчаянии сама попыталась до него дозвониться после двух дня. Дикон пыталась убедить ее, что он очень занят, но это не слишком помогло. И пытаться не стоило.

Потом, когда Артуро и Пьетро аккуратно собрали чашки и тарелки, американка удалилась в кабинет, включила компьютер и потратила тридцать минут на чтение американских газет в Интернете: «Вашингтон пост», «Нью-Йорк таймс». Привычные опоры, на которые время от времени можно облокотиться, давно устоявшиеся и никогда не меняющиеся иконы — они всегда под рукой, когда она испытывала в них нужду. Интересовали ее вовсе не новости, а просто их наличие. Эмили большую часть жизни провела в Италии, а не в родной Америке, и тем не менее отлично понимала, что так и не стала частью страны, которую теперь считала домом. Ей не хватало истинно римского, открытого, свободного отношения к жизни. Она не желала с головой окунаться в события, как в дурные, так и в хорошие, не желала так жить каждый день. Иногда лучше уйти от прямого соприкосновения с ними, обойти их стороной, притвориться, что ничего этого нет. Немного солгать самой себе в надежде, что очень скоро, может, завтра или на следующей неделе, или, может быть, никогда, появится возможность прожить весь день, ни разу не вздрогнув и не моргнув.

Она читала статьи и сообщения, лениво и безучастно — мир политики, уже ставший для нее чужим, футбол, кинозвезды, бестселлеры, о которых она никогда не слышала, корпоративные скандалы, до которых в Италии никому не было никакого дела. Через некоторое время пришел Артуро и принес кофе, но она отказалась. Тогда хозяин уселся в огромное удобное кожаное кресло, стоявшее сбоку у стола, отпил из своей чашки и очень вежливо начал:

— Вы потребляете слишком много электроэнергии, Эмили. И если не убедите меня, что сейчас охотитесь за чем-то иным, а не за новыми данными по делу Алессио Браманте, клянусь, я отключу этот проклятый аппарат.

— Я читала про команду «Нью-Йорк Метс», — ответила гостья, и это была только наполовину неправда. Как раз намеревалась просмотреть некоторые материалы, вспомнив слова Ника о том, что случается с похищенными детьми, как их поглощает чужая среда, чуждая культура, в которой они внезапно оказались. — Но я уже закончила.

Дикон откинулась назад, прикрыла глаза и глубоко вздохнула. Предстоял длинный день, и заполнить его было почти нечем.

— Я вчера вечером беседовал с вашим Ником, — признался Артуро. — Он немного обеспокоен вашим состоянием. Я и не знал… — Артуро Мессина кивнул на живот Эмили. — Примите мои поздравления. В наше время была эта устаревшая привычка сперва жениться, а уж потом заводить детей. Но я, конечно же, наполовину ископаемое, так что какое это имеет значение?

Немного помолчав, старик вновь продолжил ту же тему.

— Это самая большая авантюра, на которую может пуститься супружеская пара. И пускается. Чего бы это им ни стоило. Как бы это иногда ни было болезненно, а оно непременно так и будет, могу вам точно обещать. И все же следует самой себе об этом напоминать. Дети дают родителям больше, чем можно себе представить. Они возвращают вас обратно на землю, заставляют понять, что именно там ваше место. Вы наблюдаете, как они растут, день за днем, и начинаете понимать, что мы все ничтожны, смертны и поэтому обязаны с максимальной пользой использовать отпущенное нам время. Начинаете понимать, что этого времени отпущено крайне мало, но теперь у вас есть некто, кому вы можете передать частицу себя, прежде чем уйдете. Так что, если повезет, утратите часть собственной надменности и высокомерия. И станете совсем другим человеком, не таким, как раньше.

— Да, мне уже об этом говорили.

— Но вы еще не прочувствовали. Так со всеми бывает. До того момента, когда это наконец происходит. И тогда… — Тут его лицо приняло озабоченное выражение. — И тогда вы уже не в силах смотреть на мир как-то иначе. Подозреваю, что для полицейского офицера это серьезный недостаток. Эмили, я не буду говорить про дело, если вас это расстраивает. Дело-то весьма серьезное. Я попросил местную полицию поставить у ворот машину с вооруженными ребятами. Не хочу, чтобы вы по какой угодно причине считали, что здесь небезопасно. Или что вам здесь плохо. Читайте книги. Я привезу вам еще из города, если хотите. Наверное, смогу достать и настоящие американские газеты.

Гостья смотрела на возвышающийся вдали черно-белый силуэт кафедрального собора, сверкающий под струями проливного дождя.

— Сюда он не придет, Артуро. У него все связано только с Римом. Там он сейчас разыгрывает заключительный акт своей пьесы. И не захочет перемещать место действия куда-то еще.

Хозяин рассмеялся.

— Теперь мне понятно, зачем Лео прислал вам эти бумаги. Жаль, что в прежние времена у меня не было рядом никого вроде вас.

Американка ответила так, как должна была ответить:

— У вас был Лео.

— Да, знаю, — согласился отставной комиссар с явным сожалением в голосе. — И я очень жестко с ним обошелся. Даже жестоко. Не думаю, что это преувеличение. Он разбудил во мне что-то такое… Редко кому это удается. Но он был такой решительный, такой самоуверенный! Как будто ничто из происходящего его на самом деле совершенно не трогает. Как будто это просто обычное дело. Фальконе иногда бывает таким… может довести до бешенства своей холодной, отстраненной манерой…

— Ну, это не настоящий Лео. На самом-то деле он очень заботливый и внимательный. Но считает необходимым иногда свои чувства подавлять. Не знаю почему.

Артуро удивленно поднял кустистую бровь:

— Что ж, поверю вам на слово. И тем не менее должен перед ним извиниться. Все время думаю о том, что тогда произошло. Я вел себя глупо, пер напролом, как бык. Надо было мне прислушаться к его словам. Однако… — Тут хозяин замолк на полуслове.

— Что «однако»?

— Я вам уже говорил. Я ведь тоже отец! А у Лео детей не было. Вот и получилось, что мы, два человека, смотрим на одни и те же факты с разных позиций, словно из разных концов Вселенной. Все, о чем я тогда мог думать, так это об Алессио Браманте, о том, что он застрял где-то в недрах этого клятого холма. Вполне возможно, ранен. Без сознания. И что его еще можно найти и спасти. Вот о чем любой отец стал бы думать в первую очередь в подобной ситуации. Это инстинкт, микроб, что-то генетическое, что тут же вылезает на поверхность. Спаси ребенка. Сначала спаси ребенка, а уж потом задавай вопросы. Все остальное — второстепенные заботы. А у Лео есть такая непоколебимая способность отстраняться от эмоциональной стороны любого дела. И тогда мне это крайне не нравилось.

Мессина быстро допил свой кофе.

— Если честно, я ему завидовал. Он был прав. Я был не прав. Уже тогда это понимал, но был слишком упрям, чтобы признать. Нам тогда следовало задавать гораздо больше вопросов, пока мы пытались отыскать Алессио. Но ведь Джорджио Браманте казался вполне добропорядочным гражданином, со связями в культурной среде, средний класс, университетский профессор… А эти ребята — грязные студентишки, да еще покуривающие наркоту. Все казалось таким ясным и понятным… Дурак я был, вот что.

Эмили протянула руку и коснулась его ладони. Что-то внутри ее шевельнулось, какое-то теплое чувство возникло в животе. Непонятно только, приятно это ощущение или неприятно, удовольствие доставляет или причиняет боль.

— Мы ведь не знаем, что там на самом деле произошло, Артуро. Все еще не знаем. Может, эти студенты действительно убили Алессио. Возможно, случайно. Катакомбы — опасное место. Может, мальчик просто убежал от них и упал в какую-нибудь дыру, а ребята были слишком перепуганы, чтобы признаться в этом. Или…

Высказанная Ником мысль никак не оставляла ее, и отнюдь не только потому, что сама суть идеи являла собой отражение его характера — то, за что она его полюбила.

— Может, Браманте-младший еще жив.

Мессина взглянул на нее, потом отвел взгляд в сторону окна, но американка успела заметить выражение печали в глазах старика. Раньше она такого не видела.

— Нет, мальчик мертв, Эмили. Не обманывайте себя. Этим путем ничего не достичь.

— Пока мы этого не знаем наверняка, — продолжала настаивать она. — По-прежнему бродим в темноте, не имея понятия о многом. Почему ребенок там оказался. Почему Браманте вообще оставил его одного. Суть дела в том, что мы не понимаем очень многого, да и в целом почти ничего не знаем об этом человеке.

— Это так, — с несчастным видом согласился Артуро.

— Даже теперь… Где он прячется, черт бы его побрал? У него должна быть какая-то связь с людьми, что поставляют ему снаряжение. И сообщают свежую информацию. Но я не верю, что наш убийца просто залег на дно, сидит в чьей-то квартире. Это было бы слишком рискованно, а Джорджио Браманте не из тех, кто пойдет на неоправданный риск. Особенно если считает, что еще не все сделал.

Хозяин тут же просветлел лицом:

— Так-так! Теперь понятно, где он прячется, не так ли?

— Понятно?

— Ну конечно! Археолог ведь большую часть своей жизни провел в том Риме, которого никто из нас никогда не видел. Под землей. Вы там когда-нибудь бывали?

— Только один раз. В Золотом дворце Нерона. У меня там случился приступ клаустрофобии.

— Ха! Позвольте старому полицейскому рассказать вам вот что. Домус Ауреа — Золотой дворец — ничтожно малая часть того, что там имеется. Внизу целый подземный город, почти такой же огромный, каким был во времена Цезаря. Дома, храмы, целые улицы. Некоторые из них были откопаны и вновь открыты. Некоторые по каким-то причинам так никогда и не были засыпаны землей. Я беседовал с парочкой диггеров, «пещерников», которых привел Лео. Они буквально преклонялись перед Джорджио, молились на него, восхваляли как настоящего героя. Этот парень забирался в такие места, о которых другие могут только мечтать. Половины из них нет ни на одной карте. Вот где он сидит, Эмили! Не то чтобы это нам что-то давало, правда? Если бы нам сегодня нужно было срочно отыскать чокнутого мстителя, лучшим проводником был бы… Джорджио Браманте! Прелестно, не правда ли?

Дикон обдумала его слова, и теплое ощущение в животе пропало.

— Надо думать, вы никогда особенно не полагались на данные судмедэкспертизы, не так ли?

— Только когда оказывался в совсем уж отчаянном положении, — признался Мессина. — А нынче все об этом только и думают, да? Сидят себе без толку и ждут, когда какой-то штатский в белом халате налюбуется на пробирки с результатами анализов, потом ткнет пальцем в одного из выстроенных перед ним подозреваемых и скажет: «Вот этот!» Полезная штука, если припрет… Но преступления совершают люди. И если вам нужны ответы на вопросы, задавайте их людям, а не компьютеру.

— У меня есть подруга, патологоанатом. Надо вас с ней познакомить. Она отчасти разделяет ваше мнение.

— Неужели?

Хозяин выглядел удивленным.

— Я сказала «отчасти». А теперь можно я позвоню?

Артуро передал трубку, потом из чистого любопытства подключил к линии аппарат для конференц-связи.

Прослушал короткий, оживленный и весьма остроумный обмен мнениями, после чего заметил:

— Да, я был бы рад познакомиться с этой докторшей Лупо. А теперь вам надо отдохнуть. А о ленче позаботятся мужчины.

ГЛАВА 4

За ночь ветер сменил направление. Теперь он дул с запада, сильный, порывистый, нес влагу и пробирающий до костей холод с просторов Средиземного моря, носился над аэропортом и равнинами вокруг устья Тибра, накрывая город тяжелым черным покрывалом.

Они стояли на площади Рыцарей Мальтийского Ордена, дрожа от холода и не зная, с чего начать.

— Надо соваться в любую щель, — буркнул Фальконе.

Исключительно неопределенный, расплывчатый приказ.

Джанни, пригнувшись, смотрел в замочную скважину.

— Ни черта не вижу, — пожаловался он. — Ты уверен насчет этой штуки? Это не очередная шуточка?

— Да какие могут быть шуточки? — Коста отпихнул Перони, чтобы взглянуть самому.

Аллея кипарисов была на месте, такая, какой он ее помнил, и гравийная дорожка тоже. Сейчас она сверкала под лучами утреннего солнца. Когда Ник был еще мальчишкой, отец открыл ему этот секрет. В тот день солнце сияло очень ярко. Агент и сейчас помнил, каким увидел тогда собор Святого Петра, гордо возвышавшийся поту сторону реки, огромный, поднявшийся точно в центре рамки, образуемой деревьями и дорожкой, осененный синим небом. Но сегодня фоном для темно-зеленой листвы стала серая, бесформенная масса облаков и тяжелые струи дождя, заливающего город. Из-за угла, с улицы, ведущей к Большому цирку, донесся звук, напомнивший им, зачем они здесь оказались. В школе началась перемена. Веселье, молодые голоса взлетели над стеной, отгораживающей их от города, — вибрирующий шум жизни, защищенной от ужасов мира высокими оборонительными сооружениями Пиранези, подобными укреплениям небольшого сказочного замка.

— Ну конечно, — пробормотал Коста, отрываясь от замочной скважины. Двое карабинеров, которые всегда торчали здесь, отряженные по какой-то неизвестной причине охранять дворец мальтийских рыцарей, заинтересованно смотрели на него.

— На детские воспоминания всегда можно положиться, Ник, — заявил Перони и значительно покивал. — Я вот, к примеру, многие годы верил, что у меня есть тетка по имени Алисия. Вплоть до возраста… лет двенадцати или вроде того. Эта тетка была целиком и полностью плодом моего воображения. А жаль, потому что она была гораздо лучше и добрее, чем члены моего собственного семейства.

Джанни помолчал, растерянно оглядываясь по сторонам.

Один из стражей порядка, помоложе, приблизился к агентам с крайне недовольным видом.

— Что вам тут нужно? — Он был примерно того же возраста, что Коста, повыше ростом, симпатичный, но с худым и высокомерным лицом, на котором явственно читалось раздражение.

— Ну, некоторая дружеская помощь нам не помешает, — заметил Перони, доставая удостоверение и самое последнее фото Джорджио Браманте, имевшееся в их распоряжении. — Вот если бы вы мне сообщили, что эта очаровательная личность дрыхнет без задних ног на скамейке где-нибудь поблизости, мы бы тогда им занялись, избавив вас от всех и всяческих проблем.

ГЛАВА 5

Лео отлично понимал, что это все равно должно быть высказано. В силу насущной необходимости. А также чтобы спустить Артуро Мессину обратно на грешную землю.

— Он может находиться где угодно, — продолжал настаивать агент. — Может, отец с сыном поссорились и мальчик просто от него сбежал…

Мессина вновь нахмурился.

— Нет, не ссорились. Отец сказал бы нам об этом. Я все же очень хотел бы, чтобы вы сосредоточились на том, что сейчас действительно важно, Лео: на пропавшем мальчике.

— Именно этим я и занимаюсь, — резко ответил Фальконе. — И тут нам почти ничего не осталось делать, кроме как разбираться с очевидным. В катакомбы полезли еще двое армейских специалистов, чтоб посмотреть, насколько глубоко туда вообще можно забраться. Никаких карт этих подземелий не существует. Из того, что мне говорили, я понял, что они могут тянуться вниз до уровня моря и выходить к каким-нибудь источникам или подземным рекам. Тоннели там узкие: ребенок пролезет, а вот взрослый — ни за что.

Мессина кивнул в сторону двух небольших экскаваторов, которые прибыли сюда по его приказу.

— Из того, что обозначено на карте, ясно, что мы можем снять крышу со всего этого хозяйства буквально за полчаса и заглянуть прямо внутрь.

Фальконе надеялся, что до этого не дойдет.

— Это не так-то просто. Здесь же охраняемый государством исторический участок. Охрана установлена еще до того, как все до конца осознали, что именно открыл здесь Браманте. И теперь, когда это все понимают, нужно получить разрешение на раскопки от городских властей. И привлечь к работе самого Браманте.

Комиссар недовольно уставился на подчиненного:

— Речь идет о жизни ребенка! А вы опять мне про бюрократические штучки толкуете?!

— Я просто напоминаю вам некоторые факты.

— Неужели? Вот что, ступайте и разыщите Джорджио Браманте. И тащите его сюда.

На это ушло пятнадцать минут, за которые Фальконе успел еще и выслушать телефонное сообщение, которого ожидал. Браманте был с группой полицейских и гражданских, прочесывавших поросший травой участок поля, спускавшегося от Апельсинового садика к извилистой дороге к Тибру. Он пошел за детективом, не сказав ни слова, не выразив никакого протеста, мрачный и усталый. Но это не помешало ему накоротке побеседовать с журналистами, когда те его обнаружили, и еще раз обратиться через них к общественности за помощью. Ссадина на лбу уже побледнела.

Фальконе дождался, когда завершится это короткое интервью. На вопросы журналистов Лео ответил и более всего сожалел, что не может завести Браманте в отдельный кабинет и немного порасспросить наедине. Они пошли к Артуро Мессине, который по-прежнему стоял над входом в катакомбы, глядя вниз, на дренажную штольню и старые железные ворота, сейчас отпертые. Здесь в склоне Авентино имелось небольшое углубление, похожее на воронку от разорвавшегося снаряда, а в нем — небольшой горизонтальный участок, к которому снизу, от парка тянулась узкая извилистая тропинка. По ней сюда и взобрались маленькие экскаваторы. Их водители сидели в кабинках, которые вибрировали в такт работающим на холостом ходу моторам. Эти механизмы напоминали сейчас каких-то фантастических железных зверей, набирающихся сил перед тяжкими трудами.

— Есть какие-нибудь новости? — спросил Браманте.

— Нет… — начал было Мессина, но Фальконе перебил:

— Мы нашли Лудо Торкью, комиссар. Взяли в баре в Тестаччо, где любят бывать студенты. Он успел немного поддать. Сейчас парень уже в квестуре.

Мрачное лицо комиссара озарила улыбка:

— Вот видите, Джорджио! Есть кое-какой прогресс!

Но тот не обратил на это особого внимания. Смотрел вниз, на экскаваторы.

— Что это вы собираетесь делать? — устало спросил профессор.

— Ничего особенного, — ответил Мессина. — Без вашего разрешения — ничего особенного.

Браманте помотал головой:

— Ведь это же… — Водители машин с нетерпением смотрели на них, ожидая распоряжений. — Это же историческое место. Нельзя его вот так разрушить… Это же необратимо…

Артуро положил руку на его плечо:

— Без этих машин нам дальше вниз не пройти. Если мальчик все еще в катакомбах, мы можем снять верхний слой и увидеть весь этот чертов лабиринт как на ладони.

— Это будет необратимо… — Браманте вновь помотал головой, потом горько добавил: — Полагаю, вряд ли можно ожидать, что вы в состоянии это понять и оценить.

Полицейский поморгал, несколько ошарашенный таким заявлением.

— Вы просто устали. И это вполне понятно. Вам не следует здесь оставаться. Ступайте лучше домой, к жене. Вы уже сделали все, что могли. Теперь наша очередь. Я пошлю кого-нибудь вас проводить. Фальконе например. Или кого-нибудь еще, менее подверженного хандре.

Браманте посмотрел на них и облизнул губы.

— Значит, вы взяли Лудо, — тихо сказал он. — Я его знаю. Если я с ним побеседую, может, он что-то нам сообщит. Парень ведь тоже не хочет, чтобы вы тут все разрушили. Дайте мне возможность с ним поговорить.

Фальконе переминался с ноги на ногу и настоятельно кашлял в кулак. Допросы подозреваемых в квестуре должны проводиться офицерами полиции и адвокатами, а вовсе не отчаявшимися отцами пропавших детей.

— Я подумаю и скажу вам, — ответил Мессина. — Фальконе, проводите Джорджио в квестуру. Я вскоре тоже туда подойду. Сначала хочу посмотреть, что тут делается. И допрос начну я сам, и никто другой! Понятно?

Детектив не двинулся с места.

— Допрос, проведенный в присутствии потенциального свидетеля, каковым, несомненно, является профессор Браманте, будет… довольно необычным нарушением правил. И может потом привести к проблемам с адвокатами. Значительным проблемам!

Мессина улыбнулся, положил руку на плечо подчиненному и сжал. Крепко сжал.

— К дьяволу адвокатов, Лео, — весело сказал он. — Ступайте!

Полицейский перехватил взгляд начальника и понял, что он означал. Мессина желал, чтобы оба убрались отсюда. Ему не нужны были тут лишние свидетели.

— Хорошо, комиссар. — Агент повел Джорджио Браманте к полицейской машине, усадил, захлопнул за ним дверцу и велел водителю отвезти свидетеля в квестуру, где он должен будет дожидаться его, Фальконе, возвращения.

После чего закурил сигарету, быстро затянулся пару раз и швырнул окурок под одно из иссохших апельсиновых деревьев.

«Все, теперь отношения испорчены окончательно. Ладно, семь бед — один ответ».

Вернулся и присоединился к Мессине, окатившему подчиненного яростным взглядом.

— Вы не подчинились моему приказу! Как, по-вашему, это будет выглядеть в рапорте, когда дело дойдет до очередных повышений?

— Здесь все делается неправильно, — ответил Фальконе. — И вы это знаете. И я это знаю. Нам следует…

— Нет! — рявкнул Мессина. — Мальчик же пропал! Как только эти машины пойдут внутрь, мы в любой момент можем на него наткнуться! И пока мы не доберемся до самого конца, мне плевать, что вы по этому поводу думаете или что замышляет Джорджио Браманте! Понятно?!

ГЛАВА б

Карабинер постарше засмеялся. Не самая неприятная реакция.

— Думаете, мы незнаем, кто такой Джорджио Браманте? — спросил он. — Мы же на Авентино дежурим. Мы здесь всех знаем.

— Значит, вы его видели? — спросил Коста.

Карабинеры обменялись лукавыми взглядами. В их планы явно не входил обмен информацией. Полиция и жандармерия всегда были соперниками: одна служба принадлежала гражданскому ведомству, другая — военному. Не бодались, конечно, но и не очень-то сотрудничали.

— Послушайте, — начал Перони самым приятным и располагающим голосом, не совсем соответствующим его огромной фигуре и совершенно бандитскому виду, — мы, разумеется, можем продолжить эти игры и сделать вид, что здесь никого нет. Но лучше нам мило побеседовать, а потом разойтись. И никто ничего не узнает. Неужели это так плохо?

— Он появлялся здесь недели две-три назад, — начал тот, что постарше, и более молодой тут же бросил на коллегу злобный взгляд. — И возложил цветы там, в парке. Надо думать, где пропал его сынишка.

— Никто и не думал утверждать, что он плохой отец, — заметил Перони.

Это явно задело молодого карабинера.

— Это самый лучший отец, какого только можно представить. Какие-то подонки явились сюда и убили его парня. Чего еще от него можно было ожидать? Если у вас есть дети…

— А у вас они есть? — перебил его Коста.

— Нет, — ответил молодой с полной уверенностью.

— Тогда… — начал Ник, но болезненный тычок в ребра от Перони заставил его замолчать.

— У меня есть дети, — сообщил Джанни. — И если кто их хоть пальцем тронет…

— Вот именно, — согласно кивнул молодой карабинер.

— И больше он не появлялся? — спросил Коста.

Стражи порядка вновь переглянулись.

— Его жена приходила, — ответил старший. — Мы и не знали, кто она такая, пока одна синьора из школы нам не сказала. Тут никаких секретов не утаить — такое уж место.

— И что она тут делала? — спросил Перони.

Жандарм скорчил гримасу. Карабинер явно был человеком добрым и чувствительным.

— Принесла цветы. А потом сидела в этом парке, долго-долго. Стало уже совсем темно, и я уже хотел было пойти и поговорить с ней. Было так холодно, Господи помилуй! Но в конце концов она ушла.

Карабинер умолк, не зная, рассказывать ли все, что пришло ему в голову.

— Вы считаете, что он может болтаться где-то неподалеку? После того, что вчера ночью произошло в квестуре? Жуть какая! Не завидую вам, теперь столько возни будет!

Перони похлопал его по плечу, выражая благодарность за сочувствие.

— Профукали вы Браманте, — усмехнулся молодой. — Слабая у вас дисциплина, вот в чем дело.

Старший закатил глаза, посмотрел на коллегу и грустно бросил, с видом полной покорности судьбе:

— Знаешь, тебе лучше бы почаще держать пасть на запоре. А то из нее такое дерьмо прет…

— Да я же просто сказал… — Молодой покраснел.

— Мне плевать, что ты сказал. Эти ребята просили помочь. И если это в наших силах, мы должны помогать.

Ни слова в ответ.

— Вот что, — продолжил старший. — Он говорил с Браманте. Ведь говорил же?! Подошел прямо к нему, словно это какая-нибудь кинозвезда или что-то в том же роде. Может, ты и автограф у него взял, а, Фабиано? И руки потом, наверное, не мыл?

Лицо Фабиано покраснело еще сильнее.

— Я сказал ему, что думаю по этому поводу. Что его вовсе не следовало сажать в тюрьму за то, что он сделал.

— То есть за то, что убил человека? — воскликнул его коллега. — Что ж, это вполне в стиле Браманте, не так ли?

— Я просто сказал…

— И слышать не желаю, что ты там хочешь сказать. Вот возьми. — Он достал из кармана банкноту и сунул коллеге. — Ступай принеси кофе. Мне — как обычно. И себе тоже, если хочешь. И еще два для наших друзей.

— У нас мало времени, — отказался Коста. — Но все равно спасибо.

Все посмотрели вслед молодому карабинеру, который понуро брел вниз по улице.

— Знаете, что меня больше всего беспокоит? — спросил старший, качая головой. — Если такое случится вновь — такая же ситуация и те же самые участники, — любой идиот вроде этого Фабиано наделает точно таких же ошибок. Он-то считает, что все можно решить одними кулаками. — Он пристально посмотрел на агентов. — Вот что я вам должен сказать. Никакой это не герой. Я привык не судить о людях по их внешнему виду. Не такой я болван. Но что-то в нем такое было… Он вел себя так, что этот мой кретин начал к нему прямо-таки подлизываться, словно это сам Господь Бог или что-то подобное… И это было… скверно.

Перони кивнул:

— Понимаю.

— Нет. Послушайте. Я не очень хорошо могу это сказать словами. Встреча с ним оставила какой-то жуткий осадок. И с его женой тоже. Не в первый раз встречаю людей, которые потеряли ребенка. Понимаю, как нелегко нести такое бремя. Но прошло уж столько лет, а у них такой вид, словно это случилось вчера…

Коста не часто думал о Беатрис. Роза Прабакаран продолжала следить за ней. Если Браманте была как-то связана с последними событиями, то теперь постарается держаться подальше от бывшего мужа.

— Как вы считаете, они встречались? Несчастная мать и ее бывший муж?

— Я такого не видел. Они приходили сюда в разные дни. Кто знает?

Ему явно нужен был кофе. И что-нибудь еще. А пока складывалось впечатление, будто карабинер хочет высказать все, что думает, до возвращения напарника.

— Вот что я вам все же скажу. Ваш фигурант был тут не единожды. Потом приходил еще один раз. Дней пять, неделю назад. Вон туда ходил.

И он указал на площадь, на маленькую темную дверь с табличкой с неразличимой отсюда надписью.

— И это… — подсказал ему Перони.

— Его бывшее место работы, — ответил страж порядка таким тоном, словно это было очевидно. — Там все эти археологи занимаются своими делами. Браманте вошел туда, и тут мы услышали, чем они там занимаются. Орали и вопили!.. Мы отсюда все слышали. Я уже собрался было пойти и спросить, не нуждается ли кто из них в помощи, но тут бывший профессор вышел, лицо мрачное, вид грозный, а потом просто пошел по улице, как будто ничего не случилось.

Коста посмотрел на табличку на стене: археологический факультет университета Ла Сапьенца имел здесь небольшой офис, спрятанный за стеной, точно так же как дворец мальтийских рыцарей. Джорджио Браманте отказался от предложения занять прежнюю должность, но все-таки зашел туда, где раньше работал, а этот человек ничего не делает просто так, без должных на то оснований.

— А ученые все еще исследуют раскоп? — спросил он. — Тот, где пропал Алессио?

Карабинер отрицательно покачал головой:

— Нет, теперь это невозможно. Там, внизу, все огорожено. Что бы там тогда ни случилось, теперь это место считается смертельно опасным. Всякий раз, когда идет сильный дождь, там случаются обвалы и грязевые потоки. Дети время от времени туда забираются. Если мы их вылавливаем, домой они отправляются с надранными ушами. Как следует надранными — я не желаю, чтоб они вновь туда залезали.

Перони посмотрел на Косту, потом на свои ботинки и тяжко вздохнул.

— Что такое? — спросил карабинер.

— Я их только нынче утром начистил, — грустно ответил Джанни.

ГЛАВА 7

Было уже почти семь вечера, когда Артуро Мессина счел возможным покинуть Авентино. Над Тибром лениво висело оранжевое солнце. Его теплые лучи превращали реку в сверкающую золотистую змею, обрамленную с обеих сторон потоками медленно движущегося транспорта. Сквозь скопление автомобилей пробиралась полицейская машина, посверкивая сигнальными огнями и завывая сиреной. У Мессины не хватало совести кричать на водителя, чтоб тот ехал быстрее.

Он бросил взгляд назад, на холм. На набережной под ним уже собралась толпа, у кромки воды — тоже. Никто особо не дергался. Даже шакалы из прессы теперь явно поскучнели. Мессина служил в полиции всю жизнь, работал в форме, патрулируя улицы, потом в гражданской одежде, занимаясь расследованиями, прошел все ступени, прежде чем перейти на руководящую должность. Так что он прекрасно понимал нынешнее положение — временный застой, поиски в потемках, как в мутной воде, когда расследование почти застопорилось, когда спал первоначальный азарт, вызванный всплеском адреналина, когда стало понятно, что немедленного прорыва ждать не следует. Экскаваторы уже вгрызлись в участок Апельсинового садика. То, что вначале казалось простой задачей, обернулось кошмарной попыткой переместить небольшой пласт земли и камней, который все время осыпался и разваливался. Кретин-маркшейдер, присланный компанией, которая предоставила экскаваторы, по всей видимости, совершенно не справлялся со своей задачей. Ни один из археологов из команды Браманте помогать не пожелал: все они были возмущены происходящим. Джорджио уехал в квестуру, а без него поблизости не было ни единого специалиста, который мог бы дать квалифицированный совет по ведению дальнейших работ.

И экскаваторы шли вперед практически вслепую, а Мессина все еще наивно полагал, что по мере углубления работать станет легче. Как он сам сказал Фальконе, это все равно что срезать верхушку муравейника и заглянуть внутрь. Как выяснилось, комиссар занимался самообманом. Результат оказался гораздо более непредсказуемым. Гнездышко оказалось давным-давно покинутым. Внутренность холма представляла собой лабиринт тоннелей и разломов, опасных, рыхлых, грозящих вот-вот обвалиться. Один из экскаваторщиков уже начал намекать на то, что продвигаться дальше слишком рискованно. Армейские саперы выбрались наружу и, наблюдая за процессом из парка, с поросшей травой возвышенности, курили с таким выражением на лицах, которое явно говорило: все вы тут недоумки и любители. Экскаваторы уже превратили в гору камней то, что, на непрофессиональный взгляд Мессины, смотрелось как огромный подземный храм; стараясь добраться до слоя красноватой земли, они уничтожили явные артефакты и то, что выглядело горой разбитых и разломанных костей. Он уже понял, что это ему так просто с рук не сойдет.

Но все уже не имело для него никакого значения. Важно было только одно: здесь не нашлось никаких следов маленького Алессио Браманте. Ни клочка ткани с его одежды, ни отпечатка подошвы в грязи, ни отдаленных криков, еле слышного дыхания или сердцебиения, которые могли бы уловить чувствительные приборы, что Фальконе притащил сюда именно с этой целью.

Мессина смотрел на поток транспорта и говорил себе: мальчик не может исчезнуть просто так, словно по мановению волшебной палочки. Теперь оставалась единственная надежда — выбить хоть какую-то информацию из Лудо Торкьи. И поскорее. Чего бы это ни стоило.

Как всегда, он расположился на переднем пассажирском сиденье. Артуро не любил ездить сзади, не считал себя таким уж большим начальником. Он просто указывает подчиненным путь — именно это нужно любому войску, а полиция тоже своего рода войско, пусть они и не карабинеры.

Водитель, Таччоне, был из патрульных полицейских; его услугами Мессина пользовался достаточно часто. Не блещет умом, надежный и добрый малый ближе к сорока, из тех, что много лет подряд пытаются сдать экзамен на должность начальника отдела. Не такой яркий, честолюбивый и повсюду сующий нос индивидуум, как Фальконе. Но комиссару нужны и рядовые солдаты, думал Мессина, точно так же как и хорошие офицеры.

— Что бы ты делал, если бы кто-то вот так умыкнул твоего сына? — спросил водителя Мессина, не слишком рассчитывая получить ответ.

Таччоне обернулся и удивленно уставился на шефа. В его глазах появилось нечто, чего руководитель следственной бригады никогда прежде не видел.

— Да то, что любой стал бы делать, — тихо ответил водитель. — Завел бы этого подонка в маленькую отдельную комнатку. Убедился бы, что поблизости никого нету, и…

Здоровенный малый. Он, видимо, уже так делал, решил комиссар.

— Эти времена прошли, дружище. Мы теперь подчиняемся строгим правилам. Соблюдаем Уголовно-процессуальный кодекс. Букву и дух закона.

Уличный затор все больше затруднял движение. Ни маячок, ни сирена помочь уже не могли. Легковушки, автобусы, грузовики забили набережную Лунготевере на всем ее протяжении вокруг небольшой пьяцца ди Боккаделла Верита. За ней под лучами вечернего солнца виднелся лагерь протестующих, занявший почти все пространство рядом с Большим цирком, — скопище разношерстных палаток и тел, накрывшее до последнего квадратного дюйма землю, когда-то служившую императорским ипподромом.

Таччоне выругался, вывернул руль полицейской «ланчии», въехал на широкий тротуар и вдавил педаль газа в пол. Так он сумел пролететь добрых четыреста метров, разгоняя пешеходов и не обращая внимания на их ярость. Потом высмотрел щель в потоке возле светофора, влился в цепочку еле движущегося транспорта и начал пробираться дальше, подрезая и справа, и слева.

Через несколько минут добрались до квестуры. У входа вертелась целая толпа репортеров, фотокорреспондентов и телевизионщиков. Они уже знают, что подозреваемый внутри, догадался Мессина. Даже если какой-нибудь паскудник из самой полиции не сообщил им об этом за незаконную мзду в несколько лир, это наверняка сделал по своем прибытии Джорджио Браманте. Такой уж он человек. Всегда идет навстречу журналюгам, хотя ему настоятельно советовали этого не делать. Профессор считал, что его обманули, а человек, считающий себя обманутым, всегда более склонен действовать под влиянием чувства попранной справедливости, нежели прислушиваться к рекомендациям здравого смысла.

Таччоне резко затормозил, распугав группу писак.

Потом обернулся и жалобно посмотрел на Мессину.

— Конечно, комиссар, те времена давно прошли, — медленно произнес он. — Но мы ведь можем их вернуть…

ГЛАВА 8

Эмили позвонила и предложила сравнить образцы почвы с другими вещдоками, собранными в катакомбах. Сказала, что это может оказаться неплохой идеей. Но не сообщила, что отлично себя чувствует и повода для беспокойства нет. Могла бы и добавить, что это очень здорово — забраться в такую норку, в этот шикарный особняк в Орвьето, пока следственная группа возится с очередным трупом на бесконечном конвейере.

«Ох уж эти мне американцы!» — пробормотала под нос Тереза. Вынь да положь им трудовую этику! А беда в том, что пресловутая этика требуется им везде и всегда, даже когда они не работают.

Но через пятнадцать минут вешдок вылез прямо из глотки мертвого Тони Ла Марки. Лупо заорала, увидев его. Такое с ней случилось в морге впервые, но тоже впервые здесь появился и червяк. Патанатом повидала немало самых странных предметов на своем анатомическом столе, который давно уже стал центром всего ее мироздания. И ни один никогда так не пугал. Но смотреть с очень близкого расстояния — а Тереза очень низко наклонилась над головой трупа — на бледное чудовище с резко выступающими над треугольной головой глазками, на все его скользкое тело длиной с мизинец, медленно выползающее изо рта мертвеца, — всего этого оказалось вполне достаточно, чтобы заставить ее заорать. Сильвио счел этот вопль чрезвычайно забавным.

Полчаса спустя Капуа позвонил приятелю своего приятеля, которого звали Кристиано и который работал в отделе эволюционной биологии университета Ла Сапьенца. Кристиано оказался самым высоким человеческим существом, какого Тереза когда-либо встречала, — на добрую голову выше и Сильвио, и ее, тощий как жердь, совершенно лысый, бледный и страшный как мертвец, глаза вытаращены. Ему свободно можно было дать и девятнадцать, и сорок, и он явно был не из тех, кто интересуется девушками.

Червь привел ученого в восторг.

Натуралист потратил минут тридцать, рассматривая его с разных точек через увеличительное стекло, а потом жадно спросил:

— Можно мне его забрать?

— Червяк находится под охраной полиции, Кристиано, — терпеливо пояснила Тереза. — И мы не можем позволить подобному созданию свободно повсюду ползать только потому, что он вам понравился.

— Не «он». «Он» и «она» одновременно. Плоские черви — гермафродиты. Этот малыш…

Лупо закрыла глаза и тяжко вздохнула, не в силах поверить, что кто-то может с такой любовью говорить об отвратительном комочке белой слизи в маленькой кювете, которую для него нашел Сильвио.

— …старше ледникового периода. А сексуальные аппетиты у них — как у какой-нибудь рок-звезды семидесятых годов. Пять раз в день он может быть мужчиной, если, конечно, сумеет заполучить партнершу, а на условия ему просто наплевать. И еще: его можно разрубить пополам, и он отрастит себе новую голову или хвост. Или даже несколько.

— Значит, все же это «он», — хитро улыбнулась Тереза.

— Я просто объяснял положение дел для несведущей аудитории, — заметил Кристиано.

— Вы очень к нам добры. Название у него какое-нибудь есть?

— Даже два. Раньше мы их называли «Дугезиа полихлориа», но потом кто-то решил, что некий, покойный ныне, ученый по фамилии Шмидт, который много занимался этими объектами, заслуживает того, чтобы его посмертно увековечили. И название поменяли — теперь они именуются «Шмидтеа полихлориа».

— Кристиано, — Лупо взяла ученого за тощую руку, — позвольте быть совершенно откровенной. Мы сейчас несколько заняты, дел у нас навалом. К примеру, «этот малыш» вылез из глотки одного джентльмена, которому сердце вымыли из грудной клетки струей воды под высоким давлением. Это произошло на бойне, а такое, сами понимаете, случается не каждый день. Кроме того, прошлой ночью некто забрался в квестуру — видимо, с целью убить моего хорошего друга, и застрелил потенциально важного свидетеля по этому делу. Я рассчитываю несколько позже вплотную заняться свежим трупом. Мой коллега Сильвио придерживается мнения, что это создание может дать нам кое-какую важную информацию. Так что мне доставило бы огромное удовольствие, если бы вы разрешили мои сомнения на сей счет. Он правильно полагает или нет?

Патанатом сделала паузу для пущего эффекта, потом резко спросила:

— Так что это такое?

— Плоский червь.

— Просто обыкновенный плоский червь?

Тут к представлению подключился Сильвио:

— Нет такого понятия — «обыкновенный плоский червь», Тереза. Если бы вы уделили время изучению соответствующей литературы по эволюционной биологии, вы знали бы это.

— Заткнись! — Лупо сжала руку Кристиано. — Просто скажите мне, как «Шмидт» попал туда? Он мог оказаться в глотке, пока этот тип был еще жив?

— Вы что, серьезно?! — спросил ученый, выпучив глаза. — И кто бы позволил червю забраться себе в глотку?!

— Ну, может, он паразит или что-то в этом роде. Вроде глиста, трематоды.

— Плоские черви не паразиты!

Вид у натуралиста был такой, словно при нем глубоко оскорбили его ближайшего родственника.

— А что же они такое?

— По большей части — падальщики. Питаются всякими отбросами. Плотью погибших животных.

— Значит, он мог забраться в рот этому типу, когда тот уже был мертв? Или без сознания?

Кристиано замотал гладкой словно бильярдный шар головой в знак полного несогласия.

— Нет, только не тогда, когда человек был без сознания. Эти черви не выжили бы с доисторических времен, если бы были такими глупыми. Они всегда держатся подальше от всего, что дышит, ну разве за исключением тех созданий, что меньше их самих. Вполне успешно пожирают маленьких дождевых червей, если могут их поймать, но этим все и ограничивается.

Тереза обдумала услышанное.

— Так, а среда обитания? Они ведь живут в земле? И вылезают наружу, когда проголодаются. Этого типа нашли в крипте, где лежала сотня, а то и больше скелетов, оставшихся там еще со Средних веков. Вполне подходящее место для таких червей, как мне кажется.

— Нет!

Патанатому уже надоело, что ученый смотрит на нее как на полную идиотку всего лишь потому, что она не проводит свои дни в радостном изучении статей из альманаха «Образ жизни богатых и знаменитых червей».

— Почему нет?

— Там же нет пищи! И воды! Им нужна вода. Без нее…

Это исключало одну из версий, объяснявшую, как плоский червь проник в горло Тони Ла Марки.

— А как насчет бойни? — предложила она другой вариант. — Там же полно мяса. И вода тоже есть. Они могут просто выползать по ночам из дренажной системы, чтобы пожевать отбросов.

Сильвио недовольно засопел.

— На этой бойне было очень чисто, — заявил Капуа. — Я хорошо осмотрел всю дренажную систему, все стоки. Хозяева всегда сыпали туда нужные химикалии. Так что сомневаюсь, что хоть какое-то существо могло выжить, когда на башку каждый вечер высыпают столько дезинфектантов. Я бы, например, не выжил.

Лупо с надеждой посмотрела на Кристиано.

— Если стоки хорошо дезинфицируются, — сообщил тот, — плоских червей там не будет. Даже они ограничены в своих возможностях.

«Да и я тоже», — подумала патанатом.

Прошлым вечером, убивая время в квестуре, Тереза имела возможность просмотреть рапорты, касающиеся исчезновения Ла Марки. Полиции потребовалось некоторое время, чтобы выяснить местонахождение его приятеля, которого Браманте похитил и использовал в качестве наживки. Еще некоторое время ушло на то, чтобы убедить его заговорить. И когда это удалось, он рассказал кое-что весьма интересное. Ла Марка был похищен не за сутки, как считалось раньше, а за двое суток до того, как его тело оказалось в церкви Успения Святой Марии. Результаты вскрытия ясно показывали, что Тони умер вскоре после того, как был захвачен и похищен. Лупо считала, что его убили на бойне. Женщина-смотрительница была в церкви за день до того, как обнаружила его тело. И тогда не нашла ничего необычного. Это означало, что Браманте где-то держал тело похищенного — по какой-то непонятной необходимости, — прежде чем перетащить в крипту. Потом, через примерно тридцать шесть часов после убийства, Джорджио оставил кровавые следы в церкви Святого Сердца Христова в знак того, что сделал.

У Ла Марки под ногтями на пальцах ног была какая-то грязь, да и на теле имелись следы земли, на которые тут же набросились судмедэксперты. Но вся информация, которую Тереза от них получила, могла что-то дать только после соответствующих сравнений и подтверждений. Грязь — это не ДНК. Если бы имелись подозрения насчет какого-то конкретного места, можно было бы сравнить имеющиеся данные с пробами, взятыми оттуда. Но без подозрений на точное место не с чего начать. В их распоряжении имелся только этот идиотский белый червь. Все данные повисли в воздухе, им не хватало привязки, контекста, чтобы стать следственными материалами. Выяснение происхождения этой грязи может занять недели две, если оно вообще даст какой-то результат.

— Итак, где он мог обитать?

Кристиано пожал плечами:

— Я уже говорил вам. Возле воды. Возле дренажной канавы, может, возле штольни. Под землей, на поверхности земли — все равно. Сами смотрите.

— Огромадное вам спасибочко! — буркнула Тереза. — Можете забрать это чудо природы себе. При одном условии, — тут же добавила она, ткнув в червя карандашом. — Вы пообещаете мне, что назовете его Сильвио.

Ученый заколебался, потом рискнул бросить осторожный взгляд на своего приятеля.

— Вы хотите сказать, что мне не нужно сейчас его изучать? Может, все-таки сделать некоторые анализы? Он, естественно, погибнет, но не думаю, что борцы за благополучие животных станут поднимать вой по этому поводу. Я что имею в виду — он же не из тех видов, которым угрожает исчезновение…

Но патанатом уже думала совсем о другом. И ей хотелось, чтобы натуралист поскорее отсюда убрался.

— Посмертное вскрытие червей не моя епархия, Кристиано. Поговорите об этом с Сильвио. В свое время.

— Но…

— Никаких «но»!

— Да скажи ты ей! — велел Капуа.

— Что он должен мне сказать?

— Да все про тот же секс! — ответил Кристиано. — Вы же меня так и не дослушали!

Лупо взглянула на часы:

— Ладно. У вас есть тридцать секунд.

— Все дело в аллопатрии или симпатрии, то есть неспособности или, наоборот, способности различных популяций одного вида сосуществовать в одном ареале… вне зависимости от того, как они размножаются, половым путем или с помощью партеногенеза…

— Я сейчас кому-то как следует врежу, клянусь! Ближе к делу!

— О’кей. Некоторые колонии плоских червей сосуществуют вместе и совокупляются друг с другом. А некоторые существуют отдельно и размножаются партеногенезом. Они сами вырабатывают женские яйцеклетки и не нуждаются в оплодотворении. А некоторые популяции… вроде как делают и то и другое.

— Вот я сейчас…

— В Риме имеются и такие колонии, и сякие. Одни размножаются половым путем, другие партеногенетическим, и последние существуют в аллопатрии, отдельно друг от друга. Это значит, что черви живут в географически разных зонах и каждая популяция является несколько отличным видом одного и того же организма. Факт, имеющий огромное значение. Существуют водные протоки, которые в последние две тысячи лет никогда не соединялись. Иными словами, за прошедшие столетия вокруг них развивались сотни колоний плоских червей, и ни одна из них не похожа на другую. В Ла Сапьенца работает целая группа ученых, которые систематизировали и каталогизировали популяции червей на протяжении более чем десяти лет. В этой работе еще пара университетов участвует. Поразительно, что вы ничего об этом не слышали!

— Никогда не интересовалась червями, — пробормотала Тереза. — Еще один мой профессиональный недостаток. Стало быть, если я вас правильно поняла, диссекция его полового устройства под микроскопом поможет установить, откуда он взялся? Из какого протока вылез?

— Даже более того! Если червь есть в базе данных, я точно скажу вам, откуда он взялся. Из верхней части Большой клоаки, или из ее устья. Это совершенно различные популяции.

Лупо взяла кювету, поднесла ее поближе к глазам и уставилась на извивающееся существо.

— Хотелось бы сказать, что для меня это будет гораздо более болезненная процедура, чем для тебя. Но нет, не скажу. Сильвио — я тебе говорю, а не червяку! — будь добр, раздобудь для этого джентльмена белый халат, микроскоп, дай стол и все, что ему нужно.

ГЛАВА 9

На столе Джудит Тернхаус не было таблички с надписью золотом «ученая сука». По мнению Перони, она в этом и не нуждалась за явной очевидностью. Коста успел внимательно рассмотреть эту даму, как только они вошли в ее кабинет в отделении археологического факультета Ла Сапьенца на Авентино, и тут же ощутил, как упало сердце. Ученая прямо-таки излучала ненависть. На вид лет тридцати пяти, высокая, чудовищно тощая, с угловатым лицом, обрамленным безжизненно повисшими каштановыми патлами. Сидела за столом, замерев совершенно неподвижно с крайне серьезным видом, а все на этом столе — компьютер, папки, клавиатура — было аккуратно расставлено в строгом симметричном порядке.

Прежде чем Коста покончил со вступительной речью, Тернхаус бросила беглый взгляд на их удостоверения:

— Давайте побыстрее. Я занята.

Перони глубоко вздохнул и взял со стола небольшую каменную статуэтку.

Хозяйка тут же забрала этот предмет и поставила обратно.

— У нас конец года. Мне нужно утвердить бюджет и закончить годовой отчет. Никакие исследования невозможно вести без соответствующей поддержки и помощи административного аппарата. Мы однажды попробовали, и это кончилось катастрофой.

Коста взглянул на напарника, и они одновременно и без приглашения уселись на стоявшие перед столом стулья. Тернхаус просто наблюдала за этим, и ее острые бледно-серые глазки замечали каждое движение.

— Вы имеете в виду катастрофу с Джорджио Браманте?

— A-а, вы по его поводу… Следовало бы догадаться. На случай если вы не в курсе, Джорджио здесь больше не работает. Несколько лет назад его кафедру передали мне. Превосходное место! Особенно если выполнять работу должным образом.

Перони принял удивленно-заинтересованный вид:

— А я уж думал, что Браманте — настоящая звезда археологии. По крайней мере все так говорили.

— Джорджио — великолепный археолог. Он был моим профессором, и я многому у него научилась. Но бедняга не способен заниматься административными делами. Да и с людьми работать не умеет. У него все завязано на исследованиях, а не на людях.

— Точно. Даже художнику нужен человек, который купит ему краски, — предложил свой вариант Коста.

Ученая дама кивнула, чуть оттаяв.

— Если угодно, можно и так сказать. Джорджио всегда считал, что все крутится вокруг поисков этакого Священного Грааля, именуемого научной истиной. И что мы имеем в результате? Обнаружено крупнейшее, до сих пор никем не открытое археологическое сокровище в Риме. А теперь оно выглядит как загаженная строительная площадка. И это настоящая трагедия.

Гораздо более серьезная трагедия для Джудит Тернхаус, как показалось Косте, чем исчезновение маленького мальчика.

— Вы были посвящены в эту тайну? — спросил Перони.

— Конечно. Раскоп таких размеров невозможно изучать в одиночку. Джорджио выбрал пятерых лучших своих аспирантов и обо всем нам рассказал. Мы там целый год вкалывали. Еще три месяца, и мы уже были бы в состоянии рассказать всем, что обнаружили.

— И что это было?

— Самый большой митрейон, когда-либо обнаруженный в Риме. Вероятно, самый значительный источник информации о культе Митры и его последователях, который у нас когда-либо будет.

— И теперь он пропал.

— Нет, — резко ответила Джудит. — Теперь он лежит в руинах и мелких осколках. Лет через пятьдесят, когда все забудут о бедах, что натворил Джорджио, возможно, кто-то сумеет выбить денег, чтобы попытаться все восстановить. Может быть. Правда, мне это будет уже безразлично. Работа с нестареющими артефактами, не имеющими возраста, вовсе не означает, что я такая же нестареющая.

Перони достал блокнот.

— Кто были эти аспиранты? Нам нужны их фамилии.

Тернхаус как будто хотела было заспорить, но потом выдала все, что требовалось. Один из них теперь работал в Оксфорде, двое в Штатах, а последний стал профессором в Палермо. И всех она не видела уже несколько лет.

— Это все? — спросила ученая дама.

— Мы пытаемся выяснить, где сейчас может находиться Джорджио, — ответил Коста. — Пытаемся понять, что тогда случилось. И может ли это помочь нам сегодня.

— Я не…

— Мы пытаемся понять, профессор Тернхаус, — вклинился Перони, — и что тогда случилось с Алессио. А вам разве это ничуть не интересно?

Археолог помолчала, мрачно взглянула на Перони, затем ответила:

— Если вам действительно нужна моя помощь, перестаньте ходить кругами. Я не имела никакого отношения к исчезновению Алессио. И не представляю, что могло с ним случиться. Вы ведь тут полиция, не так ли? Разве это не ваша работа?

Коста положил руку на плечо Перони, не дав гиганту проявить темперамент.

— Согласен с вами. Именно поэтому мы к вам и пришли. Что представлял собой Джорджио в то время?

Профессор что-то буркнула себе под нос, короткое, односложное, потом демонстративно посмотрела на часы.

— И еще, — продолжал Ник. — Что он представляет собой сегодня? Здорово изменился или как?

Хозяйка кабинета перестала пялиться на часы и посмотрела агенту прямо в глаза. Джудит Тернхаус создавала впечатление женщины, которую трудно чем-то напугать. Занимает крупный пост, известна в академическом мире, важная часть важного механизма — по крайней мере сама она полагает именно так. И больше ее никто и ничто не интересует.

— Сегодня?

— Ну он же приходил сюда. С неделю назад, кажется. И спорил тут с кем-то, даже ругался. Да так громко, что слышали карабинеры, дежурившие снаружи. После чего выскочил отсюда как ошпаренный. Я полагаю, что ругался он с вами.

Она поигрывала ручкой, которую взяла со стола.

— И почему вы так полагаете?

— Понимаете, какая штука, — продолжал Коста. — На основании одного этого предположения я уже могу обратиться в суд. Джорджио был осужден за убийство, а теперь снова вернулся к своим прежним привычкам и представляет собой угрозу для общества. Могу запросить ордер на обыск, после чего переверну здесь все вверх ногами. Залезу в ваш компьютер, во все ваши файлы. Соберу данные обо всех раскопах, на которых вы работали в глубинах этого холма…

— Ни на каких раскопах мы сейчас не работаем, — проворчала археолог. — Теперь все работы идут совсем в других местах.

Перони улыбнулся и скрестил огромные руки на груди:

— Мы можем сидеть здесь и смотреть на вас так долго, что годовой отчет будет готов только через год. Да и то, если вам повезет.

Ее бледное, напряженное лицо еще больше осунулось от бушевавшей внутри, с трудом сдерживаемой ярости.

— Или, — предложил свой вариант Коста, — мы могли бы просто по-дружески побеседовать, потом бросить взгляд на раскоп и к двенадцати убраться отсюда. Решать вам.

Джудит подняла трубку телефона и со все еще заметным американским акцентом распорядилась:

— Кьяра? Отмените все назначенные на сегодня встречи. — И яростно уставилась на полицейских. — Вы очень убедительно выступаете вдвоем.

— Да, ходят такие слухи, — подтвердил Перони.

— Вот вы. — Профессор ткнула пальцем в Косту. — Вежливый и обходительный. Можете записывать. Я расскажу вам все, что мне известно о нашем милом и дорогом Джорджио, чем он был раньше и чем стал теперь.

Тернхаус встала и подошла к стоявшему возле окна огромному шкафу, достала ярко-оранжевый костюм спелеолога и легко и привычно натянула на себя.

— А после этого, — добавила она, — покажу вам то, что когда-то было чудом.

ГЛАВА 10

К семи вечера в руках у полиции по-прежнему имелся один-единственный подозреваемый — студент Лудо Торкья. Остальных, как полагал Фальконе, найдут позже, но скоро. Это ребята не из тех, кто может надолго исчезнуть с горизонта. Балуются наркотиками к тому же, Лудо Торкья в особенности, проявляют упорный, почти нездоровый интерес к теориям Джорджио Браманте насчет митраизма. Но ничто из того, что попало в поле зрения Лео, не давало оснований подозревать, что они способны на какой-то заговор, о чем все время талдычит пресса.

Торкью поместили в последнюю по коридору комнату для допросов в подвальном этаже квестуры, бывшую камеру временного содержания. Окон там не было, только решетка вентиляции, яркие лампы освещения, металлический стол и четыре стула. Эту комнату использовали для допросов самых трудных и упрямых «клиентов», тех, кого хотели слегка напугать. Рядом было еще четыре комнаты, а дальше — железная лестница, которая вела наверх, к кабинетам первого этажа. Фальконе оставил камеры открытыми, готовыми для остальных четверых студентов, когда их найдут. Дело Браманте сейчас находилось в центре внимания всей квестуры. Оно будет оставаться таковым до тех пор, пока не окажется раскрыто, либо до того момента, когда станет понятно, что время упущено. После чего расследование превратится в вялотекущую, тихую операцию и в итоге приведет к неоспоримому выводу, к которому уже пришел сам Фальконе, — Алессио Браманте мертв.

Выполняя приказ Мессины дождаться его прибытия, Лео провел первичный допрос студента, просто чтобы установить необходимые факты: имя, фамилию, адрес. Все остальное — обычные процедурные проверки и вопросы — могло подождать. Мессина, кажется, решил играть на руку публике. Опасная и совершенно ненужная реакция на истерию, бушевавшую на улицах и на экранах телевизоров.

Фальконе также решил, что Джорджио Браманте — пусть злится хоть до посинения — подождет прибытия Мессины где-нибудь в другом помещении. У него еще оставалась надежда, что у начальника в конце концов все же возобладает здравый смысл. Комиссар вернулся в квестуру без десяти восемь. Детективу достаточно было взглянуть на его лицо, чтобы понять: его надежды беспочвенны. Комиссар был зол и растерян.

— Как насчет остальных? — требовательно спросил Мессина.

— Ищут, — ответил Фальконе. — Скоро найдут.

— Ладно, не имеет значения, — буркнул тот. — И один сойдет. Где Джорджио?

Детектив неохотно пошел за Браманте, понимая, что спорить бессмысленно.

Профессор при виде Мессины не произнес ни слова. По мнению Фальконе, уже это было достаточно интересно.

Шеф квестуры хлопнул его по плечу и посмотрел прямо в глаза.

— Мы найдем вашего мальчика, — уверенно объявил он. — Дайте нам двадцать минут наедине с этой личностью. Если мы сами ничего не добьемся… тогда ваша очередь.

ГЛАВА 11

Было трудно поверить, что когда-то здесь имелось нечто представляющее мало-мальскую ценность. Позади Апельсинового садика, на крутом обрыве холма Авентино в сторону реки, примыкающего к Кливо ди Рокко Савелла, местность выглядела как мусорная свалка. Земля была изрыта — травянистые островки и вскопанная бурая земля. Под редкими и низкими зарослями кустарника разбросаны пустые пластиковые бутылки и кучи битого камня. Коста заметил также пару использованных шприцев еще до того, как втроем едва не ползком спустились по узкой и грязной тропинке, что, извиваясь как змея, вела из парка и самым опасным образом спускалась к толпе людей на набережной.

Исследователи долго месили грязь, прежде чем обнаружили относительно ровный пятачок земли. Дождь прекратился, видимо, лишь на короткое время. Джудит Тернхаус натянула капюшон, огляделась по сторонам, скорчила недовольную гримасу и сбросила капюшон.

— Это здесь? — спросил Перони.

— Это было здесь, — ответила профессор.

Коста носком ботинка поковырял жидкие кустики травы. Под ними был камень, ребристая поверхность которого чем-то напоминала колонну.

— Они притащили сюда бульдозеры, — посетовала археолог. — И все тут порушили. Когда мы это нашли, все артефакты были еще под землей. Первоначально вход был метрах в пятнадцати — двадцати отсюда, вон там, вверху, возле парка.

— Вы хотите сказать, что храм построили именно там, под землей? — спросил Перони. — А зачем?

Ученая дама пожала плечами:

— Этого мы не знаем. Такая грандиозная находка могла бы помочь нам лучше понять их. Митраизм был своего рода мужским культом, больше всего распространенным среди воинов. Он подразумевал строгий кодекс поведения, определенную последовательность ритуалов и четкую иерархию с одним-единственным лидером, имевшим абсолютную власть. У нас имеются только дошедшие до наших дней обрывочные, косвенные сведения об этом культе, об остальном же мы можем только гадать.

Перони хмуро оглядел местность вокруг. Отсюда, насколько Ник мог разглядеть, были видны остатки засыпанных тоннелей и даже небольшие открытые проходы. Ребенок сможет пролезть, взрослый — ни за что.

— Итак, — продолжал Джанни, — все это, видимо, весьма походило на черную магию, про которую можно время от времени прочитать в газетах, да?

— Ничего подобного! — быстро ответила профессор. — Они в это действительно верили! Это был настоящий культ с тысячами и тысячами тайных последователей! Христианство оставалось подпольным культом на протяжении почти трех столетий, прежде чем стало господствующей религией. И в тот день, когда это произошло, в день, когда Константин выиграл битву у Мульвийского моста, здесь все и было разрушено в первый раз. Где-то вон там, — Тернхаус указала пальцем на то, что когда-то, вероятно, служило входом, а теперь было засыпано грудой битого камня и загорожено стальной сеткой для защиты от посторонних, — мы обнаружили костные останки сотен людей, которые там собрались и там же были убиты. Солдатами Константина. Никто другой не мог этого сделать. Все улики по-прежнему где-то там, внизу. Именно поэтому Джорджио так нервничал: ему хотелось, чтобы люди до конца поняли, что мы тут нашли. Это имело бы… значительный резонанс.

Перони посмотрел на Косту. Они уже обсуждали эту проблему.

— Если Алессио пропал, это все равно рано или поздно стало бы известно общественности, не так ли? — спросил Ник. — Могло ли так случиться, что именно поэтому Джорджио взял мальчика сюда?

Археологу вопрос явно показался неуместным.

— Почем я знаю? У вас было четырнадцать лет, чтобы задать Браманте этот вопрос.

— Тогда зачем он явился теперь к вам? — продолжал настаивать полицейский.

Профессор даже засмеялась.

— Это было довольно странно. Он хотел заполучить обратно старые папки с документами. Свои тогдашние отчеты, старые карты и прочие материалы. Все, над чем тогда работал.

— И что? — спросил Перони.

— Я выгнала его вон! Он же работал в рамках университетской программы! И все, что наработал, пока состоял в этой должности, по закону принадлежит нам! Университету! И я вовсе не собиралась это отдавать.

— И, надо полагать, это ему крайне не понравилось, — предположил Коста.

— Некоторые способности он и в тюрьме не утратил, — ответила Тернхаус. — Джорджио всегда славился крайней вспыльчивостью. Орал на меня, словно я все еще скромная юная студентка, его ученица. Со мной такое не пройдет. Я ни от кого такого не потерплю.

Ученая дама замолчала, явно колеблясь. Видимо, хотела сказать еще что-то.

— Я сделала несколько копий с карт, которые требовал мой бывший шеф. Это было все, что я могла ему отдать. И уже собиралась позвонить вам и сообщить о его приходе, когда прочла о том, что произошло.

Она замолчала.

Перони кивнул.

— Когда?

— Сегодня после обеда.

— После того как вы покончили бы с годовым бюджетом?

— Перестаньте насмешничать! — В голосе Джудит звучала едва скрываемая ярость.

Коста продолжал осматривать ближнюю сторону холма. Там, на стометровом пространстве, что лежало между сеткой ограждения перед узкой тропинкой и отвесным склоном холма, виднелось множество провалов и, по всей вероятности, входы в тоннели.

— Интересно, куда здесь мог забраться ребенок? — спросил агент, словно обращаясь к самому себе. — И почему его так и не нашли?

— Не знаю! — резко ответила археолог, окончательно выведенная из себя.

— Но вы же спускались тут под землю, — заметил Перони.

— Да! Именно поэтому я и отвечаю: не знаю! Там чрезвычайно опасно, я такого никогда прежде не видела! Джорджио отчаянно рисковал, я иной раз уже не надеялась, что мы выберемся живыми. Некоторые подземные тоннели едва держались, в любой момент могли обрушиться, один неверный шаг, одно прикосновение рукой к стене могли вызвать обвал. Это был сплошной кошмар! Там и искусственные тоннели, и естественные трещины, провалы, дренажные системы… Некоторые соединяются по крайней мере с двумя ответвлениями Большой клоаки Максима, но где — мы даже не представляем. И еще: есть коридоры, ведущие вниз, к родникам, что бьют из речного дна. И если ребенок заблудился, он мог упасть в любой из сотен провалов и погибнуть. Или же… — тут профессор пристально поглядела на них, — его мог туда кто-то сбросить.

— Вы знали этих студентов, — спросил Коста. — Они могли это сделать?

— У Лудо Торкьи с некоторых пор мозги встали набекрень. Он был на все способен. Но я все же не верю…

Тут археологу явно пришла в голову еще какая-то мысль. Тернхаус отошла в сторону и подняла с земли пустую бутылку из-под минералки с ярко-красной этикеткой.

— Если вы хотите понять, над чем сейчас стоите, смотрите. Там, внизу, настоящий муравейник, лабиринт проходов и коридоров, который никто, даже Джорджио, так и не собрался исследовать и нанести на карту.

Профессор скрутила крышку, насыпала в бутылку немного земли в качестве балласта и подошла к одной из расщелин в скале.

— Мы придумали такую штуку, когда здесь работали. Готова поспорить, что теперь это произойдет еще быстрее, чем тогда. Были сильные дожди, эрозия усилилась. Смотрите…

Она поманила агентов, поднесла бутылку к расщелине и выпустила из пальцев. Все трое услышали, как пластик с шумом бьется о каменные стены, звук становился все глуше и глуше. Потом раздался еле слышный всплеск воды. И все, если не считать едва доносившегося журчания воды в глубине холма, непрерывным потоком струящейся куда-то вдаль.

— Мы решили, что это естественный ливневый сток, не имеющий никакого отношения к храму. В подземелье имеется канал, соединяющийся с чем-то еще в глубинах Авентино, а потом несущий воду в реку. Вон там, видите?

Тернхаус указала на бурливый участок реки возле моста на остров Тибр.

— Около запруды, где река делает поворот, имеется один из периферийных выходов из Большой клоаки. Его вполне можно видеть отсюда. Начало этой системы построено еще при Клавдии.[30] Там при входе есть современная арка — ее возвели, когда проводили дорогу и ставили защиту от наводнений.

Коста разглядел отверстие в защитной стене, почти над местом, где пенилась вода, выходившая из слива.

— Вижу.

— А еще через пару минут вы увидите — сама я в жизни не смогла бы понять, как это получается, — как канал отсюда прокладывает путь сквозь несколько сотен метров скальных пород и кончается там. То, на чем мы сейчас стоим, — сплошь пористый, изъеденный промоинами камень, полный дыр, провалов и скрытых проходов, которые невозможно исследовать и картографировать. И если ребенок забрался туда, в эти глубины…

Ученая дама вздохнула и посмотрела на часы.

— У вас как со зрением? Мое в последнее время что-то начало сдавать. Боюсь, это единственное развлечение, которое я могу вам предоставить.

— Очень хорошо, — ответил Коста, напряженно, как голодный ястреб, вглядываясь в кучу пляшущего в воде мусора.

Прождали пять минут, но бутылка с красной этикеткой так и не появилась.

— Когда вы в последний раз пробовали этот трюк? — спросил Перони. — До исчезновения Алессио или после?

— Не помню. Кажется, после.

— Значит, с тех пор прошли годы? — продолжал агент. — И канал мог засориться.

Профессор покачала головой:

— Нет. Это просто невозможно. Мы всегда знаем, когда здесь возникают проблемы со стоком вод. Все сразу начинает заливать, как при наводнении. И приходится как-то с этим бороться. Но ничего такого не случалось довольно давно. В такой день, как сегодня, — она указала на пену возле запруды, — если нет засора, вода должна вытекать более свободно, чем обычно. Канал по-прежнему действует. Вы же сами слышали. Так что я не знаю…

В первый раз за все время беседы Тернхаус выглядела неуверенной, даже уязвимой, вполне способной полагать, что в столь знакомом и привычном ей мире может оказаться нечто неоткрытое, не снабженное соответствующей этикеткой и не упрятанное в архив для будущего использования и изучения.

— Это, может, звучит глупо, но мне кажется, что там что-то не так, — сказала профессор так тихо, словно не хотела, чтобы кто-то услышал хоть эхо ее сомнения.

Коста посмотрел вниз. Перед ним была скользкая тропинка, что вела к переулку на склоне Кливо ди Рокко Савелла, потом короткий переход через забитую транспортом Лунготевере к лестнице, ступени которой подходили к самому водосливу.

Серая вода, очень холодная на вид, бешено крутилась и плескалась.

— Мне может понадобиться ваш костюм, — заметил Ник. В ответ он не услышал ни звука — ни протеста, ни отказа.

ГЛАВА 12

Ему исполнился двадцать один год, но, на взгляд Фальконе, он еще не до конца успел сформироваться. У Лудо Торкьи была привычка глупо улыбаться, совершенно мальчишеская, как у подростка, который натворил бед и теперь вызывающе ждет, пока выяснят, каких именно.

Мессина сидел напротив. Лео занял стул в углу и достал блокнот для ведения протокола.

— Нам это не понадобится, — покачал головой комиссар.

Детектив отложил блокнот и на секунду прикрыл глаза. Из того, что он уже успел увидеть, неопровержимо следовало, что Торкья, этот странный юноша, ждет именно жесткого столкновения.

— Сделай нам обоим одолжение, сынок, — начал Артуро. — Ты знаешь профессора Браманте. И его сына тоже знаешь. Скажи нам, где Алессио. Не ухудшай собственное положение.

Торкья хихикнул и посмотрел на них обоих. От него несло перегаром дешевого вина.

Потом он начал обкусывать ногти.

— Я не желаю разговаривать с таким дерьмом, как вы. Зачем мне это?

Мессина яростно заморгал, но сумел взять себя в руки и успокоиться.

— Полиция ведет расследование, — произнес он сквозь стиснутые зубы. — И когда я задаю вопрос, я хочу получить на него ответ.

Торкья посмотрел комиссару в глаза и рассмеялся.

— А я никакого вопроса и не слышал, тупица.

— Где мальчик?! — заорал шеф квестуры.

— Понятия не имею, — ответил Торкья и вновь занялся обкусыванием ногтей.

— Расскажи нам, зачем ты туда забрался, — вмешался Фальконе, проигнорировав язвительный взгляд Мессины.

— Я студент Джорджио Браманте, — ответил Торкья таким тоном, словно разговаривал с ребенком. — Имею право посещать любые археологические раскопы, на которых он работает.

Детектив пытался понять, отчего он так себя ведет: агрессивно, презрительно — и не желает им помогать, но в то же время вполне свободно себя чувствует, что тоже очень странно.

— Ты хочешь сказать, что тебя туда пригласил Браманте?

— Нет! — Щеки задержанного запылали гневом. — Мне пришлось самому разыскивать это место. Сами у него спросите, почему так получилось. Вроде бы мы все одна семья — студенты, факультет, все вместе. И все тайны и секреты у нас вроде как общие.

— Да не интересует нас этот ваш раскоп! Нам мальчика нужно найти! — рявкнул Мессина, наклоняясь над столом и брызгая слюной.

Торкья даже глазом не моргнул. Фальконе таких уже видел. Даже если устроить ему хорошую порку, он, видимо, и возражать особо не станет. Это наблюдение лишь подтверждало ранее сделанное им заключение: перед ними сидит крепкий орешек и отъявленный враг.

— Я пошел туда изучать то, что мне принадлежит по праву, — медленно произнес арестованный. — Джорджио уже давно должен был показать нам это место.

Фальконе придвинул свой стул ближе к столу и посмотрел студенту прямо в глаза.

— Лудо, ребенок пропал. Где-то там, в этом очень опасном месте. Тебя видели, когда ты оттуда вылезал. А потом скрылся…

— Никому неохота связываться с полицией, — быстро ответил тот. — С какой это стати я стану вам помогать?

— Потому что можешь помочь найти Алессио.

— Ничего я не знаю!

— Ты скрылся. Убежал, — повторил Фальконе. — Вы все сбежали. И на это должны быть причины. Нам необходимо знать, что это за причины. Если с Алессио что-то случилось, сам понимаешь: вина падает на вас. Если ты не расскажешь нам…

— Я этого парня не видел.

Он лгал. Словно это для него какая-то игра. Лудо Торкья играл с ними, как показалось Фальконе, просто потому, что ему так хотелось.

— Кто еще был там? — спросил Мессина. — Давай выкладывай фамилии.

— Я друзей не предаю, — ответил задержанный и вновь уставился на ногти.

Мессина, кажется, окончательно потерял терпение. Торкья сидел с совершенно невозмутимым видом. Какие бы эмоции студент сейчас ни испытывал, они были скрыты, подавлены, прочно заключены внутри костлявого тела.

Обычные процессуальные мероприятия с задержанным проведены не были. И все из-за строжайшего приказа Мессины: засадить Торкью в отдельную камеру и дать ему время дозреть. Они решили пренебречь формальностями: никто не стал зачитывать арестованному его права; инструкции по предварительному опросу были полностью проигнорированы. Любой приличный адвокат устроил бы полицейским хорошую трепку, пересчитав все имевшие место упущения и нарушения. Комиссар позволил себе увлечься поисками ребенка, буквально зациклился на этом, и ему не было никакого дела до того, какие обвинения на них посыплются после этого. С точки зрения Фальконе, это было глупо и опасно. Квестура недавно таким же образом провалила два очень серьезных дела, в результате чего виновные вышли на свободу.

И еще один практический момент совершенно упустили из виду: личный досмотр подозреваемого.

— Выверни-ка все карманы, — приказал Фальконе.

В глазах Торкьи мелькнул испуг. Он явно о чем-то вспомнил.

— Выверни карманы, Лудо, — повторил следователь. — Я хочу посмотреть, что у тебя там. Медленно складывай все на стол перед собой, одно за другим. И ничего не вздумай забыть.

Торкья выругался. Полез в карманы, достал несколько листков бумаги, банкноты, монеты. Кольцо с ключами. Зажигалку, сигареты.

Тыльные стороны его ладоней были исцарапаны. Следы ногтей, решил Фальконе. Затем с сожалением подумал, что если бы они выполнили все нужные и должные процедуры, ссадины были бы уже зарегистрированы и ими бы занимались судмедэксперты.

— Ты руки где-то повредил. — Лео кивнул на царапины.

Торкья глянул на ладони и пожал плечами:

— Подружка вчера ночью устроила бучу… Сами знаете, как с ними бывает.

— А я и не знал, что у тебя есть подружка.

Лудо засмеялся.

— Карманы куртки тоже, — велел детектив.

— Там ничего нет.

Мессина уже обогнул стол и накинулся на задержанного, ухватившись огромными ладонями за дешевую ткань. Торкья вскрикнул, немного испуганно, но все равно протестующее.

— Я же сказал… — завизжал он, пытаясь вырваться из мощных рук Артуро.

Но комиссар уже извлек что-то из правого кармана куртки и положил на стол. Фальконе уставился на предмет. Дешевые игрушечные очки, такие всегда продают на ярмарках. Линзы наполовину матовые, разделены на множество сверкающих секторов.

— У Алессио были точно такие же, когда он пропал, — спокойно заметил агент. — Так сказал нам его отец. Подарок на день рождения. Вчера ему исполнилось семь лет.

С минуту все молчали. Потом Торкья нагнулся вперед, схватил очки, нацепил на себя, поддержав пальцем, когда те сползли с переносицы.

— Я их нашел. Вот и все. Бог ты мой! Сейчас вижу миллионы вас, кретинов. И кому это в башку пришло — дарить парню на день рождения такую идиотскую игрушку?!

Наглец просто водил полицию за нос. И тут Мессина нанес первый удар. Кулак угодил Торкье сзади по шее, его голова дернулась вниз, и задержанный сильно ударился лицом о металлический стол. Из носа тут же потекла кровь.

Артуро успел нанести еще пять или шесть ударов, прежде чем Фальконе вмешался. Лудо уже валялся на полу, съежившись и прикрыв лицо ладонями. Фальконе не мог не заметить, что студент смеется.

— Комиссар! — предостерег он, однако Мессина не отреагировал. — Комиссар!!!

Начальник следственной бригады пнул подозреваемого еще раз, потом позволил оттащить себя в сторону, к холодной влажной кирпичной стене.

— Это бессмысленно, — покачал головой Фальконе. — Если мальчик жив, этот ничего нам не скажет. Если он мертв и вы сумеете выбить это из него, в суд мы с этим пойти не сможем. Так, — говорил медленно, подбирая слова, Лео — так не пойдет. Не сработает.

Торкья все еще смеялся. Потом вытер кровь с губ. Мессина выбил ему ногой пару зубов.

— Отвали, ты, жирный старый урод! — прошипел студент. — Ни хрена я вам не скажу, засранцы! Ни за что!

Артуро отпрянул. В его глазах появилось какое-то дикое выражение, какого детектив никогда не видел. Он явно не знал, что делать дальше. А Лео понимал, что путь у них только один: последовательное и терпеливое полицейское расследование. Медленное, но неустанное. И допросы. Ничто, правда, не предвещало успехов, особенно в свете сформировавшейся в квестуре уверенности в том, что Алессио Браманте уже мертв. Оставалось лишь найти тело.

— Оставьте его наедине с папашей, — приказал комиссар.

Глаза Торкьи заблестели страхом и заинтересованностью.

— Что?!

— Не хочешь говорить со мной, будешь говорить с Джорджио Браманте, — рванул тот.

Задержанный отер кровь с лица и пробормотал:

— Мне нечего рассказывать ни вам, ни ему. Я требую адвоката. Вы не имеете права вот так избивать людей. Требую адвоката! Прямо сейчас!

Мессина встал и рывком распахнул дверь камеры. Браманте уже стоял в коридоре, ждал, замерев как статуя и сложив могучие руки на груди.

— Лудо, — только и произнес он.

— Нет, — тут же заявил Фальконе, — так нельзя! Мы же в квестуре…

— А иначе мы ничего не добьемся, — бросил в ответ Мессина, беря Фальконе за руку.

Лео не верил собственным ушам.

— Комиссар, если об этом станет известно…

— А мне плевать! — заорал тот. — Плевать на этого вонючего ублюдка! Мальчишку надо найти!

И Мессина вытолкнул подчиненного за дверь, не обращая внимания на протесты.

— У вас есть час, Джорджио. Никто не будет вам мешать. Вы слышали, Фальконе?

Браманте молча обошел их, вошел в камеру и с грохотом захлопнул за собой стальную дверь.

Одна из люминесцентных ламп в коридоре перегорела еще несколько дней назад, и поэтому здесь царил полумрак. Лео сместился ближе к свету, насколько это было возможно. Он хотел, чтобы Мессина видел его лицо.

— Я категорически возражаю против этого решения, — тихо произнес детектив. — Если меня спросят, что произошло, я все расскажу.

— Ну и рассказывайте, Лео. Надеюсь, это поможет вам спать спокойно. Но если сунетесь в камеру до того, как истечет час, я вам устрою хорошую выволочку. И тогда вам уже никогда не стать инспектором, обещаю. Да и вообще духу вашего в квестуре больше не будет.

Артуро пошел к выходу. Джорджио Браманте и Лудо Торкья остались одни в камере в темном чреве квестуры, за последней дверью в коридоре цокольного этажа, не видимые никому.

Фальконе зашел в пустую соседнюю комнату для допросов, взял один из металлических стульев, сел у стены и принялся ждать.

Прошло всего несколько минут, когда из-под стальной двери донеслись первые звуки. А еще немного погодя раздался и первый вскрик.

ГЛАВА 13

Спустились по ступеням к самому берегу Тибра. Шума уличного движения здесь почти не было слышно. Коста редко бывал днем на этой широкой набережной. А по ночам тут собирались бездомные, проходимцы, мошенники, потерявшиеся в жизни — отбросы большого города, в основном мужчины, озабоченные только одним: как бы спрятаться, чтобы никто не нашел. А сейчас Ник едва узнал эту местность. Лежавшая перед ними полоса воды посверкивала, отдавая зеленью, с берега свешивались пряди болиголова, дикого инжира и лавра. Два тощих черных баклана лениво скользили по поверхности, поблескивая оперением и удаляясь в сторону острова Тибр.

Потом из ручейка, сочащегося сбоку, выскочило что-то, напоминающее крысу, но гораздо крупнее, пересекло путь преследователям не более чем в трех метрах и стремительно скользнуло в безопасные заросли слева.

Перони чуть не выскочил из собственной шкуры:

— Это что еще за чертовщина?!

— Нутрия, — ответила Джудит. — Их завезли к нам на развод, ради меха, а потом они прижились и одичали. Теперь крысы с ними дерутся.

— Вы, должно быть, частенько здесь бываете, — заметил Джанни, которому явно стало не по себе при мысли об огромных нездешних грызунах, что теперь свободно шныряют в самом центре города.

— Мы работаем под землей, — язвительно заметила Тернхаус. — Мне показалось, что вам это уже известно.

Выходное отверстие подземного канала было таким большим, что дорожку здесь продлили, чтобы поставить мостик над пенящимся потоком. Он с ревом устремлялся в реку из древнего стока, отделанного камнем. Первоначальный выход из канала располагался, вероятно, метрах в трех выше — почти идеальный полукруг, три ряда старых отесанных камней, ныне забрызганных водой и грязью. Теперь он оказался внутри огромного современного отстойника, который, должно быть, доходил до самой дороги, тянущейся выше по склону, и вбирал в себя содержимое других, более современных дренажных каналов. Вся вода, таким образом, собиралась в грязный, мутный и бурный поток, попадающий в реку через водосток около запруды.

По обе стороны канала в беспорядке росли деревья, с трудом пробивающиеся сквозь толстый слой грязи. С их голых ветвей свисали обрывки пластика и бумаги, жалкие и безнадежные; сейчас они слабо вздрагивали под каплями начавшегося дождя. Такой же мусор скопился возле ржавой и порванной стальной сетки, некогда огораживавшей нижнюю часть строения, а теперь пребывавшей в полном небрежении.

В задней части этого кавернообразного помещения, уходящего глубоко в недра холма, мелькало что-то живое. Коста прищурился, стараясь разглядеть это в темноте, потом достал карманный фонарь и включил.

— Я думаю, мне и впрямь понадобится ваш костюм. — Едва Ник это произнес, у них под ногами раздался шумный всплеск. Джудит Тернхаус была уже в грязной, мутной воде, злобная, изрыгающая проклятия в адрес древнего сооружения, едва видимого в глубине вырубленной в камне пещеры.

Она с шумом и плеском пересекла дренажный канал вброд и выбралась на более современную кладку.

Перони печально смотрел ей вслед.

— Ладно, Ник. Я сам пойду, тебе не стоит. У тебя костюмчик получше будет.

— Очень мило с твоей стороны, — ответил Коста и достиг противоположного берега через пару секунд после археолога, пока Джанни все еще пробирался через мутную, грязную воду.

Тут было устроено некое подобие жилища. Обломки досок и панелей, составленные вместе и накрытые кусками промышленного полиэтилена и обрывками брезента, образовали подобие крова. Под ним стоял низкий разбитый стол для пикников и маленький складной стул. На столе — остатки еды. Недавние. Корки хлеба, ошметки мяса, которыми, как определил Коста, уже успел полакомиться грызун, после того как их бросил человек.

Джудит, казалось, несколько свихнулась от ярости. Как понял агент, она считала эту территорию своей. Отделанный камнем вход выглядел почти как музейный экспонат, на нем даже можно было разглядеть выбитый герб города.

— Как они только осмелились?! — верещала ученая дама. — Как у них духу хватило?!

— Просто бездомные, — заметил Коста и вдруг вспомнил с острым чувством вины, сколько времени не выполняет завет отца: каждый день непременно подавай что-нибудь бедному.

Но бедные обычно не оставляют объедки крысам.

Полицейский влез в жалкое убежище. Пахло здесь ничуть не лучше, чем от соседнего вонючего дренажного канала. Проточных вод рядом не было, только стоялые, тухлые лужицы, заполненные мусором, который будет валяться здесь веками: сплошной пластик и металл, почти не подверженные воздействию времени.

Ник отбросил ногой стул и расковырял носком ботинка кучу мусора на земле. Несколько газет, листы бумаги с распечатками, сделанными на принтере. Он поднял их. В верхней части страницы — эмблема археологического факультета. Ниже — как будто компьютерная карта дренажной системы где-то в районе виллы Боргезе, на противоположной стороне города.

Тут подошел Перони, немного запыхавшийся. Посмотрел на карту, потом на Джудит. А профессор уже пробиралась к боковой стенке канала. Теперь, с близкого расстояния, Коста мог разглядеть, что это отнюдь не современная кладка.

— Синьора Тернхаус! — крикнул здоровяк. — Не ходите туда, ради Бога!

Археолог не обратила на него внимания.

— Черт побери! — пробормотал Джанни. — А ведь он вполне может быть где-то здесь!

— Полностью с тобой согласен, — ответил Коста и осторожно двинулся по скользким камням в сторону Джудит, крича ей, чтобы не лезла дальше.

На сей раз сработало. Она остановилась. Ник добрался до нее и пошел впереди, надеясь, что ученая дама поняла, почему у него в руке оказался пистолет.

— Я это место помню совсем не таким, — сказала она с некоторым испугом. — Только не могу понять, что именно теперь не так. Не такой уж старинной постройки, как все остальное. Пятнадцатый, может, шестнадцатый век. Мы его использовали для учебных занятий. Наша группа ходила сюда с Джорджио в первый год, когда начали здесь работать. И тогда тут все было несколько другим… Нет, это совершенно невозможно!

Коста обогнал ее и прошел вперед. Выход из канала был в этом месте высотой примерно в два метра. Жалкий поток густой от грязи воды омывал щиколотки, заключая их в ледяные объятия, от которых ныли кости. Полицейский направил луч фонаря в темноту, но ничего не увидел. Никого и ничего. Потом вдруг в грязной воде скользнул черный силуэт какого-то животного и пропал во мраке. Джудит шла следом, отстав на пару шагов и судорожно держась за его куртку.

— Вон, смотрите!

Перони крикнул, что сейчас вызовет поддержку. Хорошая мысль, решил Коста. Если тут кто-то есть, неплохо дать ему понять, что очень скоро здесь будет много народу, а не просто парочка ошалелых полицейских и одна археологиня, вздрагивающая от любого шороха.

— Вы там что-нибудь видите? — спросил Ник, но еще до того как Тернхаус ответила, его глаза адаптировались к темноте и полицейский увидел — тут что-то не так.

Впереди нечто непонятное преграждало путь. Вполне современный красный кирпич, выдавленный из кладки изнутри. Вероятно, напором воды, поскольку то, что исследователи сейчас перед собой видели — теперь агент понял точно, — являлось искусственной заглушкой того, что могло быть лишь боковым дренажным тоннелем, раньше сообщавшимся с основным каналом. Но в какой-то момент, не так давно, его заложили, и стена сразу начала поддаваться под напором воды.

Сделано все было небрежно, грубо, швы между блоками уже потрескались, кирпичи начали вываливаться. Из-под заглушки уже вытекал поток дождевой воды, просочившейся сквозь скверный бетонный шов, и попадал в более широкий поток, что крутился водоворотами под ногами.

Коста сделал три шага вперед и осветил фонарем основание выступающей кирпичной кладки. На вид она была очень хилой, явно грозила вот-вот обвалиться. Полицейский выставил вперед носок ботинка и нажал на самый нижний ряд. Тотчас посыпался размягчившийся бетонный раствор. Потом выпал один кирпич, за ним другой, а затем рухнула нижняя часть полукруглой заглушки, расплескав грязную воду канала.

Хлынул поток мусора, видимо, скопившегося там за годы: пустые банки и гнилое дерево, бумага и какая-то неопределенная бурая отстойная масса.

А затем вывалилась знакомая бутылка с ярко-красной этикеткой. А следом за ней — еще один предмет, от которого Косту сразу замутило. И сразу все вокруг заполнила гнусная вонь сгнившей органики: мерзкая, с привкусом сероводорода, знакомая и отвратительная.

Джудит закричала. Громкие, безумные вопли эхом отдавались от стен искусственной пещеры, перекрывая журчание воды.

А следом за горами мусора и отбросов, вынесенных потоком из открывшегося тоннеля в канализационный канал, появилось еще что-то, болтающееся на волнах. Предмет было трудно разглядеть, недоставало света. Ник осветил находку.

Кисть человека. Пальцы уже превратились в судорожно скрюченные, добела вымытые водой кости. На сведенных судорогой обнажившихся сухожилиях, тянувшихся к запястью, болтались ошметки бледной серовато-коричневой плоти. В некоторых местах они были изорваны в клочья и на первый взгляд носили следы острых зубов.

Очень маленькая рука, решил Коста. Она не могла принадлежать взрослому.

ГЛАВА 14

Роза Прабакаран большую часть жизни считала себя значительной личностью и всегда вела себя так, чтобы окружающие ее люди не задавались вопросом, почему она тут оказалась. А почему, собственно, женщине индийского происхождения не служить в полиции? Почему она не может заниматься тем, что ей нравится? Цвет кожи не ее проблема. И тем не менее ей не нравилось чувствовать себя объектом повышенного внимания. Предупреждение Фальконе «Она должна вас заметить» здорово раздражало. Это непрофессионально. И нежелательно.

И она ослушалась приказа — впервые за короткую карьеру в полиции. Прослушав дома новостное сообщение о ночном происшествии в квестуре и пытаясь его осмыслить и переварить, Роза достала кое-какие вещи, которые не надевала уже долгое время. Яркие, молодежные, оставшиеся с тех времен, когда она еще не поступила в полицию, когда была совершенно свободна от любой ответственности. Короткая юбка из тонкой ткани, блестящая кожаная куртка, красные туфли. Сделала макияж, распустила «конский хвост», который всегда носила на службе, и длинные черные локоны упали на плечи.

Вид немножко распущенный, думала Прабакаран, глядя в зеркало. Но теперь Беатрис Браманте уж точно ее не узнает. Роза выглядела сейчас как одна их недавно натурализовавшихся индийских девушек, что во множестве болтались по барам, клубам и магазинам возле площади Испании, цепляли там бойфрендов из индийских юношей, вели вполне современный образ жизни — сплошь быстрые удовольствия и чтобы потом не было о чем беспокоиться. Отец наверняка сейчас на улице, сумасшедший, в такой-то дождь, продает зонтики по двойной цене — именно так и работают уличные торговцы. Девушка была этому только рада. Его гораздо больше обеспокоил бы ее внешний вид, нежели тот факт, что дочь отправляется в город в попытке нащупать какие-то новые ходы в расследовании убийства и таким образом кое-что доказать людям вроде инспектора Фальконе.

В дорогой кожаной сумочке, свисавшей с плеча на золотистой цепочке, лежал пистолет. По этому поводу отец тоже стал бы волноваться.

Около десяти Роза села на трамвай номер три, который шел до виа Мармората. Потом пешком добралась до улицы, где жила Беатрис Браманте, и устроилась в кафе напротив нужного дома, заказав себе горячий корнетто, прямо из печи.

Через два часа без малого, выпив три чашки кофе, девушка наконец увидела Беатрис — та вышла из дома через огромные железные ворота, кивнула привратнику, сидевшему в маленькой будке, и направилась в город.

Роза последовала за ней на рынок, где поднадзорная купила овощи, хлеб и немного сыру. Прабакаран вспомнила, как во время беседы с Фальконе Беатрис пыталась закрыть шрамы на запястьях и хваталась за бутылку со спиртным, когда на нее слишком сильно нажимали. Сейчас несчастная тоже выглядела так, словно с огромным трудом заставляет себя справляться с текущими проблемами, не говоря уже о завтрашних.

В конечном итоге Беатрис пошла к лавкам мясников. Роза припомнила кое-что из событий вчерашнего дня, кое-что очень мрачное и неприятное. А именно хранительницу церкви Успения Святой Марии, которая сидела в этом самом месте в полуобморочном состоянии, доведенная до крайности тем, что видела в крипте. Содержимое мясницких рядов лишь усугубило своим видом состояние духа смотрительницы.

Роза посмотрела на вывеску, под которой остановилась Беатрис. Конина. Тот самый мясник, что торгует кониной. Прабакаран уже успела выяснить, что на рынке он — единственный. Именно на него работал Джорджио Браманте: сначала он забивал лошадей в Ананьине, а затем торговал здесь мясом.

А Беатрис Браманте между тем весьма оживленно беседовала с человеком, стоявшим за прилавком. Тому было чуть за тридцать, в заляпанном кровью халате и в белой шапочке с круглой тульей, какие любят носить мясники.

Затем продавец подошел ближе к Беатрис, глядя на нее восхищенными глазами, и незаметно сунул ей в руки сверток с мясом. И сопроводил это внезапным коротким поцелуем, который застал женщину врасплох, и она нервно огляделась, желая убедиться, что никто этого не видел.

Роза нырнула за огромный штабель ящиков с фруктами, едва поняв, что Беатрис поворачивается в ее сторону. Спрятавшись там, дыша острым ароматом спелых зимних лимонов с Сицилии, отчего легкие сводило судорогой, агент невольно схватилась за сумочку, где лежал пистолет. Рацию она намеренно оставила дома, но сотовый был с собой, так что если бы она позвонила Фальконе и сообщила, что стоит сейчас в нескольких метрах от человека, который вполне может оказаться самим Джорджио Браманте, ситуация разрешилась бы очень просто.

Потом Роза выбралась из-за ящиков с лимонами. Та парочка все еще разговаривала, стоя очень близко друг к другу. Тут Прабакаран хорошенько их рассмотрела. Мужчина вполне мог поразить чье угодно воображение, но он производил впечатление потрепанного жизнью. Не такой здоровенный, как все мясники, но и не университетский профессор, пусть даже отсидевший четырнадцать лет в тюрьме. Она видела все фото Джорджио Браманте. И ее предупреждали, что фигурант легко меняет внешность. Но не настолько же! Да и зачем ему возвращаться на место своей прежней работы? Это казалось ей совершенно невероятным.

Тут агент припомнила совет Терезы Лупо: «Вам следует либо смотреть в оба, либо вообще не смотреть. Никаких половинчатых штучек».

Причина, по которой девушка решила, что это и есть Джорджио Браманте, была проста: мужчина и женщина общались друг с другом в очень привычной, даже интимной манере, как старинные знакомые.

Пока Роза обдумывала эту мысль, мясник протянул руку и погладил Беатрис по щеке. После чего та пошла к выходу, стараясь держаться под железной крышей рынка, прикрывавшей ее от дождя, и направилась обратно к дому, не поднимая глаз от мостовой.

Беатрис не одинока, сказала себе Роза. У нее есть любовник. Тот, кто когда-то работал с Джорджио. И наверняка его хорошо знал.

Это ценная информация, решила она. При других обстоятельствах Фальконе был бы ей за это благодарен. Но сейчас Прабакаран прекрасно понимала, что шеф тут же поймет, что подчиненная стала обладательницей улик таким способом, который он, несомненно, сочтет незаконным и напрямую противоречащим его приказаниям.

Сами по себе эти данные были бесполезны, их ценность незначительна, а сообщение об этом только подтвердило бы ее дисциплинарный проступок.

«Нужно узнать побольше», — сказала себе девушка.

Когда рынок закрылся, агент последовала за мужчиной. Проживал он в доме недалеко от старой бойни, огромного здания, которое ныне хотели перестроить под музейный комплекс. Оно находилось неподалеку от Монти деи Коччи, невысокого холма, по археологическим меркам, битком набитого обломками керамики времен империи, а теперь служившего одной из туристических достопримечательностей района Тестаччо. По вечерам здесь собиралось полгорода — в рестораны и клубы, а днем было пусто. Лишь небольшие группы туристов посещали местную выставку изящных искусств.

Роза стояла и смотрела на ворота старой бойни. При перестройке было решено оставить в неприкосновенности огромную оригинальную скульптуру над входом в здание: крылатый мужчина, побеждающий быка, ухватившись за кольцо в носу. Под их ногами — вырезанная в камне груда костей, человеческих и животных, вся серая от многолетнего воздействия внешней среды.

Не зная, что делать дальше, Прабакаран спряталась от дождя в маленьком кафе напротив. Через некоторое время зазвонил ее сотовый телефон. Она выругалась по поводу столь несвоевременного звонка, включила аппарат и услышала в трубке — совершенно неожиданно для себя — незнакомый мужской голос.

ГЛАВА 15

В тот вечер в подвальном этаже квестуры было жарко и душно. Фальконе сидел один рядом с камерой для допросов, наказанный так за упрямство и вызывающее поведение по отношению к избранному Мессиной способу расследования. И в качестве расплаты за это теперь должен был слушать крики и стоны человека, избиваемого до полусмерти, понимая при этом, что подобное полиции даром не пройдет.

Лео сидел долго, прикидывая различные варианты выхода из создавшегося положения, какие-нибудь зацепки, которые позволили бы ему нарушить четкий приказ Мессины и войти в проклятую комнату. То, что сейчас происходило, было лишено всякого смысла. Этому ничто не могло служить оправданием — ни таинственное исчезновение мальчика, ни подозрение, что Лудо Торкья в нем как-то замешан. Что неправильно, то неправильно, и ему, офицеру полиции, еще придется за это ответить.

Наконец он не выдержал — Браманте, как потом оказалось, пробыл наедине с Торкьей пятьдесят минут — и рывком распахнул дверь. Открывшаяся картина — он сразу это понял — вряд ли когда-нибудь сотрется из его памяти.

Джорджио Браманте стоял над своей жертвой; в глазах его яркими огоньками горели ненависть и жажда крови.

— Я еще не закончил! — рявкнул уважаемый университетский профессор. — Вы что, приказа не слышали? Я еще не закончил!

— Вот в этом, — покачал головой Фальконе, — вы заблуждаетесь.

После чего снял трубку со стоявшего на столе телефона и приказал немедленно прислать дежурного врача и вызвать «скорую», а потом позвонил в Центральное бюро собственных расследований и вкратце обрисовал ситуацию, как ее видел: акт чудовищной жестокости, имевший место в святая святых квестуры и требующий уголовного расследования. Когда же услышал в голосе собеседника нотки сомнения и колебания, Лео так рявкнул в трубку, что у того не осталось сомнений: Фальконе пойдет дальше и выше, пока кто-нибудь из начальства его не услышит.

Агент повесил трубку. Археолог смотрел на него с такой ненавистью, что полицейский в какой-то момент даже обеспокоился собственной безопасностью.

ГЛАВА 16

Даже для Джорджио Браманте, привыкшего ко всяким трудностям и передрягам, погода была отвратная. После того как он удрал из квестуры, поражаясь тому, насколько легко ему удалось избежать захвата, часа два бродил по опустевшим улицам, повторявшим маршруты старинных магистральных дорог императорского Рима. В конце концов около трех часов ночи он миновал Порта-Сан-Себастьяно и добрался до развалин того, что некогда было Латинской дорогой. Здесь бывший профессор намеревался провести остаток ночи и большую часть следующего дня, в сухости, пусть и не в тепле подземных пещер неподалеку от катакомб Ад-Децимум, расположенных в десяти римских милях от самого города рядом с местом, где когда-то был военный лагерь.

Самое отдаленное из всех его потенциальных убежищ. В распоряжении беглеца имелись и гораздо более близкие к историческому центру пещеры и остатки подземных улиц, которые никто в течение многих столетий не озаботился картографировать. Теперь о них знала только ограниченная группа исследователей. В них человек мог жить и прятаться месяцами, никем не замеченный. Недостатка в пространстве не было, а пищу можно закупить днем и выходить наружу, только когда это необходимо.

Обстоятельства заставляли ждать и проявлять терпение. Ему теперь оставалось сделать совсем немного, но это были самые важные дела. Археолог сидел в холодной и мрачной пещере, обдумывая планы на сегодняшний день и припоминая все, что за долгие годы сумел узнать об этом месте.

Пещеры обнаружил местный крестьянин, когда распахивал пустошь под новый виноградник. Лет десять его семейство держало открытие в секрете, надеясь обнаружить в сети подземных тоннелей какой-нибудь старинный клад, но все находки представляли собой лишь кости, сложенные в стенных каменных нишах, вырубленных рядами, один над другим, в бесконечных тоннелях, прорытых на нескольких уровнях. И в самом нижнем, последнем тоннеле располагался храм, на который крестьяне и смотреть не стали, едва поняв, что там, среди обломков камней, нет ничего блестящего.

В годы поздней империи здесь обитала скромная сельская община — видимо, всего несколько семей, — а рядом располагался маленький военный лагерь легионеров, охранявших въездные ворота в столицу и посты мытарей вдоль Аппиевой дороги. Этот храм и в подметки не годился тому великолепному сооружению с алтарем, что укрылось в глубинах Авентино. Статуя Митры с быком здесь была грубой работы. Скорпиона, впившегося в пах быку, едва можно было разглядеть. Храм остался с давних времен лишь незначительным напоминанием о культуре легионеров, и археологи, узнав о существовании памятника, решили тут же о нем забыть, предпочитая заниматься более заметными и значительными ранними христианскими памятниками. Знаки креста и надписи, вырубленные на стенах, давали основание предполагать, что некто, может быть, даже какой-то святой, покоился здесь некоторое время после мученической смерти.

В первое воскресенье каждого месяца местное археологическое общество приводило сюда очередное стадо посетителей. Они спускались в храм, проходя сквозь простенькую современную бетонную будку на поверхности, вели туристов, ищущих острых ощущений, вниз полюбоваться на скелеты и на то, что осталось от древних похоронных принадлежностей и уборов. О Митре никто никогда не упоминал. Эта религия, некогда основной соперник христианства — хотя сам Браманте сильно сомневался, что хоть кто-то из ее тогдашних последователей рассматривал культ в подобном качестве, — теперь стала мифом, которым разве что детей развлекать; волшебной сказкой, басней в духе Эзопа.

Ему это было только на руку. Катакомбы и пещеры протянулись на полкилометра вдоль узкой, ныне заброшенной деревенской дороги, под полем, покинутым крестьянами. Селяне сочли более прибыльным получать государственные субсидии за то, что ничего не выращивают, нежели чем-то заниматься. Убежище располагалось далеко от жилья и мало посещалось, если не считать упомянутые визиты раз в месяц. До ближайшего появления здесь археологов оставалось еще две недели. Так что Браманте был один и в полной безопасности. И даже имел электрическое освещение — спасибо городским властям, озаботившимся проложить кабель практически через всю цепочку пещер, не дотянув его только до митрейона, на который ни у кого не было охоты любоваться.

События предыдущего дня здорово вымотали, и беглец проспал целых восемь часов подряд без всяких сновидений. Сейчас он сидел в тоннеле на самом верхнем уровне, освещенном слабой электрической лампочкой и серым дневным светом, пробивавшимся сквозь узкий вентиляционный канал. В этом секторе катакомб все могилы, кроме одной, были пусты. А в этой единственной, в алькове, покоился женский скелет, аккуратно уложенный в позу, приятную взору посетителя, — реальное человеческое существо, жившее и дышавшее тысячу семьсот лет назад или около того, чьи останки ныне выставлены на всеобщее обозрение словно восковая фигура из бродячего цирка.

Браманте по-прежнему отлично понимал ход мыслей археологов. Его бывшие коллеги все же были историками, а не грабителями гробниц, и передвигали только то, что было совершенно необходимо переместить. Кости, по всей вероятности, оставались лежать там, где их нашли, а это означало, что им было известно имя женщины. Его выбили в камне над ее могилой со странным добавлением «nosce te ipsum», то есть «ты сама знаешь», и надпись, несомненно, указывала на некий скрытый смысл. Над нишей имелся также примитивный барельеф в две ладони высотой, столь убогой работы, что нужно было долго всматриваться, чтобы разобрать изображение: молодая женщина в тунике держит в руках кошку и гладит ее по голове, — поза абсолютно вневременная и такая естественная, что могла бы заставить сжаться от умиления сердце любого родителя. У ног ее стоят петух и барашек. Браманте и сам ходил здесь пару раз вместе с туристами. Слушал, как гиды любовно описывают эту резьбу по камню, приводя ее как иллюстрацию к пасторальному образу жизни. Свое мнение на сей счет профессор держал при себе. Люди всегда видят только то, что хотят видеть. Для него же, трезвомыслящего исследователя, который всю жизнь старался выискать мельчайшие осколки истины из пыли истории, существовали только факты. Петух и баран — вполне обычные символы в некоторых традициях римской скульптуры, а именно часть ритуалов жертвоприношения по обету. Они здесь присутствовали в качестве жертв, а вовсе не иллюстрации буколического рая, который изображал в своей поэзии Вергилий. Истина, по всей вероятности, представлялась гораздо более приземленной и более сложной. Хотя эта молодая женщина явно жила (и умерла) в христианской общине, она, как и многие в те времена, хранила также веру и в старых богов, тайно, скрытно поклоняясь и им, точно так же как поступали последователи Христа до того, как заполучили власть. Птица и баран — жертва умирающей Меркурию, чтобы он помог ей перейти в иной мир быстро и безболезненно.

Браманте достал сумку с едой и напитками, купленными два дня назад в супермаркете в Сан-Джованни. Саморазогревающийся растворимый кофе имел отвратительный вкус, но по крайней мере был горячим. Затворник сорвал обертку с запечатанного в целлофан пирожного и откусил, вполглаза разглядывая этикетку. Такие очень любил Алессио. Мальчик всегда был сладкоежкой. Скверная привычка, от которой никак не получалось его отучить.

Потом археолог, в который уже раз, взглянул на надпись над могильной нишей и на маленькую, до мелочей знакомую кучку белых и почерневших костей, хрупкое подобие когда-то жившего существа.

— Привет тебе, Валерия, — тихо произнес Браманте, поднимая стакан с отвратительным кофе. И подумал: «Надеюсь, Меркурий прислушался к твоим молитвам. Надеюсь, ты не провела последние тысячу семьсот лет в ожидании, пока он махнет рукой, пропуская тебя в свою обитель».

Тот молодой офицер полиции живет неподалеку отсюда вместе с подругой. Она весьма привлекательная женщина. Браманте вполне мог бы взять ее в заложницы, если бы возникла такая необходимость. И ничего личного в этом не было бы.

Затем подумал о блондинке-американке и о том, чем мужчины развлекаются в тюрьме. Все их силы, все чувства были сконцентрированы на сугубо телесных ощущениях при этом акте, словно то, что в это время происходит в мозгу, не имеет вообще никакого значения. Беглец прекрасно сознавал, что сейчас легко может пойти на то, чем многие занимались в тюрьме: минута или чуть больше трудов и кряхтения, затем некоторое облегчение. Но сейчас рядом была молодая женщина, хотя и давно умершая. А Джорджио Браманте был нужен именно реальный, телесный контакт — его он ценил превыше всего.

Ему очень многое было нужно.

Изгой вдруг задышал часто-часто, коротко и болезненно. Глаза начало покалывать.

Теперь ему достаточно стало только подумать об этом, чтобы начался приступ. По всем признакам, он будет таким же сильным, как в последние дни. В голове опять возник глухой гул, потом в виски словно вонзилось нечто очень острое, причиняющее страшную боль. Руки начали дрожать, все тело затряслось, да так сильно, что он расплескал остатки этого мерзкого остывшего кофе, когда попытался поставить стаканчик на землю.

Идиотское пирожное отлетело в угол, отброшенное судорожным рывком руки. В темноте его потом обязательно найдут крысы. Браманте уже было наплевать. Он просто откинул голову, стиснул зубы и отдался на волю яростного приступа.

Видимо, это все-таки сумасшествие. То, на что намекала в больнице врачиха. Может, также и комплекс вины, добавила однажды, после чего он прекратил визиты к ней.

Психиатры не верят в «барабашек», невидимых демонов и духов, которые могут пытаться достичь своих целей, действуя через посредство обычного человека. По словам отчаявшихся, их сознанием овладевает нечто потустороннее и помогает, как, например, в его случае, выяснить судьбу близких.

Он не был уверен и в том, что сам верит в духов, но в такие минуты, как сейчас, это не имело никакого значения.

Беглец плотно зажмурил глаза, заскрежетал зубами. По лбу тек пот. Браманте видел, как перед мысленным взором встает картинка, и попытался этому воспрепятствовать, хотя знал, что все его усилия напрасны.

После минутного — или секундного, или на это ушел целый час? — сопротивления изгой открыл внутренний глаз и вновь обнаружил себя на месте, которое никогда его теперь не покидало: на площади, созданной гением Пиранези на Авентинском холме. Снова стоит на коленях, вытянув шею, тело натянуто как струна, а глаза готовы лопнуть от напряжения, пока он отчаянно старается разглядеть нечто через замочную скважину в воротах дворца мальтийских рыцарей.

В ушах звучал голос Алессио. Теперь он был старше и полон эмоций, которых его отец никогда раньше не замечал. Решительности. Ненависти. Холодной и издевательской отстраненности.

— Неужели ты не видишь? — спрашивало это юное-старое воображаемое создание.

Беглец не отвечал. Какой смысл разговаривать с призраком?

— Ну? — Голос показался более громким, жестким. — Или ты опять думаешь только о себе, Джорджио? Кто у тебя там следующий в твоем списке? Скелет, что лежит в углу?

Изгой не имел понятия, сколько все это продолжалось. Когда же все кончилось, когда мышцы наконец расслабились, а челюсти, онемевшие от боли, удалось разомкнуть, Браманте со стыдом обнаружил, что обмочился. Он встал, радуясь только тому, что сейчас на нем не костюм спелеолога, стянул джинсы и трусы, ополоснулся ледяной водой из ведра, что принес с собой, а потом надел последнюю чистую пару белья и запасные джинсы.

Грязное он бросил в угол, подальше от алькова Валерии. Затем сел, взял кофе, новое пирожное, стал есть и думать.

— Нет, — затворник посмотрел на кости давно умершей женщины, — ничего я там не увидел.

Покончив с едой и питьем, он достал маленький цифровой фотоаппарат, который три недели назад украл у китайского туриста, бродившего вокруг Пантеона, и начал просматривать снимки.

Эта блондинка-американка очень красива. Если бы представилась возможность и возникла необходимость, он не отказался бы от попытки захватить ее. Просмотрел пять кадров, отслеживая, как она идет от палаццо Русполи, а потом выходит на виа Корсо. При этом ему приходилось бороться с растущим желанием задержаться на очередном снимке, потому что у него возникла эрекция. Потом он перешел к Фальконе и его женщине, потом к двум остальным.

Погода вполне благоприятствовала его трудам. Браманте мог идти куда угодно и делать что угодно, делать снимки где и когда хотел, и никто из полицейских об этом не догадывался.

Затем беглец вернулся к последним кадрам, сделанным в кафе через улицу от церкви Успения Святой Марии. Он успел выпить там капуччино и съесть сандвич, наблюдая, как Фальконе и его люди пререкаются и чуть не ощупью пробираются в эту старую, заброшенную церковь.

Это совсем не трудно — читать мысли Фальконе. Инспектор так редко улыбается, что его улыбка должна что-то означать. В момент, когда щелкнул затвор камеры, ухватив изображение с большого расстояния, детектив смотрел на кого-то с выражением — нет, не расположения, решил в конце концов Браманте, — а скорее уважения. Уважения того рода, который он нынче использовал в отношениях с молодыми, если судить по тому, как полицейский вел себя с этим молодым агентом и его прелестной подружкой.

Археолог смотрел на снимок и вновь ощутил уверенность в том, что это ему скоро понадобится. При этом изгой не переставал удивляться, до какой степени изменилась полиция за прошедшие полтора десятилетия. И это здорово облегчало ему задачу. Прежде чем натянуть вчера вечером форму уборщика, он зашел в интернет-кафе и просидел там полчаса за компьютером, разрабатывая план действий. Было нетрудно установить имя и фамилию единственной новой сотрудницы римской полиции, молодой женщины индийского происхождения. Эти идиоты нынче любили хвастаться подобными штучками: как же, никаких этнических преград при поступлении на службу! Ее портрет три месяца назад был почти во всех римских газетах. Вместе с именем и фамилией.

Роза Прабакаран.

В телефонном справочнике эта фамилия встречалась всего три раза. Повезло с первого же захода — это оказался отец девушки. Браманте позвонил ему, представился старшим офицером квестуры, озабоченным тем, что никак не может связаться с Розой по мобильному телефону, добавив, что, возможно, неправильно записал ее номер.

Джорджио отлично знал, как пользоваться чувствами обеспокоенных родителей. Страх открывает любые двери.

Он потер руки, чтобы согреть онемевшие пальцы, потом набрал номер, полученный от Прабакаран. Глянул вверх, чтобы убедиться, что сидит точно под вентиляционным отверстием, и проверил, как аппарат держит связь. Связь была, и достаточно устойчивая, чтобы дозвониться, пробиться сквозь все помехи.

Роза ответила после третьего гудка. Изгой услышал ее слабый голос сквозь шипение и потрескивание эфира.

— Агент, — строгим начальственным тоном произнес Браманте. — Это комиссар Мессина. Где вы сейчас находитесь? И чем занимаетесь?

ГЛАВА 17

Фальконе потребовалось добрых пять минут, чтобы преодолеть несколько каменных ступеней, ведущих к реке. Тереза Лупо со своей командой была уже там, на берегу. На противоположном берегу устанавливали аппаратуру фотокорреспонденты и телевизионщики. Служители морга энергично ставили возле устья дренажного канала серые брезентовые защитные экраны. Кажется, все были заняты своими делами.

Коста и Перони сидели под спешно установленным навесом около самой воды, укрываясь от непрерывно моросящего дождя. С ними была женщина, которую Лео сразу узнал. А секунду спустя в памяти всплыло ее имя: Джудит Тернхаус. Аспирантку Браманте тоже допрашивали в ходе предварительного расследования четырнадцать лет назад.

Инспектор поманил группу за собой, приглашая присоединиться к Косте и Перони, под защиту от дождя.

— Отлично сработано. Вы вдвоем добились больших результатов, чем полсотни тех полицейских, что топчутся на месте, следуя идиотским приказам Бруно Мессины. — Помолчал, спросил: — Что успели выяснить?

— На мой взгляд, это детская рука, — кивнул Коста в сторону серого брезента, натянутого у выхода из канала. — Там сейчас работает Тереза со своими людьми.

— А такое возможно? — спросил Фальконе. — Отсюда далековато до Апельсинового садика.

— Точно, возможно, — ответил Перони. — Она, — Джанни кивнул в сторону Джудит Тернхаус, неподвижно сидевшей под навесом с красными от слез глазами, — все нам показала.

Коста поежился, словно ему что-то мешало.

— Не стоит сразу делать решительные выводы. Мальчик, возможно, искал, как оттуда выбраться. Не самая приятная мысль. Если он вообще был здесь.

— Там же поисковые группы работали! — возразил Фальконе.

Перони мотнул головой в сторону дренажного канала, выход из которого был встроен в основание дороги. Туда можно было добраться только вброд, преодолев лужу грязной и вонючей воды.

— Да стали бы они туда заглядывать… Зачем?! Кому могла прийти в голову мысль, что ребенок мог так глубоко забраться?

Фальконе нахмурился.

— Ни один из археологов не оказал нам никакой помощи. Вот если бы они пошли на сотрудничество, возможно, мы нашли бы это место. Ладно, хоть теперь знаем… Давайте приглашайте сюда прессу. Я хочу, чтобы сообщение прошло по всем масс-медиа, и поскорее. Может, если Браманте услышит его, то поймет, что мы все же пытаемся дать ответы кое на какие его вопросы…

Детективы удивленно уставились на шефа.

— Этого может оказаться достаточно, чтобы убедить его прийти к нам, — предположил Фальконе, уже поняв, что идея встречена весьма прохладно. — Не может быть, чтобы он так уж меня ненавидел. Господь свидетель, у него два раза была возможность меня убить, и он ею не воспользовался. Если это действительно останки его мальчика, чего еще ему надо?! Да и прятаться вечно невозможно…

Коста промолчал, однако на лице его застыло выражение, которое Фальконе сразу понял: сомнение. Такое же выражение, как Лео подозревал, было на лице у него самого, когда он возражал Артуро Мессине.

— Я хочу туда залезть.

Детективы переглянулись.

— Это довольно трудно, — заметил Коста. — Даже для нас. Нужно вброд пробираться по грязи. И места там очень мало. Терезе и одной там тесно.

— Но я все-таки возглавляю расследование, — заявил инспектор, повышая голос. — И сам хочу все там видеть. Я…

Ник и не думал уступать. Дружба дружбой, а служба службой. Фальконе уже понял это, как и то, что подчиненные правы: ему теперь такое предприятие не по силам. Он сдался и побрел к стене, где и сел прямо под моросящим дождем, глядя на медленно текущие воды Тибра.

Коста и Перони присоединились к нему и уселись по обе стороны.

— Ты же не захочешь, чтобы я нес тебя на руках. Лео, — буркнул Перони. Остальные их сейчас не слышали, так что он вполне мог подпустить некоторой фамильярности. — Конечно, если настаиваешь, я могу… Только вот…

— Нет. — Фальконе чуть коснулся ладонью плеча Перони. — Не надо меня никуда нести. Извини. Это все из-за проклятой… — И уставился на ослабевшие ноги. — У меня такое ощущение, что они больше не держат мой вес.

Руководитель следственной группы замолчал. Из-за серого брезента, закрывавшего выход из канала, появились две фигуры — Тереза Лупо и ее помощник, Сильвио ди Капуа. Он держал на одной руке ноутбук, время от времени нажимая клавиши и глядя на экран. При этом патанатомы оживленно обменивались замечаниями.

— Думаю, у нас есть новости, — тихо сказал Фальконе и почувствовал странное ощущение: ужас предчувствия вместе с облегчением.

Лупо еще что-то сказала Сильвио, после чего тот вернулся за брезентовый экран. Затем Тереза прошествовала к Джудит Тернхаус, коротко о чем-то с ней переговорила и, в конце концов, подошла к Перони. Лицо ее выражало некоторую озлобленность.

— Жаль, что я бросила курить, — заявила она. — У вас время от времени не возникает такого ощущения? Тебя это не касается, Ник: нам всем прекрасно известно, что у тебя никогда в жизни не было дурных привычек.

— Что нового, доктор? — спросил Фальконе.

— Нового? — Она попыталась улыбнуться. — Останки идентифицировали. Абсолютно точно.

— Так я и знал! — воскликнул Фальконе.

— Ты сначала дослушай, — перебила Тереза. — Останки мы идентифицировали. Но к сожалению… — Лупо замолчала и нахмурилась. — Неужели и впрямь к сожалению? Господи, что я такое говорю?

— Тереза! — выкрикнул Перони, потеряв терпение.

— К сожалению… или к счастью — сами решайте, как на все смотреть, — это не Алессио Браманте.

ГЛАВА 18

Да, она была очень молода, и в полиции новичок — так писали в газете, — но это вовсе не значило, что глупа. В полиции, видимо, существуют какие-то правила насчет личных звонков.

— Я нахожусь там, куда меня направил инспектор Фальконе, комиссар, — осторожно ответила Роза. — В Тестаччо. Следить за этой женщиной.

— С кем вы в паре?

— Одна. Инспектор Фальконе сказал…

— Мне он об этом не сообщил. — Беглец подпустил в тон чуть больше нетерпения. — Не понимаю, почему вы не в составе группы. Как думаете, может быть, инспектор Фальконе относится к вам… несколько предвзято?

— Нет, комиссар.

Но ответила все же с секундной задержкой.

— Вам уже есть что сообщить?

— Она ходила за покупками на рынок.

— И что?

— И встретилась там с мужчиной. У лотка, где торгуют кониной. Где Джорджио работал.

— Вы сообщили об этом Фальконе?

— Нет еще… — Голос звучал неуверенно и неубедительно. — Я как раз собиралась сообщить, когда вы позвонили.

— Ладно, предоставьте это мне. Расскажите об этом мужчине. Он молодой, старый?

— Может, лет тридцати пяти. Думаю, был сокамерником Браманте в тюрьме. Не знаю, что бы это могло значить…

— Так. Дальше.

— Выглядит все так, будто у него с синьорой Браманте интимные отношения. Он целовал ее.

Изгой глубоко вздохнул и уставился на скелет в углу.

— Ей это понравилось?

— Она оглядывалась… как-то виновато. Думаю, она надеялась, что этого никто не заметил.

Ему вновь захотелось кричать. Кричать так громко, чтобы закачались эти древние стены.

— Она пошла с ним домой?

— Нет. Ушла одна. А продавец пошел к себе, когда рынок закрылся.

— Мужчины иногда пользуются ситуацией и обманывают других. Вам ведь это известно, не так ли?

— Комиссар, я думаю…

— Мужчины всегда стараются обмануть и перехитрить, самыми разными способами. Думаю, Фальконе как раз перехитрил вас и теперь эксплуатирует. Вы согласны?

Снова молчание, но короткое.

— Я не думаю, что это уместно сейчас обсуждать.

— Вы лояльны к начальству. Мне это нравится. Она вас видела?

— Нет. Никто меня не видел.

Затворник обдумал услышанное.

— Вот что, агент. Это дело гораздо сложнее, чем представляется на первый взгляд. Между нами, оно сложнее, чем Лео Фальконе может себе представить. Вы понимаете, что я хочу сказать?

— Не совсем…

— Мне необходимо это с вами обсудить, конфиденциально. Что вам было приказано делать. И что вы по этому поводу думаете.

— Комиссар…

— Где вы сейчас находитесь?

— В кафе возле старой бойни в Тестаччо. Этот мясник живет рядом. Я проследила его до дома.

— Хорошо. Оставайтесь там. Пошлю кого-нибудь подменить вас через час. До того времени, если Фальконе позвонит и даст другое приказание, выслушайте, но не исполняйте.

— Я…

Людьми всегда движет то, что имеет для них наибольшее значение.

— Вы же хотите продвинуться по службе, не так ли, Прабакаран?

— Да, комиссар.

— Тогда делайте, как я сказал.

Левой рукой Браманте взял фотоаппарат и вновь посмотрел на ее лицо. Интересная молодая женщина. Не похожая на других. И по какой-то причине явно старается скрыть правду о своем происхождении и свой истинный внешний вид, пока на работе.

— Мой человек не знает вас в лицо, агент. Опишите, во что вы одеты.

Беглец выслушал ее, наслаждаясь явным замешательством, в котором она пребывала, пока объясняла, почему так оделась и замаскировалась.

— Непременно дождитесь его, — приказал мститель и отключился. Посмотрел на кости в углу, в алькове. Джорджио вновь чувствовал себя счастливым, обновленным, возбужденным.

— Они приходят сюда со всех четырех сторон Ойкумены, Валерия, — шепнул изгой. — Приходят, не зная, что могут здесь обнаружить.

ГЛАВА 19

Дождь прекратился. Из туч над Тибром выглянуло хилое послеполуденное солнце. Это дало Фальконе предлог, который был ему так нужен. Поверх грязных луж уложили доски, коллеги помогли ему спуститься к воде и прошли за ним за защитные экраны, осторожно подбираясь к отверстию дренажного стока. Достигнув конца временной деревянной платформы, Лео взобрался на нее, чтобы добраться до более новой и более высокой арки, расположенной прямо под забитой транспортом дорогой. К этому времени он настолько выбился из сил, что решил немного передохнуть. Лупо тут же воспользовалась представившейся возможностью.

— Вы, — она ткнула Перони пальцем в грудь, — точно никуда дальше не пойдете. У нас и так достаточно забот, чтобы еще возиться с человеком, способным заблевать все вокруг. Вообще-то я бы посоветовала всем троим просто заглянуть разок в эту черную дыру, вдохнуть ее жуткие ароматы, а потом сесть на эти складные стулья для пикников, которые мы именно для этого и притащили, и выслушать меня.

— Я возглавляю расследование, — запротестовал Фальконе, — и хочу все видеть своими глазами.

Лупо скрестила руки на груди и встала у него на дороге.

— Там скользко и темно, туда опасно соваться. Не хочу даже думать о том, что может случиться, если ты упадешь, Лео.

— Я возглавляю это расследование! — возмущенно повторил инспектор.

— И впрямь. — Тереза подтащила к себе металлический стул, резким движением разложила его и села.

— Ну что же, идите туда сами, а я вам ничего не скажу. Ни единого слова. Или же оставайтесь здесь, и тогда я вам все расскажу. Выбирайте.

Джанни первым взял стул и сел. Остальные последовали его примеру. Правда, Фальконе продолжал ворчать.

— Я думал, это ребенок, — заметил Коста. — На вид — детская ручонка.

Патанатом вздохнула, подозвала к себе Сильвио ди Капуа с его компьютером и повернула ноутбук экраном к коллегам. Фотографии тинейджера в кругу семьи. Парнишка на голову ниже отца — округлого, улыбающегося, вполне обычного мужчины, а еще двое, постарше, как понял Коста, видимо, его братья. Снимок был сделан где-то на берегу моря: пять человек возле лотка с мороженым — довольные и счастливые отдыхающие.

Тереза пощелкала клавишами. Следующий снимок оказался зубной картой: верхняя и нижняя челюсти, в правом углу фамилия пациента.

— Файл мы получили из отдела по розыску пропавших лиц, — пояснила она. — Только и оставалось трудов, что найти его. Сандро Виньола был небольшого роста. Пропал в двадцать два года. Ошибка вполне понятная, Ник: ты же так хотел найти Алессио Браманте.

— Мы все хотим его найти, — вмешался Фальконе.

— Да-да, — кивнула патанатом. — Мы все этого хотим. К сожалению, в данном случае ничем не могу помочь. Но если хотите узнать подробности о теле, тогда я…

Полицейские ничего не ответили. Тереза улыбнулась.

— Хорошо. Я недолго.

Она прищурилась от внезапно прорвавшихся сквозь тучи солнечных лучей и посмотрела в небо.

— Во-первых, мне кажется, такая погода долго не простоит. Хляби небесные вновь разверзнутся очень скоро, и когда это произойдет, все мы тут будем плавать в грязи. Именно по этой причине я и сказала Сильвио, что в течение следующих двадцати минут нам необходимо упаковать эти скорбные останки в пластиковый мешок и вытащить отсюда. Я вполне серьезно предлагаю вам троим и всем вашим коллегам со слабыми нервами не смотреть на это действо.

Все трое продолжали сидеть сгорбившись и не произнося ни слова.

— Хорошо. — Она хлопнула в ладоши. — А теперь слушайте внимательно…

ГЛАВА 20

Этого полицейского Роза не знала. На нем была темная, несколько потрепанная куртка, плотно запахнутая от дождя, который теперь лил вертикальными потоками с темного, клубящегося тучами неба. Воспоминания о послеполуденном солнечном свете уже исчезли. Капюшон куртки, насквозь промокший и блестящий от воды, человек Мессины плотно натянул на голову. Сторонний взгляд увидел бы лишь узкую полоску лица с двумя яркими, блестящими глазами. Умными глазами. Заинтересованными.

Потом он достал из кармана куртки зонтик. Ярко-розового цвета, дешевка того же типа, что ее отец успешно продавал в такую вот погоду.

— Агент, — весело бросил он, — вам следует быть готовой к любым неожиданностям.

Его глаза обежали Прабакаран всю, с головы до ног. Точно такие же взгляды сегодня бросали ей вслед мужчины в Тестаччо, хотя, возможно, в них присутствовал также элемент иронии и насмешки. Роза уже проклинала себя за то, что так оделась. Для Беатрис Браманте она стала незаметной, но для всех остальных это был кричащий призыв: посмотрите на меня!

— Спасибо. — Она взяла зонтик, жалея при этом, что не может как следует рассмотреть лицо коллеги. Мессина ничего не сказал по телефону на этот счет. Девушки не понимала, почему ее снимают со слежки. Может, чтобы возбудить какое-нибудь дисциплинарное дело против Фальконе? Эта мысль ее огорчила. Молодому агенту этот инспектор не нравился, но Прабакаран вовсе не желала ему мстить. Если говорить по правде, в начале расследования она взяла на себя гораздо более значительную роль, нежели могла исполнить. Так что ничего удивительного, что начальник понизил ее до статуса, полностью соответствующего опыту.

Маленькое кафе опустело. Женщина за стойкой уже посматривала в их сторону.

— Кофе выпить не хотите? Или вы торопитесь? — Ей хотелось быть вежливой. — Как вас зовут?

— Паскале. Разве Мессина не сказал? Господи, какой бардак!.. И куда все катится, представления не имею! А вы?

— Нет. Так как насчет кофе?

Сменщик еще плотнее натянул капюшон на голову и уставился на струи дождя, отгородившие призрачной стеной старую бойню. Фигуры на крыше портика были почти неразличимы. Человек и бык слились в единое целое в схватке не на жизнь, а на смерть.

— Кофе не хочу, а у вас нет на это времени.

— Паскале, — повторила Роза его имя.

И попыталась вспомнить, слышала ли его когда-нибудь прежде.

— Я отсутствовал некоторое время. Болел. Спросите Перони, когда в следующий раз его увидите, — Джанни вам обо мне расскажет. Или Косту. Вы знакомы с его американской подружкой? — В глазах человека Мессины вновь появилось то загадочное выражение. — Бог ты мой, вот повезло человеку!

— Я обязательно у них спрошу. — Прабакаран расстегнула застежку дешевого зонта, уже думая о долгой дороге обратно к виа Мармората, где она сможет сесть на автобус или трамвай.

— А где она сейчас, эта женщина?

— Дома, насколько мне известно. Редко выходит.

— А мужчина? Мясник, вы сказали?

Агент перевела взгляд на невзрачный муниципальный дом через дорогу.

— Он вошел туда. И не выходил, я его больше не видела.

Сменщик проследил за направлением взгляда Розы.

— А вы все время наблюдали?

— Да, — солгала она. Следить за подозреваемым — интересная работа. Следить за дверью или наблюдать за каким-то дешевым многоквартирным домом, отмечать, кто входит и кто выходит — совершенно неинтересные для тебя люди! — смертельно скучно. Когда солнце на короткое время выглянуло из-за туч, девушка ослушалась приказа Мессины, вышла наружу, нашла скамейку около поросшего травой склона Монте деи Коччи, уселась там и долгое время сидела, ни о чем не думая, чувствуя себя никому не нужной и всеми покинутой. В кафе она вернулась через час, когда, как сказал комиссар, должен был появиться этот человек. Но даже там сидела как во сне. Потом читала газеты. И пыталась вообразить, чем занималась бы сейчас, если бы приняла предложение занять пост младшего помощника адвоката по уголовным делам, имевшего солидную практику в районе Клодио. Уж конечно, не сидела бы в этих ярких вещах, как шлюха, дожидаясь, пока ее сменят на посту, и не нужно будет предавать человека, которого она едва успела узнать.

Где сейчас этот мясник, Роза не знала; впрочем, ей было на это наплевать.

— Вы действительно считаете, что они любовники?

— Вам Мессина про это сказал?

— Ну я же сменяю вас, не так ли?

Прабакаран задумалась о том, что ей удалось увидеть. Это длилось не более тридцати секунд. Разве можно понять суть человеческих отношений, всего лишь раз украдкой заглянув в жизнь двоих совершенно незнакомых людей?

— Они не хотели, чтобы их кто-нибудь видел. Мясник ее поцеловал. Беатрис не ответила… — Важно было подобрать правильное слово. — Но, кажется, не возражала… Это все, что я знаю.

Тут ей бросилось в глаза, как опустились углы его губ. Суровое, жесткое, осуждающее выражение.

— Такое сплошь и рядом случается, — кивнул сменщик. — Мужа сажают в тюрьму, и его лучший друг является, чтобы полакомиться тем, что после него осталось. Таков современный мир. Люди утратили чувство долга и приличия. Малость погулять, сходить налево, туда-сюда, подальше от семейного гнездышка… кто же станет возражать? До тех пор пока это шито-крыто. Пока это не нарушает течения семейной жизни и не препятствует каким-то важным делам. Ведь мужчина должен понимать, что для него действительно важно. А нынче вся беда в том, что людям это безразлично. Вся их жизнь крутится вокруг кончика члена, и ничего другого. Бессмысленно.

Нет, он ей совершенно не нравился. Следовало бы сейчас пойти и переговорить с Бруно Мессиной, рассказать ему все, что он хотел узнать, а потом порадовать отца бутылочкой хорошего просекко, чтобы отпраздновать продажу всех этих драных зонтиков, что он сумел продать в такой холодный мокрый и вообще скверный весенний день.

Он целиком и полностью в вашем распоряжении. — Роза встала и пошла к двери. Сменщик остановил ее.

— Давайте я подвезу вас до остановки или куда вам нужно, — предложил он. — Насквозь промокнете, вы совершенно неподходяще одеты. У меня машина. Никто и не узнает. Кроме того… — Полицейский вновь оглянулся на дом, где жил мясник. — Не думаю, чтобы он куда-то пошел.

Коллеги свернули за угол, путь оказался довольно длинный, метров триста или даже больше, Паскале все время держал раскрытый зонт над головой спутницы, а самого дождь просто залил. Машину агент поставил на узкой улице, что вела от старой бойни вниз и выглядела как деревенский проезд — пустая, тесная, забытая. Мостовую загромождали разбитые глиняные горшки, смытые дождем с травянистого склона Монте деи Коччи. Наблюдатели переступили через обломки и пошли к белому вэну, какими пользуются мелкие торговцы, припаркованному в одиночестве около двух огромных мусорных баков.

Сменщик остановился возле задней двери.

— Вы так и не потребовали, чтобы я предъявил свое удостоверение, — попенял он строгим и даже осуждающим тоном. — Знаете, если я кому-нибудь об этом расскажу, комиссару, например, это может плохо для вас обернуться.

— Извините.

Роза чувствовала себя вымотанной. Паскале сместил зонт в сторону, так что тот не полностью закрывал ее от дождя. Капли падали ей на ноги, которые и без того закоченели, молодой агент начала дрожать от холода.

— Нужно, чтобы вы на него взглянули. Оно у меня в машине.

Мысли у девушки путались, но она все-таки сообразила, что тут что-то не так.

Спутник положил руку ей на спину и подтолкнул к задней дверце вэна. В задней части его кузова не было окон. На бортах были какие-то надписи, но Роза не успела их разобрать. Буквы и эмблема, все кроваво-красное.

Паскале достал связку ключей, открыл дверцу. Подтолкнул коллегу вперед, чтобы она заглянула внутрь. Там лежал мужчина, весь опутанный веревками, как окорок перед копчением, во рту — какая-то тряпка, руки связаны за спиной, щиколотки примотаны одна к другой, так что бедолага мог только беспомощно перекатываться с боку на бок, не издавая ни звука. Внутри вэна было безукоризненно чисто, все обработано антисептиками, и попытки высвободиться приводили только к тому, что пойманный бился о фирменные белые контейнеры, наполненные свежим мясом.

Связанный человек на полу вэна был испуган. Его лицо показалось девушке знакомым. Да это же мясник с рынка! Она узнала его сразу же, и сама поразилась тому, что первым ее чувством была ярость, злость на самое себя за собственную глупость.

— Что обычно предлагают осужденному преступнику? — Теперь голос Паскале звучал совершенно иначе. Теперь это был надменный голос образованного человека, ощущающего свое превосходство. В нем уже не чувствовалось той теплоты и заботливости, с помощью которых фальшивый полицейский заманил ее сюда. — Обычно ему дают то, что он просит. Иначе сам возьмет, чего доброго.

У Розы дрожали руки, когда она пыталась стащить с плеча сумочку и достать пистолет. Цепочка за что-то зацепилась. А потом мощная рука преступника сдернула с ее плеча сумочку и отшвырнула в канаву.

Прабакаран попыталась вспомнить приемы самообороны, которые осваивала на тренировках в полицейской школе на виа Тибуртина день за днем, до боли в руках и ногах, без конца получая синяки и ссадины. Но здесь был не тренировочный зал. Браманте оказался очень силен, намного сильнее, чем она. Его руки уже скользили по ней, хватали, ощупывали, причиняли боль. Убийца, кажется, испытывал удовольствие от того, что делал: бросил девушку вниз, на белый металлический пол вэна, затем подтолкнул к связанному мяснику, завязал рот тряпкой, пахнущей чем-то сырым и химическим, связал руки, щиколотки и за несколько секунд обездвижил ее так уверенно и надежно, как действует забойщик, когда готовится пустить под нож очередное животное.

Девушка неотрывно смотрела на преступника. Он заметил это и натянул капюшон на самые глаза. Нет, не это лицо она видела на фотографиях. Вернее, не совсем это. Джорджио Браманте во плоти имел лишь отдаленное сходство с человеком, которого она себе представляла. Он здорово поседел, осунулся, у него был вид человека, умирающего от тяжелой болезни. Например, от рака, который безостановочно разъедает внутренности. Но зато глаза Браманте сверкали.

В них светились счастье, веселье и голод.

ГЛАВА 21

Коста внимательно слушал. Он думал, что скоро все эти подробности ему осточертеют. Но он ошибся. То, что произошло с Сандро Виньолой, если, конечно, Тереза все правильно рассудила — а было трудно не увидеть, что она ничуть не ошибается, — оказалось настолько же диким и бессердечным, как и все, что совершил Браманте в отношении других жертв. Может, даже более того, и это заставило Косту задать себе уместный вопрос: а есть тут хоть какие-то отличия?

Над останками предстояло еще как следует поработать — они серьезно пострадали от крыс и мышей и в результате разложения в сыром и застойном тоннеле канала. У служителей морга эта работа займет много дней и потребует посторонней помощи. Возможно, придется привлечь какую-нибудь частную лабораторию или соответствующую службу в карабинерии. Но уже сейчас Тереза была уверена, что Виньоле заткнули рот кляпом — тряпка, которой ему обвязали рот, чтобы он не мог позвать на помощь, по-прежнему была на месте; несчастного умело стреножили — руки и ноги связали вместе, так что он едва мог ползать.

— Чем парня обездвижили? — просил Фальконе.

Тереза окликнула одного из своих помощников. Тот подошел к ним и показал прочный нейлоновый шнур с пряжкой на одном конце. От шнура исходила вонь.

— Это лишь моя догадка, но готова поспорить на что угодно: именно таким шнуром треножат лошадей на бойне. Вспомните, Браманте работал на бойне, когда сидел в тюрьме. И легко мог стащить парочку таких штук, когда его отпускали на уик-энд. И еще, — она посмотрела на Перони, словно собираясь извиниться, — чтобы окончательно обездвижить жертву, наш мясник перебил ему щиколотки. Сделал это уже после того, как связал, — видимо, опасался, что первоначальная задумка не сработает.

— Какая задумка? — спросил Джанни.

— Раздробил Виньоле ноги, затащил в дренажный канал, а потом заложил выход кирпичом. Это много времени не заняло. Браманте ведь хорошо знал, что делает. Я спрашивала эту американку…

Лупо кивнула в сторону Тернхаус, которая по-прежнему сидела под навесом и теперь тихо и спокойно беседовала с женщиной-полицейским.

— Браманте как археолог, помимо всего прочего, специализировался на изучении ранних видов и типов кирпичной кладки. По всей видимости, древние очень неплохо владели этим искусством даже две тысячи лет назад. Знали, например, какой раствор нужно использовать в местах с повышенной влажностью. Знали, какой нужно использовать материал, чтобы кладка не развалилась через пару лет. Именно это убийца здесь и проделал: стреножил и обездвижил Сандро Виньолу, убедился, что он не в состоянии издать ни звука, а потом замуровал выход и оставил его умирать внутри.

Перони произнес что-то неразборчивое.

— Полагаю, — добавила патанатом, — вскрытие покажет, что он умер от голода и истощения. От этого, конечно, мало проку. Но никаких видимых ран я не обнаружила, если не считать раздробленных щиколоток. И еще одна вещь, которую узнала от этой американки…

Тереза выглядела очень довольной своими достижениями.

— Замуровывать людей живьем и оставлять их умирать от голода и жажды — один из видов наказания в некоторых римских культах; так карали отступников, разуверившихся и предателей.

Фальконе даже не делал вид, что ему интересно. И это очень удивило Косту.

— Ты хочешь сказать, что Браманте издевался над ними, пользуясь их же собственными ритуалами? — спросил он.

Лупо ткнула большим пальцем в сторону Сильвио ди Капуа.

— Сама толком не знаю. Скажу все, что мне известно. Этот тупица, что стоит вон там, навел кое-какие справки в Интернете, прежде чем сюда заявилась вся эта кодла. Все, что имеет отношение к Митре, всегда кратно семи. «Семь» у последователей культа считалось числом священным. Тогда тут было шестеро парней плюс Джорджио. В храме на алтаре статуи стояли на семи уровнях — вся иерархия от новообращенного до бога. О чем-нибудь это говорит? Не знаю. Но вот какой еще факт он обнаружил. Каждый уровень — это ступень посвящения. Это, пока вы не сделали поспешных выводов, может просто означать дар. Подношение. Или может быть жертвоприношением. Жертвенное животное, например. В те времена в жертву богам приносили множество животных, и их не обязательно съедали. Или это могло быть каким-то испытанием: например, когда человека оставляют одного в темной отдаленной пещере и он не знает, придут за ним или нет.

Полицейские слушали, все еще пребывая в сомнениях.

— Семь этапов, семь ступеней посвящения, — повторила Тереза. — По моим прикидкам, Браманте не хватает еще одного.

— Меня не очень интересует древняя история, доктор, — недовольно буркнул Фальконе.

— А Джорджио она очень интересует, — напомнил Коста. — Она ведь была частью его жизни. В той же мере, как его отцовство. Может, они даже неотделимы друг от друга. Наш мститель вам не говорил, что вы у него числитесь под номером семь?

Фальконе пристально уставился на подчиненного. Раньше Коста чувствовал себя в присутствии старшего коллеги несколько стесненно. Даже поостерегся бы высказать вслух подобные соображения. Но теперь Лео сильно изменился. Да и сам Коста тоже. И сейчас инспектор разглядывал коллегу с весьма любопытным выражением на лице — никакой враждебности, наоборот, даже какое-то одобрение.

— Сложное дело совсем не обязательно должно требовать сложных решений, — заявил начальник следственной группы. — Тут произошло убийство, ну и…

— Оно произошло одиннадцать лет назад. — Тереза пожала плечами. — Удивляюсь, что нам еще осталось над чем работать… при таком количестве крыс и в такой сырости.

Фальконе нахмурился. Очень знакомое выражение лица.

— Неужели нет совсем ничего, что могло бы нам теперь пригодиться? Никаких вещдоков? Улик? Ничего? Мы же знаем, что это работа Браманте. Он вряд ли станет это отрицать, когда мы его поймаем.

Все трое обменялись грустными взглядами.

— Если вы намерены требовать этого от меня, — покачала головой Тереза, — то лучше подождать, пока буду в состоянии ответить на этот вопрос, прежде чем погрузиться в печальные раздумья. Сильвио, покажи им.

Капуа наклонился к детективам. В руке он держал прозрачную пластиковую коробку, внутри которой извивался большой и толстый белый червь. Коста никогда в жизни таких не видел и был бы очень доволен, если бы это существо никогда больше не попадалось на глаза.

— Плоский червь, — уверенно заявил Капуа, словно это должно было что-то означать. И указал в сторону дренажной трубы.

Тереза постучала пальцами по коробке.

— Глист, — буркнул Джанни.

— Не совсем, — возразила патанатом. — Сильвио прав. Это плоский червь. У нашего приятеля, который отметился в доме костей, тоже был такой. Они не отсюда. И не с бойни. Попали сюда из какого-то подземелья, где Джорджио держал Тони Ла Марку, прежде чем притащить в крипту, к тамошним скелетам.

— Да это же просто червяк, — скривился Фальконе.

Лупо в ответ помахала пальцем у него перед носом.

— Это особенный червяк. Я решила назвать его… Бруно. Как вам такое понравится?

ГЛАВА 22

Машина «скорой помощи», сильно раскачиваясь на булыжнике мостовой в историческом центре, направлялась к больнице в районе Сан-Джованни. Полицейский врач Фолья сидел рядом с пациентом, не обращая внимания на двух фельдшеров, которые, как ему казалось, занимались Лудо Торкьей только из чувства долга, а отнюдь не по убеждению.

Фальконе сидел напротив, крепко вцепившись в подлокотники, чтобы не упасть с сиденья, и не пытался избегать осуждающих взглядов врача.

— Это не моя работа, Патрицио, — в конце концов бросил он. — Поберегите свою злость для кого-нибудь другого.

— Вы хотите сказать, что подобные вещи могут происходить у нас в квестуре и никому нет до этого дела? Да что же происходит, черт побери?!

— Ребенок пропал, — ответил Фальконе и обнаружил, что ему самому крайне неприятно говорить то же самое, что твердит Артуро Мессина. — В подобных случаях люди могут вести себя непредсказуемо, совершенно иначе, нежели в обычных условиях. Джорджио Браманте — уважаемый профессор университета. Кто бы мог такое про него подумать?

— Стало быть, мы теперь предоставляем родителям возможность самостоятельно вести расследование — так, что ли? Если это вообще можно назвать расследованием.

Агент лишь пожал плечами.

— Ну, если это такие родители, как Браманте… Уважаемые, с отличной репутацией граждане среднего класса, которые, как я это себе представляю, вполне способны позвонить нужным людям наверху, если им понадобится. Это было не мое решение. Я возражал как мог. Но я всего лишь простой офицер полиции и с моим мнением можно не считаться. Очень жаль, что так получилось. Я в конечном итоге нарушил приказ Мессины и остановил это, но было уже поздно.

Торкья лежал не шевелясь. Лео не слишком хорошо разбирался в медицине, да и не хотел разбираться. Все, что он сейчас видел, было связано с угасающей жизнью: кислородные подушки, шприцы, кислородные маски и прочие механизмы — грубые игрушки, ведущие бессмысленную борьбу с неизбежным.

— Вы же могли и раньше прекратить это, — мрачно заметил Фолья.

— По всей видимости, не мог. Мессина тогда просто отстранил бы меня от этого дела и назначил кого-то другого, а тот в любом случае ничего не смог бы сделать.

— Но вы же могли сообщить начальству!

Лео попытался улыбнуться.

— Начальство — это Мессина. Перестаньте, прошу вас. Мы с вами столько лет были друзьями. Не воображайте, что это меня никак не затронуло.

Медик оставил попытки помочь избитому, судя по тому, что позволил фельдшерам делать все самим. Это удивило Фальконе. Фолья был отличный врач. И добрый человек.

— Вы уже ничем не можете ему помочь?

Тот лишь крякнул в ответ.

— Как однажды выразился один из моих знаменитых предшественников, «я не могу вылечить от смерти».

Собеседники много лет были близкими приятелями. В бытность Фальконе еще женатым они нередко встречались вчетвером; супруга Фольи служила администратором оперного театра.

— Может быть, Мессина и ему подобные имеют право на такой подход, — лениво заметил Фальконе, рассуждая вслух как для собственной пользы, так и с целью как-то оправдаться. Машина теперь ехала по широкой и прямой виа Лабикана, средневековой папской дороге, ведущей к огромной церкви Сан-Джованни, расположенной на Латеранском холме, около самой его вершины. Больница находилась еще дальше. Здесь, видимо, и заканчивался жизненный путь Лудо Торкьи.

— Что?! — Фолья повысил голос, словно не веря собственным ушам. — Избить человека до смерти — это подход?!

— Не для меня. Но я ведь не отец, как уже неоднократно повторял. А вот вы, Патрицио, сами родитель.

У медика были прелестные дети, две девочки-близняшки, и сейчас они быстро приближались к тому возрасту, когда необходимо уже думать о поступлении в колледж. Лео прекрасно понимал, какая это будет травма для Фольи и его жены, когда девочки уедут из родного дома.

— Представьте себе, что это случилось с Эленой или Анной, — продолжал он. — Представьте себе, что вы верите, будто девочка еще жива, но долго не продержится. Она где-то под землей. Заблудилась, а может, заперта. Замурована. Испугана, не в состоянии сделать ничего, чтобы как-то себе помочь. А этот… человек может сообщить, где она находится. Возможно, может.

В салоне «скорой помощи» воцарилось ледяное молчание. Фальконе проигнорировал это.

— Поставьте себя на его место, Патрицио, — продолжал агент. — Месть вам не нужна. Вам наплевать на все, кроме ребенка. Если этот человек заговорит, ее, вероятно, удастся спасти. Если продолжит молчать, она, несомненно, погибнет.

Врача передернуло.

— Что бы вы сделали в подобных обстоятельствах? — требовательным тоном спросил полицейский. — Процитировали бы соответствующий кусок из клятвы Гиппократа и отправились обзванивать похоронные конторы, выясняя стоимость погребения? Да и вряд ли эти похороны состоялись бы, потому что, можете быть уверены, у нас практически нет шансов когда-нибудь найти тело; мало того, вы никогда так и не узнали бы, что в действительности произошло с вашей плотью и кровью. И до самой гробовой доски так и ходили бы с огромной черной пустотой в душе, до самого своего конца…

— Довольно! — закричал Патрицио. — Прекратите!

«Скорая» дернулась и замерла на месте. Нестройный хор автомобильных клаксонов наполнил все вокруг яростным и злобным протестом, словно безумно-издевательский рев фанфар в честь умирающего на носилках человека.

Старший из фельдшеров, мужчина лет сорока, пристально наблюдавший за работой кислородного аппарата, взялся за трубку, ведущую к маске на лице Торкьи, и подождал, пока рев вокруг чуть стихнет:

— Я бы его отключил прямо сейчас. Без долгих размышлений. Если бы считал, что это хоть как-то поможет делу, просто отключил бы подачу кислорода, и пускай ублюдок подохнет. А что тут еще можно сделать?

— А если он невиновен? — спросил Фальконе.

— Если бы он был невиновен, — тут же ответил фельдшер, — так и сказал бы, не правда ли?

«Ну, так не всегда бывает», — подумал агент. Иногда в ходе расследования логика и рациональные подходы перестают действовать. В делах, вызвавших сенсацию, совсем не редкость, когда какой-нибудь неуравновешенный индивидуум вдруг является в квестуру и признается в преступлении, которого не совершал. В подобных случаях довольно часто бывает, что какое-то странное чувство собственной вины заставляет людей совершать самые неожиданные, странные и самоубийственные поступки. Возможно, Торкья чувствовал за собой вину за какое-то темное и мерзкое дело, о котором не желал говорить с офицерами полиции. И нет никаких гарантий, что оно было как-то связано с исчезновением Алессио Браманте.

— Мы можем делать только то, за что нам платят, — отчеканил Фальконе. — Можем пытаться выяснить, что произошло, объяснить какие-то непонятные факты. Понимаю, звучит довольно убого, но нередко это все, что у нас есть. Кроме того, здесь имела место попытка силой выбить правду, и сами видите, что из этого вышло. Насколько мне известно, он не выдал никакой полезной информации, ни единого слова. И мы по-прежнему не знаем, где мальчик. И это означает… — Что именно это означает, он и сам толком не представлял. — Вполне возможно, арестованный и впрямь ни в чем не виноват. Просто оказался не в том месте не в то время. Я, правда, в этом сомневаюсь. Или он по какой-то причине сам хотел, чтобы Браманте так с ним обошелся. И ему это принесло некое удовлетворение.

Фолья помотал головой.

— Какие у него могли быть мотивы?

Лео стало стыдно. Неверный ход с его стороны — таким образом вовлекать доктора в дело, расписывать яркими красками столь жестокую картину с участием его собственных дочерей. Это здорово разволновало старого приятеля, лицо его теперь было красным от возбуждения и выражало озлобленность и — что совершенно для него необычно — замешательство.

— Вы бы себя послушали, Лео, — упрекнул медик.

— Ну не знаю. Честно, Патрицио, не знаю. А хотелось бы знать. — Полицейский помолчал. — У него есть шансы выжить?

Оба медика — и доктор, и старший фельдшер — отрицательно помотали головой.

— А в сознание он придет? — продолжал допытываться Фальконе. — У меня еще остается слабая надежда, что постороннему он может рассказать то, что не хотел говорить Джорджио Браманте. Если за этим стоят какие-то причины личного характера, которых мы не знаем и не понимаем, тогда, возможно, у нас был бы шанс что-то узнать.

— Нет, в сознание он не придет, — буркнул фельдшер, потом осторожно приоткрыл дверь и выглянул наружу. Там стоял их водитель, курил сигарету. Он оглянулся, поначалу виновато, но потом улыбнулся — быстрая, типично римская улыбка во весь рот, какой тут все прикрываются, когда их застигают на месте преступления. Фальконе выслушал его быстрые объяснения и наконец понял, почему движение замерло: впереди на улице произошло дорожно-транспортное происшествие и они застряли в пробке, растянувшейся в обе стороны — и вперед, и назад. Пройдет еще минут пятнадцать, если не больше, прежде чем «скорая помощь» доберется до больницы.

Фельдшер выругался, захлопнул дверь и дернул за руку коллегу, тощего неприметного молодого человека с длинными светлыми волосами. Он по-прежнему следил за показаниями приборов и экранов и немного нервничал, словно еще не привык к смертям.

— Не трать зря время. На что хотите могу спорить, что этот отдаст концы еще до того, как мы доберемся до места. Так или нет?

Патрицио Фолья, должно быть, видел на своем веку немало смертей. И тем не менее в его глазах стояло сейчас очень странное выражение, которое Лео никак не мог определить.

Доктор упорно смотрел на мониторы приборов, подключенных к Лудо Торкье, чье дыхание стало слабым и едва заметным.

— Думаю, что так, — согласился он.

— Вам бы следовало остаться в квестуре. — Фолья подпустил в голос едва заметную нотку упрека. — Вы же и других студентов прихватили, не так ли?

— Прихватили, — кивнул Фальконе. Теперь уже, видимо, всех. Как и ожидалось, прятаться от полиции они не умели.

— Значит, парни могут вам что-то рассказать, — предположил доктор.

Лео покачал головой и посмотрел на неподвижное тело.

— После этого — нет, не расскажут. Там уже полно адвокатов. Им не нужно ничего говорить. Зачем? Мы допустили, что один из них был избит чуть не до смерти прямо у нас, в комнате для допросов. И теперь задержанные могут хранить молчание сколько захотят. И мы даже не сможем использовать это против них.

— Сейчас бы сигаретку, — жалостно бросил старший фельдшер. — Нам еще долго тут торчать.

— Как врач не могу вам это разрешить, — ответил Фолья. — Ну ладно, ступайте покурите. Оба.

Младший фельдшер удивился:

— Я не курю.

Но его старший коллега уловил что-то в тоне медика.

— Идем, я тебя научу. — Он потащил коллегу из машины.

Агент сидел молча, не в силах произнести ни слова.

Фолья взглянул на мониторы:

— Он умирает, Лео. Никто и ничто ему не поможет.

— Вы уже это говорили.

— Действительно считаете, что он мог вам что-то сказать?

— Не знаю, Патрицио. На этом деле я понял, что в действительности очень мало знаю и умею.

Фолья встал и подошел к стеллажу с медицинским оборудованием, прикрепленному к стене вэна. Достал шприц, ампулу с каким-то лекарством и тщательно проверил этикетку.

— Если повезет, сумею привести его в сознание на минуту или около того. Было бы неплохо, если бы патологоанатом не стал упоминать об этом в своем заключении после вскрытия. Мне нравится моя работа — это гораздо лучше, чем сидеть в тюрьме.

Доктор наполнил шприц, тщательно следя за уровнем жидкости в резервуаре.

— Ну так что? У нас не так много времени. А у этого парня еще меньше.

Полицейский не знал, что сказать.

— А какой еще эффект это на него произведет? — спросил детектив наконец.

— Вероятно, умрет минут через пятнадцать. Сердце остановится.

— Нет!

— Лео, он и так уже мертв!

— Я сказал «нет», Патрицио. Я сегодня уже арестовал одного человека за убийство. И не хочу, чтоб их стало двое.

И весьма неубедительно засмеялся.

— Я врач. Врачи тоже совершают ошибки.

Фальконе не верил своим ушам.

— Нет, не надо. Пожалуйста. Ради себя самого.

— А как же начет мальчика?

Лео пытался еще спорить, но не находил нужных слов.

— Вот именно. В любом случае я нынче ночью спать не буду.

Доктор нашел участок целой кожи между ссадинами на обнаженной правой руке Торкьи, отыскал вену, и глубоко ввел иглу.

Ждать пришлось меньше минуты. Почти в такт реву клаксонов грудь студента задергалась. Глаза внезапно раскрылись и заморгали от яркого света, бившего с потолка.

Фальконе придвинулся ближе и присел на корточки рядом с носилками.

— Лудо, — тихо позвал он, обнаружив, что в горле пересохло, а голос какой-то чужой. — Нам необходимо найти мальчика.

Распухшие, почерневшие губы Торкьи шевельнулись. Они блестели от крови и слюны. Умирающий ничего не ответил. Все его силы уходили сейчас на то, чтобы сфокусировать зрение на горящих лампах.

Потом он издал рыдающий звук, поперхнулся, выплюнул сгусток крови и закашлялся. Затем сумел повернуть голову, градусов на пять, не больше, в сторону Фальконе и Фольи.

Агент перехватил его взгляд. Парень и сам выглядел как ребенок — одинокий, испуганный, в полном замешательстве, страдающий от боли.

Потом на его лице появилось выражение непонятной определенности, и Лео понял — наперекор собственному желанию, — что все время заблуждался. Студент, без сомнения, что-то знал про мальчика, и даже сейчас это воспоминание веселило его.

— Скажи же хоть что-нибудь! — умоляюще воскликнул полицейский. Таких жалких слов он не произносил еще никогда в жизни.

ГЛАВА 23

Не имея понятия о том, что белый плоский червь, не так давно подвергнутый диссекции в морге внизу, носил его имя, Бруно Мессина сидел у себя в кабинете в огромном кожаном кресле с видом человека, доведенного до ручки.

— Значит, и тут пустышка? — спросил он голосом, наполовину злобным, наполовину довольным, поскольку мог сейчас бросить подчиненным упрек.

Косте пришлось толкнуть шефа в бок, чтобы тот ответил. А Лео смотрел в окно, в ночь, глубоко задумавшись, будто что-то вспоминая. Пока возвращались в квестуру, отдельные подробности старого дела Браманте то и дело всплывали в разговоре, как плавучий мусор, который выносит из мутных морских глубин, и они одна за другой возникали в потревоженной памяти Фальконе. Был даже момент, когда Коста подумал, не стоит ли начальнику вообще отказаться от участия в расследовании и уступить место более молодому, более физически крепкому человеку вроде Баветти. Но потом, едва машина успела припарковаться на спокойной площади позади квестуры, Фальконе позвонили парни из группы, занимавшейся отслеживанием передвижений Браманте по городу. И в течение всего одной минуты Лео провел такой интенсивный, похожий на пулеметную очередь опрос младшего офицера из этой группы, на какой не был способен ни один человек во всей квестуре. Прежний Лео Фальконе встал в строй, когда это понадобилось. Просто его на некоторое время отвлекли, сбили с толку, а почему — этого Ник так и не мог до конца понять.

Группа пробыла на месте убийства на берегу реки два часа. Когда они вернулись в квестуру, Мессина провел совещание с участием всех старших офицеров, занятых в деле, пригласив также Терезу Лупо и Сильвио ди Капуа. Совещание длилось уже девяносто минут. Шел девятый час — время заступления на дежурство новой смены.

— Более того, — продолжил Мессина, обращаясь к Фальконе. — Вы нарушили мой совершенно недвусмысленный приказ: уехали из квестуры.

— Я полагал, что должен тут сидеть как узник только ночью, — ответил Фальконе, не делая ни малейших попыток выкрутиться. — Прошу прощения, если что-то недопонял.

— Да я никогда…

Комиссар замолчал, бессильно разведя руками. Потом все же продолжил:

— И что нам теперь делать, Лео? Еще день прошел, и все, что у нас есть, — еще один труп.

— Это не совсем верно, комиссар, — вмешался Коста. — Мы теперь знаем, что Браманте пытался разыскать старые карты подземных тоннелей и раскопов.

— И это якобы сужает круг поисков, — съехидничал Мессина.

— И еще мы знаем, что Бру… — Перони сумел исправиться, — что червяк, которого мы обнаружили, вовсе не из этого района. Значит, Браманте держал последнюю жертву не там.

— Я уже сказал: это якобы сужает круг поисков.

— Но ведь и впрямь сужает! — протестующее воскликнул Коста. — Червяк, извлеченный Терезой изо рта Тони Ла Марки, отсутствует в какой бы то ни было базе данных. Это означает, что теперь нам известно, где Браманте точно не прятал его, перед тем как отвезти тело в Дом костей.

— Лучше расскажите мне, что вообще вам теперь известно!

— Конечно, — ответил Фальконе, перехватывая инициативу и бросая на Косту взгляд, который говорил: теперь я сам этим займусь. — Под землей имеется порядка ста пятидесяти официально зарегистрированных раскопов, по которым в Ла Сапьенца нет данных насчет обитающих там плоских червей. Археологический факультет университета насчитывает еще сорок три раскопа, официально не зарегистрированных, но Браманте посещал их в ходе своих раскопок. Это значит, что он мог использовать любой из них, но мог воспользоваться и каким угодно другим.

— Да потребуются годы, чтобы их обследовать!

Фальконе рассмеялся.

— Да нет. Парадней максимум. Можем начать прямо сейчас; правда, в темноте… наш убийца смоется, как только что-то услышит. Где бы разыскиваемый ни сидел, он знает это место, а мы — нет. И если пошлем людей внутрь, нужно будет поставить охрану у всех выходов. А кроме этого, у нас есть и другие дела.

Бруно тяжко вздохнул:

— Почти двести точек…

— Это общее количество, — перебил Коста. — И оно все время сокращается. Мы можем сразу исключить некоторые, где нет рядом проточных вод, так что маловероятно, что там имеется колония плоских червей. Помимо этого следует иметь в виду, что археолог находится где-то в разумной близости от Авентино. Этот район он знает лучше всего. Убийца перевез тело Тони Ла Марки в Дом костей, пользуясь угнанной машиной. Мы ее сегодня после обеда нашли возле Большого цирка. В багажнике обнаружена кровь Ла Марки. Тут Браманте пошел на большой риск. А умный человек всегда старается свести риск к минимуму. Нет, он где-то недалеко. Завтра, начиная с семи утра, организуем поиски, расходясь кругами от Дома костей.

Мессина едва не взорвался.

— Да это же чушь! И сколько тоннелей вы сможете обследовать за один день?! Десять? Пятнадцать? Можно послать туда людей прямо сейчас.

— Я уже говорил вам, — покачал головой Фальконе, — что в темноте это будет контрпродуктивно. Кроме того, в списке Браманте уже никого не осталось, один только я. А мне и самому хочется побыстрее со всем этим разделаться. Но если взглянуть надело реалистически, спешить нам совершенно ни к чему. Если не поймаю его до истечения отпущенного мне времени, передам все Баветти. Пусть ему и вся слава достанется, мне это безразлично. И еще одно. — Тут Лео сделал паузу, чтобы подчеркнуть мысль, которая представлялась ему важной. — Нам не следует совершать обычную в таких случаях ошибку, когда мы сперва действуем, а потом уже начинаем думать. Такое слишком часто бывало в случаях с Джорджио Браманте. Складывается даже впечатление, что он ждет от нас именно этого.

— Если это камень в огород моего отца…

— Да нет же, вовсе нет!

Инспектор выглядел неудовлетворенным и недовольным, прежде всего самим собой. Когда Ник сравнил его с Перони, ему было трудно поверить, что эти двое — почти ровесники. Джанни за последние полтора года кое-чем разжился. Обрел новую жизнь, у них с Терезой расцвела поздняя, на закате жизни любовь, и это встряхнуло здоровяка, оживило грубые деревенские черты, вновь сделало походку упругой, пружинистой. А Фальконе был серьезно ранен при исполнении служебных обязанностей, получил сильный шок и стресс, от которых еще полностью не оправился, как физически, так и морально.

У Косты в голове мелькнула мысль: а что, если он так никогда и не вернется в прежнюю форму? Сможет ли тогда инспектор, склонный к беспристрастной и безжалостной самооценке, взглянуть прямо в лицо этому факту?

— Ваш отец тут ни при чем, — повторил мысль руководитель группы. — Да и я тоже. И все остальные. Все дело в Джорджио Браманте и его сынишке. И более всего — именно в сынишке. Сейчас положение точно такое, как четырнадцать лет назад. Если мы сумеем выяснить, что тогда с ним произошло, все будет кончено. Если бы это оказался Алессио — там, внизу, в этой проклятой дыре у реки, — Браманте нынче же вечером пришел в квестуру и сдался. Я в этом абсолютно уверен.

— И дело было бы закрыто. — Мессина кивнул, соглашаясь с услышанным. — Наверное, вы правы.

— Будьте любезны, не употребляйте при мне это избитое клише, — бросил Фальконе; Мессина тут же покраснел. — Я, конечно, не отец, но, несомненно, понимаю одно: когда теряешь ребенка, ни о каком закрытии дела речи идти не может. Это миф, удобное изобретение, фантазия средств массовой информации, которое мы с готовностью принимаем, чтобы спокойно спать по ночам. Потом вы все равно потребуете, чтобы я «двигался вперед»…

— Вполне могу и потребовать, — резко бросил комиссар. — Между прочим, Баветти уже наступает вам на пятки, Лео.

— Вот и отлично. Мне нравится конкуренция. Если найдем ребенка, выясним, что с ним произошло, Джорджио Браманте сдастся полиции, поскольку утратит мотив, который им движет. Его ярость, по-видимому, направлена теперь исключительно против меня, хотя я так и не понял почему. Если выясним судьбу его сына, у него больше не будет занозы в заднице, ярость испарится, а вместо нее появится то, что должно было возникнуть в его душе прежде всего, но по какой-то причине так и не возникло: естественная реакция отца. Горе. Скорбь. Печаль. Своего рода мрачное и горькое приятие случившегося. Мы такому не раз были свидетелями.

Мессина фыркнул:

— А я и не знал, что вы так здорово разбираетесь в психологии.

— Я этого тоже до последнего времени не знал, — ответил Фальконе. — И очень жаль, что не додумался раньше. Но теперь знаю. Итак, — он откинулся на спинку стула, вытянул вперед длинные ноги и прикрыл глаза, — утром вы сказали, что у меня есть еще сорок восемь часов.

— Нынче утром вы приставили мне пистолет к виску! — заявил Мессина, явно обиженный.

— Сожалею, комиссар. Совершенно искренне сожалею. У нас с вами с самого начала взаимоотношения не заладились, не так ли? Полагаю, в данных обстоятельствах это было неизбежно. Вы вините меня в том, что произошло четырнадцать лет назад. Джорджио Браманте тоже меня в этом винит, коли на то пошло.

— Ладно, хватит с меня сюрпризов, — с нажимом произнес Мессина, свирепея от этой мысли. — Все, больше из квестуры ни шагу! Хватит гоняться за призраками!

Фальконе поднял руки, протестуя:

— Но я же сказал, что просто вас недопонял!

Бруно в ответ судорожно вздохнул.

— Ладно, все, — подвел он итог. — Ни один из вас больше никуда не выходит. Ни один. Пока не станет светло. Если до четверга не будет никаких подвижек, дело переходит к Баветти. А теперь все трое можете убираться с глаз моих куда подальше. И почему все идет гладко и без помех, когда вас нет рядом? А? Почему?

Лео с трудом поднялся на ноги, опираясь при этом на стол, оттолкнулся от него и выпрямился. Коста с трудом удержался, чтобы не броситься ему на помощь. Все было сказано. Инспектор высоко поднял голову, гладкую как бильярдный шар, и ярко блестевшие глаза пронзили каждого по очереди. Руководитель группы выглядел очень усталым. Но точно так же, видимо, выглядели все остальные. А в нем проглядывало нечто от прежнего Фальконе. Лучшее, что было.

— Вероятно, вы не слишком внимательно смотрели.

Мессина бросил на подчиненного разъяренный взгляд.

— Не стоит испытывать судьбу, — недвусмысленно пригрозил он. — Вам и так не очень везет пока что, не так ли?

— Один день, — еще раз напомнил инспектор. — Это все, что я прошу. И я приведу к вам Джорджио Браманте. — Он щелкнул пальцами, кивнул Косте и Перони и указал на дверь. — Обещаю вам это.

Остановились втроем у окна в коридоре, подальше от кабинета Мессины, довольные, что наконец освободились от гнета начальства.

— И каким же образом ты его приведешь? — спросил Перони.

Ответа он не получил. Фальконе уже топал дальше по коридору, неуклюже раскачиваясь и не оглядываясь.

ГЛАВА 24

Вэн свернул с виа Гальвани и остановился. Роза решила, что психопат-ученый припарковался в одном из заброшенных переулков, кончающихся тупиками, на дальней стороне Монте деи Коччи. Бежать не было никакой возможности. Браманте вылез из машины, обошел ее сзади, врезал кулаком в лицо мяснику, когда тот вздумал сопротивляться, и связал похищенных вместе толстой и прочной альпинистской веревкой. Затем куда-то исчез и отсутствовал несколько часов. Прабакаран видела сквозь лобовое стекло, как гаснет свет дня, как наступает ночь. Она все пыталась как-то договориться с потеющим от страха, насмерть перепуганным человеком, к которому была привязана. Это оказалось невозможно. В конце концов агент все же убедила его колотить ногами в борт вэна вместе с ней, и оба долго стучали, но никто так и не пришел к ним на помощь. А потом вернулся Браманте и распахнул заднюю дверь. Он был в ярости от шума, который связанные устроили, и вновь пустил в ход кулаки.

После экзекуции погнал вэн дальше. Ехали не более десяти минут, вверх по склону — это явно был Авентино, не иначе, — а потом вниз по извивающейся дороге, не встретив ни единой машины по пути. Гнал быстро, так что Роза и мясник все время перекатывались от одного борта к другому. Прабакаран был отлично виден всепоглощающий ужас в глазах товарища по несчастью. Потом вэн вдруг резко остановился. Двери распахнулись. Похищенные на очень короткое время оказались на улице — агент даже успела разглядеть в отдалении огни трамвая, это, несомненно, был третий номер, другого тут просто не могло быть, — прежде чем Браманте поволок их куда-то вниз по каменистой дорожке. Связанные спотыкались и падали на скалистые выступы, в холодную и мокрую траву, потом дорожка нырнула в какой-то сырой проход, в котором стоял застарелый запах плесени и канализации.

Роза однажды была на экскурсии, еще когда училась в школе: древние катакомбы где-то возле Аппиевой дороги. Там пахло точно так же — сильная, всепроникающая вонь разложившейся органики и сырой земли, заполнявшая подземелья в течение многих столетий.

Катакомбы вызывали у Прабакаран отвращение. Правда, она старалась этого не показывать, но ощущение было такое, словно ее засунули в могилу.

В конце концов, получив от Браманте множество толчков и пинков, пленники оказались в подземном помещении. Не слишком большом. И неотделанном, незавершенном: часть его была открыта темно-фиолетовому ночному небу с едва заметными звездами, сыпал мелкий дождь.

Это было нечто вроде главного вестибюля, и от него в стороны отходили другие помещения. Вход закрывали железные ворота, современные, предназначенные для защиты от случайных посетителей.

Браманте отпер замок одной из келий, расположенной справа, открыл дверь и достал из кармана большой складной нож.

Мясник что-то забормотал и в ужасе уставился на лезвие. Археолог одним сильным движением разрезал связывавшую пленников толстую веревку и толкнул мужчину внутрь, злобно пнув в спину. Тот упал на пол и замер. Дверь с грохотом захлопнулась за ним.

Прабакаран закрыла глаза, судорожно пытаясь понять, что все это означает, но тут же постаралась выкинуть мысли из головы.

Браманте запихнул ее в соседнее помещение, закрыл за собой дверь и запер. У него был целый набор ключей, как заметила Роза. Несколько — на цепочке, так их обычно носят сторожа. Или археолог, заявившийся в свои былые Палестины.

Похититель поволок жертву вперед, пока они не остановились у дальней стены комнаты. Нащупал на полу большую электрическую лампу и включил свет. Широкий желтый луч осветил пещерообразное помещение с кирпичными стенами, врезанными в окружающие камни и землю. Один угол был открыт светящемуся ночному небу. Тусклый искусственный свет лампы сливался со светом звезд и невидимой отсюда луны. Кто-то, находящийся выше, на поверхности, мог разглядеть источник света, если бы подошел ближе, но эта мысль не принесла агенту никакого утешения, поскольку Браманте, видимо, тоже это понимал.

Они, должно быть, находились где-то в центральной части города, но достаточно безлюдной, чтобы не быть никем замеченными. Роза напрягала память, пытаясь представить себе такое место в самом сердце Рима. Если задуматься, то на память приходило множество подходящих. Заброшенные котлованы, старые археологические раскопы, так никогда и не ставшие привлекательными для достаточного потока туристов, чтобы держать их открытыми. Город представлял собой настоящий муравейник древних достопримечательностей, как на поверхности, так и в глубине земли, где диковин было гораздо больше — во тьме, в сырости. Джорджио Браманте, несомненно, был отлично знаком со всеми.

Вот он подошел к девушке и встал сзади, очень близко, одна его крупная рука обвила тело Розы и легла ладонью на живот. Лицо убийцы приблизилось, дыхание, горячее и полное желания, било ей прямо в ухо.

Потом в другой руке археолога появилось лезвие, сверкнуло перед глазами Прабакаран и уперлось в шею, холодное, влажное. Агент почувствовала, как остер клинок, прижатый к ее коже. Кончик ножа приподнял полосу ткани, служившей кляпом, и разрезал. Тряпка упала, а девушка поперхнулась и закашлялась, слишком напуганная, чтобы произнести хоть слово. Роза чувствовала — он по-прежнему держит в руке конец веревки, и понимала, что Браманте слишком умен и осторожен, чтобы вернуть ей возможность говорить, если бы это не было ему зачем-то нужно.

— Ты знаешь, что это за место, Роза? — шепотом спросил убийца.

— Не смейте так со мной разговаривать! — ответила она, едва кашель унялся, стараясь говорить спокойным и твердым голосом, чтобы не выдавать страха.

— Женщина с большим чувством самоуважения, — констатировал похититель. — Что ж, это неплохо. Ладно, попробуем иначе. Вы знаете, что это за место, агент Прабакаран?

— Это какой-то…

Девушка сжалась, ей было холодно в одежде, которую она на себя зачем-то напялила.

У преступника появилась эрекция. Роза чувствовала его желание и напряжение, когда он прижимал ее к себе.

— …храм, — закончила несчастная.

— Прямо в десятку. — Археолог ослабил захват.

Потом достал из кармана куртки фонарик и направил его свет на стоявший перед ними предмет. Алтарь, метров пяти в ширину и около двух в высоту, с каменной поверхностью, плоской и ровной.

Прямо как стол. Или жесткая каменная постель. На нем было что-то вырезано. Браманте заметил, что это привлекло ее внимание, и подтолкнул пленницу вперед.

— Видишь? — спросил он. В его голосе звучала какая-то бесконечная горечь, смешанная с печалью.

На фасадной поверхности алтаря виднелось мощное, напряженное тело быка, которого силой пригибал к земле могучий человек в крылатом шлеме, с коротким узким мечом в правой руке. Морда быка была искажена мукой: вылезшие из орбит глаза, раздувшиеся ноздри — живое существо, отчаянно борющееся за жизнь. В голове у Розы словно колокола зазвонили. Это изображение было ужасно похоже на статую, что украшала старую бойню в Тестаччо, — человек, одолевающий могучего быка, намереваясь его заколоть. Только здесь изображение было более живое и сильнее поражало воображение. Собака, слизывающая кровь из раны в горле быка. Скорпион, жадно вцепившийся животному в пенис. Жуткая сцена из кошмарного сна.

— Это сущее безумие, — пробормотала агент и закрыла глаза, потому что Браманте заревел как бык, притягивая девушку и силой поворачивая ее голову к себе. Рот Прабакаран оказался у него в волосах, а сам похититель прижался к Розе вплотную.

Потом археолог посмотрел на алтарь, на изображенные там фигуры.

— Человек может быть либо Митрой, либо быком, — тихо произнес изгой. — Дарителем или даром. А после этого он уже ничто.

Агент мельком увидела его лицо и тут же об этом пожалела. Глаза не человека, мертвые глаза. Девушка так и не решила для себя, как это назвать.

Убийца еще сильнее прижался к ней, так сильно, что Розе стало больно, и страстно прошептал:

— Я так много лет провел в тюрьме… Без женщин… Без ласки и утешения…

Прабакаран закрыла глаза и попыталась вспомнить, что им говорили на службе по поводу таких ситуаций. На память пришло только одно слово, застрявшее в голове: «Выжить».

ГЛАВА 25

Лекарство, которое доктор Фолья ввел Торкье, вихрем пронеслось по кровеносной системе избитого студента подобно смертельному выбросу адреналина. Бедняга лежал, весь напряженный и сжавшийся, с широко раскрытыми глазами, — полностью в сознании, и пристально всматривался в лица и прислушивался к шуму, доносившемуся с улицы, — к воплям клаксонов и злобной ругани. Обычный вечер на виа Лабикана, полный совершенно земных, мирских звуков, сейчас сопровождавших последние минуты его жизни.

Фальконе поразился, что по-прежнему ясно помнит все эти звуки: с тех пор прошло четырнадцать лет, а они все живут в его памяти. И лицо Лудо Торкьи тоже отлично помнит: на нем отражались потрясение и, как ни странно, веселье. Это было лицо человека, чувствующего за собой вину. Лицо человека, виновного в преступлении, но отнюдь не желающего помочь другим даже в последние секунды своей жизни.

— Скажи же хоть что-нибудь!

Лео повторял эти слова, сидя в одиночестве у себя в кабинете и пытаясь направить мысли в нужное русло, что раньше удавалось ему довольно легко, а теперь почему-то не получалось, и дело было не только в ранениях. Он начал стареть. После того ранения в Венеции, ставшего поворотным пунктом в его жизни, полицейский начал ощущать в себе большие перемены; его опыт и умение стали плацдармом, на котором инспектор держал оборону против наступающего времени. Теперь он уже понимал, что ничего нового в себе не откроет и уже не в состоянии отвечать на новые вызовы. Приближался момент, когда ему придется передать бразды правления кому-то из молодого поколения. Нику Косте, как он надеялся. Если не произойдет чуда, Лео теперь ожидают лишь второстепенные дела: администрирование или еще какая-нибудь бюрократическая ерунда, а потом — неизбежная отставка. Эта часть его жизни подходила к концу, и Лео не имел ни малейшего представлении, что придет ей на смену.

Не знал и того, как ему приблизиться к решению этой проблемы, не повесив на текущее дело ярлык «Раскрыто». Набросился на Мессину из-за его гнусного выражения «дело будет закрыто», и, наверное, это было несправедливо, потому что он и сам желал покончить с ним раз и навсегда. Не просто посадив Браманте обратно в тюрьму, но и раскрыв тайну исчезновения мальчика. Инспектор твердо верил, основываясь на тридцатилетнем опыте работы в полиции, что эти две цели неотделимы друг от друга.

Почему-то вновь вернулся к воспоминаниям о тех минутах в «скорой помощи». Они протекали в каком-то тумане, и было очень трудно уловить последние слова Торкьи, произнесенные почти шепотом.

Очень неохотно, понимая, какую боль это может причинить, он достал записную книжку и нашел номер домашнего телефона Фольи. Доктор ушел из квестуры через полгода после дела Браманте. Оба понимали, почему он так сделал, но никогда этот вопрос не обсуждали. Фальконе понимал, что Патрицио не сможет дальше работать, помня о последствиях того, что сделал; может быть, даже в более значительной мере потому, что это никогда не выплыло наружу. Предшественник Терезы, заведовавший тогда моргом, преспокойно закрыл глаза на препарат, что обнаружил в крови Торкьи, — служебная халатность, которой от него ожидать было просто невозможно, это Лео знал наверняка. Самый лучший врач квестуры, с которым Фальконе когда-либо работал, досрочно ушел в отставку и, когда его дети покинули родной дом и поступили в университет, навсегда уехал из Рима и поселился на Сант-Антиоко, маленьком и малопосещаемом островке у западного побережья Сардинии, — в месте, которое, как казалось Фальконе, открытым текстом заявляло: не приезжайте ко мне.

И тем не менее он все же поехал туда, лет пять или шесть назад, и провел там несколько дней в полном спокойствии, глядя на море с балкона большой современной виллы, которую доктор и его жена купили несколько выше скромного курортного городка. Обменивался любезностями с хозяевами и ни разу не заговорил о работе.

И этого тогда было вполне достаточно.

Лео набрал нужный номер, подождал, потом услышал знакомый голос. Он звучал как-то по-стариковски — более успокоенно и умиротворенно, чем раньше, насколько помнил Фальконе. Поинтересовавшись новостями, бывший доктор глубоко вздохнул и объявил:

— Я знаю, почему вы звоните, Лео. Так что не стоит ходить вокруг да около.

Четырнадцать лет назад дело Браманте было на первых полосах всех газет. И теперь оно вновь вызвало огромный резонанс, даже громче, чем тогда.

— Если бы у меня был выбор, Патрицио…

— Бог ты мой, вы, должно быть, в отчаянном положении, если хватаетесь даже за такую соломинку, как я.

— Да понимаете…

Фолья попал не в бровь, а в глаз. И впрямь положение отчаянное.

— Чем могу вам помочь? — спросил доктор. — Если хотите у нас отдохнуть, будем рады вас видеть. Пожалуйста, приезжайте. В мае или в июне, когда тунец идет. Я научу вас, как ловить. И как отвлечься от всех дел.

— Я воспользуюсь вашим приглашением, — обещал инспектор.

— Да нет, не воспользуетесь. Как вы сейчас себя ощущаете? Зная, что вы были правы насчет Джорджио Браманте? Что он все это время и был чем-то вроде взбесившегося животного?

— Ничего хорошего это не дает, — ответил полицейский искренне. — Было бы лучше, если бы я тогда ошибался. Если бы он, выйдя из тюрьмы, тихо-мирно устроился на место прежней работы в университете и позабыл о прошлом.

— Но ведь он не сумел это сделать, не так ли? Не узнав, что произошло?

— Да, не сумел.

Фальконе точно помнил слова умирающего Торкьи в салоне «скорой помощи», произнесенные на фоне адской какофонии из шумов снаружи, злобной ругани и воплей клаксонов. Тогда он ничего в них не понял. Не понимал он их смысла и теперь.

— Вы ведь видели много умирающих людей, Патрицио. Имеет ли какое-нибудь значение, что они говорят перед смертью?

— Редко. Был у меня, например, один жалкий старый тип, страшно прижимистый, который требовал, чтобы жена непременно выключила свет, когда он умрет. Я его поэтому и запомнил.

— А как насчет Лудо Торкьи?

На том конце линии воцарилось молчание. Потом доктор произнес:

— «Meglio una bella bugia che una brutta verita».

Слова те же, Фальконе это отлично помнил. Умирающий Торкья выплюнул их ему в лицо одно за другим, сопровождая кашляющим смехом, явно издевательским.

«Лучше красивая ложь, чем грубая правда».

— Странная поговорка, к тому же старинная, — продолжил Фолья. — На мой взгляд, это слова актера, человека, который играет роль, играет до самого конца. Вы понимаете, что он мог иметь в виду?

— Красивая ложь — это, несомненно, Джорджио Браманте. Смысл же в том, что он являл собой нечто вроде персонажа любящего отца, и мы все принимали его именно за эту маску.

— А грубая правда?

— Тут я пас.

Возникла неловкая пауза. Фальконе не понял, что она означает.

— Вы как-нибудь заедете к нам, Лео, правда? Весной здесь очень здорово. И мы оба будем рады вас видеть.

— Конечно. Вы тогда ничего больше не слышали? Мне показалось…

Когда Торкья вновь закрыл глаза, когда лекарство перестало действовать, Фальконе в полной ярости и отчаянии распахнул двери вэна и крикнул фельдшерам, чтобы нашли хоть какой-нибудь способ пробиться сквозь эту массу машин, автобусов и грузовиков, загородившую виа Лабикана. Оставалась очень слабая надежда, что, может быть, он чего-то не услышал.

— Нет, больше студент ничего не сказал. Мне очень жаль.

— Ну что вы. Это мне следовало бы извиниться. И не нужно было все выволакивать наружу. Просто нечестно с моей стороны.

В трубке воцарилось молчание. Тут Лео вдруг осенило: у доктора Фольи все-таки есть какой-то секрет, который терзает его совесть.

— Было ведь там нечто, о чем я тогда так и не узнал, да? — спросил он.

Фолья вздохнул.

— О Господи! И почему такое никак не забывается?! Почему этот человек никак не успокоится? Оплакал бы сынишку и устроил себе новую жизнь… Или для разнообразия сунул бы дуло пистолета в рот…

— Расскажите мне, что вам известно. Пожалуйста.

Ни за что, ни при каком самом пылком воображении Лео не мог себе представить, что он после этого услышал.

— Я всерьез заинтересовался результатами посмертного вскрытия, — начал Фолья. — У меня были на то основания, вам и это следует знать.

— И что?

— Несомненно, Торкья в тот день занимался сексом. Вернее, с ним занимались сексом. Его поимели самым диким и грубым образом. У него там было полно ссадин и следы крови. Акт… дошел до кульминации. Возможно, это было изнасилование. Может, с садомазохистскими штучками. Я не специалист по этой части.

У Фальконе враз не стало в голове ни единой мысли. Не раздумывая полицейский пробормотал:

— Ребята спустились в катакомбы, чтобы совершить какой-то ритуал. У них с собой наркота имелась. Полагаю, вряд ли стоит чему-то удивляться.

И услышал в ответ долгий и протяжный, как стон, вздох Фольи.

— Это случилось не в катакомбах, Лео. Все вещдоки и улики были совершенно явные, свежие и неопровержимые. Секс имел место незадолго перед тем, как бедняга умер. В квестуре. В камере, где вы с Мессиной, а потом Джорджио Браманте его допрашивали.

У Фальконе все поплыло перед глазами, дыхание перехватило.

— И вы никому об этом не сказали? — недоверчиво спросил инспектор.

— Я попросил патанатома не указывать это в отчете. Он… пошел мне навстречу. Квестура и так сидела по уши в проблемах. Неужели вам хотелось иметь на руках еще один скандал? Кто бы это ни сделал — Браманте, Мессина… или вы… в любом случае это ударило бы по всем нам. Кроме того, как мы смогли бы это использовать? Торкья уже умер. Браманте сидел под замком. Он уже был у вас в руках.

— А мальчик! — воскликнул в ответ Фальконе, понимая, что кричит в трубку, но не мог остановиться. — Как насчет мальчика?! Если бы я об этом знал…

В то время как раз начинали использовать для поиска преступников анализ ДНК. И они могли бы, кроме всего прочего, навесить на Браманте еще и сексуальное насилие; несомненно, это изменило бы все существо дела.

— Что тогда? — резко спросил доктор. — Ну говорите же, Лео! Мне очень хотелось бы это услышать.

— Ну, тогда, возможно…

Ответа сразу не нашлось. Как жаль, что в свое время не была получена информация, которая могла оказаться весьма полезной.

— Извините, — произнес Патрицио на том конце линии. — Мне тогда очень хотелось поскорее со всем этим покончить. Нам всем этого хотелось. Жаль…

— Спокойной ночи! — резко бросил Фальконе и швырнул трубку на рычаг.

Он сел, подпер голову ладонями, безразличный к тому, что о нем подумают коллеги.

Так в чем же заключалась грубая правда? В том, что Джорджио Браманте не просто беззаботный папаша, бросивший сына на произвол судьбы, но еще и человек, одержимый темными тайными страстями? Если так, его жена со всеми нанесенными самой себе увечьями и неотступным стремлением снова и снова рисовать потерянного ребенка, безусловно, должна об этом знать.

Лео выругался, потому что осознал еще кое-что. Молодую сотрудницу-индианку на весь день отрядили следить за Беатрис Браманте. А он так и не видел ее рапорта.

Фальконе набрал на клавиатуре фамилию Прабакаран.

На экране не появилось ничего нового со вчерашнего вечера.

— Ох уж эти мне новички!..

Сейчас она, видимо, уже дома. Инспектор снова выругался, потом нашел номер ее мобильного и взял трубку, стараясь взять себя в руки перед разговором. Ему сейчас придется напомнить юной сотруднице, что никто из его группы никогда не уходит домой, не подав рапорта.

В трубке раздалось три гудка. Потом ответил мужской голос.

— Мне необходимо поговорить с агентом Прабакаран, — нетерпеливо начал полицейский. И добавил: — Это инспектор Фальконе.

Возникла пауза.

— Что же это вы так задержались, Лео? — произнес холодный и довольный голос. — Я уже давненько жду вашего звонка.

ГЛАВА 26

Перони пытался определить возможные подземные убежища Браманте при содействии ученого, помешанного на червях, двух студентов-археологов, которых следственная группа привлекла на помощь, и огромной кучи карт. Коста нашел себе тихий уголок и позвонил в Орвьето. Голос Эмили звучал очень издалека, и в нем не было никакой теплоты и уверенности, которые он ожидал услышать. До виллы Мессины всего несколько часов езды на машине, но ощущение было такое, что невеста на другой стороне планеты. Хозяин и остальные гости сейчас обедали; она же сидела одна в своей комнате и отдыхала. Совершенно на нее не похоже.

— Что стряслось?

— Ничего. Мне просто захотелось побыть одной. А еще меня бесит, когда другие наслаждаются хорошим вином, а я не могу составить им компанию.

— Как ты себя чувствуешь?

Молчание. Ее нынешнее состояние было ново для них обоих. Врачи говорили, что у нее могут быть приступы депрессии и повышенная утомляемость. Эмили было не с кем поделиться ощущениями. Рафаэла ничего не понимала в беременности, а Артуро Мессина, который стал настоящей опорой в отсутствие Ника, хотя и делал все, что мог, все равно оставался чужим.

— Может, завтра я поеду кое-кого повидать, — призналась Дикон в конце концов. — Ничего особенного.

— Можешь поехать и сегодня вечером, — тут же предложил Коста. — Зачем ждать?

— Да я знаю, что они скажут. Повздыхают и подумают: вот еще одна первородящая мамаша, по любому пустяку впадает в панику. И все потому, что это для нее ново. И ничего особенного. Дети появляются на свет все время.

— Но возражать-то не станут. Они для этого там и сидят.

— Нет, — твердо ответила Эмили. — Они там сидят, чтобы лечить больных. Я утром съезжу к доктору, чтобы мы оба были спокойны. Да и нет никаких причин опасаться, просто чувствую себя как-то не так. Вот и все.

Коста хорошо ее знал, чтобы слишком настаивать.

— Когда мы увидимся?

— Мессина дал нам еще один день. После этого, если Браманте будет по-прежнему гулять на свободе, Фальконе передаст дело Баветти и мы уберемся из квестуры, все трое. Не соответствуем требованиям Мессины, он не очень-то одобряет наши действия. В этом Бруно не слишком похож на папашу.

— Да уж. — В ее голосе прозвучала грустная нотка. — Между ними есть некоторая разница, и я не понимаю, откуда она взялась. Отцы и дети, вечная проблема. Я-то раньше полагала, что между ними существует какая-то особая связь, которой женщины должны завидовать. А они, кажется, вообще никаких отношений не поддерживают.

Коста подумал о собственной семье, вспомнил те жуткие трения, что вечно возникали между ним и отцом почти до самого конца, когда тот уже передвигался только в инвалидном кресле. Тогда их взаимная враждебность превратилась в нечто вроде болезненного примирения, так сказать, во искупление прежних разногласий, и это до сих пор кололо как заноза при воспоминаниях. Столько времени потеряно в глупых спорах, потеряно обоими. С Марко Костой никогда не было легко жить и общаться, а кровным родственникам приходилось хуже других.

— Это просто один из старых мифов, — тихо буркнул он.

Дикон помолчала, затем возразила:

— Нет, это не так. Вот я твоего отца никогда не видела, а очень жаль. Но даже при этом я иной раз вижу в твоих глазах его отражение и знаю, что это он. Между вами двоими была какая-то связь, какой у меня с моим отцом никогда не было. И с матерью тоже. И дело тут не только в тебе. Я и у других такое замечала тоже. У мужчин. Думаю…

Эмили вновь помолчала, на этот раз дольше, и это сказало ему, что она не уверена, следует ли озвучивать все.

— Что ты думаешь?

— Когда мужчина становится отцом, он начинает чувствовать свою вину за то, что живет одним настоящим. Когда у мужчины появляется сын, появляется и чувство долга, которое твердит ему, что скоро настанет день, когда ему придется передать эстафетную палочку от предыдущего поколения к следующему. Именно это и сводит вас с ума. Не пропавший мальчик, или, скорее, не просто пропавший мальчик. Перед вами вдруг открылся мир, где у вас скоро ничего не останется. Где разорвется некая священная связь. Даже Лео…

— Но у Лео нет детей!

— У тебя пока что тоже. Но у вас были отцы. Он когда-нибудь говорил о своем отце? Хоть раз говорил?

— Нет.

Взгляд Косты упал на застекленный отсек, где все еще работал Фальконе. Шел уже одиннадцатый час, но казалось, он был готов еще работать и работать.

— Мне больше нечего тебе рассказать. Мы считаем, что завтра сможем сузить круг поисков места, где он может прятаться. Стандартная операция: обыскать вероятные места, отбрасывая все, что не подходит, пока не обнаружим искомое. А что касается Алессио…

Тень пропавшего без вести мальчика преследовала их как призрак. Коста, не сообщив никому, днем, в обеденный перерыв, съездил в маленькую церковь Святого Сердца Христова в Прати, побеседовал с тамошним смотрителем, добрым человеком, несколько напуганным и удивленным произошедшим. Потом переговорил с филером в штатском, дежурившим по приказу Фальконе снаружи, и убедился, что, по всей вероятности, в этот день Браманте здесь не появлялся. Потом вернулся в церковь, зашел в помещение, известное под странным и непонятным названием — Малый музей чистилища, — осмотрел экспонаты в витрине на стене, в частности, майку с короткими рукавами, перепачканную кровью, и попытался представить себе, что все это может значить для Джорджио Браманте.

Стекло витрины крепилось к деревянной раме обычными шурупами. Их очень просто вывинтить. Чего он никак не мог найти, так это рационального объяснения: это было действие, рассчитанное на публику, но имевшее какое-то совершенно личное значение.

Браманте винил Торкью и прочих студентов в том, что Алессио пропал. Яснее ясного. Но умный человек не может сам себя долго обманывать. Он же был отцом. И именно он нес полную ответственность за маленького сынишку. Сам же привел его в это подземелье. Так что часть вины лежала и на родителе. Это же чувство вины каким-то образом трансформировалось в голове его жены в стремление уродовать себя, резать собственную плоть, чтобы вымазать кровью майку, принадлежавшую пропавшему сыну, а затем поместить ее в эту пыльную комнату, насквозь пропахшую пустотой и холодным влажным камнем. Может быть, Браманте оставляет кровь своих жертв на майке пропавшего мальчика в надежде загладить таким способом свою собственную вину?

— Возможно, ты все же прав, Ник. Я пыталась отбросить твое предположение только потому, что оно казалось мне слишком в твоем стиле.

— Прав насчет чего?

Воспоминание о посещении церкви в Прати почему-то мешало, но Коста не мог понять почему.

— Насчет того, что он не погиб в подземелье. Иначе бы кто-нибудь непременно что-нибудь нашел.

Эта мысль, в которой он сам уже начал сомневаться, теперь тащила за собой массу вопросов, на которые не было ответов.

— Тогда он как-то объявился бы. Вылез бы оттуда, я уверен.

— А в то время около Большого цирка был лагерь протестующих борцов за мир. Ты же сам говорил.

— Да, правда… но это же происходило четырнадцать лет назад. Я не представляю, как это использовать сегодня.

— Верно… — Эмили тяжело вздохнула. — Ты с Терезой об этом говорил?

— Нет. — Коста поразился. — А зачем?

— Женщины обычно любят поговорить о том, о чем мужчины беседовать избегают. Все, что вы видите, одно только настоящее. А у Терезы имеется и интересное прошлое.

— И что это должно означать?

— А то, что она в своей студенческой юности была активисткой среди этих смутьянов. Ты удивлен?

Ничуть, подумал агент. Да ему просто в голову такое никогда не приходило. Эмили права: все, что он видел, это женщина, которую хорошо узнал за последние несколько лет и которой восхищался. И понятия не имел о пути, который привел ее сюда, в полицию.

— Могу себе представить… Думаешь, она что-нибудь знает о той демонстрации?

— Сам посмотри газетные вырезки. Если она была юной, с радикальными взглядами и жила тогда в Риме, трудно себе представить, что такая горячая голова в этом не участвовала. Ей, наверное, было столько же лет, сколько тому парню, что умер. Торкья, не так ли?

— Наверняка участвовала, — согласился он, хотя сама эта мысль казалась совершенно чуждой и вообще невероятной.

— И еще одно меня поразило. Абсолютно понятно, что студенты занимались там, внизу, чем-то странным и жутким. Вы же нашли петуха. Они его в жертву принесли?

— Да, мы нашли эту дохлую птичку. Да, они там чем-то таким занимались. Но это лишь догадки. «Пещерники» ведь так и не дали никаких показаний — и все из-за того, что случилось с Торкьей.

— Парни там не студенческую практику проходили, это уж точно. Скажем, совершали какой-то ритуал.

— Ну скажем.

— Откуда, как ты думаешь, они почерпнули эту идею? — спросила Эмили. — С культом Митры их познакомил Джорджио Браманте.

Этот разговор начал утомлять Косту. Ник слышал в ее голосе напряжение и возбуждение — те же самые эмоции, на которые обратил внимание, когда они официально работали плечом к плечу, всего один раз, над этим самым делом.

— Какую идею?

— Ну это же любому понятно, Ник! И в справочнике можно посмотреть. О митраизме никто ничего толком не знает, но можно предположить, что это был отлично организованный культ со множеством сложных ритуалов. И от его последователей требовалось жертвоприношение, если они желали перейти в более высокий ранг.

— Семь рангов, семь ступеней посвящения, — повторил Коста, припомнив слова Терезы.

— Именно. Поэтому вполне разумно будет предположить, что чем более высокого статуса ты достиг, тем больше можешь предложить взамен. Это не так уж сильно отличается от иерархической структуры, какую можно обнаружить у масонов или в другом современном культе. Или в ФБР, коль на то пошло.

— Ну нет! — Агент отнюдь не собирался и дальше забираться в эти дебри. — Мы уже обсуждали это, и я по-прежнему не считаю такое вероятным. Просто не могу поверить, что отец мог причинить боль или что-то похуже собственному сыну из-за ритуалов какого-то древнего культа. Идиот-студент вроде Торкьи — может быть, но не такой человек, как Браманте.

— Ну и зря! — Дикон повысила голос и теперь почти кричала. И это Ника очень беспокоило. — Может, у него что-то пошло не так. Профессор, видимо, и на секунду не допускал мысли, что Алессио может как-то пострадать. Он просто хотел, чтобы мальчик прошел обряд инициации и был посвящен в какую-то тайну или что-то в этом роде. Или принял участие в обряде жертвоприношения. Не знаю. Кто может утверждать, что Торкья не был участником всей этой игры, может, сам того не желая? Кто может утверждать, что знает, почему Джорджио избил его до смерти? Может, из мести. Или, может, хотел навсегда скрыть от нас правду о том, что у них там в действительности произошло?

Коста молчал. Хорошая мысль, пусть даже ему и казалось в самой глубине души, что ее следует оспорить.

— Может быть, вы потому и не нашли Алессио, — продолжала Эмили, — что он сам не хотел встречаться с отцом после того, что там произошло. Не желал ни видеть его, ни слышать.

— Стало быть, семилетний мальчик самостоятельно выбрался и просто исчез на улицах Рима?

— Такое и раньше бывало. И тебе это прекрасно известно. Он вполне может быть жив, если не стал жертвой какого-нибудь настоящего маньяка там, в подземельях, или где-то еще — например, в этом лагере борцов за мир. Ник… — Американка с болезненным стоном вздохнула, словно набиралась мужества сказать то, что жених не хотел слышать. — На свете есть много безумцев и просто скверных людей. Не важно, почему они стали такими. Главное — это умение их остановить и не позволить причинять зло другим.

Фальконе многие говорили то же самое. Ник вполне мог себе представить, как эти слова произносит Бруно Мессина.

— Мы думаем так же, Эмили. — Он постарался, чтобы она не расслышала в его голосе скептицизма. — Но если понимаешь психологию таких типов, остановить их гораздо легче.

— Не всегда. Понимание психологии заставляет тебя ставить себя на место преступника. А пытаться представить себя на месте отца, потерявшего ребенка, не так-то просто, тебе не кажется?

— Тут я с тобой согласен, — признал агент. Какая-то еще мысль, связанная с делом, продолжала его беспокоить, но Коста никак не мог ее ухватить. Все они не могли. И это был не просто вопрос о мотивах, действиях или возможностях. Вопрос из малопонятной сферы отношений между людьми, которые хорошо знали друг друга, любили друг друга — когда-то давным-давно. — Нам не следует так долго разговаривать. Давай-ка отдохни. Еще день-два, и все придет в норму.

— Если бы я хотела заполучить «норму», то не стала бы выходить замуж за офицера полиции. Я просто не хочу, чтобы тебе было плохо. И еще хочу домой.

Домой!

Удивительно, сколько теплоты, надежды и беспокойства может вмещать в себя это слово! Дом — это место, куда все в конце концов стремятся. Даже те пропащие души, которые прикасались к экспонатам в Малом музее в Прати. Может быть, именно этого в конечном итоге и добивался Джорджио Браманте: помочь сыну, который по-прежнему был жив в его душе, обрести какое-то подобие умиротворения через убийство всех тех, кого ученый считал виновными в гибели мальчика. Все они теперь мертвы — за исключением одного офицера полиции, чье единственное преступление заключалось в том, что он помешал безжалостному избиению подозреваемого в глубинах квестуры. Но он же исполнял свой долг!

Нет, что-то тут не сходилось.

Коста посмотрел на часы и, не особенно задумываясь и даже не понимая, зачем это ему нужно, задал последний вопрос:

— Зачем женщина, мать и жена, человек, у которого семейная жизнь складывается вполне идиллически, станет наносить себе увечья, резать себя? Намеренно и постоянно? Потому что ее жизнь вовсе не была идиллической, это ясно. А почему еще? И почему это продолжается до сих пор?

— Это точно известно? — спросила Эмили после долгой паузы.

— Кровь на майке в церкви. Те первые следы, когда она принесла туда майку. Это ее кровь. Беатрис и Лео в этом призналась. И еще Фальконе говорил, что у нее на запястьях были свежие шрамы, когда он с ней встречался.

— О Господи…

Эмили, напрочь лишенная итальянской импульсивности, попыталась рассмотреть вопрос с рациональной точки зрения.

— Самоистязание вообще вопрос очень сложный, Ник… Обычно это форма самоотречения, отвращения к самому себе… Видимо, она по каким-то причинам не видит смысла в собственном существовании. Может, впала в депрессивное состояние или так выражает осознание собственной вины. Может, имеются и другие причины. Неверность мужа… Ну, не знаю. У вас разве нет психологов?

— Есть, конечно. Но мне гораздо проще прояснить этот вопрос с тобой.

— Пора брать с тебя плату за подобные консультации, — пошутила Эмили.

Коста краем глаза уловил какое-то движение. Это Лео шел через полупустую комнату, двигаясь к нему с серьезным и озабоченным выражением лица.

— Ты нам не по карману, — быстро закруглился Ник. — Мы не можем себе такого позволить. А теперь обещай, что утром обязательно поедешь к врачу. А потом, в четверг, мы снова будем вместе. Где бы ты ни оказалась — тут, в Орвьето, или на луне, мне все равно. Я найду тебя везде.

— Ловлю на слове.

Фальконе был мрачнее тучи.

— Что случилось, инспектор?

— Найди-ка мне Перони. Я хочу, чтобы вы проанализировали сведения о Джорджио Браманте, которые раньше не принимались в расчет. Какими бы банальными и тривиальными они ни представлялись.

Коста был поражен.

— Но все это есть в рапортах по первому делу, разве нет?

— Нет! — ответил инспектор, теряя терпение. — Браманте уже сидел за решеткой и был готов признать свою вину. И эти данные посчитали ненужными.

Коста перехватил его взгляд. Фальконе был явно чем-то обеспокоен.

— Понятно… Сейчас займусь этим.

— Завтра утром еще раз побеседуйте с матерью. Попытайтесь точно установить, какие у нее с ним были отношения. Не стесняйтесь нажимать. Я, видимо, в прошлый раз был слишком сдержан.

— Агент Прабакаран…

— Оставь в покое агента Прабакаран! — отрезал Фальконе. — Займись именно этим, Ник!

Коста уже составил себе план на следующий день. Он заключался в обследовании всех возможных логовищ Браманте, пока не удастся его найти. Или хотя бы обнаружить следы его пребывания.

В голосе Фальконе было что-то, какая-то нотка беспокойства, которая напомнила ему о прежнем Лео, о том, который никому никогда не нравился. Лицо инспектора стало совершенно бледным, как будто от него отлила вдруг вся кровь.

А потом случилось еще кое-что, чего Коста не видел никогда в жизни. Шеф наклонился вперед и легонько похлопал его по спине, очень знакомым, почти родительским жестом.

— Извини меня. — Тон его и впрямь казался извиняющимся. — Очень длинный и трудный был нынче день. Мне иногда очень тяжко приходится. А дело в том, — глаза Фальконе остановились на чем-то в противоположном конце комнаты, — что мне всегда это тяжело дается, если быть честным. Просто я взял за правило никогда этого не показывать.

Глава следственной бригады, кажется, и сам был поражен всплеском собственных эмоций.

— Я внес тебя в списки кандидатов для сдачи экзаменов на чин суперинтенданта, — продолжал он. — Хочу, чтобы ты их сдал. Это будет летом. До того как отпразднуете свадьбу. Ты их сдашь, я уверен. Пора вам уже начинать делать здесь карьеру.

Коста кивнул, не находя слов и не в силах протестовать.

— Так, теперь о Джанни. Где он сейчас?

— Возится с картами вместе со знатоками червей.

— Скажи ему, что я очень благодарен за всю работу, что вы проделали за последние пару дней. Она оказалась ненужной. Вам обоим не стоило этим заниматься.

— Лео…

— Это наша работа, агент, — перебил его Фальконе. — Не забывай об этом. Дружба, конечно, остается дружбой, я отлично это понимаю. Но профессиональные дела на первом месте. Всегда. Работа. Служебный долг. Вот такой расклад.

— Что-то случилось?

Лео улыбнулся, а затем вновь протянул костлявую руку и потрепал Косту по спине. Легко и без сознательных усилий, как в прошлый раз.

— Устал я, вот и все. Джорджио Браманте большой мастер все делать в точно намеченное им время. Думаю, ты тоже это заметил. Ну ладно…

Инспектор обвел взглядом всю комнату, и этот взгляд наверняка заставил бы замереть на месте любого, кто вздумал бы рассчитывать на какие-то послабления.

— Я сейчас быстренько переговорю с ребятами, а потом — спать. Утром поговорим.

— Спокойной ночи, — пробормотал Ник и принялся за работу.

ГЛАВА 27

Красивая ложь. Грубая правда.

Слова умирающего Лудо Торкьи могли таить в себе массу возможных интерпретаций, миллион способов выяснить, что превратило Джорджио Браманте в того, кем он теперь стал, и откопать правду о судьбе его сына. Извлечь ее из красноватой земли Авентино, в которой — если следовать логике, — несомненно, покоятся сейчас его останки.

Но это могут быть лишь догадки и предположения. Так думал Фальконе, спускаясь по лестнице. А сейчас инспектор был поставлен перед простым и неоспоримым фактом: Роза Прабакаран в руках Браманте. Он слышал в телефоне ее крики, когда потребовал подтверждений. По спине тут же пробежал холодок — от страха, от ярости и стыда. Потом Лео осознал, что подметил кое-что еще: тон голоса Браманте был совсем не таким, как обычно, даже не таким, как четырнадцать лет назад. Тюрьма озлобила его, сделала грубым, еще хуже, чем он был до этого. Раньше в нем все же усматривалось нечто человеческое. Его тревога за ребенка, несомненно, была искренней, в этом Фальконе был совершенно убежден. Но теперь этого не стало, милосердие и сострадание исчезли из его души, исчезли навсегда.

Когда Браманте заявил, что убьет эту молодую женщину, если Фальконе не займет ее место, то просто констатировал свое намерение; когда же перечислил условия: место, время (поздно ночью, через час после разговора), отсутствие кого бы то ни было еще — под угрозой немедленной смерти Прабакаран, — его голос звучал твердо, был полон непоколебимой уверенности, с какой университетский профессор обычно дает задание студентам. Ни одно из этих условий обсуждению не подлежало. Или Фальконе все сделает так, как ему сказано, или эта женщина умрет. Вот так, просто и ясно, но что поразило и смутило полицейского более всего — легкость, с какой он согласился на все требования Браманте.

Но иного выхода не было. Не было и времени собирать группу захвата. Не стоило еще раз рисковать жизнью Косты и Перони, этих двоих, на которых он в последнее время, как ему казалось, и без того слишком много взваливал.

На сей раз ему предстояло действовать одному, и только одному.

Инспектор оглянулся убедиться, что никто не смотрит в его сторону. Потом медленно и неохотно, преодолевая боль в суставах и мышцах, пошел к выходу, спустился по лестнице и подошел к стойке дежурного.

Принцивалли, тот суперинтендант из Милана, с которым Лео работал последние три десятка лет, стоял в одиночестве, просматривая бумаги. У Фальконе сразу упало настроение. Не хотелось ему подводить этого человека. Слишком давно они друг друга знали.

— Вам чем-нибудь помочь, инспектор? — спросил тот, удивленно приподнимая седую бровь. В свободное от службы время он любил поиграть в регби, а когда-то даже тренировал команду, в которой играл молодой Коста, совсем еще не такой, каким стал сейчас.

— У вас приказ никуда меня не выпускать, не так ли?

Суперинтендант кивнул.

В этот момент их перебили колокола старой церкви за углом: двенадцать ударов. Фальконе слушал звучный перебор, звонкий голос металла о металл, только сейчас поняв, что он сопровождал его всю службу в квестуре, более тридцати лет, от неопытного новичка до старого, усталого инспектора. Наступила полночь, время, которое он любил больше всего, когда из римского исторического центра почти полностью исчезает современность, когда улицы становятся достоянием людей, а не машин. В молодые, более веселые и интересные годы он вполне мог себе представить, как старые боги восстают из древних могил, оживляя город своим присутствием, превращая его в волшебное место, где все может случиться.

Принцивалли кашлянул, прервав размышления.

— Комиссар Мессина не желает, чтобы вы покидали квестуру. Вы же не будете с этим спорить, правда?

— Он не такой, как его отец, верно?

— Точно, не такой. — Затянутый в мундир суперинтендант немного подумал и добавил: — Но он все-таки комиссар.

Фальконе бросил взгляд на камеру внутреннего наблюдения. Инспектор знал, что ее обзор имеет мертвую зону. Если встать между стойкой и черным столом, она тебя не увидит. Это было всем известно, и кое-кто нередко этим пользовался.

Лео поманил Принцивалли на этот пятачок.

— Я вас когда-нибудь просил нарушить приказ, Микеле?

— Да, — сухо ответил тот.

— Значит, у нас уже был прецедент. Ситуация вот какая. Я вам все объясню, и вы откроете мне двери. Понятно?

Тот ничего не ответил.

— Браманте захватил в заложники нашу молодую сотрудницу, Розу Прабакаран. И если я с ним не встречусь, — тут глава следственной группы взглянул на часы несколько театральным жестом, — через час и совсем один, он ее убьет.

— Боже мой, Лео!

— Не надо. У меня очень мало времени. Мы знаем, что за человек этот Браманте. Знаем, что он сделает, как сказал. Я уже не успеваю собрать группу, времени совсем не осталось, да и людей подходящих под рукой тоже нет, таких, кто сможет подойти к нему незамеченным. Так что придется мне действовать в одиночку…

— Но он же намерен вас убить!

Фальконе кивнул:

— Именно так и прозвучало. Но это к делу не относится. Если я с ним встречусь, Прабакаран, возможно, уцелеет. Если нет, непременно погибнет. Это же молодая женщина, совсем девчонка, немного наивная. Но она моя сотрудница. И я за нее отвечаю.

Принцивалли молчал.

— Что я от вас хочу… Подождите до часу ночи. Если до того времени никто не заметит, что меня нет, можете бить тревогу. Хоть всех на ноги поставьте. Любые меры, какие сочтете нужными.

— Где вы с ним встречаетесь?

Инспектор пристально уставился на Принцивалли:

— Не скажу.

— Лео!..

— Нет. Все должно идти на его условиях, иначе он ее убьет. Итак, выпустите меня или нет?

— Вы просто старый, злобный и упрямый козел! Тут же есть люди, которые могут помочь!

— Да, — с выражением подтвердил Фальконе. — Вы.

Суперинтендант посмотрел на коллегу, одетого в обычный деловой костюм, потом сорвал с вешалки собственное пальто и швырнул инспектору.

— Там холодно. — Полицейский нажал кнопку на стойке. Замок щелкнул, дверь отворилась.

— Спасибо. — Лео не оглядываясь вышел на улицу.

Ночь стояла холодная; такой пронизывающий до костей холод иногда нападал на Рим, когда казалось, что испепеляющая летняя жара уже никогда не наступит. Фальконе ковылял к стоянке такси, завернувшись в огромное шуршащее пальто.

Всегда бывают моменты и для красивой лжи, и для грубой правды.

Инспектор не хотел будить Рафаэлу. Он ведь прекрасно знал, что Арканджело с религиозным рвением всегда выслушивает и просматривает все сообщения, поступающие на ее мобильник, не желая пропускать ни единого контакта. В этом смысле они были очень похожи.

Полицейский набрал ее номер, подождал, пока механический голос попросит оставить сообщение, и тогда заговорил, понимая, что сейчас передаст информацию — правдивую или лживую, он пока сам не знал, — которую никогда не решился бы сообщить лично.

— Рафаэла. — Лео осознал, что говорить стоя на темной и пустой римской улице, на стоянке такси, в ледяную зимнюю ночь, легко. И немного стыдно из-за того, что нет настоящего человеческого контакта. — Вот что я тебе должен сказать. Извини, что передаю это таким вот образом. К сожалению, у меня нет выбора.

Послышался шорох покрышек по мостовой. Может, это такси подъезжает со стороны пьяцца Венеция.

— Так дальше продолжаться не может. Эта игра, в которую мы с тобой играем, не желая признаться, какие чувства в действительности испытываем. Очень благодарен за то, что ты для меня сделала, но это все. Я не люблю тебя и не желаю, чтобы наши жизни как-то пострадали из-за того, что я притворяюсь. Твоей вины в этом нет. Если бы я был способен любить, тогда, возможно, любил бы только тебя. Не знаю.

Машина уже подъехала. Таксист явно искал клиента. Фальконе махнул ему рукой.

— Я точно не знаю, почему ты выбрала меня. Может, из жалости. Или из чувства вины. Или из любопытства. Это не важно. Сейчас ты должна понять, что мужчина в своей жизни однажды подходит к некоему рубежу, когда начинает понимать, что впереди у него только остаток, все время уменьшающийся остаток. А что мне осталось…

Блестящий новый «мерседес». Все еще продолжая говорить, Фальконе забрался в салон и сделал водителю знак чуть подождать.

— То, что мне осталось, не касается — и не может касаться — тебя. Мне очень жаль. Хотелось бы…

Тут его что-то перебило. Внезапный резкий, нечеловеческий гудок в трубке эхом отдался в ухе. Потом прозвучало сообщение: телефон больше ничего не примет. И все его сантименты, как и все остальное, стали последней крохой информации. Лео на секунду задумался о том, чего не успел сказать. Ничего особенного. Или все. Теперь надо лишь захлопнуть дверь, и не имело смысла гадать о том, что осталось снаружи, раз дело уже сделано.

Таксист обернулся и посмотрел на пассажира. Мужчина примерно его возраста. Усталое лицо, все в морщинах, с висящими усами.

— Ну, поедем куда-нибудь? — осведомился он.

— На Авентино. Площадь Рыцарей Мальтийского Ордена.

Водитель рассмеялся.

— Приятель, вы же сейчас ничего в эту скважину не разглядите, такая темень стоит. Оно вам надо?

— Поезжайте, — кисло повторил Фальконе, потом вновь посмотрел на телефон, прежде чем засунуть его в карман толстого и объемистого пальто Принцивалли.

ЧАСТЬ III

СЕДЬМОЕ ТАИНСТВО

ГЛАВА 1

Шли, как показалось Алессио Браманте, уже, наверное, минут двадцать, блуждая по лабиринтам. И ни разу впереди не блеснул даже самый слабый лучик солнца, и ни разу они не услышали ничего, кроме эха собственных голосов и отдаленного плеска воды. Сколько еще времени пройдет, прежде чем вернется отец и заберет его отсюда? И когда наконец закончится эта непонятная игра?

Мальчик попытался вспомнить, что было в доме Ливии на Палатино, когда отец оставил его одного, ничего толком не объяснив. Тогда Джорджио отсутствовал гораздо дольше, чем сейчас, так долго, что Алессио пришлось развлекаться самостоятельно: он закрыл глаза и представил, что слышит голос давно умершей императрицы, ее чеканные латинские фразы, ее приказания, требующие немедленного исполнения и повиновения, как это больше всего нравится взрослым и власть имущим.

Испытание вовсе не обещало быть легким, иначе его вообще нельзя было бы считать испытанием. Но этот ритуал также предполагал повиновение, и тут Алессио оказался в затруднении, не знал, как поступить. Вероятно, они очень скоро услышат позади себя рев: Джорджио Браманте, подобно Минотавру в лабиринте Крита, призывающему свою жертву, отправится по их следам, медленно и методично нагоняя по подземным коридорам и переходам Авентино.

Фантазер не представлял, где они сейчас находятся, да и студенты не имели об этом никакого понятия. Держась за руку высокого парня в красном комбинезоне, с растрепанными кудрявыми волосами, очень похожими на его собственные, Алессио продвигался все глубже в лабиринт подземелий в глубинах Авентино. Мечтатель понимал, что они все находятся в равном положении, забрались в ловушку, связаны воедино и поэтому должны соблюдать иерархические правила взаимозависимости и взаимного контроля под властью его отца.

Дино — красный комбинезон сказал, как его зовут — рассчитывал играть роль спасителя. Того, кто спасет новичка, который потом станет Кораксом. Когда исследователи перестали спорить и ругаться, Абати оттащил ребенка в сторону, в какой-то темный закуток.

— Алессио, я не позволю ему тебя бить. Лудо… понимаешь… у него с головой не все в порядке.

Мальчик чуть не рассмеялся. Дино явно ничего не понимал.

— Он боится моего отца. — Фантазер отлично знал, что так оно и есть. — Что он может мне сделать?

— Мы все немного побаиваемся твоего отца, — уныло ответил Дино. — А ты разве нет?

— Я ничего не боюсь. И тебя не боюсь. И его тоже. — Он кивнул назад, где слышались шаги остальных.

— Ну что ж, и очень хорошо. — Дино взъерошил себе волосы.

Алессио вырвал у него руку, с отвращением ожидая и других проявлений слабости.

Браманте-младший и впрямь совсем не боялся. И не видел в этом никакого смысла, пусть они и забирались все глубже в лабиринт тоннелей, что расходились во всех направлениях. Всю группу, видимо, толкал вперед страх Лудо перед неизвестными преградами, что перекрывали путь к спасению. Это было настоящим приключением, требовавшим огромных физических усилий от любого, кто осмелился затеять игру в эти гигантские шахматы в трех измерениях. Но только он один, кажется, до конца понимал это.

Смерть тоже была частью этого ритуала. Про это всегда говорилось во всех древних книгах, во всех историях, что рассказывал отец. Именно поэтому — а вовсе не из жадного и праздного любопытства — Алессио неотрывно наблюдал за процессом жертвоприношения петушка под ножом Лудо Торкьи. Мальчик хотел стать свидетелем, участником действа, желавшим, кроме всего прочего, увидеть, как выглядит серый призрак, когда он наконец появится из мрака и тени.

Хотел поговорить об этом с парнями, задать им вопросы, сопоставить и сравнить их реакции: безумного Лудо, потом этого ученого коротышки по имени Сандро, огромного и глупого Андреа и тихого, перепуганного Рауля, который вообще не произнес ни слова. Даже Тони Ла Марка, у которого такой хитрющий и злобный взгляд, настолько мерзкий, что это заставило Алессио глубоко задуматься. И реакцию Дино тоже, хотя он и считает себя другом Алессио. Мечтатель хотел спросить их, что тогда чувствовало это существо, в момент смерти. И как долго оно оставалось в полном сознании. И не чувствовали ли остальные шестеро себя как-то иначе после жертвоприношения, как чувствовал себя он сам, когда погрузил пальцы в теплую липкую кровь.

Но возможности поговорить все не представлялось, разве что с Дино, который — Алессио понял это без особых раздумий — в отличие от всех остальных был человеком добропорядочным. У таких полет воображения всегда ограничен внутренним понятием добра. Абати не хотел в этом участвовать, еще глубже залезать в хитросплетения игры. Он не верил в богов и в ритуалы, во власть, которую они якобы могли иметь над людьми.

Шедшие следом остальные члены группы ввалились в очередную пещеру — узкую, с низким потолком, где они с Дино остановились передохнуть. Все тяжело дышали, все пятеро. И были здорово напуганы.

Первым заговорил Тони, наверное, единственный из всех, кого Алессио считал нужным опасаться.

— Куда мы идем? — спросил он. — Разве это путь к выходу?

— Заткнись, — не слишком уверенно ответил Лудо.

Фонари теперь давали совсем слабый свет. Их лучи приобрели совсем желтый оттенок умирающего огня, который Алессио хорошо помнил. Когда дома он забирался под простыню, чтобы поиграть с игрушечным фонариком и узнать, надолго ли его хватит в темноте, свет был точно такой же.

— Пора прекратить тут болтаться, — сказал Дино. — Мы все время шли куда-то вниз. Я не очень хорошо знаю внутренности этого холма и затрудняюсь теперь сказать, в каком направлении продвигались.

Диггер направил слабый луч карманного фонаря на стену мрака, стоящую впереди. Луч не высветил ничего, кроме сплошного камня и уходящего в темноту пустого тоннеля.

— Мы упремся там в тупик или во что-нибудь похуже. А если все три фонаря погаснут, тогда…

Лудо не произнес ни слова. Алессио наблюдал за его лицом. Это было очень интересное зрелище, оно захватило мальчика целиком. То, что пряталось внутри Торкьи, явно не признавало тех границ, что определяли мышление людей вроде Дино.

— Если застрянем здесь без света, — продолжал диггер, — тогда мы по-настоящему вляпались. Это будет грозить не просто вылетом из университета. Это уже смертельная опасность.

— Именно в таких условиях и чувствуешь себя по-настоящему живым, — ответил Лудо, и Алессио обнаружил, что ему нравится этот ответ.

Предводитель обвел всех испытующим взглядом, высматривая жертву. И в итоге остановился на Алессио.

— А ты как думаешь, мальчик?

Браманте промолчал. Но где-то в глубине души почувствовал пробуждение маленького зверя, чудовища с красными крыльями.

— Избалованный ублюдок, — продолжал Торкья, демонстрируя всем видом пренебрежение. — Ну так что может нам сообщить сынок богатеньких родителей, чей папаша полагает, что знает все на свете?

И тогда Алессио бросился на него, выставив растопыренные пальцы, царапая ногтями и испуская жуткие, яростные вопли.

И в этот момент мальчик сделал еще одно открытие. Когда он впал в животное состояние, когда мир превратился в сплошную ярко-алую, кровоточащую стену из плоти и боли, стену, в которую он может изо всех сил вонзить ногти, его уже ничто не сдерживало, никакие понятия, которые можно обозначить как «добро» или «зло», как «правильное» или «неправильное». В пространстве, куда его бросили злость и ярость, фантазера ждало ощущение покоя и утешения, которое он никогда прежде не испытывал.

Это ощущение нашло ликующий отклик в его душе. Да, Лудо прав. Тут чувствуешь себя по-настоящему живым.

Дьяволенок рвал и царапал ногтями руки своего врага. Лудо уже кричал от страха и боли, от бессильной ярости.

— Дерьмо! — визжал он. — Дерьмо проклятое! Уберите от меня этого маленького ублюдка, а не то…

Алессио остановился и улыбнулся. Следы его ногтей параллельными царапинами тянулись по обеим рукам Торкьи.

Но это не помешало студенту достать свой нож. Мальчик уставился на лезвие. Оно так и оставалось испачканным кровью петуха, жертвенной птицы, из которой вытекла жизнь, капля за каплей, где-то там, в пещерах, не так уж далеко отсюда. В месте, которое отец вполне мог уже пройти, если начал его искать.

— Лудо… — пробормотал Дино.

Алессио посмотрел на него. Дино — слабак. Такой ужу него характер. Он не станет перечить вожаку, не встанет у него на пути. Да и все остальные тоже. Мальчик отлично понимал, что это низшие существа, стоящие на нижних ступенях иерархической лестницы.

Мечтатель неторопливым и уверенным жестом, говорящим: спокойно! — поднял руку, которая после схватки болела.

Он видел, как нож блеснул прямо перед его глазами.

— Ну, это будет нетрудно… — бормотал Торкья.

Остальные стояли вокруг как перепуганные идиоты. Алессио подумал, что сказал бы его отец в подобной ситуации. И является ли это также частью испытания.

Браманте взглянул прямо в глаза студенту, понял, что таилось за ними, и подождал, пока Лудо тоже поймет это.

Тогда, и только тогда, он улыбнулся и произнес:

— Я знаю, как отсюда выбраться.

ГЛАВА 2

Искали всю ночь, больше сотни полицейских. Обшарили все уголки Авентино. Все парковки. Все темные переулки. Прошерстили все места, отмеченные в списках Фальконе, хотя в темноте мало что можно было разглядеть и уж тем более обнаружить свежие следы автомобильных шин.

А сейчас все сидели в огромной переполненной комнате рядом с пустым кабинетом Фальконе и занимались бессмысленным, ни к чему не ведущим обсуждением. Коста и Перони присоединились к остальным, потому что теперь было непонятно, кому они в данный момент подчиняются. Информации нарыли сущий мизер, и это после девяти часов тщательных поисков.

Единственная достойная внимания ниточка, которой теперь должны были следовать Мессина и его новый инспектор Баветти, зиждилась на сведениях, за которые, по мнению Косты, Фальконе тут же ухватился бы. Вчера после полудня Кальви, этот конский живодер, сообщил об угоне одного из трех своих вэнов. Вэн имел грузовое отделение с отличными замками. Его до сих пор не обнаружили, хотя экипажи всех полицейских машин в городе, как с эмблемами полиции, так и без оных, теперь располагали номером. Исчез и Энцо Уччелло, сокамерник Браманте и коллега по работе на бойне. Может быть, они были правы, когда считали, что Уччелло помогал Браманте. Баветти, несомненно, считал это возможным. Косте пришло в голову, что даже если все обстоит именно так, это лишь часть всей истории. Энцо Уччелло сел в тюрьму на три года позже Браманте. И все еще сидел без надежды на досрочное освобождение, когда произошли первые убийства. От него тогда не могло быть никакой пользы. А те услуги, которые он мог предложить Браманте, безусловно, ограничивались по времени только последними несколькими месяцами.

Подробности, кажется, не слишком интересовали Баветти. Он был немного моложе Мессины, высокий, с неприметной внешностью, склонный очень мало говорить, да и то короткими, рублеными фразами, словно не желая слишком распространяться. Оба начальника сейчас явно пребывали в неуверенности и проявляли неожиданную осторожность, поскольку опасались последствий провала. В квестуре сейчас явно недоставало опытных сотрудников, и это, конечно, вызовет дополнительные затруднения в поисках Лео Фальконе и Розы Прабакаран.

Не то чтобы Коста рассчитывал длительное время принимать в них участие: терпение Мессины подходило к концу. За ночь он едва обменялся с ними парой слов, а сейчас, в присутствии нескольких других старших офицеров, фактически обвинил агентов в причастности к исчезновению Лео.

Ник просто рассмеялся — ни на что большее полицейский в тот момент был просто не способен. С какой стати они стали бы помогать Лео в подобном глупом предприятии? И зачем стали бы ждать, пока Принцивалли поднимет тревогу? Дурацкое предположение, о чем детектив и сказал Мессине прямо в лицо.

Перони в большей степени принял это обвинение на свой счет. Здоровяк встал, приблизил иссеченное шрамами лицо к цветущей физиономии Мессины и потребовал, чтобы тот взял свои слова обратно и извинился. Остальные присутствующие с огромным удовольствием выслушали бы подобное из уст недозрелого комиссара, и именно в этом заключалась основная причина того, что они никогда их не услышат.

Перони сделал третью попытку:

— Комиссар, я требую, чтобы вы взяли свои слова обратно.

Мессина пытался выскользнуть из щекотливой ситуации на свой манер. Пожилые полицейские кивали, поддерживая Джанни. Коста понимал, что, после того как все успокоится, наступит расплата, и обнаружил, что его мало волнует, на кого падут репрессии. Лео пропал вместе с Розой Прабакаран, которую, надо полагать, Браманте взял в заложницы, чтобы выманить Фальконе, — то же самое он проделал ранее с другими жертвами. И теперь никто не имел ни малейшего представления, что с полицейскими произошло. Вновь игру, уже в который раз, полностью контролировал Браманте. Мессина и Баветти не обладали способностью предвидеть, других талантов у них тоже не было, чтобы предвосхитить действия этого человека. Может, Лео Фальконе ими тоже похвастать не мог, хотя пока он был тут, борьба как будто шла на равных.

— Так чего вы хотите? — спросил Коста, когда Мессина в который раз проигнорировал требование Перони. — Мы продолжаем участвовать в расследовании или нет?

Комиссар сцапал приманку, как Ник и ожидал.

— Нет! — чуть не выплюнул он, отчасти инстинктивно, но не только. — Убирайтесь отсюда к черту! Оба! Когда с этим будет покончено, я приму решение насчет вашего будущего.

— Но мы друзья Лео! — заорал Перони. — Вы не имеете права выкинуть нас отсюда, только чтобы облегчить себе жизнь!

Бруно посмотрел на часы:

— Ваша смена закончилась. Вон. Оба. И не появляйтесь, пока я вас не вызову.

Коста сжал локоть Перони. Детектив не имел ни малейшего представления, о чем будет говорить Мессина, когда они уйдут. И комиссар, и Баветти, судя по их виду, вообще не понимали, что им делать дальше.

— Черви, — буркнул Коста.

Измученное лицо Баветти сжалось в гримасе. Он даже не соизволил внимательно просмотреть бумаги Фальконе, прежде чем взяться за дело. Просто выслал полицейских в ночь с приказом все осмотреть и проверить. И теперь, по сути дела, бродит в потемках.

— Что?

— Припомните, чем занимался Лео перед тем, как это случилось. У него была ниточка. След. И сегодня мы как раз собирались сузить круг возможных мест, где Браманте мог раньше прятаться. Там, внизу, у нас есть карта. Инспектор Фальконе намеревался осмотреть эти места. Одно за другим.

Как раз в этот момент зазвонил один из телефонов. Коста пошел к нему, таща Перони за собой.

В комнате за их спинами возобновился монотонный гул голосов, но теперь Баветти по крайней мере стал обсуждать вопрос обследования мест, что имелись в списке Фальконе.

Ник снял трубку и устало ответил:

— Слушаю.

Звонил один из патрульных полицейских из своей машины. Он явно всеми силами старался держать себя в руках. Коста слушал его и ощущал, как по спине течет холодный пот. Задал несколько уточняющих вопросов, сделал пометки в блокноте. Перони молча следил за коллегой, понимая по знакомым ему признакам, что сообщение очень важное.

Через минуту Коста положил трубку и перебил Мессину, который пытался кое-как суммировать полученные до сих пор результаты расследования.

— Я разговариваю с людьми! — запротестовал комиссар, не обративший на этот звонок внимания.

— Я это заметил. Кажется, там нашли Розу Прабакаран.

Ник помолчал, подбирая нужные слова.

— Она в Тестаччо, — продолжал агент, а Перони в это время уже забирал со стола мобильные телефоны — свой и напарника — и ключи от машины. — Торговец кониной поздно открыл свою лавочку, потому что Уччелло так и не вышел на работу. И в холодильнике…

Его передернуло.

— Она жива? — спросил Мессина.

— Едва. Там еще и тело мужчины. Прабакаран была к нему привязана. Выглядит это, должно быть… мерзко.

Патрульный едва не впал в истерику, пока Ник расспрашивал его о деталях.

— Давайте поподробнее. — Баветти вдруг обрел голос. — Подробности.

— Подробности? — удивленно переспросил Коста. Баветти выглядел совершенно потерянным, таким же утратившим представление о дальнейших действиях, как и Мессина.

— Что там произошло? Где это? Как?..

Тут вернулся Джанни. Ник посмотрел на него и кивнул.

— Как мне кажется, комиссар, — гигант позвякивал ключами от машины, — вы заявили, что мы свободны.

Физиономия Мессины стала пурпурного цвета.

— Прекратите ваши игры, Перони! Черт бы вас побрал!

Коста повернулся к начальству и со звучным шлепком опустил блокнот прямо на пухлую ладонь комиссара. Им овладело бешенство.

— Наши ребята обнаружили мертвого мужчину и полумертвую женщину, которую, судя по всему, изнасиловали. Помимо этого…

Больше он ничего не сказал. Перони уже двигался к двери с быстротой, какой можно ожидать от человека, вполовину его моложе.

ГЛАВА 3

— Я знаю, как отсюда выбраться, — повторил Алессио, стараясь не запинаться.

Лудо замер. Нож, поблескивая, остановился улица Браманте-младшего.

— Маленьким мальчикам не следует врать, — угрожающе произнес он.

— Маленькие мальчики и не врут.

Он вытащил из-за пояса кончик нити из размотанного клубка — небольшой обрывок, который оторвался еще там, в пещере с семью выходами. Сам клубок несколько минут катился следом за группой, оттягивая пояс его брюк. Никто из шестерых не обратил внимания, что в храме Алессио остановился на секунду, отвязал нить и дал ей упасть на землю.

Мальчик показал Торкье обрывок нити, глядя прямо в безумные, испуганные глаза и думая о шахматах. Вспомнил, как играл с отцом, час за часом, сидя в ярко освещенной солнцем комнате, выходящей окном в сад. Дом недалеко, всего в нескольких минутах ходьбы отсюда, на поверхности. Возвращение тоже зависело от эндшпиля нынешней игры.

После этого Алессио прилагал все усилия, чтобы запомнить каждый поворот, каждый спуск или подъем. И был уверен, что сможет пройти назад по своим следам, найти дорогу к упавшей нити и отыскать коридор, ведущий на поверхность. Один из семи, тот, которым точно не воспользовался Джорджио Браманте, когда ушел от него и пропал.

Он мог вывести остальных из катакомб незамеченными. Или…

Игра всегда подразумевает выигрыш. Есть выигравший, есть и проигравший. Может быть, ему нужно сделать подношение, дар, принести жертву: этих шестерых глупых студентов, без разрешения забравшихся туда, куда им не следовало соваться.

— Кусочек ниточки, — сказал Торкья издевательским тоном. — Это что, может нам помочь?

— Ты его сперва выслушай, — осторожно заметил Дино Абати. — У нас практически нет выбора, Лудо. Рано или поздно мы все свалимся в какую-нибудь дыру. Или напоремся на Джорджио. Тебе что больше по нраву?

— Лудо… — простонал Тони.

— Я знаю, как отсюда выбраться, — снова повторил Алессио. Ему хотелось смеяться. — Могу провести вас так, что отец не заметит. И не узнает, что вы здесь были. А я ему не скажу. — Фантазер улыбнулся и поднял левую руку, всю в запекшейся петушиной крови. — Обещаю.

Торкья уставился на его пальцы. Студент думал.

— Если мы выйдем отсюда — ты никому не скажешь об этом ни слова. Никому. Мы будем молчать про тебя. А ты будешь молчать про нас. Такой вот расклад. Понятно, маленький богатенький мальчик?

— Никакой я не богатенький, — возразил фантазер.

— Так понятно?

Лудо протянул руку и помахал лезвием перед лицом мальчика.

— Я ни единой душе не скажу, — повторил Алессио. — Клянусь.

ГЛАВА 4

В кои-то веки транспорта на улицах было мало. Домчались до Тестаччо меньше чем за семь минут. Возле рынка стояли четыре синие полицейские машины с работающими маячками. Перони знал большинство старших патрульных. Он кивком указал на угловое помещение, где сейчас были только полицейские. Рынок уже пустел, лавки закрывались одна за другой — слухи расходятся быстро.

Роза сидела, сжавшись в комок, в хлебной лавке, с обеих сторон ее охраняли две женщины-полицейские. Прабакаран укрыли одеялом, в руке она держала кружку горячего кофе, от которого в холодный утренний воздух поднимался пар.

Перони подошел и, не подумав, положил ей руку на плечо.

Девушка вскрикнула. Джанни отдернулся назад, бормоча проклятия в адрес собственной тупости и выслушивая ругань, которую бедняжка на него обрушила.

Коста уже встречался с подобными ситуациями. Через какое-то время она расскажет все, что с ней произошло, тихо и спокойно, по собственному желанию. Расскажет подготовленным офицерам полиции, только женщинам, которые умеют выслушивать такие признания. Ему не требовались подробности — одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять, по крайней мере отчасти, что ей пришлось пережить.

— Агент, — негромко позвал он. — Комиссар Мессина вскоре тоже подъедет сюда. Я считаю, да просто уверен в том, что вам следует настоять, чтобы вас отвезли в квестуру. И там вы все расскажете, когда достаточно придете в себя.

Одеяло упало. И первое, что Коста заметил, — ее нижнее белье: узкая полоска тонкой ткани, весьма провокационно торчащая наружу. Рваная и испачканная грязью. Девушка поняла, что Ник это увидел, после чего не отрывала глаз от пола.

Коста прошел к лавке торговца кониной. Полки в ней были белые, отмытые и совершенно пустые. Подождал, пока стоявший на посту у двери в холодильник полицейский с совершенно белым лицом отойдет в сторону, и вошел внутрь. В нос тут же ударил запах крови и сырого мяса.

Перони зашел следом за ним. И оба уставились на тело, висящее на крюке в углу.

— Это не Лео, — в конце концов нарушил молчание Коста.

— Слава Богу, что не он, — отозвался Джанни.

— Слишком маленького роста. Видимо, это Энцо Уччелло.

Перони, брезгливый даже в обычных обстоятельствах, силой заставил себя смотреть на труп.

— У тебя более богатое воображение, Ник, я тебе не завидую.

И вышел наружу. Коста почти сразу же последовал за ним. Мессина и Баветти уже подъехали и стояли у дверей, исторгая сплошные вопли, угрозы и приказы. Симуляция бурной деятельности официальной власти. И море синих мундиров вокруг. Прибыла и Тереза Лупо со своей командой. Она уже сидела рядом с Прабакаран и что-то тихонько ей втолковывала.

Перони подошел к ним, держась на этот раз подальше, и опустился на одно колено.

— Роза, — тихо начал он. — Я понимаю, что сейчас крайне неподходящий момент, чтобы задавать вопросы. Но нас беспокоит судьба Лео. Вы его видели? Вы знаете, что с ним произошло?

Девушки закрыла глаза. А когда вновь открыла, они блестели от слез, так блестели, что несчастная, по всей вероятности, вообще ничего перед собой не видела, кроме разве что сцен, по-прежнему стоявших перед ее внутренним взором.

— Нет, — тихо ответила она.

Перони бросил Терезе умоляющий взгляд.

— Лео — хороший, добрый человек, Роза, — продолжала та настойчиво. — Я знаю, вы не слишком ладили, но его обязательно нужно найти.

Роза конвульсивно вздрогнула, видимо, что-то вспомнив, и зажала рукой рот. Лупо обняла ее за плечи, плотно прижала к себе совершенно материнским жестом. Мужчины так не умеют.

— Я не знаю. — Прабакаран задохнулась от ярости на собственную никчемность. — Браманте сделал со мной все это, а потом привез сюда. Я ничего не знала про инспектора Фальконе, пока эти офицеры мне не сказали. Он-то как тут оказался?

— Сдался преступнику, чтобы вас отпустил, — тихо ответила Тереза. — По крайней мере мы так считаем.

Роза вновь уронила голову.

— Вам сейчас нужно ехать в квестуру с этими офицерами. — Перони кивнул в сторону женщин в полицейских мундирах. — Не надо принимать это так близко к сердцу. Расскажите им что можете. Просто…

Прабакаран подняла искаженное, заплаканное лицо.

— Но я же не просила его это делать! Я даже не знала!..

— Эй, эй! — быстро перебил Перони. — Не надо так волноваться. Лео сделал бы это ради любого из нас. Это… — Тут он бросил недовольный взгляд в направлении Мессины и Баветти, которые только что выбрались из холодильника и теперь стояли с бледными физиономиями, здорово шокированные, и тихо переговаривались. — Для некоторых людей это самый естественный поступок.

Несчастная закрыла руками лицо как пристыженный ребенок.

Начальники подошли ближе, деловито и важно, стараясь сохранять невозмутимый вид.

— Приказываю, — заявил комиссар громко, чтобы слышали все окружающие, — сосредоточить все усилия на поисках негодяя Браманте. Бросить на это все силы. Мы полагаем, что инспектор Фальконе еще жив. Раньше, совершая убийства, Браманте всегда старался, чтобы мы сразу увидели плоды его трудов. Пока такого не случилось — и я молюсь Богу, чтобы этого не случилось вообще, — мы считаем, что Фальконе взят в заложники. Приказываю всем иметь при себе оружие. Поднять вертолеты службы внешнего наблюдения. Группе по освобождению заложников — готовность номер один. Они нам тоже понадобятся. В полном вооружении.

Коста заморгал.

— В полном вооружении?

— Именно так, — подтвердил Мессина.

В городе имелось две группы по освобождению заложников: одна специализировалась на переговорах с похитителями людей, вторая имела специальную подготовку для работы в острых ситуациях, требующих особого внимания и мгновенных действий. Мессина дал ясно понять, что ему нужна именно вторая. Эту группу создали больше для виду, чем из необходимости, просто чтобы было чем похвастаться. Делами, связанными с безопасностью, по большей части занимались карабинеры и тайная полиция. Но снаряжение, которым располагала эта группа, не в меньшей мере было нужно и обычной городской полиции.

— Если Фальконе взят в заложники, — бросил Перони, — меньше всего нужно участие этой банды, которая только и умеет, что брать на мушку таких мерзавцев.

— Ага, вы теперь стали еще и экспертами в области захвата заложников. Так, что ли? — рявкнул в ответ Мессина. — У вас по любому поводу имеется собственное мнение, не так ли?

— Мы просто хотели выразить то, что сказал бы в таких обстоятельствах сам инспектор Фальконе, — присоединился к обмену любезностями Коста.

— Лео Фальконе покинул квестуру вопреки моему ясному и четкому приказу! Он сам осложнил положение!

Мессина посмотрел на Розу Прабакаран. Неудачный ход. У него сразу сделался такой вид, словно он предпочел бы вообще ее не видеть.

— Что тут произошло, Прабакаран? — требовательно спросил он. — Мне нужно это знать. Говорите!

Но тут патанатом поднялась на ноги и ткнула его пальцем в грудь, прикрытую серым пальто.

— Нет, комиссар, только не сейчас. Для подобных ситуаций существуют особые процедуры и порядок действий. И их следует соблюдать.

Бруно замахал огромной лапой прямо перед ее носом.

— Вы у нас патологоанатом! Вот и занимайтесь своим делом! А я займусь своим. Мне нужно узнать!..

— Узнать что? — спросила Тереза, не желая уступать.

Тут вмешался Коста:

— Агент Прабакаран не может ничего нам сообщить об инспекторе Фальконе. Она даже не знала, что Лео взят в заложники, пока ей не сказали об этом нынче утром.

— Здесь я старший офицер, и требую полного отчета…

— Да перестаньте вы! — перебила Тереза. — У вас что, глаз нету? Вы что, не видите, в каком она состоянии?

— Знайте свое место! — прошипел Мессина и выбросил вперед пухлую руку, намереваясь оттолкнуть ее с дороги.

То, что произошло в следующий момент, так поразило Косту, что он замер в полной неподвижности.

Рука Терезы мелькнула в воздухе, вполне прилично изобразив хук правой, и нанесла Мессине удар прямо в челюсть. Огромный комиссар отлетел назад и упал на руки Баветти, который едва сумел подхватить его и смягчить падение на мощенный камнем двор рынка.

По толпе полицейских, наблюдавших эту сцену, пробежала волна изумления. И никто, исключая Баветти, даже не пошевелился, чтобы помочь упавшему. А Тереза как ни в чем не бывало повернулась к Нику Косте и Перони и спросила:

— Вы и впрямь считаете, что Лео еще жив?

— У Браманте пока что не было причин торопиться, — ответил Коста. И прибавил, глянув на полуоглушенного Мессину, все еще лежавшего на земле: — Может, нам повезет. Если у нас найдется, что ему предложить…

— Что например?

— Например, если мы выясним, что произошло с его сыном.

— Это совершенно немыслимо! — в ярости завопил Мессина, с трудом поднимаясь на ноги. Он пока был не в состоянии смотреть Терезе в лицо. — Если мы не сумели докопаться до сути дела четырнадцать лет назад, что мы можем сделать теперь?!

Лупо с видом полного разочарования покачала головой.

— Подозреваю, что для вас, комиссар, ответ на этот вопрос всегда однозначный: ничего. Сильвио!

Капуа, который явственно получал огромное удовольствие от этой сцены, отдал ей честь по-военному. Лупо легким, привычным движением швырнула ему свой портфель:

— Сам знаешь, что нужно сделать. Собери и проверь здесь все вещдоки, все, что поможет нам сузить круг поиска убежища Браманте, — по списку, что составил Лео. Когда эти джентльмены наконец прекратят болтаться вокруг и ползать мордой по земле, полагаю, до них дойдет, что они могут употребить свои силы с гораздо большей пользой, если займутся поисками живых и перестанут пялиться на мертвых.

— Понял, — ответил Сильвио. — А вы?

Тереза потерла лоб тыльной стороной ладони, после чего испустила долгий, совершенно-театральный вздох.

— Если кто поинтересуется, то у меня ужасный приступ головной боли. Дамы, вы готовы?

Две женщины-полицейских как раз помогали Розе подняться на ноги. Лупо сделала к ним огромный шаг, заставив Бруно Мессину отскочить назад и убраться с ее дороги.

— Полагаю, что слабому полу самое время покинуть это место. К вам двоим, — добавила она тут же, кивнув Косте и Перони, — тоже относится.

ГЛАВА 5

Больницу, кажется, обслуживали одни монахини — молчаливые, хмурые. Они деловито сновали вокруг, принимая новых пациентов, нося медицинские приборы и истории болезни в светло-коричневых картонных обложках по бесконечному лабиринту коридоров, тянувшихся во всех направлениях. Это было очень красивое здание эпохи Возрождения, расположенное недалеко от Дуомо, массивное, богато изукрашенное. Эдакий квадратный левиафан, выглядевший снаружи скорее как дворец, чем прибежище болящих или тех, кто только подумывает к ним присоединиться. Артуро настоял на том, чтобы лично отвезти Дикон сюда. Теперь они сидели рядом на металлических стульях в небольшой приемной, где со стен клочьями слезала краска, а окна в ржавых железных рамах выходили в серый и мокрый двор, от мостка которого блестела от непрекращающегося дождя. В очереди перед Эмили сидели еще четыре женщины, терпеливо дожидаясь приема и выставив вперед животы.

Американка, все еще достаточно стройная, пока не слишком связанная с существом, растущим в утробе, осмотрела соседок и испытала невольный шок. «Я ведь такая же, — подумала она. — Вот так я и буду выглядеть через несколько месяцев».

Артуро, всегда наблюдательный, заметил:

— Это пройдет, знаете ли. И вес, и объем. Обычно все скоро проходит. Я знаю, многие женщины считают мужчин просто животными, которых ничто не интересует, кроме внешности. Но это не так. Мне, например, было очень трудно оторвать взгляд от жены, когда она была беременна, и вовсе не потому, о чем вы подумали. Она тогда вся светилась. Только таким образом я могу это определить.

— Не очень-то засветишься, если тебя тошнит в семь утра. Мужчины не знакомы с подобными затруднениями.

Артуро обиженно помолчал. Дикон уже успела передать ему суть разговора с Ником, после чего Мессина и сам навел некоторые справки. То, как в Риме развивались события, его тоже угнетало.

— Нет, это не совсем так. Все это бьет по нас позже и несколько иначе, более скрытно, что ли. Кстати, я бы на вашем месте не стал волноваться насчет Фальконе. Понимаю, конечно, что говорю глупости и вы все равно будете тревожиться. Когда вернемся, я больше не позволю вам целыми днями торчать за компьютером. Или висеть на телефоне. А если станете упорствовать, просто отключу и тот и другой.

Старик помолчал.

— И вот еще что. Раз уж пришло время высказываться напрямую, должен заметить, что, по-моему, реакция Рафаэлы на эту новость была не совсем такой, какой я от нее ожидал. У них с Лео… раньше все было в порядке? Я, конечно, сую нос не в свое дело, так что вполне можете послать меня куда подальше.

«Не все у них было в порядке, совсем не все», — подумала Эмили. Лео и Рафаэла вернулись из Венеции настолько зависимыми друг от друга, что это было трудно понять и объяснить. Ему нужен был кто-то, кто ухаживал бы за ним из-за его физической слабости. Вполне понятно. Но стремление Рафаэлы исполнять эту роль — которое, Эмили была в этом совершенно убеждена, вовсе не подразумевало любви и привязанности, каковых оба не видели долгие годы, — продолжало ее сильно удивлять.

— Не знаю, Артуро, — призналась она. — Я никогда не стремилась к особо тесным отношениям с людьми, пока не познакомилась с Ником.

— А вам и нужны отношения всего с одним человеком. Но с правильным человеком, а это может оказаться затруднительно. Уж я-то знаю. Глупые старики начинают видеть вещи, которых не видели, когда были глупыми юнцами. Теперь я это хорошо понимаю. И с нетерпением жду момента, когда познакомлюсь с этим вашим Ником.

— Я уверена, что он вам понравится.

— Я тоже в этом уверен. И все же он вполне может уживаться с Лео! Не говорите, что старый инспектор до такой степени переменился. Я знаю, что это невозможно. Вот Фальконе уходит в глухую ночь, чтобы попытаться спасти молодого агента, за которого считает себя ответственным, хотя это вовсе не так. Что еще он делает? Звонит любовнице и говорит, что между ними все кончено. И каким образом это делает?

Рафаэла поведала это всем за завтраком, и ее лицо при этом было мрачно от гнева и пролитых слез. Потом Арканджело настояла на том, чтобы взять машину и ехать в Рим, в их квартиру, где и будет ждать дальнейшего развития событий.

— Лео оставляет ей сообщение! — воскликнул Артуро, широко разводя в полном недоумении руки. — Именно так Фальконе понимает добросердечные отношения? И именно поэтому, перед тем как отправиться на встречу со смертельно опасным ублюдком, который рассчитывает его убить, звонит домой и оставляет на автоответчике жалкие слова, которые сообщат подруге, что между ними все кончено, да?

Дикон уже думала об этом. Долго и много думала.

— Думаю, именно это он считает проявлением доброты. Лео всегда немного неуклюж, когда дело доходит до личных отношений.

— Верно. Но вы понимаете, о чем я? Именно с этим я вынужден был иметь дело четырнадцать лет назад. Он упрям как мул, абсолютно равнодушен к чужим, а кроме того — что хуже всего, — он совершенно не думает о себе. Самоотверженность не всегда добродетель. Иногда окружающие приходят в бешенство, когда человек заявляет: «Вы можете сколько угодно переживать за меня, но сам я, черт меня побери, о себе беспокоиться не стану!»

Американка улыбнулась. Да, в этом был весь Лео. Артуро Мессина нравился ей все больше и больше.

— И самое скверное то, — добавила она, — что действительно начинаешь за него беспокоиться. Я, например, беспокоюсь. Думаю, что и вы тоже. Даже несмотря на то что прошло столько лет.

— Конечно! Кому это понравится, когда отличный мужик уходит в ночь, чтобы встретиться бог знает с кем?! Даже если у него на то имеются веские причины. Но он был прав, между прочим. Лео понимал Джорджио Браманте гораздо лучше меня. Если б я только его тогда послушал…

— По всей вероятности, ничто не изменилось бы. Лео ни на йоту не приблизился к обнаружению мальчика, точно так же как и вы, не правда ли?

— Meglio una bella bugia che una brutta verita.

— Простите? — переспросила Эмили.

— «Лучше красивая ложь, чем грубая правда». Последние слова Лудо Торкьи. Силой выдавил их из доктора, который зафиксировал его смерть. Я тогда хорошо владел силовыми приемами, можете мне поверить. Фальконе тоже знал об этом, что, кстати, ничуть ему не помогло.

Четыре женщины, сидевшие в очереди, уже ушли. Скоро вызовут и ее.

— Я ведь был офицером полиции, — продолжал он. — И уже привык к мысли, что правда всегда штука грубая и неприятная. Но что-то в этом деле ввело меня в заблуждение и я вдруг обнаружил, что стал выискивать красивую ложь. Например, что отцовская любовь всегда прекрасна, всегда невинна, особенно когда исходит от приятного и доброго на вид выходца из среднего класса, интеллигентного человека вроде Браманте.

— Мы так и не узнали, правда ли это.

— Да, наверное. Но все равно что-то там с Джорджио Браманте было не так, а я в спешке отказался даже думать об этом. Почему? Потому что не мог принять такую мысль. Не мог смириться с предположением, что вина отчасти может лежать и на нем.

Старик нервным движением поправил плащ на коленях.

— А Лео никогда в такие игры не играл. У него никогда не было возможности осознать, что это процесс совместного взросления, в котором участвуют и отец, и сын. Ведь им обоим нужна красивая ложь, которую они делили бы между собой, потому что без подобных выдумок их жизнь — когда становится особенно плохо — наполняли бы лишь мрак и беды. Мне тогда было очень жалко Лео. И сейчас тоже. Самообман время от времени совсем неплохая штука.

Открылась дверь кабинета врача, и сестра махнула рукой.

— Я очень надеюсь, что удастся найти Лео до того, как будет слишком поздно, — быстро добавил Артуро. — И это последнее слово в нашем обсуждении дела, прежде чем здесь появится ваш Ник.

Эмили прошла в кабинет, чувствуя, что сидение на неудобном стуле только прибавило болезненных ощущений. Врачом оказалась женщина: стройная, за пятьдесят, одета в темный свитер и черные брюки. Выглядела замотанной и перегруженной заботами, чтобы терять время на глупые и бессмысленные вопросы.

Кратко обсудив симптомы недомоганий пациентки, она спросила:

— Считаете, у вас что-то не в порядке?

— Небольшое кровотечение. Три дня назад. А потом вновь, сегодня утром.

— Ну, такое часто случается, — пожала плечами врач. — Разве ваш врач в Риме вам этого не говорил?

— Говорил.

— Ну вот. Мужчина. Вам было удобно обсуждать с ним все это?

— Не совсем.

Доктор улыбнулась.

— Ну конечно, нет. Это же ваша первая беременность. Вам следовало все обсуждать с женщиной. Тогда было бы гораздо проще. Синьора, у вас, видимо, имелись причины, чтобы к нам приехать. Рассказывайте, пожалуйста.

— У меня возникают судороги в боку.

— Постоянно?

— В последние дни — почти все время.

— Какой у вас срок?

— Семь недель. Может, восемь.

— Где конкретно чувствуете боль?

Эмили показала пальцем:

— Вот здесь. Аппендикс мне удалили еще в подростковом возрасте. И болит практически в том же месте. Может быть…

— Да нет, аппендикс у человека только один.

Врач задала Эмили еще несколько вопросов, очень личных, которые Дикон теперь начала принимать без особых раздумий. Да, с женщиной такие проблемы обсуждать гораздо проще.

Потом доктор состроила недовольную гримасу и спросила:

— А что у вас с плечом? Немеет? Плохо действует? Может, растяжение?

— Да, — ответила американка, нервничая от заключения, к которому пришла врач. Самой и в голову не приходило соединить эти два негативных ощущения вместе. — Думаю, немного вывихнула.

— У вас когда-нибудь были внутренние воспалительные заболевания в области таза?

А вот это уже совсем близко к истине.

— Находили хламидий, когда мне было двадцать. Ничего особенного. И сказали, что все прошло. Давали антибиотики.

Врач записала что-то в медкарту.

— Римский врач об этом расспрашивал?

— Нет.

Доктор кивнула, встала и полезла в шкафчик, стоявший рядом со столом, и достала шприц.

— Нужно сделать анализ крови. А потом УЗИ. Необходимое оборудование у нас есть. А где ваш муж?

— Занят на работе в Риме.

— Что значит — занят? Ему надо бы приехать. Это очень важно.

Прошел всего час после телефонного разговора. Коста наверняка с головой ушел в поиски Лео Фальконе. И оторвать его практически невозможно.

— Я приехала с другом. Он ждет в коридоре.

Врач подошла поближе. От нее пахло каким-то старомодным мылом. Игла шприца вонзилась Эмили в руку, и Дикон, как это всегда с ней бывало, поразилась тому, какая темная у нее кровь.

— Что-то не так?

— Узнаем немного погодя. Ваш друг сможет подвезти сюда ваши вещи?

Американка заморгала:

— Вы меня госпитализируете?

Доктор вздохнула и посмотрела на лежащие на столе бумаги.

— Эмили, рождение ребенка всегда сопряжено с некоторым риском. Сейчас у рожениц больше шансов, потому что медицина шагнула вперед. Но с другой стороны, положение ухудшилось из-за наших нездоровых привычек и от всяких мелких неприятностей вроде хламидий. Иногда подобные болезни дают осложнения, причем через много лет, когда мы о них уже забыли.

Врач помолчала, как показалось Эмили, сомневаясь, стоит ли развивать эту тему дальше.

— Вот что, — продолжила она. — Вы ведь образованная женщина. На каждую сотню беременностей обычно приходится одна внематочная, даже в нашем прекрасном цивилизованном мире. И чаще всего это бывает у женщин, перенесших воспалительные заболевания в области таза. И симптомы при этом… такие же, как у вас. Хотите знать правду?

«Нет, — подумала Эмили. — Лучше красивая ложь». А доктор уже подняла трубку телефона и начала что-то быстро говорить властным тоном.

— Да, я хочу знать правду, — кивнула Дикон, когда та закончила разговор.

— Посмотрим сначала на результаты ультразвукового обследования. Если ребенок располагается в матке, тогда все прекрасно. Вы ляжете к нам, я буду вас наблюдать, и, вполне возможно, больше не о чем будет волноваться, хотя придется побыть здесь, пока ваше состояние не будет полностью меня удовлетворять. Но если матка пуста, значит, беременность — внематочная. Ребенок находится не там, где положено, а там, где не выживет. В этом случае мне будет необходимо предпринять определенные меры, чтобы вы смогли зачать еще раз. Материнство во многих случаях вопрос упорства и настойчивости — точно знаю, сама мать.

Эмили стало холодно, ноги враз ослабели.

— Меня зовут Анна. Зовите меня просто по имени.

И протянула тонкую загорелую руку. Американка взяла ее и ощутила теплое крепкое рукопожатие.

— Вы не хотите позвонить мужу в Рим?

В дверях уже стояла медсестра-монахиня и держала в руках серый больничный халат и светло-коричневую медкарту, а позади стоял Артуро Мессина. Отставной полицейский наклонился вперед, чтобы видеть весь кабинет. Его лицо выражало любопытство, понимание и некоторую растерянность.

Но все, о чем Эмили сейчас могла думать, так это о Косте, который изо всех сил старается справиться с проблемами на работе. К тому же Ник до предела обеспокоен исчезновением Фальконе, человека, которого он полюбил как родного отца.

— Нет, не хочу.

ГЛАВА 6

Сидели в большом пустом кафе за углом от рынка Тестаччо и помешивали отличный кофе. Лупо заказала еще чашку, пока быстро уничтожала второй кусок пирога с медом и орехами — такой же огромный, как и первый.

— Итак, теперь, когда со всем покончено, какую карьеру предпочтешь? — спросил Перони. — Главного переговорщика в службе воссоединения распавшихся семей или еще что-нибудь в том же роде? Ты ведь у нас отлично разбираешься в подобных делах. Только представь: два человека, которые до смерти ненавидят друг друга, заходят к тебе, и ты заявляешь, что, если они немедленно не поклянутся, что уйдут отсюда влюбленными голубками, вышибешь им мозги.

— Ох уж мне этот Мессина! — простонала Тереза и откусила еще пирога. — Я вам уже говорила: он обречен. Вовсе не считаю необходимым бросаться на людей, которые понимают, что делают, но не вижу ничего дурного в том, чтобы слегка подтолкнуть растерявшегося на путь истинный. Эта женщина — конец его карьеры. Я тут пообщалась утром с несколькими людьми, к которым вы, парни, даже приблизиться не осмелились бы. У Мессины осталось дня три, может, четыре. Как только вся неразбериха закончится, чем бы она ни закончилась, его сошлют в Остию, и там он будет вести протоколы заседаний комиссии, разрабатывающей новую форму парковочной квитанции следующего поколения. По моему мнению, его способности здорово переоценили, но в данный момент мне на это наплевать.

Многое удалось сделать всего за десять минут. Освободившись от оков квестуры, полицейские получили возможность действовать быстро и оперативно. Распределив обязанности, они сделали три звонка знакомым прикормленным журналистам с радио, телевидения и из некоей газеты. Было важно, чтобы новость быстро стала всем известна. Только по одному пункту их мнения с Мессиной совпадали: пока не обнаружено тело, все будут считать, что Лео Фальконе жив. Прабакаран и Уччелло находились в руках убийцы более двенадцати часов. Он не из тех, кто станет спешить.

— Ты и впрямь считаешь, что фантастическая версия о новой ниточке, способной прояснить судьбу мальчика, остановит Браманте? — спросила она.

Эта история, чистой воды вымысел, через час появится в новостных программах телевидения и радио и заполнит первые полосы ранних вечерних выпусков газет.

Коста пожал плечами:

— Ненадолго — вполне может. Вреда от нее, во всяком случае, не будет. Браманте же должен как-то интересоваться происходящим, не так ли? Фальконе считал, что он бросит все свои делишки, как только об этом узнает. Кроме того, он ведь должен понимать, что если убьет инспектора полиции, нам будет не до того, чтобы выяснять, что произошло с Алессио.

— Лео был не в себе, — заметил Перони. — Не в форме.

— Я в этом не уверен, — возразил Коста.

— Ник. — Тереза вдруг насупилась. — Он пошел на встречу в глухую ночь, чтобы освободить бедную девочку. Но как он мог быть уверен, что этот ублюдок не убьет их обоих?

Ответил Перони:

— Нет, Браманте на такое не пойдет. Он, конечно, негодяй, но негодяй, действующий в рамках собственного кодекса поведения. Который, я подозреваю, высечен на каменных скрижалях.

— Но он похитил бедняжку Розу! — возразила патанатом. — И остальных! Вот что он за негодяй!

Коста вспомнил слова Фальконе, сказанные вчера ночью перед уходом. «Проверь все данные на Браманте, пока не начался сущий кошмар». Он как раз и занимался возней с базами данных, пока Принцивалли не поднял тревогу.

— Да, он такой, — согласно кивнул Коста. — Или по крайней мере может быть таким. Лео просил меня кое-что проверить и посмотреть, не было ли на него каких-либо данных до того, как пропал Алессио.

— И что? — спросил Перони.

Коста скорчил рожу.

— Это несколько не в тему. За пару лет до того на него поступили к нам две жалобы от студенток. Сексуальное домогательство.

— Мы их знаем? — тут же спросила Тереза.

— Нет. К тому же они не захотели настаивать на обвинениях. Кто-то из наших навел справки в университете и получил обычные объяснения. Студентки нередко все это выдумывают. Так что нельзя установить, что там было, а чего не было.

— Ну, это нам почти ничего не дает, Ник, — разочарованно заметил Перони. — Такое, видимо, и впрямь то и дело случается.

— Да, но насколько часто? Тот офицер, что наводил справки в университете, обнаружил, что имели место и другие жалобы — на ограничения по половому признаку. Они с этим сами разобрались. И заявили, что не имеют права разглашать подробности — по юридическим причинам. Те две студентки, что подали жалобы, не захотели возбуждать дело — это скверно отразилось бы на их отметках. На том все и кончилось.

Ник взболтал остатки кофе в чашке и подавил желание заказать еще. Даже если Браманте сексуально озабоченный тип, не понятно, что эта информация им дает. Хотя отчасти объясняет привычку Беатрис хвататься за нож.

— Сколько времени понадобится, чтобы осмотреть все места из списка Лео? — спросила Тереза.

— День, может, два, — ответил Перони. — Работенка будет долгая и тяжкая.

— Вот чего я не хотела бы, так это застрять на два дня в какой-нибудь подземной дыре на пару с Лео. Он меня за это время с ума свел бы, а ведь я его успела полюбить. Можно, конечно, заставить Сильвио попытаться сузить круг поисков. Может, Роза чем-то поможет. Но времени, джентльмены, у нас осталось не много.

А Коста все еще старался высмотреть в деле еще какой-нибудь скрытый аспект, какую-то новую зацепку.

— А что, если Лео нужен ему только для того, чтобы заполучить Алессио?

Тереза сморщила нос. Эту гримасу он уже хорошо знал: таким образом патанатом выражала свое сомнение.

— Возможно. Не знаю. Просто мне кажется, что если бы он хотел просто убить Лео, это уже случилось бы. Вчера или даже позавчера. И еще, — в этом Ник был полностью уверен, — я полагаю, что Лео думает точно так же. Его все время мучила какая-то мысль. Фальконе пытался понять, что именно движет Джорджио Браманте. Он все время размышлял над этим, но никому об этом не сказал.

— Слишком много разговоров, — вмешался Перони. — Мы наконец освободились от опеки Мессины. И можем делать все, что нам, черт побери, угодно. Ну и как будем действовать? Опять полезем внутрь холма?

— Алессио там нет, — ответил Коста. — Не думаю, что он там остался; к тому времени, когда начались поиски, его там уже не было. Иначе мы его нашли бы.

— Тогда где он? — осведомилась Тереза.

— А что, если Алессио по каким-то причинам боялся возвращаться домой?

Товарищи с большим сомнением уставились на него.

— Погодите, погодите, дайте мне досказать, — добавил Коста и начал развивать свою мысль.

Большая часть улиц, что вели вниз с вершины Авентино, вряд ли привлекли бы Алессио Браманте. Кливо ди Рокко Савелла, несомненно, слишком крута, узка и закрыта, чтобы показаться подходящей испуганному мальчику, убегающему от собственного отца. Улицы, что спускались к виа Мармората в районе Тестаччо, проходили слишком близко от его дома, и это тоже было для него неприемлемо.

Оставался только один путь — к Большому цирку и к огромной толпе, что собралась там к этому времени, к морю людей, в котором перепуганный ребенок легко мог скрыться.

— Наверняка он в итоге попал в лагерь борцов за мир, больше ему деться было некуда. — Коста взглянул на Терезу. — Эмили сказала мне, что ты участвовала в таких мероприятиях, когда была молодой. Она полагает, что ты могла быть там.

Тереза покраснела под удивленным взглядом Перони. Это была, как тут же понял Ник, та часть ее жизни, о которой Лупо ему не рассказывала.

— У меня тогда были бунтарские замашки, — призналась она. — И сейчас еще есть. Просто я умело их скрываю.

— Да неужто? — спросил Джанни и обреченно вздохнул. — Ты была там, когда все это произошло?

Судмедэксперт скривилась.

— Нет. А жаль. Меня туда звали, но я в это время болталась в Лидо-ди-Джезоло, проживала в очень маленькой палатке с одним волосатым студентом-медиком из Лигурии, который полагал себя — совершенно необоснованно, спешу добавить — Божьим даром для любой женщины.

Перони прочистил горло и заказал еще чашку кофе.

— Даже Ленин иногда брал отпуск, Джанни, — извиняющимся тоном заметила она.

— Но проводил его отнюдь не в палатке с волосатыми студентами-медиками, — буркнул здоровяк.

— Ой, да ладно тебе! Извини. У меня была другая жизнь, прежде чем мы встретились. Очень сожалею. У всех у нас имеется прошлое, ты не забыл? А вы двое какого черта делали тогда, четырнадцать лет назад? С тобой-то, Ник, все ясно, я сама могу ответить на этот вопрос: ты тогда ходил в школу. А ты, Джанни?

Перони наблюдал, как серебристый кофейный автомат готовит для него маккото.[31]

— У меня как раз родился второй ребенок. Я, как и Лео, был тогда суперинтендант и готовился к экзаменам на чин инспектора. У меня был отпуск на три недели, это больше, чем полагалось, но кое-кто наверху был передо мной в долгу. Погода стояла превосходная, начиная с мая и до самого сентября. Отлично помню. И я полагал… — тут он состроил недовольную гримасу, — я полагал, что жизнь никогда еще не была столь прекрасна и что теперь она так и будет катиться вперед, всегда.

Коста тоже вспомнил те годы. Именно тогда отец начал ходить на некие таинственные встречи с врачами, и это было началом медленной и поначалу незаметной личной трагедии, которая потом длилась больше десяти лет.

— Да, лето в тот год было просто отличное, — согласилась Тереза. — Если, конечно, не оказаться по другую сторону Атлантики. Я тогда две недели провела в палатке с тем типом, который мне даже и не нравился. И знаете почему? Потому что больше была не в силах выдерживать все эти ужасы. Думать об этих страшных вещах, что тогда происходили в мире. Ведь прошло совсем немного времени после падения Берлинский стены, и мы все сидели и года два подряд ждали, что на земле вот-вот воцарится всеобщий рай, сплошное изобилие и всеобщее счастье. И что получили? Одни войны и непрекращающуюся резню. И с каждым годом все больше такого же безумия. Маленький локальный конфликт на Балканах, всего лишь пустяковое напоминание о том, что наш мир вовсе не такое уж безопасное и удобное место для проживания, каким мы его видели в мечтах. Потом всего один миг — и вот мы уже здесь, а ведь это прошла вся моя жизнь, и черт меня возьми, если я помню, что было между «тогда» и «теперь». — Тереза помотала головой. — Я уехала, потому что боялась. Извините.

— Ничего страшного. Я особенно-то ни на что и не рассчитывал.

— И правильно. Там, должно быть, собрались тогда тысячи людей.

Коста это уже проверил.

— Власти считают, что две тысячи. Протестующие утверждали, что десять.

— Власти врали. Они всегда врут.

Патанатом доела пирог.

— Вообще-то десять — это многовато. А ты и впрямь думал, что я смогу припомнить какого-то мальчишку, который толкался и выглядел потерявшимся? Значит, ты не слишком часто бывал на демонстрациях, так ведь? Там всегда полным-полно потерявшихся детей всех возрастов. Такая уж там всегда обстановка. Сплошной хаос, от начала до конца.

Перони уже смотрел в новую чашку кофе.

— Итак, что мы станем делать теперь? — спросил он.

Фальконе уже успел бы что-нибудь предпринять. Лео не стал бы заниматься только гаданием на предмет того, куда мог забрести Алессио. Инспектор уже заглянул бы вперед и постарался определить, как вычленить этот факт из тумана неясностей, в который канули события четырнадцатилетней давности.

— В газетах должны быть снимки, — заметил Коста, почти не думая. — Можно посмотреть в газетных архивах…

— Ник, — прорычал Перони, — сколько времени это займет?! Ты думаешь, журналюги с большой охотой станут помогать двум отстраненным от службы копам и одному патанатому со слишком длинным носом?

— Мы только что слили троим таким журналюгам замечательную историю! — возразила Тереза.

— В своих собственных интересах, — заметил Перони. — Они ж не идиоты, понимают, что мы сделали это не из чистой благотворительности.

— Падальщики! — бросила патанатом, да так громко, что официант опасливо на них оглянулся.

— Падальщики выполняют необходимую социальную функцию, — напомнил Перони, но Тереза уже раскачивалась взад-вперед на стуле, в полном восторге рассыпая крошки от пирога.

— Вы двое, видимо, вели до сих пор крайне уединенное существование. Средства массовой информации — это не одни только политические союзнички в роскошных костюмах. Есть ведь еще и радикальная пресса, как насчет нее? Они ведь только такого и ждут.

Перони бросил на нее весьма надменный и снисходительный взгляд.

— Ты имеешь в виду длинноволосых индивидуумов вроде того, с которым жила в одной палатке? Значит, не понимаешь одной простой вещи: радикальная пресса ненавидит нас больше, чем кто угодно другой.

— И вовсе нет, — хитро прищурившись, возразила Тереза. — Особенно если ты являешься к ним в компании их давней приятельницы.

ГЛАВА 7

Редакция газеты размещалась в маленьком помещении на втором этаже над лавкой товаров для домашних животных на Виколо делле Гроте, в пяти минутах ходьбы от Кампо деи Фьори. Эту часть Рима ныне оккупировали сплошные экспатрианты и туристы. Поднимаясь по крутой внутренней лестнице, Коста, который несколько лет назад жил поблизости и уже тогда считал, что ему не по карману здешняя квартирная плата, пробормотал что-то насчет того, что это слишком дорогой дом для еженедельного издания, посвященного освобождению эксплуатируемых трудовых масс.

— Ты просто недооцениваешь патрицианское происхождение итальянских социалистов. — Тереза шагала через две ступеньки и с явным нетерпением предвкушала новую встречу с почти забытым прошлым. — Идея заключается в том, чтобы поднять пролетариат до своего уровня, а вовсе не опуститься самим до простонародья.

Наверху, на лестничной площадке стоял высокий сухопарый пожилой человек с вытянутым аристократическим лицом и растрепанными редеющими седыми волосами. В его костлявых руках находился поднос, полный бокалов с вином. А ведь был только одиннадцатый час утра.

— Если бы это были карабинеры, я бы их сюда, знаете ли, не пустил, — провозгласил он высоким певучим голосом, отдаленно напоминающим о принадлежности хозяина к высшим классам общества. — Я по-прежнему придерживаюсь принципов. Меня зовут Лоренцо Лотто. Да-да, я знаю, что вы подумали. Не тот ли это тип, о котором все время пишут газеты? Сынок богатеньких родителей, этих гнусных угнетателей, которые загадили своими заводами всю окружающую среду в районе Венето? Да, тот самый. Лучше бы они писали о чем-то более интересном. Человек не выбирает родителей.

Газетчик протянул гостям поднос.

— А я было подумал об известном художнике[32], — заметил Коста.

Маленькие как бусинки глазки хозяина осмотрели Ника с головы до ног.

— Как это необычно, Тереза! — воскликнул он. — Найти в Риме хотя бы одного полицейского офицера, у которого есть мозги! Тот Лоренцо умер нищим, малюя номера на больничных койках, чтобы прокормиться, хотя он был лучше, чем Тициан, — и как человек, и как художник. А я простой революционер, маленькое, но все же заметное колесико в машине пролетарской революции. Выпейте, ребята. Смирите интеллектуальную гордыню, иначе вам придется до конца жизни пересчитывать скрепки в квестуре.

— Немного рановато для нас, Лоренцо, — заметила Тереза.

— Вздор! Это из частных виноградников того самого гнусного семейства угнетателей. В магазинах такого не купишь. Кроме того, нужно всегда принимать внутрь алкоголь, когда встречаешься с бывшей любовницей. Это притупляет остроту чувств, а, Бог свидетель, нам обоим это необходимо.

Судмедэксперт покраснела.

— Ну и денек, — пробормотал Джанни и первым ступил в помещение редакции. — Час от часу не легче!

Сначала они, конечно, позвонили, чтобы выяснить, какие материалы сохранились в редакции с девяностых годов. Тереза питала на этот счет большие надежды. «Ла Кроциата популаре»[33], несмотря на свое название, особой популярностью не пользовалась, но это все же был истинный крестовый поход, пусть хотя бы в лице ее богатого владельца. Но в редакции тщательно хранили все, что касалось сорокалетней истории газеты, а кроме того, в отличие от большинства таких же мелких левацких еженедельников, этот не заполнял полосы исключительно колонками плотного, нечитаемого текста. В нем начинали карьеру несколько хорошо известных сегодня фотокорреспондентов, трудились тут за жалкую зарплату, что платил им Лотто, не выходя за пределы минимума, установленного профсоюзом. Даже сам Пазолини[34] писал для этой газеты в период ее расцвета, который пришелся на семидесятые годы прошлого столетия.

Пока Лотто вел гостей через помещение редакции — это была обшарпанная комната с четырьмя письменными столами, три из которых пустовали, — надежды Косты начали таять. Он и сам время от времени почитывал «Ла Кроциата». Фотографии в газете печатали отличные. И их было много.

Лотто провел полицейских в угол, где за огромным экраном компьютера сидела маленькая застенчивая женщина, занятая, по всей видимости, версткой следующего номера. С экрана кричал заголовок, набранный крупным красным шрифтом: «Коррупция в правительстве».

— Катрина, — тихо сказал ей Лоренцо, — мне кажется, вам пора пройтись по магазинам готовой одежды.

Сотрудница бросила на шефа удивленный и почтительно-восторженный взгляд.

— Вот, возьмите.

Он сунул руку в карман и достал пачку банкнот. Редактор взяла деньги, улыбнулась и быстро направилась к двери.

— Перераспределение доходов, — прокомментировал хозяин. — Я плачу им столько, сколько требует профсоюз. А на самом деле все они — мои дети, правда-правда. Мои единственные, других нет.

— Картинки, Лоренцо, — напомнила Тереза.

— Я помню.

Лотто щелкнул несколькими клавишами, потом подозвал всех троих поближе к экрану. Коста по его указанию уселся в кресло Катрины и посмотрел на экран. На нем красовалась надпись «Библиотека». Агент щелкнул по ней мышью, и появилось окно для ввода запроса.

— Что теперь?

— Государство скоро придет в полный упадок по причине невежества его служащих в сфере современных технологий, — заметил Лотто. — Я мог бы притащить сюда с улицы любого тринадцатилетнего пацана, и выяснилось бы, что он разбирается в этом лучше, чем вы.

Ключевые слова, вспомнил Ник. Ссылки. Их нужно печатать. И пусть этот глупый компьютер сам думает, что тебе нужно.

— Каждое фото, которое когда-либо прошло через наши руки, запрятано сюда, — хвастливо заявил аристократ. — Не только те, которые мы напечатали. Все! За сорок три года! Это стоило мне целого состояния. Но сомневаюсь, что без них мне удалось бы удержать издание на плаву.

— Такты теперь стал владельцем бильд-агентства? — спросила патанатом.

— Ну, наряду со всем прочим… Да почему бы и нет? Энгельс служил клерком в Манчестере, когда спасал от голода Маркса и его семейство, проживавших в Лондоне. Любое предприятие требует инвестиций, Тереза. Знаю, знаю, теперь это не самые модные слова…

Коста напечатал: «Лагерь борцов за мир».

И на экране появилось множество микроскопических фото.

— Типичное ленивое либеральное мышление, — заявил Лотто. — Изучайте диалектический материализм, мой мальчик. Идеи возникают исключительно из конкретных материальных условий, а вовсе не из неопределенных терминов общего характера.

— Вы вещаете в точности как мой отец, — буркнул Коста.

— Ага! — согласился Лотто уже более дружеским тоном. — Я так и думал, что вы такой.

Он нагнулся и прошептал Нику на ухо:

— Вы знаете, какой год вам нужен?

— Конечно.

— А как насчет даты?

— И дату тоже.

— Отлично. Тогда почему бы не попробовать?

Ник напечатал дату.

Экран вновь заполнился таким же количеством фото.

Лотто нагнулся еще ближе и посмотрел на изображение.

— Тогда нам поставляли фотоматериалы целых пять фотокорреспондентов. Каждый ведь хочет, чтоб его работу опубликовали, не правда ли?

— И сколько их всего? — спросил Коста.

— Да сами посмотрите на экран! Восемьсот двадцать восемь. Тринадцать пленок по тридцать шесть кадров в каждой, естественно, включая пустые и неудачные. Вырезать их стоит дороже, чем оставить. Так что можете считать, что вам здорово повезло. Мы уже на цифру перешли. На качество внимания можете не обращать, прочувствуйте широту охвата! Нынче обработка всего заняла бы в десять раз больше времени, чем тогда.

Коста подвел курсор к первому фото и щелкнул мышью. Экран заполнило изображение. Это могло быть что угодно — рок-концерт, демонстрация, летний лагерь. Просто сотни и сотни людей, спокойных, тихих — по всей видимости, очень довольных солнечным днем.

— А время никак не отмечено? — спросил Ник.

— Извините. На пленке время никогда не фиксируется.

— А что, если дать ему команду «Найди мне маленького мальчика в такой специфической майке»? — предложила Тереза.

— Ну это же машина! — укоризненно сказал Лотто. — Так ты будешь пить мое вино или нет?

— Попозже, — ответила она.

Хозяин буркнул что-то неразборчивое и отошел в сторону. Лупо и Перони подвинули себе стулья, сели по обе стороны от Косты и принялись просматривать фотографии.

— Если просматривать по пять в минуту, все займет около трех часов, — заметил Джанни. В его устах это звучало как хорошая новость.

Ник начал просматривать первую пленку. Добрая треть кадров, переведенных Лотто в цифровой формат с помощью современного оборудования, оказалась бесполезной: случайные снимки, не в фокусе. Остальные были по большей части вполне заурядными. Нашлось и несколько просто отличных: фотограф отличался наблюдательностью, обладал острым глазом, а снимаемый не имел понятия, что его щелкают, — великолепные четкие снимки, сохранившие весь колорит и оттенки солнечного дня.

Через полчаса, когда правая рука уже начала уставать, Коста в очередной раз щелкнул клавишей и начал просмотр новой пленки. Эти кадры были совсем другими: иное освещение, более золотистые тона, — они были явно сделаны позже, когда день в Риме уже начинал клониться к закату.

Ник просмотрел еще пять кадров и замер. Некоторое время все трое молчали.

Мальчик стоял прямо в центре снимка, и на сей раз «герой кадра» смотрел прямо в объектив. Та самая майка с короткими рукавами, которая уже стала неотъемлемой деталью этого дела, с той же эмблемой — семилучевой звездой начальной школы имени Святой Цецилии. Алессио Браманте, снятый в тот самый несчастный день, когда его разыскивали все полицейские и карабинеры Рима.

Он держался за руку какой-то неопрятной толстухи средних лет, с пустым, даже удивленным выражением плоского неприметного лица. На ней было нечто вроде длинного розового хлопчатобумажного балахона, какой вполне можно было увидеть на участнице подобного рода мероприятий, и огромные сандалии с открытым верхом. Рядом с ней стоял похожий на скелет, болезненный на вид мужчина лет пятидесяти, может, больше, с острым загорелым лицом и жалкой седой бороденкой, вполне сочетавшейся с жалкими остатками волос, прилипших к черепу.

Ни один из них не вызывал никаких ассоциаций с фото свидетелей и прочих связанных с этим делом людей, которые Коста видел ранее и старался сохранить в памяти.

Но это было еще не самое скверное. Перони нашел точные слова:

— Господи помилуй! — Гигант вздохнул. — Значит, мы все время совсем не там искали, да?

Остальные двое смотрели на экран, благодарные другу за то, что у него единственного хватило духу это сказать.

— А я-то думал, что мы ищем милого, хорошего мальчика, — продолжил Перони мысль.

— Ну это же только одна фотография, — заметила Тереза.

Да, фотография была одна. Снимок мальчика, которому только что исполнилось семь лет. Черты лица искажены ненавистью, непонятной, невообразимой злобой, направленной прямо на снимающего.

— Вот он, сын Джорджио, — буркнул Перони.

— Значит, возможно, он все-таки жив, — тихо добавил Коста.

ГЛАВА 8

Оставшийся в квестуре Бруно Мессина теперь чувствовал себя более уверенно. Он сидел во главе стола в конференц-зале, более скромном и комфортабельном помещении, нежели то, которым пользовался Фальконе, работая с группой. Комиссар считал важным умение делегировать полномочия, но держать при этом людей под неусыпным контролем, в результате чего те, пользуясь современным жаргоном, «низвергали» на нижестоящих все его пожелания и давление.

Там же сидел и Баветти с двумя офицерами, выбранными им самим: Печчьей, командиром специального вооруженного подразделения полиции, и его заместителем. Отдел судебно-медицинской экспертизы — к неудовольствию Мессины — был представлен Сильвио ди Капуа из патологоанатомической лаборатории, занявшим место отсутствующей Терезы Лупо.

Бруно решил, что ею он займется потом, позже. В квестуре теперь воцарилась тревожная, даже мятежная атмосфера, и именно патанатом, несомненно, в значительной мере несла за это ответственность. Формально Мессина и Лупо принадлежали к разным службам и подчинялись разному начальству. Так что ему потребуется некоторое время и значительные усилия, чтобы добиться желаемых результатов.

Капуа привел на совещание какого-то тощего и странного типа из университета, который представился как доктор Кристиано. Эта странная пара притащила с собой также ноутбук, набор карт города и отчет, подготовленный в основном Перони вчера вечером.

— Позвольте мне внести полную ясность в сложившееся положение, — начал Мессина, открывая совещание. — Я считаю, что нашей первоочередной задачей в этом деле является скорейшее освобождение инспектора Фальконе и его безопасность. Для этого не жалеть никаких усилий. Расходы, ресурсы — неограниченно. Это понятно?

Офицеры мрачно закивали.

Сильвио, явно получивший ядерную дозу влияния со стороны начальницы, закатил очи и заявил:

— О да! Вы меня от работы оторвали только для того, чтобы это сообщить?

— Я желаю точно обозначить приоритеты в нашей работе, — упрямо повторил комиссар.

— Ага. О живых — если Лео еще жив — следует заботиться прежде, чем о мертвых. Постараюсь запомнить на будущее.

— Так, что у нас есть, Баветти? — перебил его Мессина.

Инспектор прокашлялся и начал официальным тоном:

— Прабакаран сейчас допрашивают две женщины, это наши офицеры, специалисты по таким делам. Но процесс медленный и осторожный, как того требуют правила.

— Мне не нужно, чтобы он был слишком медленным и осторожным, — вставил Мессина.

— Конечно.

— Она что-то уже сообщила?

— Многое сообщила, комиссар. Роза дает чрезвычайно полезные в данных обстоятельствах сведения. Прабакаран — храбрая и понимающая сотрудница…

— Мне бы не хотелось прерывать ваши агиографические[35] восхваления, — прервал его Капуа, — но я хотел бы узнать, имеет ли она хоть малейшее представление о том, где преступник ее держал.

— Мы до этого еще не дошли, — ответил Баветти, обескураженный тем, что его перебивает какой-то судмедэксперт.

— Так о чем вы ее тогда допрашиваете, черт возьми?! — требовательным тоном осведомился ди Капуа.

— Женщина подверглась изнасилованию. С ней работают два специально подготовленных специалиста, умеющие разбирать подобные дела. Они очень осторожно и тщательно проверяют все обстоятельства…

— Прекрасно! — заявил Сильвио. — Но позвольте мне акцентировать ваше внимание на двух моментах. Первое: нам известно, что ее изнасиловали, и мы знаем, кто это сделал. Допрашивать женщину о том, как это происходило, никак не поможет найти Браманте. Нам нужны наводки на место происшествия. Факты нам нужны.

Баветти лишь пожал плечами:

— Но ведь существуют установленные правила…

— К черту ваши правила! — Сильвио вопросительно посмотрел на Мессину. — Как, вы полагаете, — требовательным тоном спросил патанатом, — она будет себя чувствовать, если Лео в конечном итоге убьют?! В особенности если у нее в башке останется мысль, что его еще можно было спасти?

Бруно кивнул.

— Он прав, хотя и выразил свою мысль с обычной для судмедэкспертов любезностью.

— Благодарю вас. — Капуа кивнув в сторону Печчьи и спросил: — А для чего здесь наши автоматчики? Объясните, пожалуйста.

— Мы пришли по просьбе комиссара Мессины, — холодно ответил тот.

— Для чего? Для упражнений в стрельбе по мишеням? У нас нет никаких намеков на то, где скрывается Джорджио Браманте. Так за каким дьяволом играть в ковбоев и индейцев, да еще в такое время?!

Мессина покраснел.

— Если Лео Фальконе жив, я хочу, чтобы все было готово к его освобождению. Чего бы оно ни стоило. Когда мы выследим Браманте, церемониться с этим подонком никто не станет. При первой же возможности — огонь на поражение.

Печчья кивнул. Его такое положение вполне устраивало.

— А куда деваются ваши «правила», когда дело доходит до стрельбы по людям? — саркастически осведомился Капуа.

— К черту эти… — начал было комиссар, но замолк на полуслове. — Вас пригласили, чтобы получить данные судмедэкспертизы. И ничего другого от вас не требуется. Можете нам что-нибудь сообщить?

Капуа взял лежавшие перед ним бумаги и хлопнул ими по столу.

— Отчет Перони…

— Отчет Перони ничего нам не дает, — перебил Баветти. — Это просто список подземных убежищ, которыми Браманте мог или не мог пользоваться в последнюю неделю. Заниматься ими — это стрельба вслепую.

— Любые расследования по большей части стрельба вслепую, — заметил Капуа. — Кристиано, рассказывай.

Доктор Кристиано небрежно постучал по клавишам компьютера и сказал:

— Изучив образец плоского червя, мы установили, что место, где хранилось тело, позднее обнаруженное в Доме костей, никогда не изучалось сотрудниками университета на предмет получения образцов генетического материала. Прошлой ночью я вместе с вашим сотрудником занимался тем, что пытался сузить круг зарегистрированных мест археологических раскопок, соответствующих имеющимся у нас данным. В количественном отношении это составляет…

— Несколько дней работы, — вставил Баветти. — Даже недель. И зачем?

— А затем, чтобы отследить один из тех немногих фактов, что имеются в нашем распоряжении, — ответил Капуа. — Тело, обнаруженное в Доме костей, до того хранилось в известном Браманте месте, возле воды, где существует колония плоских червей, не изученная специалистами из Ла Сапьенца. Что вы можете предложить вместо этого?

Защищать принятый курс расследования бросился новый руководитель следственной группы:

— Поиски опрос. Дом за домом. По всему Тестаччо и Авентино. Кто-то должен был его заметить. Все, что нам нужно, — это ниточка.

Капуа чуть не выпрыгнул из своего кресла:

— Что?! Все, что вам нужно, это чудо?! Вы думаете, он ждет вас в какой-то квартире в Тестаччо?! Да подумайте сами, с кем имеете дело! Все, что он делает, делает под землей. Живет там. Убивает. Строит свои планы тоже, надо полагать. Это его территория. Вне нашего поля зрения, где-то в подземном городе, которого мы совершенно не знаем. И вы собираетесь ходить от дома к дому, показывая людям его фото? Ну, знаете ли!..

Ученый покачал головой:

— Джентльмены, я не специалист в этих делах. Но мне ваше предложение кажется несколько нелогичным.

— А какого черта здесь делает этот хмырь? — в ярости заорал Печчья.

— А он пытается кое-что вам доказать, — вмешался Капуа. — Выслушайте меня и попытайтесь понять. Вы не знаете ничего. Мы все ничего не знаем. Но то, что неизвестно нам, меньше, чем то, что неизвестно вам. Вот я и думаю, что мы могли бы уменьшить белое пятно. И сделать его таким маленьким, что с некоторой помощью и при некотором везении наше «ничто» в какой-то момент может стать «кое-чем».

Мессина весь обратился во внимание.

— И что мы должны делать?

— Прабакаран знает, где он ее прихватил, и должна хотя бы примерно представлять, сколько времени он ее вез. Вот и спросите об этом. Для начала.

Комиссар секунду раздумывал, потом повернулся к Баветти и бросил:

— Выполняйте.

— Но, комиссар, если жертва сама начнет рассказывать о своих несчастьях…

— Выполняйте!

Следующие пять минут Мессина выслушивал более подробные пояснения по поводу того, над чем Перони работал вчера. По мере того как до него доходила суть, комиссар пришел к весьма неутешительному выводу: он отверг предложение Перони, потому что оно было частью плана расследования, предложенного Фальконе. Идея показалась дикой, полетом воображения, типичным, как он полагал, для старого инспектора. Бруно завидовал этой способности, что напрямую влияло на отношение к Лео. Скверно, конечно, так полиция работать не должна. Это как раз то, что называется «неправильное руководство».

Тут Баветти получил ответный звонок. Все замолчали.

Выслушав, инспектор положил трубку и ответил:

— Браманте отвез ее куда-то рядом.

— Рядом? — не веря своим ушам, переспросил Капуа. — Это что за термин? Сколько минут? Секунд?

— Минута. Может, две.

— Значит, они по-прежнему оставались в Тестаччо? Возле рынка? — Сильвио развернул на столе карту города.

— Да. После этого, уже гораздо позже, вечером, вновь ее куда-то повез. И поездка продолжалась не более восьми — десяти минут.

— Ехали быстро или торчали в пробках? — продолжал напирать Капуа.

— Очень быстро. Не останавливаясь. То вверх, то вниз по склонам.

Патанатом улыбнулся:

— Он ехал из Тестаччо на Авентино. Знакомой дорогой.

— А потом? — спросил Мессина.

— Предположим, Браманте поехал дальше, в северном направлении.

Сильвио достал красный фломастер и нарисовал на карте круг. Он охватил подножие Авентино возле Большого цирка, территорию вокруг Колизея до виа Кавур на севере, потом Театро Марчелло на востоке и протянулся до Сан-Джованни на западе.

— Бессмысленно, — заметил Кристиано. — Тут под землей подходящих мест почти столько же, сколько на поверхности.

— А сколько их в списке? — спросил Капуа.

Ученый обратился к компьютеру:

— Двадцать семь. Извините.

Мессина помотал головой и пробормотал:

— Это невозможно.

— А у вас есть данные археологических раскопок? — спросил патанатом.

Кристиано активно закивал.

— И в скольких раскопах имеются митрейоны?

Костлявые пальцы запорхали по клавишам.

— В семи.

Капуа бросил взгляд на экран.

— Так, один рядом с церковью Сан-Клементе. Вряд ли стоит думать, что беглец будет прятаться в набитой народом церкви рядом с Колизеем. Иметь множество ирландских священников над головой — это не для него. Минус одно. Остается шесть.

Сильвио быстро нанес на карту несколько крестиков и перебросил ее Мессине.

— Если у вас нет идей получше, — добавил он.

Баветти прямо-таки дымился от ярости.

— Мы еще и трети домов не обследовали! — заявил инспектор.

Капуа развел руками с видом полного отчаяния.

— Это все, что у нас есть, комиссар Мессина, — тихо произнес патанатом. — И знаете, что еще? Это все, что есть и у вас тоже.

Мессина ненавидел Терезу Лупо и ее подчиненных. Вечно суют нос куда не надо, и при этом их никак не призвать к порядку. И еще они не умеют вовремя заткнуться. Но с другой стороны, они часто бывают правы. Гораздо чаще, чем любая известная ему группа судмедэкспертов, гораздо чаще, чем аналогичные службы карабинеров, которым правительство явно переплачивало и которых снабжало новейшими компьютерами и прочими электронными штучками.

— Нам нужен кто-нибудь, кто хорошо знает эти места, — заметил Мессина.

Капуа кивнул.

— Мы же говорили с той американкой, что теперь на месте Браманте. Джудит Тернхаус. Она знает раскопы, видимо, не хуже его самого. Я могу позвонить.

— Это я ей позвоню, — отрезал Мессина. — Печчья, дайте мне кого-нибудь из своих людей, самого лучшего. — Тут комиссар уставился на Баветти. — Дом за домом, черт возьми! И о чем я только думал?! Ладно, я сам займусь этим осмотром. Начнем с Сан-Джованни.

Сильвио ди Капуа вскинул голову и весь засветился от удовольствия.

— К нам это приглашение тоже относится? — с надеждой спросил он.

— Нет! — рявкнул Мессина и указал ему на дверь.

ГЛАВА 9

Когда сравнили фото из архива Лотто с фотографиями, которые Перони стащил из квестуры, стало понятно, что длинные волосы Алессио кое-как обстригли, может быть, всего за несколько минут до того, как был сделан снимок. Кто-то пытался изменить его внешность, причем с согласия мальчика. Во всяком случае, так им представлялось. Телевидение и газеты очень скоро могли бы представить фотографии. Если эта пара — итальянцы, их кто-то должен знать. А если нет, все же есть шанс, что их удастся найти через европейских коллег или международные организации.

Оставалось две проблемы: время и Мессина. Обращаться к прессе — дело затяжное. Возможные ниточки и следы нужно будет вычленить из сотен, а может быть, тысяч звонков. Комиссар этим следом точно не заинтересуется. Только не сегодня, когда у него на руках дело об изнасиловании женщины-полицейского и еще одно — о пропавшем инспекторе, которого похитили у него прямо из-под носа. Мессина жаждал заполучить шкуру убийцы и считал поиски Браманте-младшего делом второстепенным.

Они обговорили все возможные варианты дальнейшей работы, но так ни к чему и не пришли. Потом просмотрели остальные кадры пленки, где был запечатлен Алессио. Мальчик оказался еще на двух фото, с той же парой. Снимки шли следом за первым кадром. На них он уже не пялился в объектив с такой явной ненавистью. С него сняли слишком заметную майку и надели другую, простую красную, с серпом и молотом. Вид у Браманте все равно был не слишком радостный. На взгляд Косты, он выглядел как мальчишка, готовый сорваться, готовый пуститься на что угодно — на любую глупость, на любое опасное предприятие, — просто чтобы доказать, что он может это сделать.

Тереза что-то пробормотала и пошла за Лоренцо. Он вернулся вместе с Катриной, которая теперь была одета в новую белую хлопчатобумажную рубашку.

— Объясните, в чем проблема, — потребовал Лотто.

Коста вывел на экран первое фото.

— Нам нужно узнать, кто эти двое, что стоят с мальчиком.

Аристократ подозрительно уставился на полицейского:

— Зачем?

— Ребенок после этого пропал, — ответила Тереза, теряя терпение. — И мы хотим выяснить, что с ним случилось. Тут нет никакого заговора капиталистов, Лоренцо.

Он крякнул.

— Мне следовало ожидать подобного вопроса. Катрина?

Девушка сделала знак Нику освободить рабочее место и опустила пальчики на клавиатуру.

Через некоторое время она заговорила. У нее оказался сильный акцент, похожий на скандинавский.

— Я могу это выяснить.

Редактор курсором навела на одежду женщины квадрат, увеличила изображение, так что стала видна структура ткани, потом нажала еще несколько клавиш, порхая по ним пальцами, и, в конце концов, «кликнула» по иконке, которую Коста успел опознать, пока она светилась на экране. Иконка называлась «Подобие».

Экран заполнили десятки мелких изображений, по большей части тех, которые полицейские еще не просматривали, из разных подборок, работы разных фотографов. Но на всех была эта женщина. Катрина сумела отследить ее, воспользовавшись уникальной по цвету и материалу одеждой.

— Что дальше? — спросила Тереза.

— Да то, о чем я вам все время говорю! — взорвался Лотто. — Это же машина! Задайте ей правильный вопрос, и она наверняка найдет ответ.

— С кем это они? — спросил Коста.

— Мне нравится этот парень, — заявил Лотто. — И ваш папаша мне тоже по душе, кстати. Катрина!

Редактор просмотрела фотографии быстрее, чем Ник успел их пересчитать, и через минуту вывела на экран четыре отобранных. Парочка стояла возле какого-то лотка или стойки. На ней были разложены для продажи разные издания, а позади виднелось огромное знамя с антиамериканскими лозунгами и названием левацкой группировки, о которой Коста никогда не слышал.

— О-о-ох! — Лицо хозяина исказила гримаса предельного отвращения. — А я уж и забыл, что эти идиоты когда-то существовали.

— Кто это такие? — спросил Ник.

— Банда кретинов, призывавших к единению с природой. Хотели, чтобы мы все вернулись в леса и питались одними листьями. Попробовали бы они убедить в этом какого-нибудь работягу с завода «ФИАТ» в Турине и уговорить поменять работу на потогонный промысел где-нибудь на Филиппинах!

— Лоренцо! — с упреком бросила Тереза.

Но тот уже повис на телефоне и что-то говорил в трубку тихим шепотом, так что никому ничего не было слышно. Разговор длился меньше минуты. Потом Лотто положил трубку, нацарапал что-то в блокноте и подал листок Катрине.

— Перешли все четыре фото электронной почтой на этот адрес. Пожалуйста.

Джанни неловко затоптался на месте, шаркая огромными ступнями.

— А нам позволено будет узнать, с кем вы поделились нашей информацией?

Седые брови Лотто недоуменно поднялись. Он наклонился к монитору и ткнул пальцем в огромного бородатого мужика, который сидел за стойкой перед знаменем. На одном из снимков тот оживленно разговаривал с интересующей их парочкой. Здесь освещение было получше — снимок явно сделали раньше, еще до появления Алессио.

— Мы с вами нынче живем в очень маленьком мире, — просто ответил Лотто, удостоив Терезу лишь полного упрека взглядом. — И он тоже.

Все молчали. Зазвонил телефон. Лотто взял трубку, отошел в сторону, чтобы его не было слышно, и добрую минуту с кем-то беседовал, делая заметки в блокноте.

Закончив разговор, Лоренцо вернулся к столу и позволил себе короткую улыбку.

— Этого человека звали Бернардо Джордано. Умер через два года после того, как были деланы эти фото. Рак. Вот к чему приводит питание одними листьями. Лучше уж табак и алкоголь каждый день.

— А как насчет женщины? У нее были дети? — спросил Коста.

— Только племянник, который несколько лет назад стал жить с ними в Риме. Кажется, он довольно долго у них оставался. Видимо, дома у него имели место какие-то проблемы с родителями. — Лотто скривился. — Странная была парочка. Даже для этого Вегетарианского революционного фронта, или как они себя именовали. Не признавали ничего современного, никаких модернизаций. Даже телефона не имели.

— Женщина еще жива? — спросила Тереза.

— Да, но ребенок может оказаться совсем другим. Не тем, что на фото, — предупредил хозяин. — У меня имеется еще несколько сотен фото, которые вы еще не видели. Мне уже начинает нравиться наше сотрудничество.

— Я просмотрю все эти фотографии, — пообещала Тереза.

Газетчик вздохнул и вырвал листок из блокнота:

— Она по-прежнему проживает по тому же адресу. В районе Фламинио. Ее зовут Элизабетта, но только не вздумайте обращаться к ней с какими-нибудь сокращениями, а то убьет. Три минуты на машине, как полицейские обычно гоняют, и вы на месте. Особых надежд питать не стоит. Этот «племянник» съехал от нее некоторое время назад. Кроме того, Элизабетта несколько чокнутая, как мне кажется. Эта диета из листьев…

Коста с благодарностью взял листок и посмотрел на часы.

— Хотелось бы мне, чтобы мы действовали так же быстро, — проворчал он.

— Я счастлив, что вам это не по силам, — ответил аристократ.

ГЛАВА 10

Фламиниева дорога в современности выглядит узкой, но в Древнем Риме это была одна из главных и самых важных магистралей. Построенная за два века до рождения Христа и уже тогда вечно забитая, она начиналась у самого Капитолия и вела через Апеннины к современному Римини на Адриатическом побережье. Через полкилометра от начала она пересекала Тибр по Мульвийскому мосту, а это историческое место, насколько помнил Коста, имело какое-то отношение к навязчивой идее Джорджио Браманте. Именно здесь христианство превратилось во всемогущую силу, захватившую Рим. Здесь, совсем недалеко от нынешних трамваев и автобусов, вечно бодающихся с разъяренными водителями автомобилей, восемнадцать столетий назад произошла судьбоносная битва, изменившая историю Запада. Прошлое формирует настоящее — так было всегда и всегда будет; понимание этого точно так же влияло на профессиональные взгляды Косты, как и личный опыт. Линия, соединяющая то, что было, с тем, что есть, в этом месте заметна всегда, и задача Ника отчасти заключалась в том, чтобы отследить ее в окружающем мраке.

К тому времени, когда полицейские добрались до нужного дома во Фламинио, адрес которого дал газетчик, дождь прекратился. Дом находился в узком и темном переулке, рядом с перекрестком, где трамваи резко сворачивали в сторону. От этого в округе постоянно стоял металлический скрежет и скрип. Дом был старый и мрачный. Женщина проживала в квартире, которую агент-риелтор назвал бы «апартаменты с садом». А по сути дела это был цокольный этаж, темное, унылое помещение, в которое вели грязные ступени. Перони отворил ржавую железную калитку с табличкой «Джордано», осмотрел замшелые ступени, облезлую красную дверь, около которой стояли два мусорных бака, и пробормотал:

— Не знаю, как ты, Ник, но я никогда не любил кошек.

Вонь кошачьей мочи заглушала все запахи. Миазм плавал вокруг невидимым ядовитым облаком, а прошедший недавно дождь только усиливал его.

Элизабетта Джордано не желала иметь дело не только с телефоном, но и на звонок в дверь не отвечала. Перони довольно долго жал на кнопку над лестницей, но так ничего и не услышал. Может, звонок не работал. Из-за двери не доносилось ни звука. Не было видно вокруг и соседей, которые могли бы сообщить, дома ли хозяйка. И лишь когда полицейские начали спускаться по ступеням, позади возник какой-то старик, размахивая костлявым кулаком.

— Вы что, приятели этой старой ведьмы? — осведомился он.

— Не совсем, — ответил Перони. — А она дома?

— Я вам что, соцобслуживание, что ли?! Не мое это дело — присматривать за сумасшедшими! Зачем я тогда плачу налоги?!

Коста терял терпение. Заглянуть в квартиру с улицы было невозможно. Оконные стекла стали серыми и непрозрачными от пыли и грязи. За ними можно было разглядеть лишь грубые занавески; определить, есть ли кто в доме, не представлялось возможным.

— А в последний раз вы заплатили много, синьор? — небрежно спросил он и тут же пожалел об этом.

— Да я за свою жизнь целое состояние заплатил, сынок! И что я за это имею? Да ничего! Я же вам, козлам, еще два дня назад звонил!

Агенты переглянулись.

— Звонили кому? — спросил Перони. — И по какому поводу?

— В социальную службу! Вам, тупоголовые! Я же вас сразу узнал, таких за версту видно! Дешевые одежки и скучные морды. Вы небось решили, что этот ее мальчишка будет хоть время от времени приходить сюда и помогать ей? Черта с два! Дождешься такого от молодых, как же! Они же пальцем не пошевельнут!

Коста поднялся на несколько ступеней, подошел поближе к скандалисту, который твердо стоял на месте, опираясь на толстую палку, и предъявил удостоверение.

— Мы не из службы социальной помощи. Зачем вы звонили?

Старик был несколько ошарашен, когда понял, что разговаривает с полицией.

— Да за тем же самым, что и всегда. Жаловаться. На шум. Эта старая сумасшедшая сука… Круглыми сутками у нее музыка орет — и днем, и ночью. И сама вопит, и еще называет это пением! Такое нельзя вынести. Мы им это тысячу раз говорили.

— Она поет сама для себя? — спросил Перони.

— Ну да! Поет! Орет хуже своих проклятых кошек! Как бы вам понравилось жить по соседству с таким шумом?!

— Вряд ли мне это понравилось бы, — скривился Коста и убрал удостоверение.

— И еще. — Старик потряс палкой в опасной близости от лица Ника. — Дело не только в ее пении. В последний раз она орала и вопила так, словно ее режут. Иначе зачем я стал бы звонить?!

Коста пристально посмотрел на него:

— Орала и вопила? И что орала?

Скандалист несколько замешкался, подыскивая нужные слова.

— Ну, как будто у нее какая-то беда, — проворчал он наконец. — Только не думайте, что мы тут без вас не можем обойтись. Мы за долгие годы привыкли к любому дерьму, что плывет от этой дуры. Если бы я стал звать вас на помощь всякий раз, когда у нее крыша едет, вы по три раза на дню сюда приезжали бы.

— А с того времени вы ее слышали?

У старца на лице вдруг появилось виноватое выражение.

— Не-ет…

— Где живете?

Сосед Элизабетты взглянул Нику прямо в лицо. Теперь он явно был не в себе.

— Номер пять. Второй этаж. Почти над ней. Двадцать два года тут обитаю.

— Идите домой, — велел Коста. — Может быть, мы побеседуем с вами попозже.

Агент не стал дожидаться, пока сосед уйдет. Спустился по лестнице, обошел Перони и уставился на закрытую дверь.

Вонь стояла жуткая. Джанни скривился.

— Будем надеяться, что я ошибаюсь, — упавшим голосом бросил он. — Но не думаю, что это только от кошек так воняет.

ГЛАВА 11

Лотто оказался прав: квестуре отнюдь не помешали бы подобные игрушки. Не то чтобы их не было, но воспользоваться ими вечно мешали всякие препятствия — установленные правила, бюрократическая волокита, феодальные войны между разными отделами. Фотоархивы относились к отделу разведки и сбора информации, который представлял собой банду обожающих секретность и помешанных на компьютерах психов, способных свернуть горы, но только на собственных условиях и при том условии, что они, и только они, будут щелкать по клавишам. Большие организации всегда задыхаются от собственных жировых отложений, будь то полиция или крупный бизнес. И случай с квестурой не исключение. Лупо за всю жизнь уже набила на этом не одну мозоль. Чего она так никогда и не смогла понять, так это каким образом в реальном мире новые машины и технологии неимоверно быстро овладевают массами без всяких заседаний, комиссий и бесконечных консультаций. Лоренцо с Катриной за несколько минут проделали то, на что у нее ушло бы несколько дней. Еще одна основательная причина не тащиться тайком в квестуру и не извиняться за удар, нанесенный комиссару, — извиняться первый раз в жизни. Впрочем, это она как-нибудь пережила бы — внести свою лепту в поиск Лео Фальконе лучше подальше от Мессины.

Тереза любила такие игрушки. Они ее всегда очень интересовали. Лупо часто размышляла о возможностях, которые они могут дать.

После ухода Косты и Перони Тереза провела сорок минут с Катриной, просматривая фото Бернардо и Элизабетты Джордано, обнаружила среди них еще несколько кадров с Алессио Браманте, но ничего нового не узнала. На этих кадрах вид у него также был немного странный, не совсем нормальный. С мальчиком в тот день явно что-то случилось. И после этого он сломя голову убежал с Авентино, спасаясь от чего-то, что могло оказаться только его собственным отцом — если к данному делу можно было применить такую штуку, как логика. И понять это до конца казалось просто невозможно. Дети, конечно, убегают из дому. И наверное, при этом у них бывает такое вот кислое выражение. Возможно, при побеге Алессио выбрал не то направление и попал не в те руки. И эта парочка мерзких леваков и любителей питаться листьями, эти Джордано, оказались какими-нибудь истязателями детей или чем-то похуже, просто-напросто высматривающими очередную жертву.

Но такое не представлялось вероятным. Лупо заставила газетчика позвонить еще парочке знакомых и навести дополнительные справки. И ответ из всех источников был один и тот же: одинокие, склонные к уединению, но вполне порядочные люди, пусть немного чокнутые, не любят современный мир, терпеть не могут общаться с подобными себе существами, кроме как на собраниях таких же поборников воссоединения с природой. При необходимости готовы на проявление чрезвычайной доброты и самоотверженности, какие только может позволить их жалкое место в социальной иерархии.

Бернардо всю жизнь проработал водителем трамвая. Его жена работала на полставки в пекарне. Термин «обычные люди» по отношению к ним был несколько несправедлив, но они годами содержали своего «племянника», кормили и поили мальчишку, который достиг в их доме возраста тинейджера, а потом сбежал. И точно известны о нем были только два факта. Первый — он редко выходил из дома, даже когда стал взрослым. И второй — Элизабетта, возможно, при содействии кого-то из своих приятелей, тоже питающихся листьями, учила его на дому.

Но должно же быть что-то еще! Тереза выпила бокал вина, предложенного Лоренцо, — оно оказалось таким великолепным, что ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы отказаться от второго, — и попросила разыскать дополнительную информацию. Особенно ее беспокоил старый, вечный вопрос: деньги. Даже листья не появятся на столе просто так, бесплатно. Когда Бернардо умер, сообщил один из источников Лотто, Элизабетта бросила работу в пекарне. Это звучало совершенно неправдоподобно. Пенсия водителя трамвая явно недостаточна, чтобы выйти в отставку и ничем не заниматься. Большинство женщин в подобных обстоятельствах, да еще имея ребенка, которого надо поставить на ноги, нашли бы себе какую-нибудь дополнительную работу, но, уж конечно, не оставили бы имеющуюся.

Вернувшийся Лоренцо отрицательно покачал головой. Никто не знал, откуда у нее брались деньги, и это тоже было очень интересно. Она никогда не производила впечатления обеспеченной, но, кажется, и не нуждалась. Загадка.

— Еще одна в нашем списке, — буркнула Тереза под нос, затем посмотрела на Катрину, которой все, по-видимому, уже начинало надоедать. Ей уже не нужно было искать в памяти компьютера новые снимки по образцу чудовищного одеяния Элизабетты, а на основании одного только лица машина оказалась не в состоянии отыскать хоть что-то подходящее. Внешний вид человека сильно меняется, когда смотришь на него с разных сторон. Человеческий мозг умеет производить эти операции, а глупые кремниевые пластинки такого делать не умеют.

Патанатом посмотрела на последний снимок Алессио. Мальчик стоял совершенно безмолвный, держа Бернардо за руку. Нет, это Бернардо держал его за руку, и держал очень крепко, с таким видом, который словно говорил: больше озорник никуда не убежит.

— Как насчет майки, что была на нем вначале? — предложила Тереза. — Той, с семилучевой звездой.

Она посмотрела на Катрину, и редактор тут же вывела на экран нужный кадр.

— Сможет машина что-то узнать по ней? Или это слишком?

— Не знаю. Можно попробовать.

Защелкали клавиши. И некий невидимый робот, жужжа, принялся за работу.

— «Семь» — магическое число, — заметила Катрина. Просто так, между прочим.

— Только если веришь в подобные вещи, — пробормотала Тереза.

Экран очистился. Только что на нем были все фото, потом Катрина на что-то нажала и на экране их осталось только три.

Лупо смотрела на них и, к собственному удивлению, вдруг начала думать над тем, как сама относится к магии чисел.

— Только будь на месте, только окажись на месте, — бормотала она, нажимая кнопки быстрого набора номера на своем мобильном телефоне.

В ответ раздался простой идиотский гудок: абонент не отвечает. Тереза выругалась. «Ох уж эти мне мужчины!»

Дело ждать не могло. Она позвонила Сильвио ди Капуа на его личный мобильник.

— Привет, помощничек. Хватай листок бумаги и записывай.

— А где же «Как ты себя чувствуешь в столь прекрасный день?»?

— Приберегаю на потом. Передай эти фамилии Фурилло из отдела информации. Просто скажи ему, что за ним должок и я намерена его теперь стребовать. И добавь, что если он проболтается об этом хоть одной живой душе без моего разрешения, гарантирую, что его маленькая медицинская тайна не позднее понедельника появится на всех досках объявлений в квестуре.

— Впечатляющий аргумент. Мне нравится. Кстати, Мессина уехал изучать места, отмеченные Перони. И именно я заставил его это сделать.

— Прими мои поздравления. Скажи Фурилло, чтобы посмотрел везде и проверил все. Долг платежом красен. Везде — в уголовных архивах, дорожной полиции, социальных службах. Все, куда только дотянутся его загребущие ручонки. Мне нужна любая информация. И особенно — связи и контакты.

— Бу сделано! Фамилии!

Тереза продиктовала имена Бернардо и Элизабетты Джордано и их адрес, скрестив при этом пальцы на счастье. Даже люди, питающиеся листьями, должны время от времени выходить на поверхность.

— Еще есть?

Патанатом посмотрела на экран. Не бог весть что. Идея, конечно, дикая, может, и вообще дурная. Но тем не менее…

— Еще одно.

ГЛАВА 12

Раскоп возле Сан-Джованни, который они посетили первым, выглядел скорее как воронка от авиабомбы, чем место археологических исследований. Он располагался рядом с больницей, чья территория примыкала к небольшой площади и уходила дальше вниз по склону. На ней располагалось целое скопище зданий — старые, новые, разнообразных форм и цветов, — и во всех уже более шестнадцати столетий оказывали гражданам Рима медицинскую помощь. Печчья и его люди успели переодеться в излюбленную униформу: черные комбезы и — у тех немногих, кто всегда был готов к активным действиям — маски. Спецназовцы вооружились небольшими, очень современными на вид автоматами. Мессина, который всегда предпочитал держаться подальше от любых видов огнестрельного оружия, не имел понятия, почему Печчья предпочитает именно этот образец. Выглядели они весьма угрожающе. И этого, как считал комиссар, было уже вполне достаточно.

Конечно, полиция должна соблюдать все правила. Было установлено ограждение. Согласованы условия и пароли для прохода внутрь. Потом несколько человек — у Печчьи их было всего двенадцать — первыми прошли внутрь. За ними наблюдали остальные — резерв.

Группа вошла в низкий, заросший мхом и лишайником тоннель рядом с подъездом, ведущим в приемный покой для пациентов, поступающих по «Скорой помощи». Мессина с неудовольствием отметил, что движения у спецназовцев медленные и какие-то механические. Черные комбезы перемещались по открытым коридорам и полускрытым в земле помещениям древнего подземного храма, как будто персонажи видеоигры. Теперь он понял, почему Баветти предпочел направить в город полицейских в форме — людей с открытыми и понятными лицами. Таким легче задавать свидетелям вопросы и получать ответы, они выглядят более человечно, чем эти марионетки из кукольного шоу.

От археологини-американки проку оказалось не много. Мессина лично позвонил ей в офис на площади Рыцарей Мальтийского Ордена, тот самый офис, куда Фальконе, как теперь уже всем стало известно, заезжал в то утро. Кажется, все в этом деле вертелось вокруг Авентино. Комиссара здорово взбесило, что Джудит Тернхаус оказалась не в силах найти на этом холме подходящий раскоп, где Браманте мог бы прятаться; место под Апельсиновым садиком сразу же отбросили как неподходящее. И он договорился, что за ней заедут и привезут в квестуру. Там профессор просмотрела шорт-лист возможных убежищ Браманте, предложенный судмедэкспертизой, кивала всякий раз, встречая знакомое название, и добавила еще одно, казавшееся ей вероятным.

«Какая-то она засушенная, словно совершенно лишена эмоций, — думал Мессина. — Конечно, нужно принять во внимание ее состояние».

Группа стояла над заброшенным раскопом, наблюдая, как две фигуры в черном продвигаются к разверстому зеву пещеры, уходящей вглубь, под забитую транспортом дорогу. Один из черных комбезов швырнул в темноту нечто похожее на дымовую гранату. Раздался несильный взрыв, над раскопом поднялся клуб белесого дыма. И ничего больше. Никто не забегал, не замахал возбужденно руками.

— Я уже говорила вам, комиссар, — бросила раздраженно американка, — что помогаю вам только при условии, что этим раскопам не будет причинено никакого вреда. Никакого!

— У нас человек пропал, — ответил Мессина почти жалобно.

— Это не мои проблемы. Любой ущерб здесь невосполним. К раскопам и так все относятся бог знает как небрежно…

Печчья, следивший за действиями своих людей с гордой отстраненностью генерала, наклонился к ним и пояснил:

— Это просто петарда. Небольшая вспышка и немного грохота, чтобы оглушить любого, кто сидит внутри.

— Никто там не сидит!

— Откуда вы знаете? — спросил Мессина.

Тернхаус покачала головой:

— Просто знаю, и все. Я полжизни провела в подобных раскопах. Вырабатывается такое чувство… Сразу ощущаешь, ведутся тут работы или их забросили много лет назад. Это место, — она обвела взглядом яму с кучей камней и мусора, сброшенного сюда с дороги, — как мертвое. Вы напрасно тратите здесь время.

Баветти достал карту и развернул перед ней.

— А вы на месте Браманте где стали бы прятаться?

— В ближайшем сумасшедшем доме. Он же совершенно спятил! Все ответы на ваши вопросы — в его больной голове!

— Ну, это нам не поможет, — заметил Мессина. — Лучше подумайте. Пожалуйста.

— Я не могу думать как Джорджио. И никто не может. Если бы вам был нужен раскоп, наиболее интересный с чисто археологической точки зрения, я посоветовала бы тот, что на виа Кавур. Если нужно место побольше размерами и более уединенное, тогда займитесь тем, что возле церкви Сан-Стефано Ротондо. Проверьте их, осмотрите. Пошлите туда своих боевиков, только пусть ничего там не разрушают.

Трое из команды Печчьи, часть группы, оставленной в резерве, стояли рядом, прислушиваясь и держа автоматы наизготовку. Выглядели они совсем не как полицейские. Мессина уже начал жалеть, что взял их сюда, его одолевали дурные предчувствия.

— А какое место может быть наиболее вероятным? — спросил один из автоматчиков. — Вы сами куда в первую очередь отправились бы?

— Ну, это нетрудно определить, — ответила она. — Раскоп возле восточной стены Большого цирка. Куда подходит улица Авентино. Все, кому знакомы наши раскопки, его прекрасно знают.

Все озабоченно переглянулись.

— Но там всегда полно народу, — предупредила археолог. — Это же центр Рима. Рядом, по обе стороны, широкие улицы. Все открыто на многие мили, весь раскоп можно осмотреть с поверхности, с любой точки.

— Он весь такой открытый? — спросил Мессина.

Тернхаус минуту обдумывала вопрос, пытаясь припомнить.

— Вообще-то, знаете ли, нет. Я там уже много лет не была. Но если знаешь, что искать, это в некоторых аспектах самое интересное место, связанное с культом Митры. После того как вы разнесли храм под Авентино. Тут есть несколько хорошо сохранившихся подземных камер. И еще…

Она замолчала, внезапно поняв, что именно им нужно.

— Что? — нетерпеливо спросил Баветти.

— Там имеется очень приличный алтарь, в этом митрейоне. Джорджио долго вел настоящую битву, чтобы его не превратили в музей. Он хотел, чтобы там все осталось в неприкосновенности.

— Карту, быстро! — скомандовал Печчья.

Один из команды порылся в портфеле и достал очень подробную карту подземных сооружений. Она была такая большая, что двоим в черном пришлось растянуть ее и держать, чтобы увидели все. Взгляд профессора неотрывно скользил по сложному переплетению линий.

— Я там очень недолго работала, — призналась американка. — И даже не представляла, насколько это огромное пространство… Целых три этажа, три уровня. И столько помещений!

— Коридоры узкие, — отметил Печчья. — Много времени уйдет, чтобы все расчистить и проверить. Тут надо действовать очень осторожно. Сперва придется послать вперед небольшую группу — на разведку.

Мессина прищурил глаза и уставился на изображение в углу карты. Как он понял, это был алтарь, а на нем изображение мужчины в шлеме: атлет сражается с быком и вонзает короткий меч ему в шею.

— Розу Прабакаран везли сначала куда-то вверх, недолго, а потом вниз, — вспомнил он. — Это соответствует тому, как если бы преступник ехал через Авентино.

Джудит энергично закивала. Кажется, она о чем-то другом думает, понял Мессина.

— Ну? — спросил комиссар.

— Я только что догадалась. Тут же рядом старый дом Джорджио. Он стоит выше этой части Большого цирка. Когда сидишь у него в саду и смотришь вниз, в сторону Палатино, именно это сразу бросается в глаза.

Печчья нервно затоптался на месте. Группа, тренированная для освобождения заложников, никогда на его памяти подобными делами не занималась. У Мессины мелькнула мысль, не стоит ли призвать на помощь более специализированное подразделение. Но ведь им противостоит всего один человек. Правда, человек, который уже дважды навлек позор на всю городскую полицию. Так что именно полиция должна привлечь его к правосудию.

ГЛАВА 13

Коста вынул пистолет и толкнулся в дверь, потом еще раз, сильнее, затем пнул ее ногой. Старая облезлая дверь даже не дрогнула. Это вам не в кино. В реальном мире нормальный человек никогда никуда не войдет, просто нажав плечом.

— Давай я попробую, — предложил Перони.

— Лучше пойдем более легким путем.

Коста подошел к ближайшему окну, разбил верхнее стекло рукояткой пистолета, сунул руку внутрь, нащупал шпингалет и, приложив значительное усилие, поднял его. Потом пробрался внутрь и оказался — по первому ощущению — в вонючей темной яме.

Вонь стояла такая, что невозможно было дышать.

Ник прошел к двери, нашел выключатель. Зажглись три слабые голые лампочки, дававшие желтый свет. Квартирка выглядела как сущая помойка: на полу повсюду грязь и мусор, газеты, одежда, даже остатки еды. Агент нашел задвижку на двери и отпер. Перони вошел внутрь и оглянулся по сторонам.

— Жаль, что с нами нет твоей подруги, — пробормотал Коста. — Пахнет так же, как на ее любимой работе.

— Это точно, — ответил Джанни.

Здоровяк осматривал комнату, но на пол не смотрел. Во всех его движениях сквозила брезгливость.

— Что ты высматриваешь?

— Что-нибудь личное. Что угодно. — Перони подошел к камину и осмотрел безделушки на полке над ним: маленькие дешевые украшения, небольшая вазочка с пластиковыми цветами. — Что мне действительно нужно, так это фото. Видишь хоть одно?

В комнате не было ни единого, по крайней мере на первый взгляд. Полицейские просто тянули время. Они уже достаточно долго находились здесь, чтобы понять, что их ждет.

Перед ними была полуоткрытая дверь, вероятно, в спальню, единственную в этой квартирке. Коста сделал четыре шага и распахнул дверь. Его встретила теплая, полная миазмов, вонючая атмосфера, целая стая мух и несколько пар светящихся кошачьих глаз в углу.

Ник потянулся к выключателю.

Перони, следовавший за ним по пятам, двигался молча и тихо, как бестелесный дух, что было необычно для этого гиганта. Потом он выругался, развернулся и направился обратно ко входу, туда, где запах кошачьей мочи был особенно сильным.

Коста остановился и внимательно осмотрелся.

Да, на спине, на кровати, лежало тело, совершенно застывшее. Женщина была одета в халат, руки замерли на горле.

Еще один шаг вперед, и агент увидел все, что было нужно. Нож так и торчал из шеи, глубоко всаженный в гортань. Джордано вцепилась мертвой хваткой в рукоять. Кровь черными потеками запеклась по всей шее, по линии воротника ночной рубашки. Пока Ник рассматривал труп, одна из кошек проскочила через комнату, вспрыгнула на грудь хозяйки и принялась вылизывать рану, время от времени угрожающе поглядывая на пришельцев взглядом собственника, бросая вызов и предупреждая.

Коста шикнул на нее и прогнал, яростно махнув рукой. Кошка удрала в темный угол и спряталась.

Агент, сдерживая дыхание, продолжал осматривать комнату. Потом вернулся ко входу, где стоял Перони.

— Ну что? Все как я думаю? — спросил гигант.

— Убита ножом в горло. Видимо, она уже была в постели. Как ты и сам заметил, никаких фотографий тут нет. Только вот это…

Ник передал Джанни рамочку, что обнаружил в спальне. Стекло было разбито. Половина фото оторвана. На том, что осталось, без труда узнавался болезненный Бернардо Джордано. Он стоял на улице, гордо выпрямившись и улыбаясь, как человек, который фотографируется вместе с кем-то, возможно, ребенком, и чрезвычайно им гордится.

— Что за чертовщина здесь творится, Ник? Зачем Джорджио Браманте понадобилось убивать тут какую-то сумасшедшую старуху? Или он что-то узнал про Алессио?

Коста помотал головой. Нож в горло? Разорванная фотография?

Перони поднялся на две ступеньки, нашел относительно чистое и сухое местечко и сел, глядя на напарника.

— Если мы ничего не предпримем сами, а просто звякнем в полицию, Мессина с нас шкуру спустит. Ну, на это мне наплевать. Сказать по правде, я в отличие от тебя буду этому даже рад. Однако за это нас либо бросят в камеру дожидаться, когда комиссар соизволит нами заняться, либо силой засунут обратно на службу и Бруно с Баветти начнут зачитывать нам бесконечные инструкции, как следует вести расследование убийства. Если у Лео еще осталось время, нам не следует тратить его на подобную ерунду. Нет у нас времени.

Перони, как всегда, ткнул в самое больное место. Коста еще подумал, как будет работать с кем-то другим, когда гигант наконец уступит соблазну и уйдет в отставку.

— Это точно.

— Ну и что будем делать?

— Когда нам что-то попадает в руки, с чем можно работать, мы начинаем действовать. И звоним, когда все уже закончено.

Перони кивнул.

— А когда нам что-то попадет в руки?

— Как только мы побеседуем с этим старикашкой.

Джанни улыбнулся. Парень всегда быстро схватывал. И сейчас сориентировался немедленно. Здоровяк просто хотел, чтобы Коста сам сделал нужные выводы и взял след, который сам он уже учуял.

— Как он сказал? «Вы небось решили, что этот ее мальчишка будет хоть время от времени приходить сюда и помогать ей? Черта с два!»

— Точно.

Наконец что-то сдвинулось с мертвой точки. В голове сразу прояснилось, Нику стало легко — так с ним всегда бывало, когда дело начинало раскрываться.

Полицейские поднялись по ступеням, довольные, что можно наконец вдохнуть того, что могло сойти за чистый воздух. Когда они вышли на улицу, зазвонил телефон Косты.

ГЛАВА 14

Джорджио Браманте посветил фонариком на свои часы и нахмурился. Фальконе сидел в келье на обломке стены, следя в полумраке за его движениями.

— Ты куда-то спешишь, Джорджио?

— Наверное, они просто счастливы, что могут оставить тебя тут навечно, пока не сгниешь, — без всякого выражения ответил беглец.

— Наверное, — кивнул инспектор.

Браманте забрал у него часы, после того как обыскал там, на площади, когда такси уехало. Теперь Лео представлял себе время лишь приблизительно. По его расчетам, он полдня проторчал в этой подземной тюрьме, в камере с железной дверью и кирпичными стенами, под мощным слоем земли и камня, таких же древних, как сам Рим. Как ни странно, убийца обращался с ним даже с некоторым уважением. Никакого насилия, да и угроз не слишком много. Создавалось впечатление, что ум Браманте занят чем-то другим, а захват Фальконе — лишь этап в осуществлении каких-то далеко идущих планов.

Археолог дал инспектору одеяло и бутылку воды, после чего покинул его на несколько часов, хотя у Фальконе создалось ощущение, что он был где-то недалеко. У преступника имелись мобильный телефон и бинокль. Возможно, убийца просто ходил к отдаленному входу в катакомбы, чтобы убедиться, что они по-прежнему здесь одни. А может, чего-то ждал…

И теперь, когда Браманте вернулся, выглядело это так, словно он намеревался остаться здесь насовсем. Усевшись на обломок древней колонны с каннелюрами, поставленный на торец рядом с железными воротами, зашуршал упаковкой чего-то съедобного, купленного в супермаркете.

— Я бы чего-нибудь поел.

Браманте посмотрел на Фальконе, крякнул и, разломив сандвич пополам, протянул кусок сквозь решетку двери.

— Это последний ужин осужденного? Я всегда полагал, что им дают кое-что посущественнее.

— А ты весьма любознательный тип.

— Ага, — кивнул Фальконе. — Это один из моих недостатков.

— И тогда, четырнадцать лет назад, ты тоже был любознательным.

— По большей части меня интересовал именно ты. И тут меня очень многое ставило в тупик.

— Что например?

Фальконе откусил.

— Прежде всего зачем тебе понадобилось тащить в подземелье Алессио.

Браманте бросил на него мрачный взгляд.

— Ты не поймешь. У тебя нет детей.

— Ну так просвети меня.

Археолог взглянул на часы.

— Дети растут и развиваются. Они должны становиться сильными. Уметь побеждать в состязании, в соперничестве. Их нельзя все время от всего прикрывать. Это просто невозможно. Потому что однажды — так бывает всегда и со всеми — тебя не оказывается рядом. Вот тогда оно на них и обрушивается.

— Что именно?

— То, что именуют «реальным миром», — устало произнес Браманте.

— Стало быть, то, что ты бросил Алессио одного в пещере, где он сидел, перепуганный, — все для того, чтобы сделать его сильным?

Бывший профессор нахмурился и покачал головой. Фальконе, к собственному разочарованию, все еще не мог понять главное.

— У меня никогда не хватало мужества даже подумать об отцовстве, — признался Лео. — Когда я женился, это было одно из первых неприятных открытий, которые сделала для себя моя жена. Ей бы раньше об этом догадаться. Быть отцом — это известное самоотречение. Воспитывая ребенка, знаешь, что в конечном итоге тебе придется отправить его в жизнь, куда он пойдет собственным путем. И все нити оборвутся. Ты его отпустишь насовсем. Может, у меня слишком развитое чувство собственника. То немногое, что мне дорого, я предпочитаю держать при себе.

Последняя фраза удивила его самого. И Фальконе задумался, действительно ли он хотел сказать именно это. И еще подумал о том, что сейчас чувствует Рафаэла Арканджело. Жестокий способ распрощаться. В этом-то все и дело.

А потом Лео услышал какой-то звук, донесшийся сверху, высокий и громкий. Вой полицейской сирены.

— Но поступить так с семилетним мальчиком? Нет, он был для этого слишком мал, Джорджио. Это даже я понимаю. Ты же был его отцом. Именно ты жестоко с ним обошелся… Я так и не могу этого понять и принять.

Браманте сунул руку в карман куртки, достал пистолет и просунул ствол между прутьями решетки, держа его на расстоянии ладони от головы пленника.

Инспектор сунул в рот последний кусочек сандвича.

— Ненавижу плавленый сыр. И почему люди покупают такую дрянь?

— Что это с тобой, Фальконе? — резко спросил Браманте. — Или ты не знаешь, скольких я уже убил?

— Отлично знаю. Но Алессио убил не ты, хотя и считаешь себя отчасти виновным в его смерти. Именно в этом в значительной мере причина твоего комплекса вины. Ты хоть понимаешь весь идиотизм своего положения?

Убийца не пошевелился.

— Раньше я надеялся его найти, — продолжал Фальконе. — Не только для тебя. В первую очередь для его матери. И для всех нас. Когда ребенок вот так пропадает без вести, это каким-то образом нарушает естественный порядок. Возникает впечатление, что кто-то нарисовал мерзкое граффити на чем-то красивом, мимо чего ходишь ежедневно. Ты, конечно, можешь сколько угодно заниматься самообманом, внушать себе, что тебе на это наплевать. Но тебе ведь не наплевать. И пока кто-нибудь не сотрет эту мерзость, все равно не успокоишься. И никогда не смиришься с тем, что произошло.

— И этим «кем-нибудь» должен был стать ты?

— Предполагалось, что да. Но я им не стал. Извини.

— А он все равно мертв, — твердо и уверенно сказал Браманте.

— Ну, наверняка ты этого не знаешь. Я уж точно не знаю. Мы шарили повсюду. Лудо Торкья никогда не говорил, что он погиб. Ни мне, думаю, ни тебе. Что он сказал? Ты так его бил, что следовало бы ожидать…

— Сплошную ложь. Ложь и вздор. Мой сын мертв, — повторил Браманте.

— Кто-то из мудрецов сказал, что в конечном итоге все мы там будем.

Беглец едва не рассмеялся. И опустил пистолет.

— Инспектор полиции цитирует старого английского экономиста! Кто бы мог подумать?!

— Ну я же и впрямь любознательный тип.

Издали вновь донесся звук сирены. Может, даже нескольких. Еще ближе.

Лео набрал в грудь воздуха, понимая, что должен задать этот вопрос, но не представляя себе последствий.

— Когда ты в камере заставил Лудо заниматься с тобой сексом… это было впервые? Это был единственный раз?

Браманте моргнул, вполне равнодушно выслушав вопрос, но над ответом задумался.

— Я ожидал услышать этот вопрос четырнадцать лет назад. Но не теперь.

Фальконе пожал плечами:

— Патологоанатомы тоже несовершенны. Тот, что вскрывал Торкью, решил избавить тебя от излишних скандалов. Видимо, сочувствовал, как я понимаю. Тогда многие тебе сочувствовали.

— Но не ты? — холодным, бесчувственным тоном спросил Браманте.

— Но не я, — кивнул Фальконе. — Только не с той информацией, которую мне предоставили. Так что, я прав? И это было не впервые?

— Во второй раз, кажется, — ответил Браманте. — Или в третий. Забыл уже. У меня на лекциях бывало много студентов. И возможностей таких было полно. При полном согласии обеих сторон. И все они ничего не значили. Для меня, во всяком случае.

— За исключением того, — отметил инспектор, — что Лудо не выполнил обещания, своих договорных обязательств.

Лицо Браманте потемнело.

— Он мне в лицо смеялся и говорил, что не знает. И что ему на это плевать.

Фальконе кивнул:

— То же самое сказал и нам.

— Мне на это наплевать!

— Я…

Браманте постучал пистолетом по железной решетке, заставив пленника замолчать. Потом отпер дверь и махнул пистолетом, указывая в коридор. Фальконе понял. Если убийца вернулся, значит, у него есть на это причины. Он знал, что полиция уже вышла на его след и теперь уже где-то поблизости. Может, ему кто-то позвонил и предупредил — человек, которого археолог оставил снаружи. Может…

Тут мысль инспектора переключилась на эти таинственные ритуалы и древние верования, с которыми Джорджио Браманте — и Лудо Торкья тоже — играл тогда, четырнадцать лет назад. Какими бы они ни были привлекательными, образы все равно оставались только мифом. А Лео по-прежнему был убежден — то, что увлекло Алессио Браманте из этого мира, было чем-то гораздо более земным, реальным и ужасным.

Медленно, с трудом разминая до боли затекшие ноги и руки, он выбрался из камеры и по другую сторону прутьев оперся рукой о стену, чтобы потверже стоять на ногах. И тут же с отвращением ее отдернул: жирный белый червь размером с мизинец полз куда-то по влажному позеленевшему камню, чуть светясь в темноте.

Фальконе обернулся и посмотрел Браманте прямо в глаза:

— А что, если я все же его найду?

Тот помедлил. Всего секунду. Но этого инспектору вполне хватило, чтобы заметить в глубине мрачного клубка ненависти и злобы, который теперь представлял собой бывший ученый, искорку надежды или веры. Да, она все еще не угасла.

— Теперь уже поздно.

Браманте толкнул пленника вперед, по направлению к чему-то, только что возникшему из мрака.

Фальконе всматривался в дальний конец помещения — слабый дневной свет попадал сюда через какое-то отверстие в своде.

Там, впереди, возвышалось нечто — Лео не успел разглядеть детали, когда сюда пришел, — что-то низкое и длинное цвета дорогого мрамора. Какая-то плита. Алтарь, наконец понял он.

— Иди дальше, — прошипел Браманте, вновь прежний Браманте, и подтолкнул в спину стволом.

Спотыкаясь, Фальконе сделал еще несколько шагов. Перед ним на высоте пояса лежала белая каменная плита, пыльная, но все равно производящая сильное впечатление. На ее гладкой полированной поверхности — истрийский мрамор, несомненно — виднелся почти геометрический рисунок темно-красного цвета.

Лео видел достаточно мест преступлений, чтобы сразу понять, что это. Классические брызги крови и кусочки ткани.

— Агент Прабакаран, — пробормотал инспектор.

— Она сейчас в безопасности, — уверял Браманте. — И на все лады проклинает меня, несомненно. Что ж, у нее на то есть причины. Не стану жаловаться.

Фальконе провел ладонью по засохшим брызгам, сметая пыль и засохшую кровь.

— У меня тут был еще один давний знакомый, мне и с ним пришлось разобраться. Он не из тех, по кому вы станете скучать.

— Семь ритуалов, семь жертв, семь ступеней посвящения, — тихо произнес инспектор словно про себя. — Ну, ты уже дошел до конца?

— Только не с теми, кто идет в зачет.

Браманте засунул руку под алтарь и по очереди извлек моток веревки и длинный узкий нож с волнистым лезвием. Нечто церемониальное, решил полицейский. Нечто, как он понял, глядя на тусклое лезвие, что недавно пускали в дело.

ГЛАВА 15

— Ник?

Она успела только позвать его по имени и получила в ответ такой поток слов, что тотчас же замолчала. Эмили сразу поняла, в чем дело: Ник Коста захвачен расследованием. В данном случае расследованием дела, которое имело для него сейчас гораздо большее значение, чем все остальное.

Так что ей не оставалось ничего другого, как только слушать. И думать. Артуро уже пустил в ход все свое влияние: у Дикон теперь была персональная палата с окном, выходящим в узкий переулок, тянувшийся к Дуомо; внимательная медсестра, которая уже извинилась, что питание ей назначено только с завтрашнего дня. Мессина в одиночестве сидел в коридоре, пока американка устраивалась.

А Ник оказался настолько захвачен событиями, настолько поглощен охотой и распутыванием узлов судьбы человека, много лет считавшегося отцом пропавшего без вести ребенка, что она ему даже завидовала. Подобные взрывы активности всегда заставляли ее чувствовать себя в гуще жизни, когда Эмили сама работала в правоохранительных органах. Ты словно растворяешься в деле. И это одна из причин того, что всегда выполняешь порученную тебе работу.

Были и новости о том, как продвигаются поиски Лео. Она жадно слушала, а потом вдруг спросила, неожиданно для самой себя:

— Так мальчик жив?

Это казалось невероятным. И создавало определенные сложности, насколько стало понятно из краткого изложения Ником всех подробностей.

Алессио Браманте — по причинам, оставшимся неясными, — по всей видимости, проследовал с Авентино в лагерь протестующих борцов за мир возле Большого цирка и прибился там к странной парочке из какой-то левацкой группировки. Не просто ушел с ними, но остался в семье, рос и воспитывался в качестве приемного ребенка, пока не ушел, в возрасте тинейджера, четыре-пять лет назад.

Дикон вспомнила, что Ник говорил по поводу похищенных детей. Как они ассимилируются в новой для них среде, в которую вдруг попадают. Все это, как Эмили теперь поняла с чувством некоторой тревоги, было вполне объяснимо и понятно. Ребенок быстро привыкает к новой обстановке. Если Алессио Браманте не вернулся домой в течение нескольких недель, он потерян навсегда. Когда ребенок исчез, ему было семь. Все воспоминания, которые у него оставались о предыдущей жизни с Джорджио и Беатрис Браманте, наверняка стерлись из его памяти. При наличии достаточно сильной воли ребенка можно превратить в совершенно другого человека. В истории полно примеров диктаторов, которые создали себе целые армии почитателей и обожателей, воспитывая их с малых лет.

— Вам его никогда не найти, Ник, — убежденно ответила Эмили. — Если он помнит своих настоящих родителей, то наверняка ненавидит. Вероятно, они для него теперь как полузабытый сон. Вам вряд ли стоит надеяться, что это поможет найти Лео.

— Ты думаешь?

Коста говорил таким довольным тоном, какой всегда проявлялся, когда ему становилась известна еще какая-то информация.

— Давай выкладывай.

— Мы эти сведения получили от соседей. Они редко видели мальчика. Эта парочка не отличалась общительностью, а после смерти главы семьи старуха вообще замкнулась. Сосед не знал даже имени мальчика. Кажется, Джордано звали его Филиппо. Но теперь мы знаем, что было дальше. Он ушел от них в шестнадцать. И через некоторое время навестил.

— И что?

— Парень был в мундире курсанта полицейской школы, Эмили. И если он по каким-то причинам не ушел, теперь Алессио Браманте — или как его нынче зовут — действующий офицер городской полиции.

Дикон потрясенно молчала.

— Мы намерены надавить на квестуру, чтобы они подняли архив. Известно, в каком году он поступил в школу. Даже если ухитрился поступить под другой фамилией.

— Значит, опять проверять многочисленные адреса, слухи и сплетни. — Эмили страстно желала сейчас оказаться рядом с ним, чувствуя, как в крови бурлит адреналин — прочная ниточка наконец попала в руки.

— Именно.

— Но зачем такому человеку поступать на службу в полицию?

На другом конце телефонной линии воцарилось молчание. Потом Ник спросил:

— Но это не такой уж и странный выбор профессии, не правда ли?

— Да. Понимаешь, я не совсем это имела в виду. Однако все настолько… странно… С какой стати человек с таким темным прошлым станет поступать в полицию?

— Может, именно из-за своего прошлого. Не знаю.

— Я тоже не знаю. Надо его найти и спросить.

— Несомненно. — Коста помолчал. Дикон буквально ощущала его возбуждение. — Извини. Я так и не успел спросить. Почему ты оказалась в больнице?

— Обычные анализы. Рутина, я к ней уже начала привыкать. Беспокоиться совершенно не о чем. Ищи своего пропавшего школьника. И Лео. А уж после этого…

— У меня терпения не хватит.

Отворилась дверь. Вошла медсестра и сразу нахмурилась, увидев мобильный телефон. Эмили попрощалась и положила трубку в сумочку.

— Уже пора?

— Да. А пока вот что. Маленький укольчик.

Дикон закатала рукав зеленой больничной рубашки и отвернулась.

ГЛАВА 16

Бруно Мессина окинул усталым взглядом улицу Авентино. Дождь прекратился. Слабые лучи солнца с трудом пробивались сквозь наступающие тени. Позади вереница машин растянулась до самой Пирамиды. На востоке механическая змея тащилась от самой реки. Машины пересекали город во всех направлениях, как кровь по артериям. И все здесь было взаимосвязано. Единственная пробка где-то в южной части могла вызвать хаос в северной. Но комиссар сейчас не желал знать о том, что происходит где-то еще. Он отключил свою рацию, не желая выслушивать вызовы из квестуры. Дело важное.

Первая группа, проникшая в раскоп, обнаружила недалеко от входа женскую сумочку. Внутри оказалось полицейское удостоверение Розы Прабакаран. Досадная оплошность, вероятно, указывающая на перевозбужденное состояние преступника. У Браманте оставалось все меньше шансов. Мессина был уже уверен, что именно здесь и закончатся кровавые похождения этого человека, на юго-восточном склоне длинного, поросшего травой прямоугольника под нависающей тенью Палатино.

Поставил Баветти во главе группы охраны — следить за установленными защитными барьерами и не пускать внутрь ни машины, ни зевак, ни журналистов. Такая работа, кажется, была вполне по способностям этого инспектора. Во всем остальном Мессина решил положиться на Печчью, который явно ощутил прилив энергии, получив задание. К такому его люди готовились годами, редко имея реальную возможность применить полученные навыки в настоящем деле.

Мессина каждый день проезжал мимо этого места, направляясь на службу, и, подобно большинству римлян, едва ли задумывался, что оно собой представляет в действительности. И только теперь начал понимать, что это не просто полоска пустой территории.

Комиссар стоял на трамвайных путях лицом к тому, что когда-то было огромным стадионом, пытаясь разобраться в географии местности. Справа возвышались развалины бывших императорских дворцов, желто-медовые руины, ныне похожие на нагромождение многоуровневых арочных проемов, облепивших холм. Как и других римских школьников, Бруно водили сюда вместе с классом на экскурсии. И он помнил, какой вид открывался отсюда на Форум, Колизей и рынок Траяна, расположенные за чудовищно широкой современной магистралью, построенной Муссолини. Это было все равно что смотреть на город с высоты птичьего полета. Более зеленая вершина холма, обращенная к югу, всегда казалась невозмутимой и спокойной, частью другого, древнего города, который, как уныло напомнил себе Мессина, Браманте знал гораздо лучше, чем кто-либо другой.

То, что когда-то было дорожкой, где проходили гонки колесниц, теперь превратилось в заросшую травой грунтовую дорогу, истоптанную любителями утренних пробежек. В дальнем ее конце виднелось длинное и низкое офисное здание, закрывавшее вид на Тибр. Слева располагался парк, позади него — Авентино. Впереди, перед дорожкой бывшего ипподрома, возвышалось нечто, на что Мессина за четыре десятка лет едва ли хоть раз обратил внимание. Невысокая башня — как будто остаток развалившегося средневекового дворца — на поляне, поросшей высокой травой.

Отгороженные от стадиона высоким зеленым забором, виднелись знакомые развалины, напоминавшие о работах археологов: белые блоки тесаного мрамора, разбросанные в беспорядке, — на некоторых еще заметны остатки каннелюр; низкие кирпичные стены непонятного назначения, выступающие из земли словно древние кости. Ржавые железные ворота и ограда очертили территорию, недоступную с поверхности, а там, внутри, находился лабиринт подземных камер и проходов, выкопанных в жирной влажной земле и пробитых в камне под ней.

А слева, ближе к Авентино, над более важным раскопом, раскинулась плоская крыша из ржавого оцинкованного железа над почти невидимым входом бог знает куда. Еще ребенком Мессина забирался во чрево Колизея, пытаясь понять, почему древние римляне так любили строить под землей, и находил, что это вполне подходящее место, чтобы заниматься всякими недозволенными делишками, которые неудобно творить при свете дня. Сейчас с того места, где он стоял, можно было разглядеть маленький арочный проход под землю, скорее напоминающий пещеру, который вел в подземное пространство размером с сам древний стадион.

Джорджио Браманте, несомненно, знал здесь все. Вероятно, он и выбрал место по этой самой причине. Возможно, подумал Мессина, у него не было планов забираться куда-то глубже — во всяком случае, после последнего жертвоприношения, посвященного пропавшему Алессио.

Комиссар никак не мог выкинуть из головы сумочку Прабакаран, обнаруженную у входа в раскоп. Это выглядело почти как приглашение, и от этой мысли и ему было не по себе.

Ученая дама все разбиралась с кучей карт, которые затребовала из университета. Мессина присоединился к ней, изучил сложную путаницу подземных коридоров и камер, судя по всему, расположенных на разных уровнях, и спросил:

— Вы понимаете, что тут изображено, профессор Тернхаус?

Та взглянула на карту и состроила кислую мину:

— Я вам уже говорила, что этим местом не занималась. Джорджио работал на этом раскопе, когда был студентом. В последние годы сюда вообще мало кто заходил.

И вновь уставилась на карту, прищурившись.

— И вот еще что, — добавила она. — Этой карте двадцать пять лет. И она неточна. С тех пор многое изменилось. Кажется, здесь произошло обрушение грунта, а это на карте не отражено. Странно…

— И что в этом раскопе? — спросил Печчья.

Ученая дама подняла взгляд. На ее лице было написало легкое раздражение.

— Мне иногда кажется, что римляне вообще не знают собственный город. Здесь размещались казармы третьей когорты преторианской гвардии. Того самого подразделения, легионеры которого построили храм под Авентино. Их всех уничтожили, когда Константин взял Рим. У Джорджио всегда был пунктик по этому поводу.

Печчья, кажется, был здорово удивлен.

— Подземные казармы?

— В те времена они вовсе не были под землей. Лишь частично. Только храм. Место для совершения ритуальных церемоний. С годами культурный слой города сильно поднялся. Разве вы этого никогда не замечали?

Мессина покачал головой.

— А здесь тоже имеется храм?

— Это же были воины-легионеры. А большинство тогдашних легионеров были последователями культа Митры. Именно поэтому, по всей вероятности, Константин и приказал их перебить. Они тогда вдруг все стали еретиками.

— И что это нам дает? — резким тоном осведомился Печчья.

Джудит уставилась на него, не заметив агрессивности его тона.

— Если я вам здесь не нужна, — медленно произнесла профессор, — с огромным удовольствием вернусь к работе. У меня почему-то создалось такое впечатление, что вы желаете узнать, где именно может прятаться Джорджио, в каком месте этого лабиринта. Здесь тоннели располагаются на трех уровнях. Имеется, наверное, около сотни различных помещений и камер разных размеров. На карте изображено лишь процентов двадцать того, что есть на самом деле. И вы можете проблуждать там, внизу, добрую пару дней. Или предоставьте мне возможность высказать научно обоснованное предположение. Вам решать.

— Значит, вы знаете, где он прячется? — спросил Печчья с каким-то ребячьим сарказмом.

Она покачала головой:

— Нет. А вы?

— Как насчет этого места? — спросил Мессина, вознамерившись лично вести беседу. В точке, куда указал комиссар, на карте угадывался алтарь с мощной фигурой бога, поражающего мечом быка. — Это же храм, не так ли?

— Обратите внимание на то, что написано мелким почерком. Я ведь говорила, здесь многое изменилось.

Все уставились на карту. Несомненно, под изображением было что-то написано.

— Думаю, — добавила профессор, — это почерк Джорджио. Там сказано, что алтарь был перемещен. Первоначально он располагался вон там, — ученая дама ткнула пальцем в сторону Палатино. — Там, где сейчас отчетливо заметен провал грунта. Что бы тут ни обнаружили, ни в какой музей это не попало, иначе я об этом знала бы. Стало быть, можно спорить на что угодно, что он спрятан где-то еще, в другом месте данного комплекса, и оставлен до лучших времен.

Тернхаус посмотрела обоим прямо в лицо.

— Ну и, не особенно ручаясь за точность, можно предположить, что Джорджио стал бы скрываться именно здесь. Для него это по-прежнему нечто вроде ритуала, понимаете? Приносить в жертву людей, которых он винит в исчезновении Алессио. Где еще Браманте мог бы этим заниматься?

Мессина уткнулся взглядом в лабиринт на карте.

— Ну и с чего, черт подери, нам следует начинать? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Профессор тоже смотрела на карту, пытаясь разобраться в этой совершенно непонятной путанице линий.

— Могу только сказать, с чего здесь начала бы я. Мне понятно, куда в первую очередь двинулся бы профессиональный археолог. Если они передвинули алтарь, он не может находиться слишком далеко от изначального места.

— Так где? — спросил Мессина.

Тернхаус рассмеялась прямо ему в лицо:

— Для этого мне нужно спуститься туда. По карте этого не определить. Нужно посмотреть, на что это похоже.

— Нет, нет и нет, — заявил Печчья. — Он же вооружен! Гражданским лицам там не место! Это недопустимо!

Мессина не мог избежать пристального взгляда американки. Археолог по какой-то непонятной причине стремилась туда попасть. А он и знать не желал, почему именно. Единственное, что его сейчас интересовало, это Джорджио Браманте. И судьба Фальконе, напомнил он себе.

— Профессор, это очень опасное предприятие.

— Но Джорджио ненавидит вас, — возразила ученая дама. — Мне же никакого зла не причинит. Я не сомневаюсь, ни на секунду не сомневаюсь, что такое просто невозможно. И если окажусь там — он ведь знает меня, мы с ним работали, — тогда, возможно, смогу с ним поговорить, убедить его вести себя более разумно. В любом случае стоит попробовать. Не могу сказать, что мы были близкими друзьями, но он по крайней мере не испытывает по отношению ко мне никаких негативных чувств. Неужели вы не воспользуетесь такой возможностью?

— Комиссар… — начал Печчья.

— Если профессор так желает нам помочь, — перебил Мессина, — было бы глупо отвергнуть ее предложение. — Джудит пробормотала какие-то слова благодарности. — Но с условием, — продолжил комиссар, — что вы будете в точности исполнять все приказы людей синьора Печчьи. Это крайне важно.

— Мне вовсе не хочется быть убитой. Так что вам не о чем волноваться.

— Отлично. — Шеф квестуры ткнул пальцем в карту. — Спустить сюда группу через двадцать минут. Посмотрите на карту. И все время консультируйтесь с синьорой Тернхаус. Идите туда, куда она укажет. Впереди все время должны быть ваши люди. Все время, Печчья!

— Комиссар…

Печчья, кажется, ожидал чего-то совсем иного.

— Какой будет приказ? — спросил он.

Мессина явно не понял вопроса.

— Если Фальконе жив, вытащите его оттуда.

— А если Браманте будет сопротивляться?

— Тогда делайте что угодно. Если в конце этой цепочки окажется труп, пусть это будет его труп. Но не чей-то еще. Вы меня поняли?

Печчья холодно посмотрел на руководство.

Над головой пролетел огромный черный вертолет, и грохот его винта был настолько громким, что заглушил даже явные нотки отчаяния в голосе Мессины. Комиссар махнул Баветти и приказал убрать винтокрылые машины — теперь они, несомненно, были не нужны, — затем отдал Печчье приказ начинать. Тот крякнул и отошел к одному из темно-синих вэнов, утыканных антеннами. Командир спецназа вернулся с четырьмя бойцами, одетыми во все черное и вооруженными автоматами армейского образца, которые Мессина уже видел раньше. Весьма удобное оружие, решил полицейский, да еще и со складным прикладом.

Все четверо выглядели как близнецы: почти одного роста, молодые, решительные, бесстрастные. Солдаты, готовые к бою.

— Мы не знаем, что вас там ждет, — начал инструктаж Мессина. — Мы не знаем, жив ли инспектор Фальконе. Если жив, хотелось бы, чтобы живым и остался.

— В переговоры вступаем? — спросил один из них.

— Сами увидите, стоит ли, — заявил Печчья.

Комиссар помотал головой:

— Этот человек ни в какие переговоры вступать не будет. Если скажет, что готов к ним, это просто увертка. Преступник похитил Фальконе с целью убить. Точно так же как убил всех остальных.

— Человек, загнанный в угол, может изменить своим привычкам, — заметил Печчья.

— Джорджио Браманте своих привычек не меняет. Предложите ему сложить оружие и сдаться. Если он откажется, действуйте соответственно. Я понятно выражаюсь?

Все кивнули. Один уставился на профессоршу с выражением удивления и даже агрессивности на лице:

— А кто эта штатская?

Американка протянула ему руку. Боец ее не принял.

— Меня зовут Джудит Тернхаус. Я профессор археологии. Думаю, что сумею помочь вам его найти.

Четверо бойцов переглянулись. Старший состроил недовольную гримасу:

— Мы и сами можем это сделать. — Затем достал из кармана черную маску и натянул на голову.

— Я в этом сильно сомневаюсь, — заметил Мессина. — Профессор?

Тернхаус развернула карту перед спецназовцами. Тонкие пальцы задвигались по бумаге, отмечая линии, повороты, указывая каждое помещение, проход и тупик.

ГЛАВА 17

Ему потребовалось пять минут, чтобы определиться. Нить лежала там, где мальчик видел ее в последний раз. Брошена на землю в том самом месте, где один из студентов, которого звали Андреа, огромный, тупой, но сильный, схватил его за руку.

Все замолкли, когда Алессио подобрал ее конец. Все были страшно ему благодарны, даже Торкья. Игры, ритуальные церемонии когда-нибудь так или иначе подходят к концу.

Фантазер боялся представить себе, что скажет Джорджио, когда узнает, что они натворили. Алессио лишь иногда видел отца в ярости, в полном ее проявлении, и всегда при этом холодел и начинал дрожать. Однажды он видел, как отец бьет мать, и это оказалось настолько непереносимым, что заставило вмешаться, размахивая кулачками и имитируя мимику отца. Женщины — слабые существа, и нуждаются в защите. Это было настолько понятно, что юный Алессио никогда не ставил этот постулат под сомнение. Им требовалось — всем троим — больше сблизиться, глубже проникнуть в жизнь друг друга, переплестись так тесно, чтобы уже ничто никогда не смогло разлучить их.

И для этого нужно некое таинство — может, жертвоприношение, может, новая судьба, новое направление в жизни, которое он, ребенок, нашел в подземном лабиринте. Его жертвой станут шестеро тупых студентов, которые надеялись проникнуть в чужую тайну, осквернить святое место идиотскими ритуалами, а потом свободно и безнаказанно уйти.

Улыбаясь сам себе, уверенный в своих силах, он пропускал нить между пальцами, и все семеро следовали дальше по коридору. Света впереди еще видно не было. Но если продолжать идти, через минуту-две они его, безусловно, увидят. Солнце. Воздух. Свобода для этих любителей совать нос не в свое дело. Они скоро уподобятся тем трусам, которых освободил Тесей, неблагодарных, неспособных испытать признательность за освобождение, да и недостойных его.

Алессио задержал дыхание. Это должно стать поистине судьбоносным решением, оно изменит всю его будущую жизнь. Дать Лудо и остальным возможность убежать в солнечный жаркий день, убежать, не замеченными Джорджио, не наказанными за свои делишки. Или, наоборот, выдать их, ничего не понимающих и ни о чем не догадывающихся, в руки отца, отдать на его суд и расправу.

Мальчик остановился. Дино Абати, который шел следом, словно какой-то защитник, налетел на него сзади.

— Ты уже видишь? — спросил он. — Выход видишь?

— Пока еще нет. — Фантазер незаметно дернул за нить, ощутил, как она натянулась, зацепившись за что-то, потом упала обратно на землю — легко, словно перышко.

Дернул еще раз. И отпустил. И она пропала.

Семь дверей, семь коридоров и целая сеть взаимосвязанных проходов между ними. Некоторые ведут в рай. Некоторые — в ад. Жизнь — это непрерывный выбор: между добром и злом, между легким и трудным. И избежать его невозможно.

Луч фонаря Дино высветил дверной проем, который мечтатель отметил, еще когда, смеясь, убегал из помещения около входа, менее чем в тридцати метрах впереди.

Ему почудилось, что он ощущает присутствие отца где-то поблизости, что слышит — наверное, просто иллюзия — его дыхание, тяжелое и напряженное от нетерпения, там, во мраке, где звук множится, эхом отдаваясь от стен.

Может быть, он блуждал под землей дольше, чем ему представлялось, и Джорджио уже потерял терпение. А за нетерпением очень скоро последует гнев.

«Либо я возьму приз, либо они», — подумал фантазер.

— Сюда! — Он резко свернул влево, в квадратный дверной проем.

Оборачиваться Алессио Браманте не требовалось. Эти шестеро вели себя как заблудившиеся овцы. Конечно, они пойдут даже за ребенком, тем более за таким, которому не занимать мужества; он готов противостоять любым испытаниям так же, как крошечный лист на дереве противостоит суровым осенним ветрам.

ГЛАВА 18

Эмилио Фурилло жил в убеждении, что переход из полицейских, всегда действующих «на передовой», к руководству информационной службой квестуры был отличным и значительным шагом вверх по карьерной лестнице. Кроме того, данная служба обеспечивала ему полную безопасность, уберегая от кулаков пьяных на улице и гнева недовольного начальства в офисе. Но сейчас, глядя на упертый в грудь палец Терезы, он размышлял, не следует ли сменить устоявшуюся точку зрения и переосмыслить положение.

— Мне кажется, — заявил он обиженным тоном, — что это чрезвычайно жестоко с вашей стороны — использовать личные связи с целью вне очереди получить доступ к архивным данным. Да к тому же через третье лицо.

Несколько месяцев назад Эмилио обратился к Лупо в конфиденциальном порядке по поводу кое-каких проблем, возникших в его семейной жизни. Он желал узнать, не может ли одно известное лекарство помочь в их решении. После чего ухитрился упрятать воспоминание об этом на самое дно памяти. Там оно и пребывало, пока нынче утром к нему не явился улыбающийся Сильвио ди Капуа, главный подручный Терезы в морге, беспардонно напомнив об этой консультации и потребовав взамен допуск к информации, минуя очередь.

А теперь Лупо сама пожирала его разъяренным взглядом.

— Что такое? — рявкнула Тереза.

— Всегда полагал, что существует такая вещь, как конфиденциальность во взаимоотношениях врача и пациента.

— Я не ваш лечащий врач! А вы не мой пациент. Вы просто жалкий тип, который явился ко мне в поисках местечка, где можно надыбать виагры по дешевке! Но дело-то вовсе не в этом. Я сюда вовсе не за этим пришла. У вас в базе данных имеются фамилии, которые мне нужны. Эта штука, что стоит перед вами, называется компьютер. Вот и попытайтесь с его помощью, извините за выражение, нарыть их для меня.

Требование выходило за рамки всех установленных правил. Компьютерная база данных существовала для сотрудников квестуры, а вовсе не морга.

— Но это же совершенно неуместное требование, — промычал Фурилло.

— О Господи, Эмилио! Вы что, не знаете, что у нас творится? Лео Фальконе в руках убийцы, которого он когда-то засадил за решетку. А я пытаюсь помочь его найти и вытащить.

— Но это работа полиции! — резко возразил архивист.

— Фамилии мне дайте! Просто проглядите…

Ситуация обострилась еще больше. В помещение вошли двое, которых Эмилио совсем не желал здесь видеть.

Но их приход придал ему новых сил.

— Я уже все про вас знаю, — заявил он Косте и Перони. — После того как Тереза нынче утром врезала комиссару по физиономии, вы все бросили и ушли. И в результате вас отстранили от расследования. И всем об этом уже известно. Так что до свидания.

— Но это же важное… — начал Коста.

— У меня тут все дела важные!

— К тому же, — встряла патанатом, — я сюда первой пришла.

Но отстраненные от дела агенты лишь пододвинули себе стулья и уселись, явно не собираясь уходить. Фурилло подумал, не стоит ли позвонить вниз, дежурному, и вызвать наряд, чтобы их отсюда выставили, всех троих.

— Мы считаем, что вычислили его и теперь можем найти, — буркнул Перони. — Этого вам достаточно?

Тереза заерзала, явно не собираясь уступать свое место, но уже заинтересованная.

— Вы узнали, под какой фамилией теперь живет Алессио?

— Не совсем, — признался Коста. — Но мы знаем, куда он подевался. — Ник помолчал. — Алессио поступил на службу в полицию. Стал курсантом полицейской школы. Это было примерно четыре года назад. Один из соседей видел его в мундире.

Лупо смотрела на друзей, не в силах вымолвить ни слова.

— В полицию?! — переспросила наконец. — Значит, он теперь вроде вас?

— Вроде нас, — кивнул Перони.

— Эмилио! — заявила Тереза. — Будьте добры, забудьте мой запрос. И найдите фамилии курсантов, поступивших в школу четыре года назад и проживавших в районе Фламинио.

— Но это же… — начал было тот.

Патанатом уставилась на него яростно и непреклонно.

— Конечно, — добавила она тут же, — если вы очень заняты, мы с друзьями можем свалить в столовую и поболтаться там некоторое время.

Фурилло очень недовольно пробормотал что-то себе под нос, постучал по клавиатуре и развернул компьютер экраном в их сторону.

В тот год в школу приняли шестьдесят семь курсантов, проживавших непосредственно в городе. Но во Фламинио проживал только один, вернее, одна. Курсант женского пола.

— Вы удовлетворены?

Полицейский и судмедэксперт склонились над экраном, просматривая фамилии и адреса. Мужчины явно пали духом. Лупо кивнула и ничего не сказала.

— А как насчет адресов по всей Италии? — спросил Коста.

Фурилло вновь пощелкал клавишами.

— Сколько у вас времени? Тут почти две тысячи фамилий. — И улыбнулся. Теперь он был очень доволен. — Еще вопросы есть?

— А где клятый ответ на мой запрос насчет этой тетки? — требовательно осведомилась Тереза, стукнув по столу пухлым кулачком. — Где же…

Эмилио постучал по клавиатуре:

— Вот он. Уже готов. Я просто ждал, пока вы попросите вежливо. И все еще жду.

И показал экран. Запрос не дал никаких результатов. В базе данных не имелось сведений о том, чтобы Элизабетта и покойный Бернардо Джордано были хоть каким-то образом связаны с указанной женщиной.

Перони покачал головой.

— Элизабетта теперь тоже покойная, кстати, — сообщил здоровяк. — Мы только что сбросили дело одному из детективов, что еще работают наверху. А кто она такая, эта «указанная женщина», черт побери?

— Но тем не менее… — начал Фурилло, но его никто не слушал.

— Эту женщину я нашла на фото у Лоренцо, когда вы уже ушли, — пояснила Тереза, перебив архивиста. — Она была с Алессио в палаточном городке протестующих до того, как встретилась с парочкой Джордано. Тоже была членом троцкистской группы защитников лесов. Лоренцо проверил.

Коста и Перони переглянулись.

— Что за женщина? — спросил Джанни.

На лице судмедэксперта появилось знакомое, всегда бесившее Перони выражение «а я знаю!», и, судя по физиономиям детективов, оно их достало, точно так же как и Фурилло.

— Имя и фамилия, которые меня просили проверить, — встрял Эмилио, — Джудит Тернхаус, если это вам о чем-то говорит.

— Ну спасибо, — бросила она. — Испортили мне весь сюрприз!

Коста, пораженный, только помотал головой.

— Ты хочешь сказать, что Джудит Тернхаус отвела тогда Алессио в лагерь борцов за мир?

— Хочу сказать даже больше. Я искала ее в телефонном справочнике и нашла. Она живет в маленькой квартирке-студии в дальнем конце Термини. Странное место для университетского профессора, вам не кажется?

Коста припомнил, во что была одета Джудит Тернхаус, когда он в первый раз ее увидел. Дешевые тряпки. Ученым такого ранга не так уж плохо платят. Значит, денежки уходят на что-то другое.

— Улица Тициано, 117А. — Фурилло ткнул пальцем в экран, однако на него никто не обратил внимания.

— На одном из этих фото, — продолжала Тереза, — Джудит Тернхаус вроде как передает Джордано деньги. Что, если она не просто отвела мальчика туда? Что, если это она все годы была для него чем-то вроде феи и крестной матери? И оплачивала его содержание из собственного жалованья? Элизабетте это было очень кстати, особенно после смерти Бернардо.

Она помолчала, затем спросила:

— Элизабетта, говоришь, умерла?

— Убили, — ответил Перони. — Три дня назад. Все остальное в этом деле… только догадки.

— Черт побери, Джанни! — Тереза достала распечатки, сделанные на принтере Лоренцо. — Ты только взгляни! Это же она, точно она!

Полицейские склонились над столом, изучая фото.

— Точно, это она, — согласился Перони. — Но что это должно означать? Профессор сейчас там с Мессиной, старается помочь выследить Браманте и Лео. Не сходится.

— Синьора Тернхаус… — вновь начал Фурилло.

Лупо замахала руками:

— Она же оберегала Алессио от его отца! Что еще там могло быть?

— От чего именно? — спросил здоровяк. — И почему? И что, столько лет все оберегала?

— Да послушайте же! Послушайте!

Архивист никогда не кричал. Громкие вопли, по его мнению, всегда означали неудачу, поражение.

Все уставились на Фурилло, удивленные редкой для него вспышкой темперамента.

— Что, Эмилио? — спросила Тереза.

— Я сказал, что не обнаружил никаких связей между этой синьорой Тернхаус и семьей Джордано. Никаких.

Все трое ждали продолжения.

— Но это вовсе не значит, что я вообще ничего не нашел.

— Выкладывайте!

— Несколько лет назад эту женщину задержали около Вероны за превышение скорости. В базе данных имеется рапорт…

— Давайте вкратце, — оборвал Перони.

— Ее оштрафовали на месте. Но с ней в машине был мужчина. Его заставили предъявить документы. Обычно это не фиксируется…

Молчание сгустилось.

— Но в данном случае, — продолжал Фурилло, — зафиксировали. Человек оказался заключенным, выпушенным из тюрьмы на один уик-энд.

Лупо заморгала и даже приоткрыла рот, как выброшенная на берег рыба.

— Это был Джорджио Браманте, — объявил наконец Фурилло. — Чтобы сэкономить вам время, я сверил дату задержания с теми, когда имели место преступления, занесенные в список Фальконе. Это произошло в тот уик-энд, когда пропал крестьянин, Андреа Гуэрино. Позднее его нашли убитым. Недалеко от Вероны. Вот и думайте что хотите.

Прошло некоторое время, пока агенты обрели дар речи.

— Выходит, Джудит Тернхаус помогала Джорджио Браманте? — удивленно спросил Перони. — И при этом прятала его сына?

А Коста все время возвращался в памяти к первой встрече с американкой и к тому, как полиция на нее вышла.

— Мы почему к ней тогда обратились? Да потому, что между ней и Джорджио имел место очень громкий спор, даже скандал, который слышали карабинеры, находившиеся неподалеку. Они всегда там дежурят. И эта парочка, Браманте и Тернхаус, видимо, отдавала себе отчет в том, что кто-то сделает из всего этого соответствующие выводы. И кто-то придет к ней, и тогда она сможет вывести нас на тело, которое Джорджио оставил возле реки. Он ведь хотел, чтобы его жертвы были обнаружены. Ему вовсе не было нужно, чтобы они сгинули в безвестности.

Перони кивнул, сразу же ухватив суть.

— Профессор сказала, что сама собиралась нам позвонить. Уверен, что сказала правду. Стало быть, мы все это время просто шли по следу, который нам оставили специально. А каким боком сюда прицепить Алессио?

— Улица Тициано… — успел вставить Фурилло, но Коста, кажется, его не услышал.

— А теперь она ведет Мессину прямо к Браманте.

— Зачем? — спросил Перони.

— Потому что именно этого хочет Браманте, — немедленно ответил Коста. — Профессор сообщила нам, что он разыскивал старые карты подземелий. Именно ими сейчас пользуется Мессина. И это…

В голове у Ника уже сложилась четкая картина. Просто не хватало нужных, точных слов.

— Это своего рода представление. Спектакль. Последний акт. Лео — это финал. Джорджио Браманте желает, чтобы его нашли. Ему нужна аудитория, зрительный зал. — Он посмотрел на напарника. — Джорджио Браманте вовсе не убивал Элизабетту Джордано. Он и понятия не имел о ее существовании. Но если Джудит Тернхаус играла одновременно на два фронта… И эту женщину использовали втемную… даже после того как Алессио ушел из ее дома. У профессора были причины заставить Элизабетту молчать. И этот способ — самый надежный. Иначе она могла все испортить.

Коста говорил уверенно и быстро. Умный расклад, решил Фурилло. И держится он не хуже, чем сам Фальконе.

— Нужно немедленно дать знать Мессине. — Коста потянул из кармана телефон. — Прямо сейчас.

Фурилло предостерегающе поднял палец.

— Там заложник. Комиссар приказал хранить радиомолчание. Это относится ко всем, кроме оперативного штаба. Так что настоятельно не советовал бы даже нос туда совать. Пока что. Как я уже говорил, улица Тициано…

— Алессио сейчас уже, наверное, агент, — заметила Тереза. — Вполне взрослый, сформировавшийся человек, уже вылупившийся из кокона. И где он может быть?

— На Тициано!!! — заорал Фурилло. — Вы меня наконец послушаете или нет?! Я что вам, периферийное устройство к компьютеру, и все?!

Судмедэксперт похлопала его по плечу.

— Эмилио, — почти нежно произнесла она. — Никакое вы не периферийное устройство. Во всяком случае, для меня. Мы просто немного… ошарашены.

— Господи, как жаль, что я все это на камеру не заснял! — вздохнул хозяин кабинета. — Джудит Тернхаус проживает в доме 117А на улице Тициано. Вот посмотрите. — Архивист показал на экран компьютера. — Видите, один из курсантов, принятых четыре года назад — Филиппо Баттиста, — указал в анкете этот самый адрес. Может, он просто снимает там комнату. Не знаю. Но сейчас парень прикомандирован…

— …к службе охраны аэропорта, — закончил Перони, тоже глядя на экран.

Коста уже набирал номер полиции аэропорта Фьюмичино. Остальные терпеливо ждали, пока он забрасывал быстрыми вопросами собеседника на другом конце провода. Положив трубку, Ник спокойно сообщил:

— Филиппо Баттиста по-прежнему живет на Тициано. Его шеф полагает, что он сожительствует с какой-то чванливой американкой вдвое старше его. Ходит слух, что он у нее в полном подчинении.

— Парень сейчас на дежурстве? — спросил Перони.

Коста состроил гримасу:

— У него был отгул. Но тут Мессина запросил добровольцев. Алессио как-то об этом узнал и уболтал кого надо, чтобы его включили в эту команду. Так что сейчас он в составе вооруженного подразделения, которое охотится за его собственным отцом.

Этого было вполне достаточно всем троим. Фурилло еще ничего не понял, а полицейские и Лупо уже выскочили из комнаты.

— Ну и пожалуйста, — буркнул архивист, довольный, что их проблемы его совершенно не касаются.

ГЛАВА 19

Эти катакомбы он не знал. И не было теперь успокаивающего ощущения нити между пальцами. Только черные влажные стены, тянувшиеся, казалось, без конца, как змеи. Алессио шел впереди, остальные шестеро тащились следом, с трудом пробираясь вверх по грубо вырубленному в камне коридору. Студенты не сводили глаз с фонаря в руке мальчика, с желтоватого круга света, все больше слабевшего, по мере того как садились батарейки.

Потом они вышли к крутому повороту, ставшему для них полной неожиданностью. Кто-то упал с болезненным вскриком и тихо, испуганно выругался. Электрический свет мигнул, сначала превратился в слабый отсвет цвета сухой соломы, а напоследок вспыхнул яркой охрой, как луна в загаженном выбросами римском небе.

И все. Теперь их окружал полный мрак. Лудо начал безумствовать, орать и требовать, чтобы кто-нибудь посветил ему.

Ноу них уже не было ничего подходящего. Батарейки сели, и остались только две спички, которые Ла Марка зажег одну за другой и которые тут же погасли под сильными порывами сквозняка, налетавшего из темноты, а откуда — Тони определить не мог.

Торкья совсем взбесился. Алессио отлично распознал нотки, звучавшие в его голосе: страх и ярость в равных долях. Они спорили друг с другом, и хрупкая связь взаимопомощи, что держала их вместе, рвалась и пропадала во всепоглощающем мраке.

Мальчик тоже был напуган. Уверенность, которую вселял свет фонаря, исчезла.

Богатое воображение рисовало ему самые скверные картины. В этот момент фантазер всей кожей ощущал, как давят на него тонны и тонны камня и мертвой красноватой земли. Давят на голову, сжимают тело со всех сторон, стискивают горло, чтобы забрать из легких последние остатки воздуха.

Это очень похоже на могилу, думал он. Да это и есть могила, во всяком случае, для многих, стоящих рядом с ним.

Когда он попробовал позвать: «Папа! Папа!», он едва услышал собственный голос. В ответ сзади раздался только смех Торкьи, злобный, полный ненависти, возникающий откуда-то из каменных внутренностей Авентино.

— Папа! Папа! — издевательски кричал Лудо. — Где же это он, мой мальчик? И где мы сами оказались?..

Заблудились, хотел ответить мальчик. Потерялись и заблудились в логове зверя, загнанные Минотавром, который вообще-то не был никаким монстром — теперь Алессио это хорошо понимал.

Все надежды на победу, на то, чтобы выставить остальных в качестве приза, исчезли. И бравада, еще недавно переполнявшая все его маленькое существо, уступила место ужасу. Фантазеру хотелось увидеть отца. Хотелось ощутить его сильные обнимающие руки, и чтобы они вывели его отсюда к свету и безопасности.

Сколько времени он уже отсутствует, бросив сына на произвол судьбы? Алессио не знал — он потерял счет времени: может, они бродили по этим пещерам минут десять, а может, целый час. Теперь уже невозможно определить. Он знал только одно: ни разу за все это время он не услышал голоса отца. Ни разу.

«Тебе все равно, — тихо прошептал мальчик. — Тебе на все наплевать за исключением самого себя».

Перед глазами тут же встала картина. Джорджио и мама о чем-то спорят, а его выгнали из комнаты. После чего он сел, скорчившись, под дверью и подслушивал, гадая, что будет дальше.

В голове поднялся шум. Мальчик уже знал, что это непременно произойдет, давно знал. Так всегда бывает, когда люди начинают выяснять отношения и применять при этом силу. Теперь шум происходил из двух источников: гудело в голове, а позади началась свалка, яростное мельтешение кулаков и ног. Шестеро в темноте пытались его найти, схватить и грубо выместить на нем злобу и отчаяние. Именно так ведут себя перепуганные люди, будучи не в состоянии помыслить ни о чем ином; для них это единственный естественный выход из положения.

Но вдруг появился третий источник звуков. Из темноты впереди.

Кто-то ухватил его за плечо, но мальчик в страхе стряхнул руку.

— Алессио…

Голос был напряженный, но не враждебный. Фантазер узнал его: Дино, этот слабак.

— Тут поток воздуха идет в тоннель! Вот отсюда! Давайте туда! Быстро!

Маленький проводник не стал ждать. Он вполне отдавал себе отчет в том, что за звуки сейчас издают остальные: вопли животного страха и отчаянного стремления выбраться, вопли смертельно перепуганных человеческих существ, опасающихся за жизнь.

Алессио Браманте вдыхал влажный воздух, поток которого был едва ощутим во тьме, и пытался определить, откуда он идет. Алессио побежал, не обращая внимания на камни и острые выступы, торчащие отовсюду. Мститель знал, что у них осталась только одна надежда выбраться на свободу и она находится близко. А в свете дня, под ярким и всепрощающим солнцем, знакомые улицы приведут его домой, к маме.

Патер.

Это слово вдруг выплыло из закоулков памяти и завладело всем его существом. Вот кем хотел стать Джорджио Браманте. И не сумел. Настоящий Патер оберегает своих детей и, подвергая их испытаниям, наблюдает за ними из тени, готовый вмешаться и в случае необходимости прийти на помощь.

«Ты оставил меня», — с горечью в сердце думал мальчик и, спотыкаясь, шел дальше, чувствуя, как бьющий в лицо поток затхлого воздуха становится свежее. И тут из живого мира сюда, в эту мрачную и холодную гробницу, вдруг ворвался сладкий, похожий на аромат цветущего апельсина, свежий и нежный аромат жизни.

И тогда все звуки, что яростно бушевали в голове, вдруг стали реальными, осуществившись где-то впереди.

Он остановился. Кто-то налетел на него сзади. И вновь раздался голос Дино, низкий, требовательный:

— Вперед!

Абати толкнул мальчика вперед, тот вновь остановился, замерев на месте. Впереди слышались два голоса, и звуки, которые издавали люди, были ему совершенно не знакомы. Это был сплошной поток жарких эмоций с примесью какой-то первобытной, животной свирепости.

Его снова подтолкнули сзади, и фантазер метнулся вперед, видя теперь свет, бледный, слабый свет настоящих электрических ламп. Еще три шага, и он вошел в помещение. Остальные последовали за ним, натыкаясь друг на друга, натыкаясь на маленького проводника. Тишину нарушили голоса студентов, нестройные, сконфуженные. Они тоже это увидели.

Увидели.

Все замолчали. Никто не смел произнести ни звука.

Алессио Браманте, широко раскрыв глаза, уставился на зрелище, что открылось перед ними. Это было похоже на картину какого-то безумного художника — два тела, плотно прижавшиеся к стене, двигаются в каком-то странном, нечеловеческом ритме. Мальчик задержал дыхание, гадая, сможет ли он, если очень постарается, напрочь выкинуть из памяти эту сцену, открутить время назад, к той минуте утром, когда смотрел в замочную скважину на дворец рыцарей Мальтийского ордена и видел через эти идиотские очки «мушиный глаз» мириады миров, ни в одном из которых не существовало красоты собора Святого Петра, огромного и прекрасного.

Но это не сработало, и Алессио знал почему. То была детская игра, а он с этого момента перестал быть ребенком. И уже никогда не сможет им стать.

Нередко — мальчик теперь это понял — Минотавру вовсе не нужно охотиться. Добыча приходит к нему сама, по собственной воле, как подарок, как жертвоприношение; они сами доставляют себя прямо в логово зверя.

ГЛАВА 20

— Скажи что-нибудь, Ник, — велела Тереза. — Изобрази Лео. Мне как-то не по себе.

Коста на пределе усилий и скорости гнал красный «фиат» без полицейских опознавательных знаков, врубив сирену и включив проблесковый маячок, второпях прицепленный к крыше. Гнал от самой квестуры, мимо Форума, мимо Колизея, к раскопу возле Большого цирка. Движение на улицах было затруднено: повсюду пробки, злобные вопли, шум, гам. Большую часть пути он проехал по широким тротуарам, пугая пешеходов.

Выбор был невелик. Отсюда к нужному месту вела только одна улица, и сейчас она представляла собой непробиваемое скопление металла, выбрасывающего гнусный дым в тяжелый влажный воздух наступающей весны. У Косты голова раскалывалась. Слишком много информации для одного человека. Ко всему прочему его терзала еще одна мысль: Эмили попала в больницу. Последний их разговор был, по сути дела, односторонним потоком информации. Он едва успел спросить ее о самочувствии. Охота за Лео Фальконе вступила в решающую фазу. И ничто другое в данный момент не имело никакого значения. А это, он прекрасно понимал, было сущей иллюзией. Что ни случится с Лео, что бы с ним уже ни случилось, все равно завтра наступит новый день, а за ним еще один и еще — целое будущее, которое предстоит делить на двоих. Агент не мог понять, почему это соображение так легко и просто ушло куда-то на задворки сознания, и не является ли эта жестокая и глупая амнезия естественным подарком, полученным им в качестве генетического наследства.

Сейчас разобраться в этом было просто невозможно. Коста вновь посмотрел на море автомобилей впереди и вырубил двигатель.

— Они оба не могли этого знать, — продолжал он рассуждать вслух. — Если бы Джорджио понимал, что его сын жив, ничего этого не произошло бы.

Перони в ярости уставился на автомобильную пробку. Полицейские все еще находились почти в километре от широкой полосы зелени на той стороне Палатино.

— Согласен, — кивнул здоровяк. — Так кто же тут дергает за ниточки? Получается, что Джудит Тернхаус. Она все эти годы помогала Джорджио убивать несчастных студентов. Почему? Зачем? И почему профессор, Господи помилуй, так вцепилась в этого мальчика? Он-то что ей сделал?

Коста прослужил в полиции достаточно времени, чтобы понимать, что в корне всех человеческих поступков лежат самые простые причины; все те же причины, что существовали и тысячи лет назад: любовь, ненависть и месть.

Решение пришло неожиданно.

Ник рывком распахнул водительскую дверь.

В нескольких метрах перед ними сидел на своем мотоцикле курьер из службы срочной доставки. Он явно валял дурака и просто убивал время. Его мощная и быстрая «хонда» могла бы легко просочиться сквозь пробку.

Коста подошел к нему и показал удостоверение.

— Я реквизирую ваш байк. — Детектив ухватил курьера за отвороты кожаной куртки и стащил с седла. — Джанни! На заднем сиденье поедешь?

Тереза выскочила из машины:

— А я как же?

— Извини.

Курьер выпрямился во весь рост, постучал себя пальцем по груди и спросил:

— А как же я? — Взглянул на Джанни и сник. — Только не поцарапайте!

Коста повернул ключ, ощутил, как мотоцикл просел под огромным весом Перони, попытался вспомнить, как водить подобные штуки и со скрежетом «воткнул» передачу, заметив, как побледнел при этом владелец.

После чего аккуратно въехал на широкую грунтовую тропу для пешеходов, что вела от Колизея к Большому цирку параллельно маршруту трамвая номер три. Это была тихая зеленая дорожка, место приятных вечерних прогулок.

Впереди возникли фотограф и пара молодоженов, позирующая на фоне Колизея. Ник медленно объехал их, стараясь не забрызгать грязью, а затем полностью «открутил газ».

Байк делал стабильные пятьдесят километров в час, продвигаясь вперед по грунтовой дорожке под голыми деревьями, заполняющими эту спокойную сторону Палатино.

Все заняло не более пары минут. По дороге им встретились всего несколько туристов и толпа любопытных зевак, зато вокруг открытой площадки сгрудилось невероятное количество полицейских машин, самих полицейских и журналистов.

Перони достал удостоверение и, свесившись с седла, показывал всем. Впрочем, здоровяк был узнаваем в лицо и без этого.

Никто их не остановил, пока они не добрались до желтой ленты, преграждавшей всем дальнейший доступ. Отсюда были видны часть гоночной дорожки и травяного поля вокруг, кучка синих полицейских вэнов перед ней и несколько человек в форме и в штатском.

И вновь удостоверение Перони послужило им пропуском. Коста остановил байк, дал Джанни встать на ноги, с трудом установил тяжелую машину на подставку и высмотрел в толпе полицейских Мессину. Комиссар прямо-таки светился от накопившейся нервной энергии.

— Где Джудит Тернхаус?

Мессина недовольно уставился на него.

— Вас отстранили отдела, сынок. Перестаньте испытывать мое терпение. У меня и без того достаточно к вам претензий, но я предъявлю их вам позже.

Вид у него, правда, был не столь уверенный, как он старался изобразить. Перони оттолкнул Печчью, который пытался преградить агентам путь, а Коста, набрав в грудь побольше воздуху, начал объяснять Мессине — насколько мог подробно и точно, — что удалось выяснить.

По мере объяснений смуглое лицо шефа квестуры бледнело. Командир спецназа тоже замолк и побледнел.

— Так, где сейчас Филиппо Баттиста? — осведомился Коста.

Взгляд Печчьи устремился в сторону входа в подземелье, где колыхалось море синих мундиров.

— Нетрудно догадаться, — вмешался Перони. — Он же доброволец, не так ли? Пошли, хватит болтать.

И они двинулись вперед. Печчья начал выкрикивать новые приказы: больше людей, больше оружия…

— Ну уж нет! — рявкнул Коста. — Вы разве еще не поняли, зачем мы здесь оказались? И что вообще здесь происходит?

— Так просветите нас, агент, — спокойно предложил Мессина.

— Мы здесь оказались, потому что нас пригласил Джорджио Браманте. И Джудит Тернхаус. Лео — это часть замысла Джорджио. Что касается женщины… я просто не знаю. — Ник помолчал, затем продолжил: — Но одно я знаю точно: чем больше людей и оружия вы пустите в дело, тем больше шансов, что начнется стрельба. Если инспектор и Алессио Браманте погибнут, у вас будут большие неприятности.

Резервная группа Печчьи стояла наготове. У всех — автоматы со складными прикладами, на головы натянуты черные маски. Печчья также держал в руках автомат. Он оглянулся на Мессину с плохо скрываемым презрением:

— Сейчас мы этим займемся.

— У вас внизу и так уже четверо, и один из них — сын убийцы! — рявкнул Мессина. — И женщина…

— Я уже говорил вам, что нам женщина не нужна. Баттиста — один из нас. И мы сумеем обо всем позаботиться…

— Лео Фальконе — мой друг! — перебил Коста таким бешеным тоном, что заставил обоих замолчать. — И я не намерен больше ждать!

— Нет, — тихо произнес Мессина. Он стоял, закрыв глаза, с видом человека, готового вот-вот окончательно сломаться. — Послушайте… — начал комиссар.

— У меня нет времени, — оборвал Ник. — У нас нет времени!

— Да послушайте же, черт бы вас побрал! — заорал шеф квестуры.

В глазах его было такое потерянное выражение, что агент взглянул на часы и решил: ну ладно, подождите еще несколько секунд.

— Мне очень жаль, — продолжал комиссар. — Мой отец провалил это дело четырнадцать лет назад, поддавшись эмоциям. Я надеялся все поправить, отстранившись от него, как бы стоя в стороне, если вы понимаете, что я хочу сказать. Я не…

Он помотал головой и уставился на золотистые стены развалин на покрытом зеленью холме, словно желая оказаться сейчас где-нибудь в другом месте.

— И как, черт возьми, вам с Фальконе удается со всем этим ладить?! Это… просто неестественно.

— Мы справляемся, — тут же ответил Коста. — А теперь прошу меня извинить.

Печчья тут же присоединился к ним, едва детективы направились ко входу.

— Оставайтесь тут, — приказал Мессина. — Под мою ответственность. И ничью больше.

Один из людей в черном замер на месте. Затем протянул агентам свой короткий автомат: добровольный дар.

Мессина отмахнулся.

— Там, внизу, уже есть трое вооруженных до зубов, на которых я вполне могу положиться. Думаю, оружия уже вполне достаточно. Агент?

Коста, уже направлявшийся ко входу в подземелье, остановился.

— Предоставьте мне эту честь, — отчеканил комиссар и прошел вперед.

ГЛАВА 21

От ножа Джорджио Браманте отразился луч солнечного света, проникший сюда сквозь щель в потолке. Фальконе смотрел на него, не двигаясь и размышляя. Убийца связал ему руки за спиной и подтолкнул в угол. Совсем не похоже на то, решил Лео, как обычно обращаются с человеком, которого намерены убить. Все внимание Браманте обратилось на другое. Присутствие Фальконе в этом сыром тесном подземном помещении возле алтаря было важной частью задуманной им акции. Но инспектор играл роль статиста. Выступал примерно в той же роли, что и в Монти, когда Браманте как будто хотел его похитить. Да и в квестуре тоже, позавчера ночью.

Из коридора донесся какой-то отдаленный звук. Оттуда, по его предположениям, должны были прийти. Щель в каменной толще была узкой, в нее едва могли протиснуться два человека. То немногое, что Фальконе знал о тактике, говорило, что атаковать сквозь подобное отверстие невозможно. Любой, кто попытается проникнуть сюда, сразу же станет открытой мишенью для Браманте.

Донесшийся издали звук, безусловно, был женским голосом. Ее итальянский имел явственный американский акцент. Джудит Тернхаус. Фальконе узнал ее монотонный суровый голос, он хорошо запомнил его после краткого разговора на берегу Тибра. И сейчас не мог себе представить, что за причина заставила археолога оказаться здесь и почему полиция разрешила ей нарушить молчание.

Лео и Браманте стояли, выпрямившись во весь рост перед алтарем, и ждали, как актеры на сцене. Женский голос слышался все громче и отчетливее. Когда группа подобралась ближе, Браманте ухватил Фальконе за куртку, притянул к себе и приставил нож к горлу. Оба теперь стояли прямо на линии огня.

Фальконе не стал сопротивляться и спокойно сказал:

— Скверная постановка, Джорджио. И я рад, что обнаружил хоть что-то, в чем ты не преуспел. Это делает тебя более похожим на нормального человека.

— Помолчи, — буркнул Браманте, не сводя глаз с темного входа в пещеру. Там уже плясал, словно светлячок, луч фонарика — еще один признак того, что сюда приближаются.

Фальконе так и не смог выбросить из головы слова Терезы Лупо, сказанные на берегу Тибра позапрошлой ночью, когда он на короткое время поверил, что загадки наконец разгаданы, а судьба Алессио Браманте выяснена. И вспомнил то, что сказал Джорджио Браманте в Монти, когда чуть не захватил его; когда, если уж быть до конца честным с самим собой, можно было захватить и самого Браманте, если бы он и дальше продолжал испытывать судьбу.

— Седьмая жертва. — Фальконе посмотрел прямо в глаза своему пленителю, в которых теперь плясал страх, также делавший археолога похожим на нормального человека. — Но это буду не я, не так ли? Все ведет к тебе самому, Джорджио. И всегда вело. Тебе что, самоубийства недостаточно? Неужели мертвый ребенок, что застрял в твоем воображении, хочет заполучить и кровь собственного отца помимо крови всех остальных?

Стоявший рядом человек вздрогнул.

— Если он мертв, — продолжал нажимать Фальконе, — ему этот спектакль уж точно не нужен. А если нет, думаешь, Алессио будет рад и счастлив, если об этом узнает?

Умные темные глаза на мгновение вспыхнули.

— Ничего-то ты не понимаешь, — пробормотал Браманте. — Ты ведь не имеешь представления, что у меня в голове.

— Я бы с удовольствием послушал. Вот если бы мы поговорили тогда, четырнадцать лет назад…

Лицо Джорджио застыло в мертвой гримасе.

— Тогда ты возненавидел бы меня еще сильнее, чем ненавидишь сейчас, Фальконе. Тут все очень просто. Они убьют меня. Или я убью тебя. И никаких других вариантов. Какой больше нравится?

Инспектор не ответил, пытаясь осмыслить собственное физическое состояние: что действует, а что все еще возвращается к норме. За последние три дня он не стал слабее, просто тело получило некоторые повреждения.

Тут в помещение ворвался поток желтого света: четыре фонаря, нащупывающие цель. Нашли.

Фальконе, собрав силы, какие только мог в себе найти, резко развернулся на здоровой ноге, крутанулся всем телом, одним быстрым и мощным движением вырвался из захвата Браманте, упал на пол и откатился влево. Внимание похитителя вынужденно раздвоилось — между упущенным пленником и группой, возникшей перед ним: четверо мужчин в черных комбезах и черных масках и профессор археологии с сияющими глазами. Она походила на фурию, ведущую солдат в бой.

— Убрать оружие! — рявкнул Фальконе, откатываясь еще дальше в сторону, достаточно далеко от Браманте, чтобы тот не мог до него дотянуться. — Оружие убрать! Это приказ!

Темные фигуры по-прежнему стояли перед алтарем в замешательстве, не зная, как на это реагировать.

Четыре ствола поднялись одновременно и уставились прямо на человека с ножом в руке. А тот замер перед ними в ожидании…

Женщина верещала что-то, чего Фальконе не мог разобрать.

— Взять его! — приказал он. — Нож у него заберите! Один — вперед, остальным — прикрывать!

Одна фигура в маске без слов выдвинулась вперед. Боец опустил автомат и сделал один шаг.

Браманте выставил сверкающее лезвие прямо перед собой — острие могло сейчас ударить куда угодно.

— Да опусти ты его, ради Бога, — крикнул инспектор, с трудом поднимаясь на ноги и прислоняясь к сырой стене в углу помещения. У него только начало успокаиваться дыхание, и чувствовал он себя просто отлично. И уже думал о том, что будет дальше, в квестуре, в камере для допросов. Командовать парадом будет по-прежнему он. Срок договора, который удалось выторговать у Мессины, еще не истек. — Кто-нибудь из вас, подойдите ко мне и перережьте веревки!

Лео закрыл глаза, дожидаясь, пока в голове прояснится, но это заняло некоторое время. Он всегда гордился тем, как быстро ему удается прийти в себя, вернуть себе хоть в какой-то мере уверенность, командный тон, решительность и сообразительность, даже в самых отчаянных ситуациях. Это особое умение, и он его не утратил.

— Нам еще нужно с тобой поговорить, Джорджио, и мы непременно поговорим. Я хочу наконец со всем этим покончить, раз и навсегда…

Лео открыл глаза, готовый взять ситуацию под полный контроль. И замер. Эти двое так быстро все проделали, так бесшумно, что он, пребывая в некоторой отключке, не услышал ни звука. Трое бойцов в черном уже отступали, безоружные, к стене, ближе к Браманте, подняв руки вверх. Один из автоматов был в руках Джудит Тернхаус, ствол смотрел в их сторону. Еще два валялись на полу, далеко, не дотянуться. Четвертый спецназовец водил автоматом из стороны в сторону, нацеливая его то на Браманте, то на коллег.

Тернхаус яростно, злобно и угрожающе пялилась на Фальконе.

— Вы полагаете, что вам удастся у меня все это отнять?! — буквально выплюнула она в лицо инспектору. — После стольких лет?!

— Прошу меня простить, — честно ответил он. — Я просто ничего не понимаю.

Полицейский глянул на Браманте, который сейчас выглядел совершенно беспомощным, что было совсем на него не похоже.

— Но я не один так заблуждался, — добавил Фальконе. — Синьора Тернхаус…

Черный, смертельно опасный автомат в ее руках был направлен прямо ему в голову. И к собственному удивлению, инспектор обнаружил, что именно сейчас, впервые за все время, прошедшее с его ухода из квестуры вчера вечером, он реально опасается за собственную жизнь.

— Еще одно слово, — пригрозила археолог, — и я с огромным удовольствием разряжу эту штуку вам в башку. Клянусь!

Она прошла вперед и, не сказав ни слова, вырвала у Браманте нож. В ответ не раздалось ни звука протеста.

Бывший профессор помотал головой, развел руками, посмотрел на американку, оглянулся на Фальконе и вновь перевел взгляд на Джудит.

— Что происходит? — спросил он потерянным тоном, в котором звучала и нотка гнева. — Мы же обо всем договорились!

— Я хочу вам кое-что показать. — Ученая дама кивнула человеку в черном, стоявшему рядом с ней.

Тот сунул автомат под мышку и свободной рукой стащил с головы маску.

Молодой человек, симпатичный, как показалось Фальконе. Немного юный для такой службы. Несколько наивный, еще не вполне владеет собой. Он стоял выпрямившись, примерно такого же роста, как Браманте, похожий на него лицом и телосложением, хотя черты его отличались большей свежестью.

Алессио уронил маску, вновь поднял ствол автомата и направил его — небрежно или неуверенно, этого Фальконе так и не понял — в сторону фигуры перед алтарем.

— Посмотри на него, Джорджио, — потребовала Тернхаус. Голос ее звучал возбужденно и нервно, а луч фонаря светил прямо в лицо молодому человеку. — Ну, видишь?!

Браманте смотрел на него, а ее руки между тем опустились на голову изгоя, стали гладить по волосам, потом скользнули вниз, дотянулись до промежности, а губы уже касались шеи, влажные, голодные, жаждущие… Беглец замер, и только глаза его неотрывно смотрели на стоящего перед ним молодого человека.

— У него твои глаза, — бормотала она. — И твои губы. Твое лицо. — Профессор улыбнулась, ее белые зубы сверкнули на мгновение в полумраке. — Все твое. Я воспитала его так, чтобы он был моим, а ты никогда об этом и не догадывался.

Мальчик — Фальконе не мог думать о нем никак иначе — что-то пробормотал, как будто возражая. Джудит этого не слышала.

— Алессио? — хрипло спросил Браманте, протягивая руки вперед. Его лицо исказила жалкая гримаса — шок и замешательство. — Алессио?!

Фигура в черном отшатнулась, отмахиваясь автоматом:

— Не называй меня так! Не смей меня так называть!

У Фальконе кровь застыла в жилах. Услышав этот выкрик, он замер. В голове роились страшные мысли.

Голос звучал как-то не так, слишком высоко, почти фальцетом. И в нем играли невообразимые боль и обида, сквозь которые пробивался гнев.

Объятия Тернхаус вдруг обратились в жесткий захват. Ее пальцы, сильные и уверенные, вцепились в голову Браманте, в его великолепную черную шевелюру, и профессор повернула Джордано лицом к себе.

Затем ухватилась за ствол автомата, который сжимал в руках молодой человек, и ткнула им прямо в грудь Браманте.

— Помнишь?! — произнесла она.

ГЛАВА 22

Семилетний мальчик стоит, замерев на месте, ноги словно примерзли к холодной красной земле, ледяной пот катится по спине, он неподвижен как статуя. Застыл в помещении, наполовину освещенном фонарями, в комнате с голыми стенами, без каких бы то ни было украшений, здесь нет никакой мебели, вообще ничего современного, совершенно ничего.

Помещение самое обыкновенное, обычный боковой закуток в запутанном лабиринте чудес. Место, где можно спрятаться, укрыться для своих постыдных и тайных делишек.

Фантазер не в силах произнести ни звука. Перед его внутренним взором мелькают странные существа, доисторические чудища, которые прятались в мозгу с тех самых пор, когда он только начал понимать и запоминать. И вот монстры дождались подходящего момента, чтобы выбраться наружу.

Эти доисторические существа рвут его мечты на мелкие кусочки. Мечты и устремления превращаются в горькие и иссохшие лоскуты утраченного мира.

Мечты…

…что он преподнесет дар, совершит жертвоприношение, принесет жертву отцу.

…что в этот драгоценный дар, в эту жертву будет заключено то, что исцелит всех троих — мать, отца, сына. Оно закалит и укрепит грубо замешенную, податливую и бесформенную глину их хрупкой семьи. Новая связь, вполне естественная, останется такой на всю жизнь, пока факел не перейдет словно по эстафете в другие руки, как это всегда бывает, когда в один черный день окажется, что жизнь исчерпана до конца, и единственным свидетельством ее останутся лишь воспоминания, огнем горящие в памяти того, кто переживет остальных.

Все внутренние переживания, самые глубокие, самые личные устремления распадаются, рассеиваются и исчезают в этом полуосвещенном пространстве, не сулящем ничего доброго и хорошего.

И эта маленькая смерть отнюдь не только его собственное переживание. Тут присутствуют и другие, они свидетели происходящего, и это лишь усиливает стыд.

Мальчик слышит их, шестеро стоят прямо позади него.

Овцы.

Перепуганные овцы хихикают от страха, а в голосе Лудо Торкьи слышится и некая угроза, некое мрачное понимание того, что сейчас происходит. Как и мальчик, студенты понимают — то, что они видят, останется с ними навсегда, войдет в их жизнь. От яда воспоминаний не существует противоядия.

И с этого момента уже ничто не будет таким, как прежде, думает мальчик, не в силах отвести глаза от того, что видит, не в силах поверить, что это продолжается, хотя его отец…

Ах, Джорджио, Джорджио, Джорджио…

…Браманте знает, что здесь есть кто-то еще, он отметил их приход одним-единственным взглядом назад, через плечо. Глаза его дико выкатились наружу, как у зверя, прежде чем он вернулся к борьбе с телом, буквально раздавленным о стену.

Двое яростно борются друг с другом, полуголые, старающиеся слиться в одно целое.

Его отец…

Джорджио…

…насаживает ее сзади на свой штырь изо всех сил, его спина изгибается, раскачивается в быстром ритме, глаза — в тот краткий миг, когда их стало видно, — глаза какого-то обезумевшего животного, умирающего быка, всеми силами старающегося высвободиться.

И ее лицо, наполовину отвернутое в сторону, поворачивается ко входу. Оно искажено гримасой экстаза и боли и очень знакомо. Студентка отца. Алессио помнит ее. Это было в тот яркий майский день, когда Джорджио оставил его в одиночестве в недрах Палатино на целый час, может, даже больше, и он гадал, не явится ли за ним дух Ливии.

Девушка появилась там потом, когда Джорджио вернулся, чтобы забрать его. Она улыбалась отстраненной улыбкой, словно самой себе, как ему тогда показалось — чуть испуганно, но и возбужденно.

В памяти всплывает еще одна подробность: у нее тогда на лбу тоже выступил пот.

И сейчас, в полумраке пещеры, ее яркие безумные глаза смотрят на него, на лице написан стыд, а само лицо в пятнах, в ссадинах, в уголке рта капля крови. Растет, увеличивается, как мыльный пузырь, словно выдуваемый мощными толчками отца.

Она кричит.

Нет, нет, нет, нет!

Разъяренный, не кончивший, Джорджио рывком освобождается, оглядывается. Подтянутое полуголое тело, кожа и волосы знакомы, но одновременно чужды; он кричит, на лице кошмарная яростная гримаса; это демон, восставший из глубин ада.

Мальчик, изумленно открыв рот, во все глаза смотрит на отца, пристыженный, пораженный сценой физической близости, свидетелем которой стал, которой не мог избежать. Узнает и гримасу. Точно такая же ярость, какую он вместе с матерью видел дома, в их внешне приличном семейном доме, что выходит окнами на Большой цирк. Та самая жуткая ярость, что проистекает от вторжения во внутренний, интимный мир отца: в его работу, в чтение, в душу.

Внутри Джорджио прячется животное, бык скрывается под кожей человека. Он всегда там сидел. И всегда будет сидеть.

Широко раскрыв глаза, вне себя от ярости, Алессио смотрит на обнаженные тела, припоминая разговоры, что ходят по школе, перешептывания и сплетни, которые дети передают учителям. Слухи как раз о таких вот низких, грубых, животных актах между людьми, которые находятся за гранью понимания ребенка.

Это ярость Минотавра, загнанного в угол в своем лабиринте, ярость ложного бога, взглянувшего в лицо собственной фальши.

Ярость Патера, который не оправдал надежд своих ведомых.

Ярость обуяла всех. Даже этих овец, что прячутся сейчас позади него, бормоча клятвы, что никогда никому ничего не расскажут, никогда и ни за что, хотя в голосе Лудо, несомненно, подобных обещаний не слышно. Женщина тоже в ярости — отвернулась, прислонившись к камню, подняла с земли разорванные одежды и прижала к себе.

А мужчина разъярен больше всех.

И мальчик…

— …мальчик, — зовет она; ее глаза впиваются в Алессио. В них — выражение сочувствия, какая-то общая с ним боль, и он мгновенно перестает ее ненавидеть.

Никто и ничто не в силах остановить гнев мужчины. Он размахивает кулаками, изрыгает угрозы. И мальчик понимает, что сейчас отец подобен первобытному человеку, которому помешали закончить древнюю, очень личную тайную церемонию, и теперь он проклят дважды, потому что тайное стало явным и не было доведено до конца. Это все равно что неправильно проведенное жертвоприношение или неверно проделанный ритуал.

А у нее в руке вдруг оказывается камень. Женщина бросается вперед и наносит отцу удар по голове, несильный удар, словно слабая рука феи бьет по голове монстра.

Джорджио Браманте, оглушенный, падает, замолкает на какое-то время, глаза подергиваются туманом.

Овцы бегут прочь, звуки их шагов теряются в глубине коридора, освещенного цепочкой тусклых желтых лампочек; он ведет прочь из этого мрачного и смертельно опасного места. Алессио очень хочет последовать за ними. Бежать в любую сторону, лишь бы оставить позади проклятую гробницу, оставить навсегда.

Куда угодно, но только не домой — ведь Джорджио непременно туда вернется. Все мечты, все воспоминания, все волшебные придумки теперь рассыпались в прах.

Отец корчится на земле, в пыли, он в полубессознательном состоянии, а женщина наклоняется ближе, смотрит Алессио прямо в глаза, и у мальчика на мгновение замирает сердце. Ощущение такое, словно она знает все его мысли, словно ничего вообще не нужно говорить. В ее глазах он читает то, что понимают оба: «Мы с тобой — одно и то же; мы то, чем он владеет, что он использует».

Кровь в уголке ее рта уже подсохла. Женщина смотрит на него умоляющим взглядом: может, молит о прощении, — и он готов его дать, поскольку она, теперь это понятно, еще одна жертва отца.

И еще молит протянуть ей руку. Их ладони соединяются, тесно переплетаются, и это пожатие скрепляет кровь жертвы, что принес Лудо Торкья, и вместе с этой кровью приходит наконец обещание безопасного убежища — может, даже полного освобождения от кошмаров.

— Беги, — тихонько говорит она, взглядом показывая на отца, уже начинающего обретать сознание. — Беги к Большому цирку. Нигде не останавливайся. И жди там. Я найду тебя.

— А потом? — смиренно спрашивает мальчик, испуганный и обнадеженный одновременно.

Она целует его в щеку. Губы ее влажные и добрые.

— А потом я тебя спасу. Навсегда.

ГЛАВА 23

«Помнишь?!»

Боль внизу, восхитительное ощущение совершаемого над ней насилия, привкус крови и сама кровь, текущая из нее, — в первый раз, когда он овладел ею, взял грубой силой, стремительно, в отдаленном раскопе в пустынной и безлюдной местности где-то в Апулии.

В тот день Джудит Тернхаус потеряла свою не слишком привлекательную невинность в пыльных развалинах ничем не примечательного храма Диониса, пока остальные студенты трудились с совками и щетками всего в полусотне метров под палящим солнцем. Он лишил ее невинности за какие-то три-четыре минуты дикой боли, словно ее девство вообще ничего не значило, а было всего лишь дорогой к достижению им самим краткого мига желанного наслаждения.

Джудит была для него лишь сосудом, физическим прибежищем, и это почему-то делало все происшедшее еще более стоящим, дорогим для нее событием. В ее унижении и его животной страсти нашла отражение реальность, столь жестокая, гнусная и подавляющая, что потом Тернхаус просто лелеяла ее, оберегала это ощущение, чтобы испытывать его вновь и вновь холодными одинокими ночами, когда думала о нем, только о нем одном.

Теперь здесь, в митрейоне под Большим цирком, в месте, о котором они давно договорились, она вспомнила все, что было за эти последние четырнадцать лет, — все встречи, все совокупления, имевшие место после того, первого раза, свирепые, кровавые схватки под землей, на грубом камне, чуть не драки… Все было точно таким же, все было таким с самого начала.

Эти дикие совокупления были для нее порогом исступленного восторга, экстаза, какого она когда-либо достигала. В такие моменты Тернхаус будто освобождалась от собственного тела, возносилась ввысь, а в голове порхали сплошь ангелы — избитые, в синяках. Потом они покидали ее, истерзанную и выдохшуюся, но молящуюся о том, чтобы это поскорее случилось вновь.

«Нет, больше никогда».

Именно так он сказал много лет назад, и тогда ее мир перевернулся.

Это была ложь, и оба это знали. В то утро Джудит видела их на площади Пиранези, наблюдала, как мальчик смотрит в замочную скважину, потом скрытно последовала за ними, когда Джорджио повел сына в подземный раскоп.

Она отвлекла его внимание, уволокла подальше от мальчика. Вновь ругались, очень тихо, так что Алессио не слышал. Потом опять едва не подрались. И заручившись обещанием, что это последний раз — никаких больше свирепых, разнузданных совокуплений в темноте, хватит вытряхивать из волос влажную землю и плесень, — она все же добилась своего.

Никакой любви в этом не было. Это слишком земное, мирское слово, а в их отношениях не наблюдалось даже слабого оттенка привязанности и нежности, не говоря уже о взаимном уважении, — просто нужда.

И в тот, последний, раз он с такой силой вонзался в нее, что она чувствовала, как голова бьется о каменную стену, и понимала, что скоро он лишит ее этой единственной радости. Это Джорджио Браманте: жестокий и холодный, считающий себя высшим существом, человеком, который рожден, чтобы править.

Даже в тот жаркий июньский день, чувствуя внутри себя его мощь, дававшую ощущение полной отрешенности от всего мира, экстатический восторг, который охватывал ее при каждом толчке, Джудит уже понимала, что он всегда будет брать что захочет и оставлять после всего одну, уходить к своему странному ребенку, домой, к несчастной избитой жене. Он всегда будет полностью уверен в том, что ничего особенного не случилось, ничего не изменилось, а он может спокойно вернуться в мир книг и ученых штудий. И даже если такое произойдет снова, на этот раз с какой-нибудь глупой и наивной студенткой, очередным бессловесным сосудом, который займет ее место, никто ничего не узнает.

Джорджио Браманте вел войну против всего и против всех: против нее, против собственной семьи, против всего мира. Но в самой значительной мере — и Тернхаус прекрасно это понимала — против самого себя. И в этом заключалась его слабость…

Профессор уже был в полном сознании, но едва ли помнил о том, что она ударила его камнем, что их дикое совокупление видели посторонние, что их тайна раскрыта, украдена.

— Где Алессио? — хрипло спросил Браманте, диким взглядом осматриваясь вокруг.

Бог ты мой, как же это легко проделать!

— Его увели эти кретины — твои студенты. Они здорово тебя боятся, Джорджио. Предоставь это мне. Я поговорю с ними. Парни будут молчать. Я найду Алессио. Оставайся здесь и ни о чем не беспокойся.

Она найдет где спрятать мальчика, хотя бы на день. Может, и на более длительное время. Это будет отличным уроком для Джорджио. И тогда с ним можно будет заключить сделку, и сделка будет совсем не такая, на какую оба рассчитывают. И виной всему ярость Джорджио, которая положила начало цепочке совершенно непредсказуемых событий. Но к тому моменту, когда умер Лудо Торкья, все переменилось. Алессио уже нельзя было вернуть в этот мир, не разрушив, не погубив всего того, чем она теперь владела. А Джорджио был для нее потерян в результате его собственного тупого упрямства. Он превратился в убийцу и даже в самоубийцу, задавленный чувством горя, собственной вины и всепоглощающей ненависти к самому себе.

Пути назад не было. Тем более после того как он попросил, еще сидя в тюрьме, помочь ему выследить студентов, одного, мать их так, за другим. И уж конечно, не теперь, когда уже близок конец, заключительный акт, к которому он так стремился, потому что именно эта финальная сцена — жертвоприношение самого себя — обещала ему мир и покой.

А она нашла ему замену. Пока Джорджио Браманте сидел в тюрьме, копя злобу и постепенно сходя с ума, его сын расцветал под ее опекой, превращался из мальчика в юношу, потом в мужчину, становясь все более близким ей, пока не стал полной ее собственностью. Такой же она сама была во власти его отца. Их связала грубая, животная сила ее твердого характера. Это была холодная преданность и привязанность друг к другу, такая, что всех превращает в пленников.

В сознании Тернхаус не существовало разрыва между «тогда» и «теперь», между кровью и потом в том раскопе в Апулии и этим финальным актом, таким, к которому Джорджио стремился и который она непременно ему преподнесет, но таким образом, какого Браманте не ожидает.

Профессор махнула автоматом в сторону спецназовцев, инспектора на полу и Джорджио, умоляющего, жалкого, протягивающего к ней руки.

— Он предал тебя, — отчеканила Тернхаус Алессио, на лице которого была написана явная тревога, потому что в катакомбы спускались еще люди. Времени оставалось совсем мало. — Он и меня предал. Теперь это старый, бесполезный червяк, растративший себя попусту. Давай действуй!

Джудит позволила себе лишь один короткий взгляд на Алессио, стараясь при этом, чтобы лицо выражало должные эмоции: силу, властность, решительность. В конечном итоге все всегда зависит от силы воли.

— Джорджио пришел сюда, чтобы умереть, — спокойно, без выражения сообщила археолог и, не отводя взгляда, смотрела, как поднимается ствол.

Джорджио не шевелился. Но тут откуда-то сзади раздался голос, отдаленно знакомый.

Джудит Тернхаус лихорадочно рылась в памяти, пытаясь определить, чей это голос.

ГЛАВА 24

— Она убила Элизабетту.

Коста сделал два шага вперед и встал перед Мессиной и Перони, на расстоянии вытянутой руки от молодого человека, который держал свой автомат на уровне груди и был весь напряжен.

— Алессио? — позвал Ник. — Ты слышишь меня? Она убила Элизабетту Джордано. Не хотела рисковать, боялась, что все выплывет наружу. Ты ведь еще не знаешь этого, не так ли? Алессио!

Коста был настолько потрясен, что с трудом держал себя в руках. Стоявший перед ним молодой человек был очень похож на Джорджио Браманте: те же благородные черты лица, такая же черная шевелюра, — но была в нем какая-то неуверенность, нерешительность, чего никогда не наблюдалось у его отца. Алессио рос и воспитывался у чужих людей, его похитили и поместили в незнакомый ему мир. Потом, когда мальчик достаточно подрос, стал взрослее, его обольстила коварная похитительница. Она же ввергла его в рабство, которое надеялась выдать за подобие любви.

Джорджио упал на колени и сложил руки в молитвенном жесте. Убийца смотрел на своего сына, не в силах произнести ни слова, но в его влажных глазах можно было прочесть безмолвную мольбу о прощении.

Джудит Тернхаус подняла автомат вверх и выпустила очередь в потолок. Посыпались пыль и осколки камня. Браманте даже не шевельнулся. Коста тоже.

Изгой не сводил глаз с сына. Его губы двигались, словно он неслышно читал молитву.

Затем убийца прошептал:

— Прости меня.

Археолог выругалась, развернула автомат в сторону стоящего на коленях Джорджио, и пещера задрожала от автоматной очереди. Во все стороны полетели стреляные гильзы; тело Браманте затряслось как в припадке.

Коста уже хотел броситься на нее, когда Алессио открыл огонь. Секущая струя свинца пронзила тело Джудит, и американка рухнула бесформенной массой — неподвижный, изорванный в клочья кожаный мешок, некогда вмещавший человеческую жизнь. Автомат умолк.

В пещере воцарилась странная тишина. Из внешнего мира донеслись шаги: приближались еще люди. В коридоре мелькали лучи фонарей, звучали голоса — как напоминание о существующей реальности.

Перони в одно мгновение очутился возле Алессио и вырвал из его рук автомат. Едва ли в этом была необходимость.

Коста прошел вперед и склонился над телом ученой дамы. Джудит Тернхаус смотрела в грязный потолок мертвыми глазами. Во лбу зияла окровавленная дыра размером с детский кулак. Ник выпрямился и подошел к Браманте. Там уже стояли Фальконе и Перони. И смотрели на Алессио, опустившегося на колени и поднявшего руку Джорджио.

ГЛАВА 25

Теплый июньский день в странном месте на полпути между миром живых и миром мертвых. Джорджио Браманте, согнувшись, стоит на коленях перед дверью дворца мальтийских рыцарей, прижав глаза к замочной скважине, и смотрит на огромный купол работы Микеланджело, светлый, величественный, словно плывущий в утреннем тумане. Вечный призрак, он всегда там, просто иногда его не видно.

Набирает полную грудь воздуха. Это трудно, больно.

— Ну, ты его видишь? — Голос доносится отовсюду: сверху, снизу, изнутри. Голос знакомый, больше не затерянный в темных закоулках разбитых, горьких воспоминаний. Голос, несущий тепло, близость, успокоение.

— Ты — Алессио? — Браманте не узнает собственный хриплый и запинающийся голос.

— Да.

Изгой кашляет. В горле поднимается теплая соленая волна. Чья-то рука, сильная, но нежная, сжимает ладонь. Джорджио почти ничего не видит, с трудом различает лишь тени, туманные тени в реальном мире.

— Я был плохим отцом, — судорожно выдыхает он. Голос прерывается, Браманте-старший пытается оглянуться назад, разглядеть нечто позади облака мрака, растекающегося, как чернильная лужа, в пыльном, насыщенном миазмами воздухе.

Впереди, сквозь туман плывет какой-то силуэт, постепенно приобретая знакомые очертания. Все еще не получается толком его рассмотреть. И нет никакой боли, вообще почти ничего нет, разве что радость и спокойствие, что дает рука молодого человека.

— Ты действительно Алессио?

— Я же сказал тебе. Разве ты сам не видишь?

— Да! — Джорджио Браманте не до конца уверен, произносит ли эти слова вслух или про себя. — Да, я вижу. Вижу. Вижу…

А из мрака там, за рекой, из-за деревьев выплывает призрак. Увеличивается в размерах, белый, величественный, манящий к себе, наполняющий душу радостью и ужасом. Мираж стремительно заполняет все пространство, которое еще может видеть угасающий взор.

ЭПИЛОГ

Она лежит в ярко освещенной белой больничной палате в Орвьето, ощущая постоянную боль глубоко в боку, странное, ноющее ощущение того, что она чего-то лишилась. Прошло уже некоторое время, как Эмили пришла в себя после операции. Каждые пятнадцать минут в палату заходит медсестра — проверить состояние, измерить кровяное давление, поставить термометр. Когда бьет четыре — это подтверждает гулкий звон часов кафедрального собора, — доктор Анна, Дикон теперь зовет ее только по имени, входит в палату, одна, закрывает за собой дверь, подходит к окну, чтобы прогнать ребятишек, резвящихся на улице. Там их целая команда — играют в футбол и радостно вопят, гоняя мяч от стены к стене. Так всегда играют дети, поколение за поколением, и так всегда будут играть.

Сейчас Анна выглядела моложе. Вероятно, успешно проведенная операция помогла ей сбросить с плеч груз ответственности.

Доктор и пациентка пустились в разговор, какой обычно возникает после операции. Эмили совсем неплохо себя чувствовала, но почему-то испытывала чувство вины. Такое ощущение, будто внутри пряталось что-то дурное, а теперь его удалили, вырезали. То, что при другом стечении обстоятельств могло превратиться в ребенка, которого они с Ником так хотели. И теперь ей будет очень трудно избавиться от противопоставления этих двух вероятностей.

Потом пошли детали и подробности. Дикон едва слушала, когда Анна перед операцией описывала ей всевозможные последствия. Теперь уже не было необходимости от всего этого отгораживаться. Сделали операцию под названием «сальпингэктомия». Удалили одну из фаллопиевых труб, эндоскопическим методом. Другая фаллопиева труба осталась в целости. Теперь шансы успешно забеременеть в будущем снизились примерно до сорока процентов.

— Пока что вы еще не в состоянии полностью это оценить, — продолжала Анна. — Но вам очень повезло. Если бы вы не обратились к нам вовремя, дело могло обернуться гораздо более скверными последствиями. Несколько лет назад вам пришлось бы делать серьезную полостную операцию при достаточно высоком уровне риска, но мы с каждым годом добиваемся новых успехов. И теперь дело за вами.

— Какое дело? — удивленно спросила Эмили.

— Учиться жить с тем, что с вами случилось. Вы потеряли ребенка, и тот факт, что он не был рожден и вообще не имел шансов выжить, отнюдь не смягчает удар. Так уж все мы устроены. Часть процесса, когда пытаешься стать родителем. А вы — сильная, молодая и интеллигентная женщина, и будете твердить себе, что это на самом деле ничего не значит. Просто очередная жизненная неудача. Выпишетесь отсюда, оставите все это в прошлом, вернетесь к своему молодому человеку и начнете сначала. Уверена, что так оно и будет. Но тем не менее у вас останется ощущение беспокойства, тревоги и обиды, чувство общего замешательства, оттого что такое произошло именно с вами. Это вполне естественно. Приезжайте ко мне в любое время. Поговорим, все обсудим, это нередко помогает. Орвьето не так уж далеко от Рима. Можете звонить мне в любое время.

Анна улыбнулась. Что-то было в ее манерах — простое, не облепленное в слова «Я все прекрасно понимаю», — отчего Эмили сразу стало немного лучше.

— Летом у вас будет свадьба, — добавила Анна. — Это отличное время попытаться еще раз. Послушайтесь совета старомодной, замшелой деревенской католички. Жизнь — это путешествие, а не гонка. Запаситесь терпением, Эмили. Попробуйте восстать против нравов нынешнего поколения и родить ребенка в браке. Можете обсудить этот вопрос со своим дядей. Он так и рвется вас навестить. Если, конечно, вы не против.

Дикон покачала головой:

— С моим дядей?

Яркие глаза Анны вдруг вспыхнули от негодования:

— Я так и знала, что этот старый козел врет! Мессина заявил, что вы его племянница. Дочь какого-то его американского родственника. А иначе каким образом он сумел бы выбить для вас отдельную палату, как думаете?

— А-а, — тихо произнесла Эмили. — Мой дядя! Да, я очень хочу его видеть!

Это было практически неизбежно: после некоторых медицинских формальностей Артуро уже, кажется, знал о ее состоянии столько же, сколько она сама. И разговор неумолимо переключился на то, что произошло в Риме.

Отставной комиссар рассказал ей, что узнал — а знал он, как оказалось, много, — прямо, с неизбывной точностью и дотошностью, которых можно ожидать от человека с таким опытом. Закончив рассказ, Мессина отвернулся и уставился на улицу, теперь уже темную, с единственным фонарем, что освещал старые стены монастыря напротив. Темноту ночи подчеркивал и усиливал продолжающийся стук мяча о стены и отдаленный смех мальчишек.

— Гнев женщины не похож на гнев мужчины. Мужчину приступ ярости охватывает внезапно и сразу. А женщина может ждать. Копить и растить ее в себе. Если бы я выяснил, что случилось с мальчиком, сразу, ничего этого не произошло бы.

Дикон протянула ладонь и взяла служаку за руку. Сейчас он выглядел очень старым и измотанным.

— Можно говорить долго. Если бы Браманте был хорошим отцом или умел контролировать темперамент и слабости… Если бы эта женщина с годами обрела здравый смысл, вместо того чтобы копить ненависть, как копил он…

— Ничего этого не случилось бы, найди я мальчика, — упрямо повторил он.

— Да, это так. Но мы все не идеальны. Вы делали то, что считали нужным. Что еще вам оставалось?

Артуро кивнул и промолчал, хотя Эмили чувствовала, что старик недоволен собой.

— А как теперь насчет Алессио? С ним-то что будет?

Мессина пожал плечами, словно никаких вариантов вообще не существовало.

— Юристы наверняка составят кучу хитрых исковых заявлений. Самым легким, насколько я могу судить, будет обвинение в соучастии в попытке самоубийства. Женщину, вероятно, удастся списать на «издержки при самообороне», если судить по тому, что мне стало известно. К остальным убийствам он не имеет никакого отношения — во всяком случае, на первый взгляд это представляется именно так. Лео, кажется, верит ему; стало быть, так оно, видимо, и есть.

— А что насчет того мальчика, которого забил Джорджио? Этого Лудо Торкьи?

Артуро скривился:

— Торкья был не мальчик.

— Тогда почему он не открыл вам правду? Это же было так просто!

Мессина рассмеялся и пожал ей руку.

— Знаете, вы и впрямь из полиции другой страны. А как вы сами думаете?

Дикон обдумала возможные варианты:

— Потому что он был еще слишком юн. Мальчик. Сам себя таким считал. Чего Лудо добивался, так это поскорее повзрослеть, и при этом он был уверен, что единственный способ этого добиться — некий ритуал. Возможно, любой ритуал. Просто все обернулось так, что Джорджио нашел подходящее место, этот подземный храм, и подходящий ритуал. Такой, который связал бы их всех вместе и который, как считал Торкья, невозможно нарушить. Даже в обстоятельствах, которые потом возникли.

Отставной комиссар кивнул. На лице его лежала такая глубокая печаль, что это подействовало и на Эмили.

— Особенно в обстоятельствах, которые потом возникли, — подчеркнул он. — Когда наиболее выпукло проявляются качества воина? В экстремальных ситуациях. Теперь это уже лишено смысла, в нашем нынешнем мире. Но не нам судить о том, во что люди верят. Имеет значение лишь то, что все замешанные в этом деле считают реальным. Лудо был убогим и ограниченным парнишкой. Полагаю, он и сам плохо представлял, что считать реальным, а что — нет. Торкья сказал Джорджио правду. Он действительно не знал, что случилось с Алессио. Но Джорджио ему не поверил. — Артуро Мессина опустил голову. — Я тоже этого не знал.

— По крайней мере Лео не пострадал. — Дикон лихорадочно искала нужные слова, что могли бы его утешить.

— Больше в результате везения. Не думаю, что Браманте волновало, пострадает Фальконе или нет. В основном он стремился довести полицию до белого каления, чтобы добиться желаемого для себя результата, когда все его подвиги — если мне будет позволено назвать их подобным словом — будут завершены. — Старик покачал головой. — Всем теперь известно, что он очень старался довести моего сына до того, чтобы тот возжаждал его смерти. Пробрался ночью в квестуру. Взял в заложники Лео. Похитил эту бедную женщину, офицера полиции.

— Оба сущие безумцы — и Тернхаус, и Браманте.

— Он, наверное, да. Был. Если считать одновременное стремление к убийству и самоубийству безумием. Но тут я не совсем уверен… Сам-то он, я полагаю, считал себя совершенно нормальным, как все остальные. Что же касается этой женщины… нет, пожалуй. Она просто желала причинить как можно больше страданий и боли человеку, который, по ее мнению, так гнусно с ней обошелся. В конце концов, Тернхаус вполне могла предотвратить преступления, вместо того чтобы становиться соучастницей убийств. И она, несомненно, отлично понимала, что если воспитывать ребенка должным образом, этот несчастный будет готов сделать все, что тебе угодно. Что угодно. Даже убить собственного отца. Вы спрашиваете, почему Алессио всему этому верил. Потому что ему была доступна только одна версия событий. Версия Тернхаус.

— Но она же ошиблась, Артуро, — заметила Эмили. — В конечном итоге она здорово просчиталась. Алессио не сделал того, что она требовала.

— Это так. Тем не менее вот что я вам скажу. Я был хорошим полицейским в течение многих лет, а вот несчастным, неудачливым комиссаром — только раз. Примите во внимание все детали дела. Джудит Тернхаус не просто хотела, чтобы Алессио застрелил отца. Она хотела, чтобы Джорджио понял три вещи, до того как он умрет: его сын жив, именно он принесет ему смерть, это она украла у него сына — и как ребенка, и как мужчину. Может быть, она обращалась с ним точно так же, как обращался с ней Джорджио. Нужно ли продолжать?

— Однако… — Эмили хотела возразить, но обнаружила, что не находит нужных слов.

— Мы называем это безумием, потому что боимся посмотреть прямо, выяснить, что это такое на самом деле. А это извращение, чудовищное искажение естественных чувств, которое все мы обычно стараемся и надеемся в себе подавить. Ненависть и мстительность. Из-за того, что она потеряла, из-за того, что была отвергнута, Джудит превратилась в одержимую навязчивой идеей, зациклилась только на своей одержимости. Но безумицей Тернхаус не была. Нам не следует так считать для собственного успокоения.

Артуро посмотрел на висевшие на стене часы. Стрелки показывали половину десятого.

— Ваш молодой человек очень скоро навестит вас. Я бы привез вам цветы, но мне не хочется перебегать ему дорогу. Он еще, чего доброго, вообразит, будто в чем-то виноват. Станет, например, терзаться, что покинул вас в тот момент, когда вы больше всего в нем нуждались.

— Но это же не так. Я так и не сказала Нику, что со мной произошло. Не хотелось его отвлекать. Да он все равно ничем не сумел бы помочь. А вот в Риме он мог сделать многое — и сделал.

Артуро этот ответ пришелся по душе.

— Вот что, послушайте-ка старика. Все мы люди. Так уж созданы, что думаем и рассудком, и сердцем. И если перестаешь обращать внимание на сердце, рассудок тоже может подвести. И наоборот. Поговорите с Ником откровенно. Выслушайте, что скажет. Сделайте так, чтобы и он вас внимательно выслушал. Именно в подобные моменты семья может пойти вразнос — я это по собственному опыту знаю. Все трещины в отношениях, сомнения, чувство вины, невысказанные страхи… все это незаметно просачивается в нашу жизнь, чтобы когда-нибудь вылезти на поверхность. Это как старая рана, про которую думаешь, что она давно зажила и не стоит о ней даже вспоминать. Будьте настороже, вы оба. Если позволить подобным процессам начаться, их потом будет трудно остановить, а через некоторое время… даже, наверное, невозможно. Рафаэла и Фальконе, видимо, тоже мучаются подобными мыслями. Она, знаете ли, твердо намерена увидеться с ним. А Лео, по всей вероятности, очень неловко себя чувствует в связи с тем телефонным звонком.

— Ну конечно, хочет видеть! Она же его любит!

— Ну, любовь — это еще не все, — проворчал Мессина. — Джорджио тоже любил своего Алессио. Но это не сделало его хорошим отцом. Без дополнительных усилий, без труда, заботы, внимания одной только любви недостаточно. Так что насчет Лео и этой бедняжки я даже не знаю…

В глазах у Артуро стояло выражение упрека, которое Дикон уже научилась узнавать.

— Вам нужно позвонить сыну.

Старик издал сухой короткий смешок.

— Нужно. Может, он даже вспомнит, из-за чего мы все это время пребываем в состоянии войны. Я вот так этого и не понял. К тому же, — Мессина поднял толстый, как обрубок, палец, — он теперь вполне может разделить мою участь — его выкинут на улицу. Вот тогда и поговорим — за хорошим столом с вином, за его счет, естественно. Теперь при окончательном расчете выплачивают недурственные суммы…

— Артуро…

— Нет, не надо меня подгонять. Я позвоню, обещаю вам.

Эмили наклонилась и поцеловала его в небритую щеку.

Артуро Мессина, в сущности, очень одинок, решила она. А одиночество — это такое человеческое несчастье, которое нетрудно исправить.

Отставной комиссар прокашлялся и встал, собираясь уходить.

— Будем поддерживать связь? После того как вы вернетесь в Рим?

— У нас летом свадьба. Если хотите, приезжайте.

Лицо Мессины осветилось внезапной радостью.

— Свадьба! — весело повторил он. — Свадьба! Я нынче вечером выпью за это! За вас и за этого счастливого молодого человека.

Дикон окинула взглядом палату.

— Счастливого?

— Ну вы живы, молоды, влюблены. Что для вас какие-то глупые данные медицинской статистики? Да, я считаю, что вы оба — счастливые люди. И у вас будут замечательные дети, когда придет время. С нетерпением буду дожидаться этого момента.

Он достал старый синий берет, натянул на голову и широко улыбнулся, от уха до уха.

— Артуро — очень благородное имя для мальчика, знаете? До завтра, Эмили Дикон. В следующий раз приду с цветами, как и следует.

Мессина поправил берет и вышел. Оставшись одна в пустой палате, американка некоторое время следила за минутной стрелкой часов: время течет, уходит. Потерянные минуты; возможности, унесенные ветром. Навсегда.

Скоро она услышит шум мотора машины Ника. Скоро ощутит прикосновение его рук.

Она откинулась назад, на мягкую белую подушку, и закрыла глаза, продолжая прислушиваться. На улице в лунном свете играли ребятишки, их голоса возносились в черное звездное небо. Невинные и неискушенные дети, ищущие свой мир, большое дело, возможность действия, стоящую мысль… что угодно, что могло бы придать их жизни смысл.

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

Митраизм зародился в Персии в VII–VI вв. до н. э. Примерно с 136 г. он начал распространяться в Римской империи как один из самых главных культов, особенно в военной и чиновной среде. Подземные храмы, посвященные Митре, митрейоны, построенные легионерами, находят по всей территории империи, от ее границ на востоке и до Британии. Только в районах Северной Англии, пересекаемых так называемым Адриановым валом (оборонительной стеной, построенной римлянами ок. 120 г. н. э.) найдено три таких храма. В самом Риме их обнаружено более дюжины; предполагается, что всего их в городе больше сотни.

В основе митраизма лежит несколько характерных особенностей, которые, видимо, оказались привлекательными для военных и чиновников Древнего Рима. Этот культ предполагает очень строгую иерархическую систему, высокую степень секретности и допуск в число посвященных одних только мужчин. Культ требовал от его последователей абсолютного подчинения старшим, в первую очередь местным членам сообщества, имеющим более высокий ранг, а в конечном итоге — императору. В его рамках существовала и действовала строгая система «ступеней посвящения», которые обозначали этапы прохождения его последователями всех семи степеней внутренней иерархии, от низшего ранга к следующему, более высокому. Само слово sacrament, ступень посвящения, ныне считающееся религиозным по своей сути, происходит от исходного латинского термина, означавшего клятву верности, приносимую солдатом, легионером при вступлении в армию. Какими были эти обряды посвящения, мы в основном можем только догадываться, но, по всей видимости, они включали в себя отдельные церемонии инициации и принесение самой клятвы, а иногда и жертвоприношения, особые для прохождения каждого этапа посвящения, от низшего ранга, Коракса, до высшего, Патера.

В митраизме нетрудно обнаружить некоторые идеи, сходные с теми, что имели место в раннем христианстве, хотя мысль о том, что католическая церковь намеренно заимствовала что-то из этого культа, вероятно, слишком смела. До нас не дошло никаких священных текстов культа Митры, поскольку эта религия была вымарана из учебников истории. 28 октября 312 г., в самом конце очередной гражданской войны, император Константин захватил власть в империи в результате битвы у Мульвийского моста, в стратегически важном пункте, где Фламиниева дорога пересекает Тибр и вливается в Рим. В этом самом месте в последующие столетия происходили и другие боевые столкновения. Хотя сам Константин являлся последователем языческих культов, в тот момент он, скорее всего по политическим мотивам, решил сделать христианство единственной религией империи. И когда его войска взяли и разграбили Рим, начались репрессии против последователей культа Митры.

Самым значительным храмом Митры в сегодняшнем Риме является археологическая находка, сделанная в XIX в. ирландскими монахами доминиканского ордена, проводившими земляные работы под базиликой Сан-Клементе недалеко от Колизея. Здесь был обнаружен целый подземный храм со специальными помещениями для церемоний и сам митрейон, где должна была располагаться святая святых с алтарем и изображением Митры, поражающего быка. Базилика Сан-Клементе открыта для посещения; многие другие подземелья, включая митрейоны, можно посетить по предварительной договоренности. Экскурсии, предлагаемые добровольческой организацией «Римское подземелье» (www.underome.com), предлагают наилучший способ познакомиться с огромным, спрятанным под землей городом, лежащим под современным Римом. Без специалистов-проводников посещение многих подземелий опасно и запрещено законом.

Поскольку историю всегда пишут победители, у нас нет независимых описаний того, что произошло, когда победоносное войско Константина вошло в Рим. Однако нам известно, что он «расформировал» элитную часть императорской армии — преторианскую гвардию, сражавшуюся на стороне его противника Максенция, и полностью разрушил их штаб-квартиру Кастра Преториа, в которой также имелся митрейон для религиозных отправлений этого подразделения. Некоторое представление о событиях того дня можно получить, заглянув в менее известный римский митрейон под Авентинским холмом, недалеко от тех мест, где происходит большая часть действия книги. Раскопки 1950-х гг. под маленькой церковью Санта-Приска помогли узнать, что первый христианский храм здесь был построен на развалинах храма Митры. Когда археологи проникли внутрь этого митрейона, то обнаружили, что он был осквернен — видимо, вскоре после победы Константина: статуи и настенные росписи уничтожены, срублены топорами. Что потом произошло с последователями этого культа в тот грозный и беспокойный период, неизвестно.

Примечания

1

Авентинский холм (Авентино) — один из семи холмов, на которых, согласно легенде, первоначально был построен Рим. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Пиранези, Джованни Баттиста (1720–1778) — итальянский рисовальщик и гравер, автор т. н. «архитектурных фантазий», грандиозных пространственных построений, по которым выполнен ряд архитектурных ансамблей Рима.

3

Комедия дель арте (ит.) — итальянская комедия масок, представление-импровизация на основе заданного сценария с постоянными персонажами (Арлекин, Коломбина, Бригелла, Панталоне и др.); была широко распространена в XVI–XVII вв.

4

Карабинеры — итальянская жандармерия.

5

Добрый день (ит.).

6

Рогалик.

7

Исторический памятник, построенный в 132–134 гг.; служил усыпальницей римских императоров; в Средневековье — резиденция папы римского, сокровищница и тюрьма; позднее — штаб-квартира инквизиции; ныне музей.

8

Джеймс Монтегю Роуз (1862–1936) — профессор Кембриджского университета, историк-медиевист, знаток Библии, автор многочисленных «готических» романов.

9

Молодое вино (ит.).

10

Караваджо, Микеланджело (наст, фамилия Меризи, 1573–1610) — итальянский художник, основоположник реализма в европейской живописи XVII в.

11

Очень сухое вино (ит.).

12

Монашеский орден, основанный в 1525 г. в Италии как ответвление ордена францисканцев.

13

Сводчатое подземное помещение, часть храма или часовни, служившее для погребений.

14

Ка д’Оро (ит.) — букв. Золотой дом. Готический дворец в Венеции, другое название — палаццо Санта-София, памятник архитектуры начала XV века.

15

Районы Рима на левом, восточном (Тестаччо) и правом (Транстевере, букв, «за Тибром») берегу Тибра.

16

Древнее божество иранского пантеона, бог договора и согласия. Культ Митры, митраизм, был широко распространен за пределами Ирана, в т. ч. в Римской империи.

17

Итальянская виноградная водка.

18

Битва у Мульвийского моста в 312 г. решила исход очередной междоусобной борьбы цезарей в Римской империи. Один из претендентов на императорский престол, Константин, победил другого претендента, Максенция, украсив перед этим свои знамена христианским символом. После этого гонения на христианство прекратились, оно стало в Риме официально признанной религией.

19

Квестура — полицейское управление в Италии.

20

Элохим (древнееврейск.) — мн. ч. от слова «Эл» — Верховное божество, Всевышний, Могучий; вариант общесемитского обозначения бога (Эл, Илу, Аллах и др.); одно из имен Бога в Ветхом Завете.

21

Шлиман, Генрих (1822–1890) — немецкий археолог-любитель, открыл и раскопал древнюю Трою.

22

Картер, Говард (1873–1939) — английский археолог, первооткрыватель гробницы Тутанхамона в Египте.

23

Палатино, Палатинский холм — один из семи холмов Рима.

24

Город (ит.).

25

Синьорелли, Лука (между 1445/50—1523) — итальянский художник, представитель Раннего Возрождения.

26

Мурано — остров в Венецианской лагуне, район Венеции.

27

Хлебцы, булочки (ит.).

28

Тюрьма в Ираке недалеко от Багдада, печально известная жуткими условиями содержания заключенных и пытками; действовала и во времена режима Саддама Хусейна, и в период американской оккупации Ирака.

29

ЕУР — EUR, Esposizione Universale (di) Roma — район, застроенный для несостоявшейся Международной выставки; ныне один из жилых районов Рима.

30

Клавдий I — римский император с 41 по 54 г.

31

Кофе с молоком.

32

Лотто, Лоренцо (1480–1556) — итальянский художник эпохи Позднего Возрождения.

33

«La Crociata Populare» (ит.) — букв. «Народный крестовый поход».

34

Пазолини, Пьер Паоло (1922–1975) — известный итальянский кинорежиссер, сценарист, писатель и публицист прогрессивных взглядов.

35

Агиография — жанр литературы, касающийся жизни и деяний святых. — Примеч. ред.

Content

Дэвид Хьюсон
«Седьмое таинство»

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ЧАСТЬ I ДИТЯ ВО МРАКЕ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА б

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ЧАСТЬ II ПОЛУНОЧНЫЙ БОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА б

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ЧАСТЬ III СЕДЬМОЕ ТАИНСТВО

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ЭПИЛОГ

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

Примечания