Мари Лу

ЛЕГЕНДА

Лос-Анджелес, Калифорния,

Американская республика

2130 год от Рождества Христова

Часть первая

Парень, который идет при свете

Дэй

Моя мама считает, что я погиб.

Конечно же это не так, но я никогда не смогу рассказать ей об этом.

По меньшей мере дважды в месяц я вижу свое лицо на огромных экранах, разбросанных по центральному Лос-Анджелесу. И смотрится оно там абсолютно неуместно. Обычно Конгресс разрешает показывать на экранах лишь благостные картинки: улыбающихся под искусственно-голубым небом детей, туристов на фоне затопленных руин Золотых Ворот,[1] антиколониальную пропаганду и неоново-яркие рекламы компаний.

И вот появляюсь я. Во всей своей красе.

РАЗЫСКИВАЕТСЯ ФБР

Федеральный номер: 462178-3233

ДЭЙ

Анархист. Обвиняется в нападении, краже и порче государственного имущества.

200 тысяч республиканских долларов за информацию о преступнике.

Моя фотография в этих репортажах всегда разная. То это парень с кожей карамельного цвета, моноклем и густой копной медных кудряшек. То бледнокожий, черноглазый и лысый, лишь с легким пушком на подбородке. Меня изображают черным, белым, желтым или красным, светлокожим или смуглым — на что хватит фантазии.

И это одна из причин, по которой Конгресс так сильно меня ненавидит. Я вынуждаю их постоянно менять мое фото в репортажах. И становится ясно, что на самом деле им неизвестно, как я выгляжу. Они знают лишь то, что я молод. Я отнюдь не самый опасный преступник в стране. Однако разыскивают меня с особым пристрастием.

Я ставлю Конгресс в неловкое положение.

Ранний вечер, но на улице уже кромешная тьма, и я вижу, как в лужах отражаются блики огромных экранов. Я сижу на крошащемся краю окна третьего этажа, скрытый от взглядов за ржавыми стальными балками и ветхими лачугами. Это здание скоро снесут. Пол повсюду усеян стеклянными осколками разбитых ламп. Мои волосы, как обычно, спрятаны под старой кепкой. Глаза внимательно следят за маленьким домиком внизу, на той стороне дороги. Пальцы теребят кулон на шее.

Тесс, моя единственная подруга, смотрит на меня, высунувшись из другого окна комнаты. Она всегда чувствует мое настроение.

Сегодня вечером мне тревожно. Наш сектор Лейк поразила чума. Даже в темноте мы с Тесс видим солдат в конце улицы. Они проверяют каждый дом, их черные блестящие плащи развеваются на жарком ветру. Лица скрыты противогазами. Порой, выйдя из дома, солдаты чертят на двери большой ярко-красный крест. Он означает, что в дом входить запрещено. За нарушение этого правила вас тут же пристрелят.

— По-прежнему не видно? — шепчет Тесс. Тени скрывают ее лицо.

Я пытаюсь отвлечься и мастерю импровизированную рогатку из старых хлорвиниловых трубок.

— Они не обедали. Не садились за стол в течение нескольких часов. — Выпрямляю больное колено.

— Уверен, что твоя мать дома?

Бросаю на Тесс раздраженный взгляд. Она хочет успокоить, но я не в том настроении.

— Лампа горит. И посмотри на свечи. Мама не станет тратить их, если дома никого нет.

Тесс подходит ближе. Я чувствую ее дыхание на своей щеке, когда она шепчет:

— Мы должны на несколько недель оставить штат. Здесь слишком опасно. Скоро чума отступит, и ты сможешь вернуться, чтобы навестить семью. Давай же. У нас предостаточно денег, чтобы купить два билета на поезд.

Я качаю головой. Моя мать и братья не знают, но хотя бы один вечер в неделю я за ними наблюдаю. А когда чума снова наступает, прихожу почти каждый день. Для наблюдения я всегда выбираю другое место. Иногда сижу у паротурбинного энергоблока по соседству с нашим домом, где мой старший брат — девятнадцатилетний Джон — по четырнадцать часов в день работает у печи. Только Джон знает, что я жив. Ему я тайно передаю еду и деньги для матери. И позволяю рассказывать, что их добыча — его заслуга. А иногда я смотрю, как мать предлагает услуги домработницы, стоя на вокзале Юнион-Стейшн.[2] Мой младший брат Иден, которому почти десять, по мере возможности посещает школу. Близко подобраться к ней очень трудно, поэтому я навещаю Идена ночью, когда мама укладывает его спать. Иногда Иден пропускает занятия, чтобы помочь матери.

Из нас троих братьев Иден самый хрупкий. Я все время за него беспокоюсь.

В молчании мы с Тесс смотрим, как солдаты приближаются к моему дому. Они останавливаются у каждой двери, один солдат стучит в нее, а второй стоит рядом, направив в небо дуло автомата. Если спустя десять секунд никто не открывает, дверь выламывают. Солдаты поспешно заходят в дом, и я не вижу, но знаю, что они делают: берут образцы крови у жителей дома и проверяют на чуму с помощью портативного датчика. Весь процесс занимает не менее десяти минут.

Я считаю, сколько домов осталось до моего. Прежде чем узнать судьбу семьи, придется подождать еще около часа.

В конце улицы раздается крик. Мой взгляд тут же приковывает источник звука, рука инстинктивно сжимает нож на поясе. Тесс шумно втягивает воздух.

Это жертва чумы. Должно быть, женщина болела не один месяц, потому что кожа ее растрескалась и повсюду кровоточит. Интересно, как солдаты могли ее не заметить? Некоторое время женщина бесцельно ковыляет по улице, потом делает рывок вперед, но спотыкается и падает на колени. Я перевожу взгляд обратно на солдат. Теперь они ее видят. Солдат с поднятым автоматом выходит на середину улицы, а другие остаются на месте и наблюдают. Одна жертва чумы не такая уж и большая угроза. Солдат вскидывает автомат и прицеливается. Вокруг зараженной женщины пляшут искры.

Она падает на землю и затихает. Солдат возвращается к остальным.

Мне бы хотелось, чтобы у нас были автоматы, как у этих солдат. Такое оружие на рынке стоит недорого, всего четыреста восемьдесят республиканских долларов, меньше, чем кухонная плита. Точность попадания в таком оружии обеспечивается электромагнитами. Оно может поразить цель на расстоянии трех кварталов. При желании мы с Тесс могли бы купить пять таких автоматов. За эти годы мы научились откладывать и прятать часть ворованных денег. Однако купить оружие и не выдать себя — настоящая проблема. На каждом изделии имеются сенсоры, которые сообщают о форме руки владельца, отпечатках пальцев и его местонахождении. Я могу пойти в любой оружейный магазин Лос-Анджелеса, выложить деньги, но продавец тут же отсканирует мои пальцы, и Конгресс вдруг обнаружит, что по городу разгуливает вооруженный и опасный человек, отпечатки которого уже не числятся в записях.

Иным образом меня найти нельзя. Поэтому остается лишь самодельное оружие: рогатки из хлорвиниловых трубок и другие приспособления.

— Они нашли еще больных, — произносит Тесс.

Она щурит глаза, приглядываясь. Я смотрю, как внизу группа солдат покидает очередной дом. Один из них встряхнул баллончик и начертил на двери огромный красный крест. Я знаю этот дом. У живущей в нем семьи Дюпре когда-то была девочка по имени Элиза, моя ровесница. Раньше мы с Джоном играли с ней в салки на льду и в хоккей на траве, используя кочережки и комок бумаги. Элиза проходила Испытание в тот же год, что и я, когда нам исполнилось по десять. Она провалилась, получила отметку о низких баллах, и в тот же день ее забрали, после чего мы больше не виделись.

Я тоже провалил испытание. И беспокоюсь за Идена, потому что его размышления очень похожи на мои. По окончании Испытания, когда экзаменаторы выставляли баллы, я был настолько уверен в своих ответах, что даже не следил за происходящим. Но потом меня отвели в угол Испытательного стадиона к стайке других детей. В мой лист поставили какую-то печать, а меня самого запихнули в поезд, который направлялся в центр города. Я не успел взять из дома ничего, остался только кулон, что носил на шее. Не успел даже попрощаться.

После прохождения Испытания вас ожидает несколько путей.

Вы получили высший балл. Тысячу пятьсот очков. Никто и никогда столько не набирал. Ну, за исключением одного ребенка несколько лет назад, вокруг которого военные тут же устроили большую шумиху. Кто знает, что случается с получившим такой высокий балл? Возможно, его ждут горы денег и власть.

Вы набрали от тысячи четырехсот пятидесяти до тысячи четырехсот девяноста девяти очков. Погладьте себя по головке, потому что вы тут же получаете доступ к трем лучшим университетам Республики:

Стэнфорду (который несколько раз переносили в глубь страны, подальше от приливающей воды), Дрейку (построенному прямо у воды) и Бренану (который частично находится под водой). Вас называют Гением, а потом принимают на работу в Конгресс и платят много денег. С этим приходят радость и счастье. По крайней мере, так нам говорит Республика.

Если вы получаете хорошие баллы, что-то между тысячей двумястами пятьюдесятью и тысячей четырьмястами сорока девятью очками, то имеете право на обучение в старшей школе и последующую учебу в колледже. Неплохо.

Вы наскребли от тысячи до тысячи двухсот пятидесяти очков. Конгресс запрещает вам учиться в старшей школе. Вы присоединяетесь к рабочему классу, подобно моему брату Джону. И тогда вы утонете, работая на водяных турбинах, или сгорите от пара в энергоблоке.

Вы провалились.

Если вы провалились, Республика направляет к вашей семье своих представителей. Они заставляют родителей подписать контракт, который передает право опекунства правительству. Семье говорят, что вас высылают в республиканский трудовой лагерь и видеться вам больше нельзя. Родителям приходится кивать и соглашаться. А некоторые даже празднуют, ведь власти выделяют семье тысячу республиканских долларов в качестве утешительного подарка. Деньги и минус один лишний рот? Какое чуткое и заботливое правительство!

Только все это ложь. Провалившихся Республика втайне убивает. Стране нет никакой пользы от никчемного ребенка с плохими генами. Если повезет, Конгресс просто позволит вам умереть, в худшем — пошлет в лабораторию выявлять дефекты мозга или, как в моем случае, глаз и коленей.

Остается пять домов. Тесс замечает напряжение в моем взгляде и прижимается к плечу, чтобы успокоить. Я всматриваюсь в открытое окно своего дома и впервые за вечер вижу знакомое лицо. Мимо проходит Иден, выглядывает из окна, видит приближающихся солдат, а затем быстро ныряет в глубь дома и пропадает из виду. Свет уличного фонаря играет на его платиновых кудряшках.

— Похудел, — тихо говорю я.

— Он жив и может передвигаться, — отвечает Тесс. — Это уже хорошо.

Несколько минут спустя мимо окна проходят поглощенные разговором Джон и моя мать. Мы с Джоном очень похожи, только из-за тяжелой работы в энергоблоке он стал мускулистее. Его волосы, как у большинства жителей нашего сектора, длиной ниже плеч и собраны в хвост. Куртка измазана красной глиной. Я вздыхаю с облегчением. Так, по крайней мере, они трое здоровы настолько, что могут ходить. Даже если кто-то из них и заразился, еще слишком рано и есть шанс выздороветь.

Я все время думаю о том, что случится, если солдаты начертят красный крест на нашей двери. После их ухода моя семья еще долго будет стоять в гостиной. Потом Джон возьмет маму за плечи, и она, закрыв лицо, бросится в его объятия. Иден уйдет в нашу единственную спальню, где просидит остаток ночи. Утром они скудно поедят, выпьют воды и сядут в гостиной в ожидании выздоровления. Или смерти.

Мои мысли блуждают вокруг нашего с Тесс тайника украденных денег. Тысяча двести республиканских долларов. Достаточно, чтобы прокормить нас несколько месяцев… но этих денег не хватит, если моей семье потребуются лекарства.

Тянутся долгие минуты. Я прячу рогатку и играю с Тесс в «камень-ножницы-бумага». (Не знаю почему, но в этой игре она почти всегда побеждает.) Пару раз я бросаю взгляд на окно своего дома, но рядом с ним уже никто не ходит. Должно быть, они собрались у двери, чтобы открыть сразу же, как только постучат солдаты.

И вот время пришло. Сидя на краю окна, я высовываюсь так далеко, что Тесс хватает меня за руку, опасаясь, как бы я не вывалился. Солдаты стучат в дверь. Мать тут же ее открывает и, впустив солдат внутрь, закрывает. Я пытаюсь расслышать голоса, шаги, хоть какие-нибудь звуки в доме.

Тишина затягивается. Мы продолжаем ждать, и Тесс бросает на меня взгляд.

— Отсутствие новостей — хорошая новость, верно? — шепчет она.

— Очень странно, — отвечаю я.

Мысленно считаю секунды. Проходит минута. Потом две, потом четыре и, наконец, десять.

Потом пятнадцать минут. Двадцать минут.

Я смотрю на Тесс. Она пожимает плечами:

— Возможно, у них сломался датчик.

Проходит тридцать минут. Я не смею сдвинуться с места. Боюсь моргнуть, чтобы ничего не пропустить. И продолжаю смотреть на свой дом, пока глаза не высыхают и не начинают слезиться. Пальцы отбивают ритм по рукояти ножа.

Сорок минут. Пятьдесят минут. Час.

— Что-то не так, — шепчу я.

— Ты не знаешь наверняка, — поджимает губы Тесс.

— Нет, знаю. Что можно делать так долго?

Тесс собирается ответить, но в этот момент из моего дома выходят солдаты, друг за другом, тихо и безразлично. Я напрягаю глаза, вглядываясь в окно — не пройдет ли кто мимо, но никого не видно. Последний солдат закрывает за собой дверь и тянет руку к поясу. У меня чернеет в глазах. Я знаю, что будет дальше.

Солдат достает баллончик и проводит по диагонали длинную красную черту на двери. Затем еще одну, вычерчивая букву «икс».

Я тихо ругаюсь и уже почти отворачиваюсь… но в этот момент солдат делает нечто неожиданное, никогда мной не виданное, нечто настолько странное и новое, что я лишь пялюсь на него в немом оцепенении.

Он проводит на двери моего дома третью черту, прямую вертикальную, которая рассекает икс пополам.

Джун

Полдень. Рубиновый сектор. 88 градусов по Фаренгейту.

Я стою со своим братом Метиасом на балконе квартиры наших родителей. Обычно мне не нравится выслушивать его рассказы о служебных буднях: применении нового налогового закона, аресте предателей Республики, политике. Мне, будущему агенту-детективу, это неинтересно.

Но сегодня я слушаю брата очень внимательно. Он пристально вглядывается в небо, хмурится и снова полирует пистолет. Его что-то беспокоит.

— Нам сообщили, что в Лас-Вегасе объявился Дэй, — говорит брат. Он произносит имя Дэй так, словно устал постоянно его слышать.

Мое дыхание участилось. Я люблю истории о загадочном парне, хотя никогда об этом не говорю.

— Это правда? — спрашиваю я.

— К сожалению, нет. Просто какой-то парень напился в баре и хотел прославиться. Он никак не связан с Дэем. — Метиас переводит взгляд на меня и хмурится, заметив в моем голосе интерес.

У нас с братом одинаковые глаза, черные с золотистым отливом, одинаково длинные ресницы и темные прямые волосы. Метиасу длинные ресницы очень идут. Порой вокруг него вертится столько девушек, что хоть метлой отгоняй. Метиас засовывает пистолет в кобуру на поясе. Это новый пистолет, полуавтоматический, с малой отдачей, отделан старинным серебром под стать значку на груди Метиаса. Украшенная рукоять. Необычная вещь. Стоит не менее восемнадцати тысяч республиканских долларов.

Я все так же опираюсь на перила балкона.

— А вы, ребята, вообще когда-нибудь выходили на Дэя?

Метиас вздыхает:

— Рано или поздно мы его поймаем. Как долго может скрываться обычный подросток? Не хотел бы я знать, что с ним сделает Конгресс. Список его преступлений выглядит как целая книга.

«Не нужно ловить Дэя, — думаю я. — По окончании университета я хочу сама его выследить». Полуденное солнце купает в тусклой желтизне облака, городской смог и террасы зданий, и с балкона я вижу, как рабочие вместе с животными на травяных террасах направляются в тень. Сознание по привычке перебирает детали. (В здании сорок семь террас. Один из работников террасы двенадцатого этажа ухаживает за стадом из тридцати двух карликовых овец. Головы у карликовых овец круглые, а не конусообразные, следовательно, их привезли по морю с Южно-Американских островов, и, если за работником закрепили именно это стадо, значит, он хорошо знает, как ухаживать за этим видом овец, возможно, какое-то время жил на островах и наверняка бегло говорит на нескольких диалектах испанского и португальского.)

Жара выматывает, и я отвлекаюсь от размышлений. Жилет липнет к рубашке, а украшенная кружевом рубашка — к коже.

Метиас снова поднимает голову к небу, натягивает перчатки (черный неопрен, спектральная подкладка, тыльная сторона украшена отличительными знаками капитана) и направляется в дом. Я следую за ним.

— Похоже, вечером будет дождь, — говорит Метиас. Он останавливается и гладит нашего Олли, белую овчарку, который разлегся на диване. — Без меня не тренируйся. Не хочу, чтобы ты заболела, бегая под дождем.

Я не смотрю на брата и не отвечаю. «Начинается».

Метиас замечает мое молчание и переводит на меня взгляд. Я вижу, как на его лице возникает недовольство.

— И не гуляй с Олли по улицам. Вечером во всех секторах могут отключить электричество. Будь осторожна… По крайней мере, пока я не вернусь домой. Я серьезно, ясно? Я видел, как на тебя смотрят мужчины. Мне это не нравится.

Я терпеливо жду, пока брат договорит все то, что уже повторял мне бесчисленное множество раз (девяносто два, если точно): при сигнале о наводнении бежать на пятнадцатый этаж; держать поблизости газовые лампы на случай отключения в городе электричества; не тренироваться в скалолазании, используя внешнюю стену нашего дома; не отрабатывать навыки слежки за незнакомцами; не пораниться.

— И сама на обед не ходи. Пусть тебе что-нибудь принесут. — Метиас заставляет меня посмотреть ему в лицо и строго произносит: — Осторожнее с тем, кому открываешь дверь.

Я поднимаю бровь и говорю:

— Не смеши меня. Я же не дура. Нет надобности напоминать мне очевидное.

Метиас колеблется. Затем коротко улыбается в ответ, словно и правда не станет за меня беспокоиться, словно и правда согласен с тем, что я слишком умна для таких ошибок, а он просто параноик. Но все же я замечаю в его глазах тревогу. Несмотря на мою острую интуицию, отличную учебу в Стэнфорде, успехи в самообороне, стрельбе и рукопашном бое, в глазах Метиаса я все равно вижу тот же страх. Он боится, что со мной может что-то случиться, как с нашими родителями. Этот страх никогда не оставляет его лицо.

Метиас вздыхает и снова отворачивается.

— Просто не выходи никуда сегодня вечером. Останься дома.

— А сам-то уходишь. Я бы сказала, что это нелогично и лицемерно.

— Я уже говорил тебе «нет». Дважды. И ты все же хочешь пойти со мной?

— Ты так проницателен.

Метиас направляется в бывшую спальню родителей. Я прислоняюсь к стене, а брат открывает шкаф и начинает копаться в коробках.

— Когда я выбираю, кто пойдет на миссию, у меня нет надобности в тебе, Джун. Есть солдаты и способнее тебя.

— Правда? — отвечаю я. — Назови хоть одного.

— Томас. Уильям и Марк.

Я продолжаю смотреть на брата, но Метиас не поднимает голову и все так же роется в шкафу.

— Ответ неверен, — отвечаю я. — Мне известно, что я лучше.

— Тебе пятнадцать.

Да. А еще я единственная во всей Республике прошла испытание, получив высший балл в тысячу пятьсот очков.

— Это к делу не относится, — возражаю я. — В темном переулке я могу ускользнуть от всех троих.

— Мне не нужен кто-либо неуловимый. Не нужен детектив. Мне нужна охрана, большие отряды сильных людей, которые не ставят под вопрос мой авторитет.

Я прикусываю язык, чтобы промолчать. Метиас взял меня на миссию только раз. Раз. Год назад командир Метиаса поручил ему убить сбежавшего военнопленного. Военнопленный был солдатом Колоний, нашей страны-соседки, пустой земли на востоке Америки с затопленными полями и жаждущими войны дикарями. Метиас таскал меня за собой, и вместе мы преследовали военнопленного все дальше и дальше вглубь нашей территории, прочь от разделительных ограждений и полоски земли между Республикой и Колониями, прочь от фронта и усеянного воздушными кораблями неба. Я загнала преступника в угол, и Метиас его пристрелил.

Во время погони мне сломали три ребра и ранили в ногу ножом. Теперь Метиас отказывается брать меня с собой.

— Будь разумным, — говорю я спустя некоторое время. — Для наблюдения за лабораторией больницы тебе нужен проницательный солдат. Если явятся нежелательные гости, я первой это пойму. Я могу прикрыть твою спину. — «Я могу защитить тебя», — добавляю про себя.

Метиас даже не потрудился подумать.

— Нет, — отвечает он. — Решение окончательное. Я не возьму тебя в лабораторию.

— Значит, ты не доверяешь мне свою жизнь. И жизни твоих солдат.

— Я полностью тебе доверяю.

Я замолкаю и смотрю, как Метиас достает из шкафа три коробки. Каждая размером двадцать на двадцать. Коробка номер один: старые фотоальбомы наших родителей. Коробки номер два и три: дневники Метиаса. Я стискиваю зубы. Не люблю, когда брат достает эти альбомы. Время от времени он просматривает их, бесполезные фотографии наших родителей. Не вижу в этом никакого смысла. Многие дети Республики потеряли родителей при более ужасных обстоятельствах, чем автокатастрофа. Зачем смотреть на фотографии людей, которых уже нет? Разве кому-то есть от этого польза? Разве это залечит твои раны? Но потом мне становится стыдно за подобные мысли. Я не знала родителей достаточно долго, чтобы полюбить их так, как Метиас. Если я оплакиваю их потерю, то оплакиваю отсутствие каких-либо воспоминаний о них. Все, что я помню, — это взрослые ноги, снующие по квартире, и взрослые руки, которые берут меня из кроватки. Все.

Все детские воспоминания — аудитория, где я получила награду, теплый суп каждый раз во время болезни, то, как меня ругают или укладывают спать, — связаны только с лицом Метиаса.

Брат открывает коробку номер три. Там лежат двенадцать дневников в кожаном переплете.

— Что ты ищешь? — спрашиваю я.

— Ничего, ничего. Просто один свой старый значок.

Ложь! Метиас держит старые значки не здесь. Метиас отряхивает руки от пыли и поднимается. Потом колеблется, словно хочет мне что-то сказать, но раздумывает. Кладет руки мне на плечи.

— Я объясню позже… нам о многом нужно поговорить. — Метиас опять смотрит на коробки с дневниками, не обращая внимания на мой вопросительный взгляд. Потом быстро целует меня в лоб. — Люблю тебя, Джучок, — произносит он свое фирменное прощание. И поворачивается, чтобы уйти, не дожидаясь, пока выражение моего лица изменится.

— Я не стану дожидаться тебя и лягу спать, — бросаю вслед, но к тому времени Метиас уже стоит у входной двери, открывает ее, уходит. Некоторое время я остаюсь на месте, сглатывая страх, который поднимается во мне каждый раз, когда Метиас идет на миссию. Словно это последний раз, когда мы виделись. — Будь осторожен, — тихо шепчу я.

Но сейчас говорить это уже бесполезно. Метиас слишком далеко, чтобы меня услышать.

Дэй

В семь лет я опустил шарик дробленого льда в банку с бензином, подождал, пока жидкость затвердеет вокруг льда корочкой, и поджег. Потом запустил банку с помощью рогатки в окно местного полицейского управления. Я помню, как вскоре из-за угла вывернули пожарные машины, помню обугленные руины западного крыла здания полиции. Они так и не нашли виновника, а я не признался. В конце концов никаких улик не обнаружили. Я совершил идеальное преступление.

Мать надеялась, что я поднимусь выше своих незнатных предков. Стану кем-то выдающимся.

Я вполне известен, но мама вряд ли хотела для меня такой славы.

Снова опустилась ночь. Сорок восемь часов после того, как солдаты пометили дверь моего дома.

Я жду в тени у Центральной больницы Лос-Анджелеса, глядя на персонал, который снует туда и обратно через главные двери. Ночь облачно-безлунная, и я не вижу потрескавшийся знак Бэнк-Тауэра на верху строения. Каждый этаж освещен электрическим светом — роскошь, которая позволительна лишь для правительственных зданий и дома элиты. В ожидании разрешения въехать на подземную стоянку вдоль дороги выстроились военные джипы. Какой-то служащий проверяет их идентификационные номера. Я не свожу глаз с центрального входа, не смея шевельнуться.

Сегодня я потрясающе выгляжу. На мне хорошая обувь: ботинки из темной, разношенной до мягкости кожи, с крепкими шнурками и стальными мысками. Купил их за сто пятьдесят республиканских долларов из нашего тайника украденных денег. В каждом ботинке я спрятал нож. Двигая ступней, я чувствую кожей холодный металл. Черные штаны заправлены в ботинки, на поясе темный ремень, под подтяжками — рубашка с короткими рукавами, в карманах — пара перчаток и черный носовой платок. Вокруг пояса завязана темная рубашка с длинными рукавами. Распущенные волосы свисают ниже плеч. На этот раз я покрасил свои платиновые пряди черным спреем, словно окунул их в сырую нефть. Утром Тесс сходила на задний двор кухарни и заплатила пять долларов за ведро крови карликовой свиньи. Я намазал ею руки, живот и все лицо. На всякий случай еще обмакнул пальцы в грязь и провел по щекам.

Больница занимает первые двенадцать этажей здания, но меня интересует только один, без окон. Это четвертый этаж, лаборатория, где хранятся образцы крови и лекарства. Со стороны улицы четвертый этаж полностью скрыт за искусной каменной резьбой и старыми республиканскими флагами, темная ткань выцвела до мутно-серого тона. За фасадом располагается огромный этаж без кабинетов и дверей — просто одна огромная комната с инкубаторами, холодильниками, лампами и каталками, докторами и медсестрами в белых масках, с пробирками и пипетками. Мне все это известно потому, что я бывал там раньше. Я попал туда в тот день, когда провалил Испытание, в день, когда должен был умереть.

Я осматриваю торец башни. Иногда я врываюсь в здание, забираясь на балконы и балансируя на карнизах. Однажды я забрался на четырехфутовое строение меньше чем за пять секунд. Но эта башня слишком гладкая, на ней нет точек опоры. Придется проникнуть в лабораторию изнутри. Несмотря на теплую погоду, меня немного трясет, и я жалею, что не позвал с собой Тесс. Но двоих поймать легче, чем одного. К тому же лекарство требуется не ее семье. Я трогаю кулон, проверяя его под рубашкой.

За военными джипами подъезжает одинокий больничный грузовик. Из него выходит несколько солдат, они здороваются с медсестрами, пока остальные военные распаковывают ящики из грузовика. Лидер группы, молодой, темноволосый мужчина, с головы до пят одет в черное, исключение серебряные пуговицы, что в два ряда украшают его офицерский мундир. Мужчина сливается с ночью. Я напрягаю слух, чтобы расслышать, что он говорит одной из медсестер.

— …побережья озера. — Мужчина сжимает в руках перчатки. Я замечаю отблеск пистолета на его поясе. — Сегодня мои люди будут стоять на входах.

— Да, капитан, — отвечает медсестра.

Мужчина отдает честь:

— Меня зовут Метиас. Если появятся какие-то вопросы, обратитесь ко мне.

Они жмут друг другу руку и расходятся по своим делам.

Я жду, когда солдаты рассредоточатся по территории больницы. Человек по имени Метиас заводит разговор с двумя из своих людей. Машины скорой помощи периодически подъезжают к больнице, из них выносят людей со сломанными руками, иногда в лихорадке, с травмами головы и кровью на ногах. Я глубоко вздыхаю. Затем выхожу из тени и хромаю к больничному входу.

Сначала меня замечает одна из медсестер. Она окидывает взглядом мои перемазанные в крови руки и лицо.

— Меня примут? — кричу я ей и морщусь от воображаемой боли. — Есть свободная палата? Я могу заплатить.

В ответ медсестра поднимает одну бровь и отворачивается, чтобы что-то быстро записать в блокнот. На ее шее болтается бирка с идентификационным номером.

— Что случилось? — спрашивает медсестра.

Я тянусь к ней и падаю на колени.

— Было сражение, — говорю я, тяжело дыша. — Кажется, меня ранили.

Медсестра все равно на меня не смотрит. Она дописывает что-то в своем блокноте и кивает одному из охранников:

— Обыщите его.

Я стою на месте, пока два солдата проверяют наличие оружия, и нарочито вздрагиваю от прикосновений к рукам и поясу. Они забирают привязанный к ремню мешочек с республиканскими долларами, но ножей в ботинках не находят.

Солдаты дают медсестре добро, и она указывает на вход в больницу.

— Приемная врача налево. Располагайтесь.

Я благодарю медсестру и, прихрамывая, бреду к входу в больницу. Уже у дверей замечаю, как человек по имени Метиас искоса за мной наблюдает. Он терпеливо слушает одного из своих солдат, но, словно по привычке, запоминает мое лицо. У него очень темные глаза, которые в ночи имеют золотистый отблеск. Я достигаю двери и толкаю ее. Я тоже запомнил его лицо.

Внутри больница призрачно-белая. Слева, как и сказала медсестра, я вижу приемную, огромное пространство, заполненное людьми со всеми возможными видами травм. Многие из них стонут от боли… Один мужчина тихо и недвижимо лежит на полу. Я не хочу думать о том, как долго некоторые из них здесь находятся или сколько они заплатили, чтобы сюда попасть. Я отмечаю расположение солдат — двое у окна регистратуры, двое у двери кабинета врача вдалеке, несколько возле лифтов, у каждого имеется бирка с идентификационным номером — и опускаю взгляд к полу. Шаркаю к ближайшему стулу и сажусь. В кои-то веки больное колено помогает мне в маскировке. На всякий случай прижимаю руки к боку.

Я мысленно отсчитываю десять минут, достаточное время, чтобы в приемную прибыли новые пациенты и солдаты потеряли ко мне интерес. Потом встаю и, прикинувшись хромым, направляюсь к ближайшему солдату. Он бросает на меня тревожный взгляд и поднимает автомат выше.

— Сядь обратно, — приказывает он.

Я спотыкаюсь и падаю на него.

— Мне нужно в туалет, — хрипло шепчу я, трясущимися руками стискивая черную солдатскую форму. Солдат смотрит на меня с отвращением, а другие посмеиваются. Я вижу, как его палец медленно ложится на спусковой крючок автомата, однако другой солдат безмолвно мотает головой. Никакой стрельбы в больнице. Солдат, за которого я цепляюсь, отпихивает меня. Дулом автомата указывает на другой конец коридора.

— Туда, — выплевывает он. — Вытри это дерьмо с лица. И если еще раз меня схватишь, я тебя пристрелю.

Я отпускаю форму солдата и чуть не падаю на колени. Потом поворачиваюсь и плетусь в сторону огромной, свисающей с потолка таблички «Туалет». Кожаные ботинки скрипят, соприкасаясь с кафельным полом. Я чувствую на себе взгляды солдат, но наконец достигаю туалета и запираюсь.

Не важно, через пару минут обо мне уже забудут. И пройдет еще больше времени, прежде чем солдат, за которого я цеплялся, заметит пропажу своей бирки с идентификационным номером.

В туалете я тут же сбрасываю маскировку под раненого. Умываю лицо, стирая с него большую часть свиной крови и грязи. Расстегиваю ботинки, извлекаю из-под стелек ножи и засовываю их за ремень. Снова обуваю ботинки. Потом снимаю с пояса черную рубашку с воротником, застегиваю ее на все пуговицы, сверху надеваю подтяжки. Завязываю волосы в тугой хвост и засовываю его сзади под рубашку.

Наконец натягиваю перчатки и завязываю черным платком лицо, чтобы скрыть рот и нос. Если кто-то обратит на меня внимание, придется убегать, но я сумею скрыть свое лицо.

Закончив, я с помощью ножа откручиваю шурупы вентиляционной решетки. Затем прикрепляю украденную у солдата бирку к цепочке с медальоном и просовываю ноги в вентиляционную шахту.

Воздух здесь странно пахнет, и я радуюсь, что мое лицо прикрывает платок. Я ползу вперед так быстро, как могу. Стенки шахты в ширину не более двух футов. Продвигаясь все дальше, мне приходится закрывать глаза, напоминая себе о том, что необходимо дышать, что металлические стенки вокруг не сужаются. Забираться далеко мне не требуется: ни одна из этих шахт не ведет на четвертый этаж. Мне нужно всего лишь добраться до одной из больничных лестниц, подальше от взглядов солдат, охраняющих первый этаж. Я из последних сил продвигаюсь вперед. Вспоминаю лицо Идена, думаю о лекарствах, в которых нуждаются Джон и моя мать. Вспоминаю странный красный крест с чертой посередине.

Спустя несколько минут я достигаю конца шахты. Поднимаю голову и, глядя сквозь решетку, в которую упираются ноги, через полосы света вижу изгиб лестничного марша. Пол безукоризненно-белый, чуть ли не прекрасный и, что самое главное, пустой. Я мысленно считаю до трех, затем поджимаю колени и с силой пинаю решетку шахты. Решетка вылетает. Я бросаю взгляд на лестницу — большой цилиндр с гипсовыми стенками и маленькими окошками. Огромную винтовую лестницу.

Теперь я должен двигаться быстро, без всяких уловок. Бежать. Я выскальзываю из вентиляционной шахты и кидаюсь к лестнице. Преодолев полпути, хватаюсь за поручень и, подтянувшись, перелетаю на верхний завиток лестницы. Должно быть, на меня смотрят камеры наблюдения. В любую минуту может прозвучать сигнал тревоги. Второй этаж, третий этаж. У меня не остается времени. Достигнув четвертого этажа, я срываю с цепочки бирку с идентификационным номером и останавливаюсь лишь затем, чтобы провести ею по считывающему устройству двери. Камеры безопасности не успевают вовремя дать сигнал тревоги, чтобы закрыть лестничный пролет. Щелчок ручки — распахивается дверь. Я внутри.

Вижу огромную комнату, заполненную рядами каталок и кипящими под металлическими колпаками химикатами. Доктора и солдаты смотрят на меня в испуге.

Я хватаю первого же человека. Это молодой доктор, который стоит ближе всех к двери. Прежде чем кто-либо из солдат успевает нацелить автомат в нашу сторону, достаю нож и приставляю к горлу доктора. Остальные врачи и медсестры в панике бросаются на пол.

— Если выстрелите, убьете его, — кричу я солдатам. Дула их автоматов сейчас направлены на меня. Схваченного мной доктора трясет.

Делаю вид, что прижимаю нож к шее доктора сильнее, но на самом деле слежу за тем, чтобы его не ранить.

— Я не причиню вам вреда, — шепчу на ухо доктору. — Скажите, где антидоты чумы.

Доктор сдавленно хрипит, я чувствую, как он вспотел. Указывает на холодильные установки. Солдаты все еще колеблются. Не потому, что беспокоятся за жизнь доктора, они боятся разбить склянки с химикатами перед нами. Один из солдат угрожает мне автоматом.

— Отпусти доктора! — кричит он. — Подними руки!

Мне хочется рассмеяться. Должно быть, этот солдат новобранец. Я прохожу с доктором полпути к холодильным установкам и останавливаюсь. Если продвинуться дальше, я ступлю за пределы ряда хрупких склянок с химикатами, и солдаты откроют огонь, невзирая на наличие заложника.

— Я отпускаю вас, — шепчу я доктору. — Пригнитесь.

Ослабляю хватку и толкаю его так, что он падает.

Солдаты открывают огонь. Но я бросаюсь вперед, перекатываюсь за химические колпаки и ползу к холодильным установкам. Открываю дверцу одного из холодильников и ныряю за нее. От дверцы рикошетом отскакивают пули. Мой взгляд мечется по этикеткам.

Доктор ошибся. Полка холодильника с надписью «Антидоты чумы» пуста. Они закончились. Я выкрикиваю проклятия, но из-за свиста пуль даже себя не слышу. Солдаты подбираются ближе. Я беру пузырьки с другими лекарствами — супрессивные средства и болеутоляющие — и засовываю под рубашку. Одна из этикеток привлекает мое внимание, и я останавливаюсь, лишь чтобы прочитать ее. На ней нарисован маленький красный крест с тремя линиями. «Вирусная мутация T. Filoviridae». В штативах стоит ряд пустых пробирок. Мое сердце подскакивает к горлу, но времени думать сейчас нет, поэтому отрываю взгляд от полки и бросаюсь вперед. Шальная пуля царапает руку, которую тут же пронзает жгучая боль. Я почти у выхода.

Врываюсь через дверь в цилиндр лестницы, и в тот же момент слышу вой сирены. Хор щелчков — все двери цилиндра запираются. Я в ловушке. Солдаты могут открыть любую из дверей, а я выбраться не смогу. Из лаборатории слышны крики и эхо шагов. Кто-то вопит:

— В него попали! Он ранен!

Я бросаю взгляд на маленькие окошки в гипсовых стенах цилиндра. Окошки слишком высоко, и с лестницы до них не дотянуться. Я упаду и разобьюсь насмерть. Скрипя зубами, достаю второй нож, так что теперь их по одному в каждой руке. Иного выбора нет. Я молюсь, чтобы гипс оказался достаточно мягким, и прыгаю со ступеней на стену.

Вонзаю один из ножей прямо в гипс. Из раненой руки хлещет кровь, и от боли я не могу сдержать стона. Я болтаюсь где-то посередине между окошком и местом, откуда прыгнул. Как можно сильнее раскачиваюсь из стороны в сторону.

Гипс начинает ломаться.

Я слышу, как у меня за спиной открывается дверь и из лаборатории выбегают солдаты. Вокруг свистят пули. Качнувшись в сторону окна, я отпускаю воткнутый в стену нож.

Окно разбивается, и, снова оказавшись в ночи, я падаю, падаю, падаю, подобно звезде, на землю. Я разрываю на себе рубашку и позволяю ей надуться за спиной наподобие парашюта, быстро вспоминая, как нужно падать. Колени согнуты. Ступни к земле. Расслабить мышцы. Приземлиться на подушечки пальцев ног. Перекатиться. Я держусь за концы рубашки, в которую задувает ветер, и чувствую, как она немного замедляет мое падение. Земля несется прямо на меня. Я обхватываю себя руками.

Удар вышибает из меня весь воздух. Я перекатываюсь три раза и врезаюсь в стену на другой стороне улицы. Мгновение лежу ослепленный и абсолютно беспомощный. Сверху, из окна четвертого этажа, доносятся разъяренные голоса: солдаты поняли, что для спуска по лестнице им понадобится вернуться в лабораторию и отключить сирену. Зрение постепенно проясняется, и я начинаю чувствовать боль по всему боку и в руке. Здоровой рукой помогаю себе подняться с земли и тут же морщусь от боли. В груди ноет. Кажется, я сломал ребро. Пробую встать и понимаю, что вывихнул лодыжку и ободрал левую руку. Не знаю, возможно, другие последствия падения скрывает адреналин.

Крики слышатся уже из-за угла здания больницы. Я заставляю себя думать. Сейчас я нахожусь почти позади здания, и от этого места в темноту расходятся несколько переулков. Я плетусь в спасительную тень.

Глядя через плечо, я вижу, как небольшая группа людей бежит к месту моего падения, и замечаю испачканные в моей крови осколки стекла. Один из солдат — молодой капитан, которого я видел ранее, человек по имени Метиас. Он приказывает своим людям рассредоточиться. Стараясь не замечать боли, я ускоряю шаг. Скоро они заметят на земле пятна крови. А потом найдут мой след. Я пригибаю плечи, чтобы черная одежда и волосы помогли мне раствориться в тенях. Не отрываю взгляда от земли. Я должен найти канализационный люк.

В глазах начинает расплываться. Я прикладываю ладонь к уху и ищу на себе следы крови. Ничего, только царапины и ушибы. Надеюсь, во время падения я не слишком сильно повредил голову.

Спустя некоторое время я замечаю на дороге канализационный люк. Глубоко вздыхаю, поправляю черный платок на лице и наклоняюсь, чтобы поднять крышку.

— Замри. Стой, где стоишь.

Я оборачиваюсь и вижу перед собой Метиаса, молодого капитана, который стоял у входа в больницу. Его пистолет направлен мне в грудь, но, к моему удивлению, Метиас не стреляет. Я крепче сжимаю оставшийся нож. В глазах Метиаса что-то меняется. Он узнает меня, парня, который притворился раненым и прошел в больницу. От такой иронии я слабо улыбаюсь. Теперь-то у меня полно настоящих ран.

Метиас прищуривает глаза:

— Должно быть, ты Дэй. Ты арестован за кражу, умышленную порчу имущества и незаконное проникновение.

— Вы же не собираетесь брать меня живым.

— Если хочешь, я могу убить тебя, — отвечает Метиас.

Дальше все происходит как в тумане. Я вижу, как Метиас готовится выстрелить. Я изо всех сил кидаю в него нож. Прежде чем Метиас успевает нажать на спуск, нож глубоко вонзается ему в плечо, и он с глухим стуком падает на спину. Я не жду, пока Метиас поднимется. Наклоняюсь и поднимаю люк, спускаюсь по лестнице во мрак. Затем ставлю люк на место.

Теперь меня настигает боль. Я бреду вдоль сточной трубы, зрение то мутнеет, то снова проясняется, одну руку я крепко прижимаю к боку. При каждом вдохе болит в груди. Должно быть, я и правда сломал ребро. Создание у меня достаточно ясное, чтобы думать о том, куда иду, и концентрироваться на направлении к сектору Лейк. Там ждет Тесс. Она найдет меня и поможет выбрать безопасное место. Кажется, сверху доносятся грохот ботинок и крики солдат. Несомненно, к этому времени Метиаса уже обнаружили, и, возможно, кто-то даже направился за мной в канализацию. Они могут идти по моим горячим следам со сворой собак. Я несколько раз сворачиваю в ответвления главного прохода и вхожу в грязные сточные воды. Позади слышны всплески и эхо голосов. Я сворачиваю еще несколько раз. Сначала голоса немного приближаются, потом становятся дальше. Я придерживаюсь изначального направления, крепко засевшего в моей голове.

Не правда ли, будет смешно, если, сбежав из больницы, я умру здесь, заблудившись в лабиринте канализационных тоннелей?

Чтобы не потерять сознание, я считаю минуты. Пять минут, десять минут, тридцать минут, час. Шаги теперь очень далеко, как будто солдаты идут совсем по другому пути. Порой доносятся странные звуки, бульканье, словно в пробирку набирают воду, вздох паровой трубы, дуновение ветра. Звуки появляются и пропадают. Два часа. Два с половиной. Увидев лестницу, которая ведет наверх, я пользуюсь случаем и поднимаюсь на поверхность. Теперь я точно рискую потерять сознание. Выбираясь на улицу, я истратил последние силы. Я нахожусь в темном переулке. Отдышавшись, моргаю, чтобы прогнать туман перед глазами и осматриваюсь.

Через несколько кварталов отсюда я вижу вокзал Юнион-Стейшн. Значит, я недалеко. Тесс там, ждет меня.

Еще три квартала. Два квартала.

Остался еще один квартал. Больше не могу. Я нахожу темное место в переулке и падаю на землю. Последнее, что я вижу, — это силуэт девушки вдали. Может быть, это Тесс идет ко мне. Лежа на земле, я сворачиваюсь клубком и начинаю терять сознание.

Но прежде замечаю, что на моей шее нет медальона.

Джун

Я до сих пор помню день, когда мой брат Метиас пропустил церемонию посвящения в республиканскую армию.

Воскресный день. Жарко и противно. Небо застилали бурые облака. Мне было семь лет, а Метиасу — девятнадцать. Олли, пока еще щенок, спал на прохладном полу из мрамора. Я лежала в кровати с температурой, а Метиас сидел рядом с обеспокоенно нахмуренными бровями и кормил меня с ложки супом и витаминами. С улицы из громкоговорителей доносились слова присяги государству. При упоминании о президенте Метиас поднялся и отсалютовал в сторону столицы. Наш славный Президент совсем недавно заступил на очередной четырехлетний президентский срок. Он становился президентом уже в седьмой раз.

— Не обязательно сидеть со мной, — сказала я Метиасу, когда присяга отзвучала и он снова опустился на кровать. — Ступай на свое посвящение. Я все равно прямо сейчас не поправлюсь.

Метиас не обратил внимания на мои слова и положил мне на лоб свежее мокрое полотенце.

— Я пройду посвящение в любом случае, — ответил он и скормил мне дольку красного апельсина. Я помню, как он чистил для меня этот апельсин: сделал один длинный надрез и снял всю кожуру полностью.

— Но ведь речь идет о командире патруля Джеймсон. — Я удивленно моргаю опухшими веками. — Она оказала услугу, переведя тебя с фронта… и не обрадуется, если ты пропустишь посвящение. Разве об этом не сделают пометку в твоем личном деле?

Метиас только моргнул.

— Все в порядке, — ответил он. — Командир не уволит меня из патруля за такую ерунду. Кроме того, я всегда могу взломать их базу данных и поправить личное дело.

В ответ я улыбаюсь. Я тоже хотела в один прекрасный день пройти посвящение в армию, облачиться в темную форму Республики и думала, что мне, возможно, как и Метиасу, повезет с каким-нибудь известным командиром. Я отрыла рот для очередной ложки с супом.

— А мама ухаживала за мной, когда я болела? Она кормила меня с ложки?

Метиас убирает с моего лица мокрые от пота пряди. Он смеется надо мной, но в голосе его звучит нежность.

— Не будь глупой, Джучок. Конечно же мама за тобой ухаживала. И делала это гораздо лучше меня.

— Нет. Самый лучший — это ты, — прошептала я. Веки наливались тяжестью.

Мой брат улыбнулся:

— Очень мило с твоей стороны.

— Ты же не оставишь меня, правда? Ты останешься со мной дольше, чем мама и папа?

Метиас поцеловал меня в лоб.

— На веки вечные, малышка, пока не надоем тебе.

* * *

В полночь, когда приходит один из солдатов Метиаса, я тут же чувствую неладное. Надрывно лает Олли. Я полностью одета, на мне униформа и черно-красный жилет, на ногах ботинки, а волосы завязаны в тугой хвост. На краткий миг я радуюсь, что за дверью не Метиас. Иначе он бы узнал, что я собираюсь пойти одна тренироваться. Узнал бы, что я снова его ослушалась.

Я открываю дверь и вижу Томаса, который служит в качестве солдата вот уже семь лет. У него вся та же копна каштановых волос и неуверенность во взгляде. Томас замечает мое удивление и постоянно смотрит вниз — эта его привычка мне знакома еще с детства. У Томаса на лбу черная полоска оружейного масла, наверное проведенная указательным пальцем. Значит, ранее вечером он полировал свое оружие, а завтра состоится проверка их патрульного отряда. Я складываю руки на груди, а Томас вежливо отдает честь.

— Здравствуйте, мисс Айпэрис, — говорит он. — Надеюсь, у вас все в порядке.

Я глубоко вздыхаю, стараясь сохранить спокойствие. Томас стремится соблюдать регламент во всем. Даже здороваясь со мной. Несмотря на то что мы знакомы еще с тех пор, когда я едва умела ходить.

— Я собираюсь потренироваться. Где Метиас?

— Командир Джеймсон требует, чтобы вы как можно скорее отправились со мной в больницу. — Секунду Томас колеблется. — Скорее это приказ, а не требование.

У меня в животе вдруг появляется пустота.

— Почему она просто не позвонила мне? — спрашиваю я.

— Командир хотела, чтобы я вас сопровождал.

— Зачем? — Я повышаю голос. — Где мой брат?

Томас замолкает и глубоко вздыхает. Я уже заранее знаю, что он ответит.

— Мне жаль. Метиас убит.

И я погружаюсь в оцепенение, переставая что-либо слышать.

Словно вдалеке я вижу, как Томас пытается мне что-то сказать, машет руками, притягивает меня к себе и обнимает. Не понимая, что делаю, я обнимаю его в ответ. Ничего не чувствую. Не могу даже вспомнить, что сейчас сказал Томас. Киваю, когда он успокаивает меня и просит что-то сделать. Идти с ним. Томас одной рукой обнимает меня за плечи. В мою ладонь утыкается мокрый собачий нос. Олли выходит из квартиры вместе со мной. Я говорю ему держаться рядом, словно нахожусь от него далеко, запираю дверь, кладу ключ в карман и вместе с Томасом иду к лифтам. Он все время говорит, но я его не слышу. В лифте я смотрю на двери, на наши с Олли искаженные отражения в них.

Я не могу прочитать выражение собственного лица. Не уверена, что оно вообще сейчас что-либо выражает.

Метиас должен был взять меня с собой. Это первая связная мысль, которая приходит мне в голову, пока мы спускаемся на нижний этаж высотного здания и забираемся в ожидающий нас джип. Олли прыгает на заднее сиденье и высовывает голову в окно. Его глаза широко раскрыты. Воздух в машине спертый (пахнет резиной, металлом и потом — должно быть, недавно тут сидела группа мужчин), но, если не считать Томаса, Олли и меня, сейчас здесь больше никого нет. Томас садится на сиденье водителя и проверяет, пристегнут ли мой ремень безопасности. Какая глупость!

Метиас должен был взять меня с собой.

Я снова и снова прокручиваю в голове эту мысль. Томас больше ничего не говорит. Я смотрю в окно на пролетающие мимо улицы, а он изредка бросает на меня нерешительный взгляд. Где-то в уголке сознания я делаю пометку извиниться перед ним после. В конце концов, Томас тоже знал Метиаса. Знал его еще до моего рождения.

Мой взгляд равнодушно скользит по мелькающим мимо знакомым зданиям. Даже в этот час улицы полны людей, они склоняются над мисками дешевой еды на первых этажах кафе (маленькие порции тушеной баранины, значит, эти люди из бедного сектора и являются «синими воротничками», нанятыми для работы в моем секторе). Высоко вдали парят облака пара. Огромные экраны показывают последние объявления ФБР. Немного о так называемых Патриотах, группе повстанцев, которая последние месяцы вызывает в стране хаос. Несколько кадетов (желтые полоски, первый курс, не должны так поздно находиться на улице) тусуются на лестнице перед академией. Старая обветшалая надпись «Концертный зал имени Уолта Диснея» практически стерлась. Правительство обещает отремонтировать эту школу уже пятьдесят лет. Перед нами проезжают еще несколько военных джипов, и я вижу холодные лица солдат. Некоторых из них в защитных очках, поэтому глаза разглядеть невозможно.

Небо пасмурнее, чем обычно, — признак скорого ливня, о котором предупреждал Метиас. Я накидываю на голову капюшон, на всякий случай, если вдруг забуду об этом, когда выйду из машины. Нет смысла мочить волосы под дождем.

Должно быть, я в какой-то момент полностью погружаюсь в свои мысли, потому что, снова посмотрев в окно, вижу совершенно другую часть города. Башня больницы возвышается над остальными зданиями всего в нескольких кварталах.

Томас замечает, как я вздрагиваю.

— Почти приехали, — говорит он.

Когда мы подъезжаем к месту, я вижу перекрещенные полоски желтой ленты, которые окружают площадку перед башней, группы военных и детективов, черные фургоны и машины скорой помощи. Олли начинает скулить. Мой мозг ухватывает детали.

— Значит, убийцу не поймали, — говорю я.

Томас бросает на меня взгляд и чуть было не проезжает на красный свет.

— Почему вы так думаете?

Я киваю в сторону больницы.

— Это просто нечто, — продолжаю я. — Парень выжил после падения с третьего с половиной этажа и даже нашел силы сбежать.

Томас смотрит на башню и пытается увидеть то, что вижу я: разбитое окно на лестнице четвертого этажа, площадка, окруженная лентой прямо под ним, солдаты, которые обыскивают переулки, малое количество машин скорой помощи.

— Мы его не поймали, — через мгновение признается Томас. Черная полоска на лбу придает ему диковатый вид. — Но это не значит, что мы не обнаружим его тело.

— Если до сих пор не обнаружили, то и не найдете.

Томас открывает рот, чтобы что-то сказать, но решает этого не делать и снова концентрирует внимание на дороге. Когда джип останавливается, я вижу, как командир патруля Джеймсон отходит от охранников и направляется к нам.

— Мне жаль, — произносит Томас.

Я встречаюсь с ним взглядом и чувствую укол вины за свою холодность. Томас — один из самых дисциплинированных солдат, которых я знаю, но при мне он ведет себя неуклюже со времен моей начальной школы, и я не всегда понимаю, как нужно реагировать. Я пытаюсь улыбнуться. Но в этот момент командир Джеймсон подходит к машине и дважды стучит мне в оконное стекло, чтобы привлечь внимание. У нее тонкие губы, окрашенные в ярко-красный цвет, и золотистые волосы, которые в ночи кажутся серыми. Почти черными. Командир ловит мой взгляд.

— Шевелитесь, кадет Айпэрис. У нас мало времени, — говорит она мне и замечает на заднем сиденье Олли. — Это же не полицейская собака, детка. — Даже сейчас она ведет себя твердо.

Я выхожу из джипа и поспешно отдаю честь. Олли выпрыгивает на улицу за мной.

— Вызывали, командир? — спрашиваю я.

Командир патруля Джеймсон не отвечает. Сразу поворачивается и идет к больнице, и мне приходится поторапливаться, чтобы идти рядом и не отстать.

— Ваш брат Метиас мертв, — говорит командир. Выражение ее голоса не меняется. — Я так понимаю, вы почти закончили подготовку в качестве агента, верно? Почти закончили обучение на детектива?

Я изо всех сил пытаюсь дышать. Второе подтверждение смерти Метиаса.

— Да, командир, — выдавливаю я.

Мы заходим в здание больницы. Приемная врача пуста, пациентов разогнали, охранники собрались у входа на лестницу, возможно, именно отсюда преступник и начал действовать. Командир Джеймсон смотрит вперед, сцепив руки за спиной.

— Сколько очков вы получили на Испытании?

— Тысячу пятьсот, командир. — Всем военным известны мои баллы. Но командир Джеймсон предпочитает делать вид, будто не знает или ей все равно.

Она продолжает шагать.

— А, все верно, — говорит командир так, словно слышит об этом впервые. — Возможно, ваша молодость сыграет нам на руку. Я связалась со Стэнфордом и сказала, что вы освобождаетесь от дальнейших занятий. Они вам больше не понадобятся.

— Командир? — хмурюсь я.

— Я получила полную историю ваших оценок. Отличные баллы по всем предметам. Говорят, вы настоящая смутьянка. Это так?

Я не понимаю, чего она от меня хочет.

— Иногда, командир. У меня неприятности? Меня исключат?

Командир патруля Джеймсон улыбается:

— Вряд ли. Вас выпустили досрочно. Идите за мной, детка. Я хочу вам кое-что показать.

Мне хочется спросить о Метиасе, о том, что здесь произошло. Но меня останавливает ледяной тон командира.

Мы идем по коридору первого этажа до запасного выхода в самом его конце. Затем командир Джеймсон разгоняет солдат, которые его охраняют, и пропускает меня вперед. Олли низко рычит. Мы выходим на улицу, на этот раз на задний двор больницы. Я вижу, что теперь мы находимся на площадке, окруженной желтой лентой. Вокруг нас стоят десятки солдат.

— Поторопитесь, — бросает мне командир Джеймсон, и я прибавляю шагу.

Мгновение спустя я понимаю, что именно мне хотели показать и куда мы направляемся. Неподалеку укрытое белой простыней тело. Около шести футов в длину. Человек. Руки и ноги, скрытые простыней, вроде бы не повреждены. Поза говорит о том, что сам упасть так он не мог, а значит, его убили. Меня начинает трясти. Я смотрю вниз на Олли, шерсть на его холке стоит дыбом. Он отказывается подходить ближе. Я несколько раз окликаю Олли, но он не двигается с места, и мне приходится оставить его, чтобы следовать за командиром Джеймсон.

Метиас поцеловал меня в лоб.

— На веки вечные, малышка, пока не надоем тебе.

Командир Джеймсон останавливается у тела. Наклоняется и бесцеремонно сдергивает простыню. Я не мигая смотрю на мертвое тело солдата, с ног до головы облаченного в черную форму военного. В его груди все еще торчит нож. Темная кровь пачкает рубашку, плечи, руки, резьбу на рукоятке ножа. Его глаза закрыты. Я опускаюсь перед ним на колени и убираю с его лица темные пряди волос. Так странно. Мое сознание перестало отмечать детали. Я не чувствую ничего, кроме глубокого оцепенения.

— Расскажите мне о том, что здесь произошло, кадет, — рявкает на меня командир Джеймсон. — Считайте это внеплановой контрольной. Личность этого солдата послужит вам отличной мотивацией поработать хорошенько.

Я даже не чувствую боли от ее слов. Мое сознание вновь наполняют детали, и я тут же начинаю говорить:

— Преступник бросал нож либо с близкого расстояния, либо он чертовски силен. Правша. — Я провожу пальцами по рукояти с запекшейся кровью. — Впечатляющая меткость. Это один нож из пары, верно? Видите этот рисунок на лезвии? Он резко обрывается.

Командир Джеймсон кивает:

— Второй нож торчит в стене лестницы.

Я смотрю в темный переулок, по направлению к которому лежат ноги моего брата, и в нескольких футах замечаю канализационный люк.

— Преступник направился туда, — говорю я и оцениваю, в какую сторону повернут люк. — Он к тому же и левша. Интересно. Преступник амбидекстр.

— Пожалуйста, продолжайте.

— Отсюда по канализации преступник мог уйти глубже в город или на запад к океану. Он выберет город, потому что ранен и не может уйти далеко. Но сейчас выследить его уже сложно. Если преступник умен, он несколько раз сворачивал в канализационных переходах и шел через сточные воды. Не прикасался к стенам. Он не оставил никаких следов.

— Сейчас я вас ненадолго покину, так что соберитесь с мыслями. Встретимся минуты через две на лестничной площадке четвертого этажа, пусть фотографы поработают. — Командир бросает последний взгляд на Метиаса и отворачивается. — Жаль терять такого хорошего солдата. — Она пожимает плечами и уходит.

Я смотрю вслед командиру. Остальные держатся на расстоянии, очевидно желая избежать неловкого разговора. Я снова смотрю на лицо брата. К моему удивлению, оно выражает спокойствие. Кожа выглядит загорелой, а вовсе не бледной, как у мертвецов. Я почти жду, когда Метиас поднимет веки, зевнет, а потом улыбнется. На моих руках остались частички засохшей крови. Когда я пытаюсь их стряхнуть, они только сильнее прилипают к коже. Возможно, это и стало последней каплей для моего гнева. Руки начинают так сильно трястись, что мне приходится прижимать их к одежде Метиаса в попытке унять дрожь. Сейчас я должна анализировать место преступления… но я не могу сосредоточиться.

— Ты должен был взять меня с собой, — шепчу я. А потом прижимаюсь головой к его голове и начинаю плакать. Мысленно я произношу клятву для убийцы своего брата.

Я буду охотиться за тобой. Обыщу все улицы Лос-Анджелеса. Если понадобится, обыщу каждую улицу Республики. Я перехитрю тебя и собью с толку, солгу, предам, украду, только бы найти тебя, выманю из убежища и буду преследовать, пока бежать станет некуда. Даю слово. Твоя жизнь принадлежит мне.

Вскоре пришли солдаты, чтобы забрать Метиаса в морг.

Три семнадцать. Моя квартира. Та же ночь. Начался дождь.

Я лежу на диване, одной рукой обняв Олли. Место, где обычно сидит Метиас, пустует. Стопки его старых фотоальбомов и дневников лежат на кофейном столике. Неужели только сегодня утром мы с ним разговаривали на балконе? Прямо перед уходом Метиас хотел поговорить со мной о чем-то важном. Но теперь я уже никогда не узнаю о чем. У меня на животе лежат бумаги и отчеты. В одной руке я сжимаю медальон, улику, которую в данный момент изучаю. Смотрю на гладкую поверхность медальона, где отсутствует какой-либо рисунок. Потом со вздохом опускаю руку. Болит голова.

Недавно я узнала, зачем командир патруля Джеймсон вытащила меня из Стэнфорда. Она уже давно за мной наблюдает, а теперь ей потребовалась быстрая замена погибшему солдату. Самое время заполучить меня, пока этого не сделали другие.

— Мы испробовали разные тактики по поимке Дэя, но ни одна из них не сработала, — сообщила командир, прежде чем отправить меня домой. — Вот что мы сделаем. Я продолжу работать с патрулем. А ваши навыки мы проверим на деле. Покажите их и выследите Дэя. Возможно, вы сделаете это лучше благодаря молодости, свежему взгляду и личной причине поймать его. Если не получится, вам придется вернуться к прежней жизни. Если произведете на меня впечатление, я повышу вас до звания полноценного агента моего патруля. Я сделаю из вас легенду: вы единственный ребенок, набравший высшее количество баллов на Испытании, и самый молодой агент в Республике.

Я закрываю глаза и пытаюсь рассуждать.

Моего брата убил Дэй. Я знаю это потому, что между третьим и четвертым этажом мы нашли украденную бирку с идентификационным номером. Фотография на ней привела нас к солдату, которому она принадлежит, и с его рубашки мы сняли отпечатки пальцев. А они привели нас к Дэю, ведь, несмотря на то что у правительства больше нет его отпечатков, они совпадают с теми, что были оставлены на другом месте совершенного им преступления. Значит, Дэй был там, в больнице, и по неосторожности оставил бирку.

И это меня удивляет. Дэй ворвался в лабораторию, чтобы достать лекарство, следуя отчаянному, плохо продуманному плану. Он украл препараты для подавления чумы и обезболивающие, так как не нашел ничего более сильного. Судя по тому, как ему удалось сбежать, сам Дэй чумой не болен. А значит, болен некто близко с ним связанный, из-за кого он был готов рисковать жизнью. Некто, кто живет в Блуридже, Лейке, Уинтере или Эльте, секторах, которые недавно охватила чума. Если это так, Дэй в ближайшее время не станет покидать город. Он привязан к больному, руководствуется эмоциями.

А еще Дэй мог иметь спонсора, который нанял его достать лекарства. Но больница — это опасное место, и спонсору пришлось бы заплатить Дэю огромную сумму. За такие деньги Дэй продумает свои действия более тщательно, узнает, когда в лабораторию привезут свежие медикаменты. Кроме того, раньше Дэй никогда не работал по чьему-то заказу. У него нет никакой разумной причины начать заниматься этим сейчас. Да и кто наймет непроверенного человека?

Я не понимаю только одного: раньше Дэй никогда не убивал. В одном из своих прошлых преступлений он пробрался в зону карантина, связав уличного полицейского. На полицейском не осталось ни царапины (не считая фингала). В другой раз Дэй взломал банковское хранилище, но четырех охранников у входа не тронул, только лишил сознания. Однажды посреди ночи на аэродроме он поджег несколько реактивных истребителей. Разрушил одну из стен военного здания. Дэй крадет деньги, еду и вещи. Но он не устанавливает бомбы на дорогах. Не стреляет в солдат. Не покушается на чью-либо жизнь. Не убивает.

Так почему же Метиас? Дэй мог сбежать, не убивая его. Возможно, у Дэя были какие-то личные счеты? Мой брат сделал ему что-то плохое? Это не могло быть случайностью, ведь нож вонзился Метиасу прямо в сердце.

Прямо в его умное, глупое, упрямое и слишком заботливое сердце.

Я открываю глаза, подношу к ним руку и снова изучаю медальон. Он принадлежит Дэю, об этом нам сказали отпечатки его пальцев. Просто диск без всякого узора на нем, его мы нашли на лестнице вместе с украденной биркой. Он не принадлежит ни одной из известных мне религий. Медальон не представляет никакой денежной ценности: дешевый сплав никеля и меди, шнурок частично сделан из пластика. Это значит, что Дэй не крал этот медальон, он имеет для него иное значение и стоит того, чтобы носить, несмотря на риск потерять или обронить. Возможно, это амулет удачи. Возможно, его подарил некто, к кому Дэй привязан. Возможно, это тот же человек, для которого он пытался украсть лекарство. В медальоне заключен секрет. Только я не понимаю какой.

Дэй является легендой. Плохой парень, чьи подвиги меня когда-то восхищали. Но сейчас он — вызов мне, мой темный соперник, равный враг. Моя цель. Моя первая миссия.

Я собираюсь с мыслями в течение двух дней. На третий звоню командиру Джеймсон. У меня есть план.

Дэй

Прошлой ночью — не могу сказать, была ли это на самом деле ночь, — мне снилось, что я снова дома. Иден сидел на полу и выводил на половицах какие-то каракули. Мама была в кухне и не ругала его. Мы с Джоном, сидя на диване, тщетно пытались починить маленькое радио, которое хранилось в нашей семье долгие годы. Я до сих пор помню, как папа принес его домой. «Теперь мы будем знать, каких зараженных чумой кварталов избегать», — сказал он. Но теперь его потертые шурупы и шестеренки, преданно отслужив свое время, безжизненно лежали у нас на коленях и больше работать не могли. Все к лучшему, подумал я во сне.

Я злюсь из-за того, что вспомнил отца. Вспоминать его означает вспоминать о его исчезновении, за которое ответственна Республика.

Спустя некоторое время я поднимаю голову посмотреть, что Иден рисует на полу. Сначала я не могу разобрать каракули, они кажутся спутанными, бестолковыми, разбросанными в хаотичном порядке неугомонной рукой Идена.

Но при ближайшем рассмотрении я понимаю, что брат нарисовал врывающихся в дом солдат. Он нарисовал их кроваво-красным карандашом.

Я вздрагиваю и просыпаюсь. Тут же щурю глаза: в окно неподалеку проникает свет, серый и тусклый, я слышу тихий шум дождя. Комната, в которой я нахожусь, похожа на детскую спальню. Синие с желтым обои отваливаются кое-где по углам. В комнате горят две свечи. Моя нога свисает с края кровати. Под головой подушка. Шевельнувшись, я испускаю стон и закрываю глаза. От боли все тело горит.

Меня настигает голос Тесс.

— Ты меня слышишь? — спрашивает она.

— Не так громко, милая. — Слова срываются шепотом с сухих губ. — Где я? С тобой все в порядке?

Лицо Тесс появляется в поле моего зрения. Ее волосы собраны в короткую косичку, розовые губы улыбаются.

— Все ли в порядке со мной? — переспрашивает Тесс. — Ты лежал без сознания более двух дней. Как ты себя чувствуешь?

Я морщусь от накатывающей боли:

— Потрясающе.

Улыбка Тесс дрожит.

— Ты почти добрался до вокзала… до улицы неподалеку. Если бы я не нашла того, кто возьмет нас в дом, ты бы уже умер.

Внезапно на меня обрушиваются воспоминания. Я вспоминаю вход в больницу, украденную бирку с идентификационным номером, лестничный марш, лабораторию, долгое падение, нож, брошенный в капитана, канализацию. Лекарство.

Лекарство. Я пытаюсь сесть. Но при резких движениях закусываю от боли губу. Рука дергается к шее… где больше нет медальона. В груди болит. Я потерял его. Мой отец рисковал жизнью, чтобы достать этот медальон, а я, глупец, потерял его.

— Тише, — пытается успокоить меня Тесс.

— С моей семьей все в порядке? Какие-нибудь лекарства уцелели после падения?

— Да, некоторые. — Тесс помогает мне снова лечь и ставит локти на кровать. — Препараты для подавления чумы лучше, чем ничего. Я уже отнесла их в дом твоей матери. Прошла через подвал и отдала Джону.

— Ты ведь не рассказала Джону, что случилось?

Тесс закатила глаза:

— Думаешь, я смогла бы это утаить? Сейчас все уже знают о проникновении в больницу, и Джону известно, что ты пострадал. Он просил поблагодарить тебя, но твой брат очень зол.

Я глубоко вздыхаю. По крайней мере, он взял лекарства. Иден протянет еще немного, а насчет лекций Джона я не возражаю. Но я потерял медальон. На мгновение я даже рад, что моя мать об этом не узнает, новость разбила бы ей сердце.

— Я не нашел антидотов. Полка в холодильнике пустовала, а времени искать не было.

— Все хорошо, — отвечает Тесс. Она готовит свежий бинт, чтобы перевязать мне руку. На спинке ее стула висит моя старая поношенная кепка. — У твоей семьи есть время. Мы попробуем еще раз.

— Чей это дом?

Задав вопрос, я тут же слышу звук закрывшейся двери и шаги в соседней комнате. Я бросаю на Тесс тревожный взгляд. Она спокойно кивает и предлагает расслабиться.

В комнату заходит мужчина, стряхивает с зонта грязные дождевые капли. В его руках коричневый бумажный пакет.

— Вы очнулись, — говорит он мне. — Это хорошо.

Я изучаю его лицо. Оно очень бледное и немного пухлое, с кустистыми бровями, бородой и добрыми глазами за стеклами очков.

— Девушка, — говорит мужчина, глядя на Тесс, — он сможет покинуть мой дом до завтрашней ночи?

— К тому времени мы уже уйдем. — Тесс берет бутылку с какой-то прозрачной жидкостью — должно быть, алкоголем — и смачивает ею бинты. Я вздрагиваю, когда она касается ими моей ободранной руки. Как будто о мою кожу зажгли спичку. — Еще раз спасибо вам, сэр, за то, что приютили нас на несколько дней.

Мужчина неуверенно бормочет и неловко кивает. Он осматривает комнату, словно что-то ищет.

— Боюсь, укрывать вас дольше я не смогу. Скоро придет проверочный патруль, вы должны уйти до их появления. — Хозяин дома колеблется, а потом достает из пакета две консервные банки и ставит на тумбочку. — Немного мяса с красным перцем и фасолью. Не самого лучшего качества, но голод утолить поможет. Я принесу вам хлеба.

Прежде чем мы с Тесс успеваем что-либо ответить, хозяин быстро выходит из комнаты, унося остальные продукты.

Впервые я осматриваю свое тело. На мне коричневые армейские штаны, грудь, рука и нога забинтованы.

— Почему он нам помогает? — тихо спрашиваю у Тесс.

Она поднимает глаза, отвлекаясь от перевязки моей руки.

— Не будь таким подозрительным. У этого человека был сын, который сражался на фронте. И несколько лет назад он умер от чумы.

Когда Тесс завязывает на бинте узел, мне хочется кричать.

— Подыши.

Я делаю, как говорит Тесс. Я чувствую в груди острую боль.

— Судя по всему, у тебя трещина в ребре, но, очевидно, никаких переломов. Ты поправишься довольно скоро. В любом случае хозяин дома не спрашивал наших имен, а я не расспрашивала его. Так будет лучше. Я рассказала хозяину, в результате чего ты пострадал. Думаю, это напомнило ему о сыне.

Я опускаю голову на подушку. Все тело с ног до головы болит.

— Я потерял оба ножа, — шепчу я, чтобы хозяин не слышал меня из другой комнаты. — Они были очень хорошими.

— Мне жаль, Дэй, — говорит Тесс. Она убирает с лица выбившуюся прядь и наклоняется ко мне. Показывает мне содержимое пластикового пакета. В нем лежат три серебряные пули. — Я сохранила их для тебя. Нашла в складках твоей одежды и подумала, что они могут пригодиться для твоей рогатки или еще чего-нибудь.

Тесс кладет пакет мне в карман.

Я улыбаюсь. Когда мы впервые встретились, Тесс была костлявой сиротой десяти лет, которая рылась в мусорном контейнере в секторе Нима. В те годы она настолько нуждалась в моей помощи, что иногда я забываю, насколько полагаюсь на нее сейчас.

— Спасибо, детка, — отвечаю я.

Тесс мне подмигивает.

Спустя некоторое время я погружаюсь в глубокий сон. Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем я снова просыпаюсь. На улице темно. Возможно, это тот же день, хотя я чувствую, что спал слишком долго. Ни солдат, ни полицейских. Мы все еще живы. С минуту я лежу без движения и просто смотрю в темноту. Похоже, хозяин дома все-таки не стал нас выдавать. Пока.

Тесс дремлет, сидя на стуле, уткнувшись лицом в сложенные на кровати рядом с моим плечом руки. Ее руки такие хрупкие, что кажется, они едва выдерживают тяжесть головы. Я продолжаю смотреть на Тесс. Иногда мне хочется найти хороший дом, добрую семью, которая захочет растить эту худенькую девчонку. Но каждый раз, когда я об этом думаю, меня начинает мутить, и я отталкиваю эту мысль. Потому что, если Тесс когда-нибудь найдет себе семью, она снова окажется в сетях Республики. А еще ей придется пройти Испытание, ведь она никогда этого не делала. Конечно, правительство установит ее связь со мной, и Тесс будут допрашивать. Я мотаю головой. Тесс придется терпеть меня, пока она не найдет кого-нибудь получше.

Я осторожно шевелю ступней по кругу. Нога в лодыжке плохо гнется, но удивительно, что нет боли. Ни разорванных мышц, ни серьезной опухоли. Рана от пули все еще горит. Однако на этот раз мне хватает сил сесть почти без проблем. Я машинально поднимаю руки к голове и понимаю, что мои волосы распущены и спадают ниже плеч. Одной рукой я собираю их в неаккуратный хвост и закручиваю в тугой узел. Потом перегибаюсь через Тесс, хватаю свою потрепанную кепку со стула и надеваю.

«Ауч».

От движений руки тут же начинают болеть.

Мгновение спустя я чувствую запах мяса с фасолью и хлеба. На тумбочке возле кровати стоит чашка, от которой до сих пор идет пар, а на ее краю лежит кусочек хлеба. Я вспоминаю о двух банках консервов, которые наш хозяин поставил на тумбочку.

В животе урчит. Я с жадностью ем мясо с хлебом.

Слизнув с пальцев остатки соуса, слышу, как где-то в доме закрылась дверь, а через некоторое время — звук быстрых шагов, приближающихся к нашей комнате. Я тут же напрягаюсь. Тесс вздрагивает, просыпаясь, и хватает меня за руку.

— Что это за звук? — вскрикивает она.

Я подношу палец к губам.

В комнату в драном халате поверх пижамы забегает хозяин дома и подходит к нам.

— Вы должны уходить, — шепчет он. Его лоб усеян бисеринками пота. — Я только что узнал, что какой-то человек рыскал по нашему району. Он ищет вас.

Я продолжаю спокойно смотреть на хозяина дома. Тесс бросает на меня отчаянный взгляд.

— С чего вы так решили? — спрашиваю я.

Хозяин начинает прибираться в комнате, забирает мою пустую чашку и протирает тумбочку.

— Этот человек говорит, что даст антидоты чумы, кому они требуются. Сказал, что знает о вашем ранении. Он не называл имени, но, должно быть, имел в виду вас.

Я сажусь и спускаю ноги с кровати. Раны вспыхивают болью. Я вздрагиваю. Теперь выбора не осталось.

— Речь идет обо мне, — соглашаюсь я.

Тесс хватает оставшиеся чистые бинты и прячет их под рубашку.

— Это ловушка. Мы уходим немедленно.

Хозяин кивает.

— Вы можете выбраться через черный ход. Прямо по коридору слева.

На секунду я заглядываю хозяину в глаза. И в тот момент понимаю: он знает, кто я. Как и другие люди нашего сектора, которые узнавали нас с Тесс и помогали нам в прошлом, он не имеет ничего против проблем, доставляемых мной Республике.

— Мы очень благодарны, — отвечаю я.

Хозяин ничего не говорит. А я не жду ответа. Вместо этого хватаю Тесс за руку и, прихрамывая, выхожу из спальни, бреду по коридору к черному ходу дома. На меня волной обрушивается сырая ночь. Глаза слезятся от боли в ранах.

Мы пробираемся через тихие темные улицы шести кварталов и наконец сбавляем темп. Мои раны теперь просто гудят. Я тянусь к шее, чтобы прикоснуться к медальону и успокоиться, но вспоминаю, что у меня его больше нет. В желудке поднимается тошнота. Что, если Республика выяснит, чем является медальон? Они его уничтожат? Попытаются охотиться за его владельцем? Что, если он приведет их к моей матери?

Тесс опускается на землю, держась руками за стену.

— Нам нужно покинуть город, — говорит она. — Здесь слишком опасно, Дэй. Ты это знаешь. В Аризоне и Колорадо будет безопаснее… да даже в Барстоу. Я не возражаю жить в пригороде.

«Да, да. Я знаю». Смотрю под ноги.

— Не пойми меня превратно. Я тоже хочу уехать.

— Но не уедешь. Я вижу это по твоему лицу.

Некоторое время мы молчим.

— Моя семья, Тесс, — наконец говорю я.

Она грустно мне улыбается.

— Как ты думаешь, кто тебя ищет? — помолчав, спрашивает Тесс. — Как они узнали, что мы находимся в секторе Лейк?

— Я не знаю. Возможно, это был аферист или уличный торговец, прознавший о проникновении в больницу. Может, они думают, что у нас много денег. Может, это был солдат. Или шпион. В больнице я потерял свой медальон… Не знаю, как они используют его, чтобы получить обо мне информацию, но всегда есть шанс.

— Что ты собираешься с этим делать?

Я пожимаю плечами. Рана от пули начинает ныть, и для опоры я прислоняюсь к стене.

— Уж точно не собираюсь встречаться с этим человеком, кем бы он ни был… Но должен признать, мне любопытно, что он может рассказать. А что, если у него и правда есть лекарства?

Тесс смотрит на меня во все глаза. Такое же выражение лица у нее было, когда мы впервые встретились: смесь любопытства, надежды и страха.

— Что ж… Это не опаснее твоих безумных проделок в госпитале, верно?

Джун

Не знаю, то ли командир Джеймсон втайне мне сопереживает, то ли действительно чувствует потерю Метиаса, одного из самых перспективных солдат, но сейчас она помогает мне с организацией его похорон. Несмотря на то что раньше ни для кого из своих солдат такого не делала.

— Похороны должны быть под стать военному, — отвечает командир, когда я спрашиваю ее об этом. Говорить дальше она отказывается.

Как я и ожидала, погребение проходит по высшему разряду. Похороны членов состоятельных семей, таких как наша, всегда тщательно продуманы. Метиаса доставили в здание в стиле барокко, с высокими сводами и витражными окнами. Полы застлали белыми коврами, поставили белые столы, заставленные вазами с белой сиренью. Все одеты в белое. На мне изысканное белое платье. Парикмахер поднял мои волосы, оставив несколько завитков ниспадать на плечо. Прическа украшена белой розой. С ушей свисают жемчужные серьги, короткое жемчужное колье обхватывает мою шею. Я выбирала платье сама: с корсетом на лентах, шелковой верхней юбкой, драпированной сзади.

Длинные шелковые перчатки достигают локтей. Мои веки покрывают мерцающие белые тени, а ресницы окутаны белой тушью. Все вокруг лишено цвета, так же как моя жизнь теперь лишена Метиаса. Общую белизну комнаты нарушают лишь республиканские флаги за алтарем.

Метиас говорил, что так было не всегда. Белый цвет стал траурным после первых наводнений и стихийных бедствий. Он поведал мне об этом, когда я спросила, как проходили похороны наших родителей.

— Говорят, после первых наводнений, — рассказывал брат, — несколько месяцев с неба падал белый вулканический пепел. Мертвые и умирающие были окутаны им. Носить белое — значит помнить о мертвых.

Интересно, чем сейчас занят Дэй, во что он одет. Надо полагать, не в белое.

Я потерянно и бесцельно иду сквозь толпу гостей, отвечаю на слова соболезнования надлежащими фразами, к которым уже успела привыкнуть.

— Я так сочувствую вашей потере, — говорят все.

Я узнаю некоторых учителей Метиаса, его друзей-солдат и начальство. Они берут меня за руку и качают головой.

— Сначала ваши родители, а теперь и брат. Могу представить, как вам тяжело.

«Нет, не можете». Но я любезно улыбаюсь на слова соболезнования и киваю, ведь все желают мне только хорошего.

— Спасибо за добрые слова, — отвечаю я. — Уверена, Метиас гордился бы собой, зная, что отдал жизнь за свою страну.

Иногда я ловлю на себе восхищенный взгляд какого-нибудь поклонника, но не обращаю внимания. Я не нуждаюсь в подобном отношении. Мой сегодняшний вид предназначен не для них. Это красивое платье я надела лишь для Метиаса, чтобы без слов показать, как сильно его люблю.

Спустя некоторое время я сажусь за стол, накрытый белой скатертью, который стоит в передней части зала перед усыпанным цветами алтарем, где скоро соберутся люди, чтобы произнести надгробные речи для моего брата. Я с уважением склоняю голову перед флагами Республики. Потом мой взгляд устремляется к белому гробу. Отсюда мне плохо видно лежащего в нем человека, но я и не стараюсь присматриваться.

— Вы прекрасно выглядите, Джун.

Я поднимаю голову и вижу Томаса, который кланяется мне, а потом садится рядом. Свою военную форму он сменил на элегантный костюм с жилеткой и постриг волосы. Я улыбаюсь, но машинально. Сейчас мне вовсе не нужно, чтобы мной восхищались.

— Спасибо. Вы тоже.

Томас замечает выражение моего лица и внезапно широко раскрывает глаза.

— Это… Я имею в виду, что вы прекрасно выглядите, несмотря на случившееся.

— Я знаю, что вы имеете в виду, — касаюсь руки Томаса, чтобы успокоить его. Он криво улыбается. Хочет сказать что-то еще, но решает промолчать и неловко отводит глаза.

Требуется полчаса, чтобы все расселись по местам, а еще через полчаса официанты начинают разносить блюда. Я ничего не ем, нет аппетита. Командир Джеймсон садится напротив меня на противоположном конце нашего стола. Между ней и Томасом расположились трое моих одноклассников из Стэнфорда, с которыми я обмениваюсь натянутыми улыбками. По другую сторону от командира Джеймсон сидят трое военных, которых я не знаю. С другого бока от меня находится человек по имени Кайан. Он организует и курирует все Испытания в Лос-Анджелесе. Кайан присутствовал на моем Испытании. Он был знаком с нашими родителями, так что его присутствие вполне объяснимо… но почему он сидит рядом со мной?

Потом я вспоминаю, что, прежде чем мой брат присоединился к патрулю командира Джеймсон, Кайан был его наставником. Метиас его возненавидел.

А теперь этот человек хмурит кустистые брови и похлопывает меня по обнаженному плечу.

— Как вы себя чувствуете, моя дорогая? — спрашивает Кайан. Лицо его кривят шрамы: порез на переносице и еще один неровный след, который идет от уха до нижней части подбородка.

Мне удается изобразить улыбку.

— Лучше, чем ожидалось.

— Что ж, тогда я скажу.

Смех Кайана заставляет меня сжаться от страха.

Он осматривает меня с головы до ног.

— Это платье делает вас похожей на свежий зимний цветок.

Я из последних сил сохраняю на лице улыбку. «Спокойно, — говорю я себе. — Кайан — человек, с которым лучше не враждовать».

— Вы знаете, я очень любил вашего брата, — продолжает он с преувеличенной симпатией. — Помню Метиаса еще ребенком… вы бы его видели! Они с Томасом… — Кайан замолкает и поднимает одну бровь, глядя на Томаса, который краснеет и кивает, — бегали по гостиной ваших родителей в одних подгузниках, сложив ручонки как пистолеты… Они были рождены, чтобы пополнить наши отряды.

— Спасибо, сэр, — отвечаю я.

Кайан отрезает приличный кусок стейка и отправляет в рот.

— Во времена моего менторства Метиас был великолепен. Он вам когда-нибудь рассказывал?

В ту же секунду в моем сознании вспыхивает воспоминание. Дождливая ночь первого задания Метиаса. Они с Томасом взяли меня в сектор Танагаси, где я впервые съела миску эдаме (свинина, спагетти и булочки со сладким луком). Я помню их в полном обмундировании. Себя в грязных штанах и с растрепанными косичками. Томас меня дразнил, а Метиас молчал. Полы его мундира были запачканы кровью. Неделю спустя Метиас резко разорвал отношения с ментором, подал прошение, в результате чего его перевели в патруль командира Джеймсон.

Мне нужна лишь секунда, чтобы солгать, отвечая:

— Метиас говорил, что это секретная информация.

Кайан смеется.

— Хорошим парнем был Метиас. Великолепным учеником. Представьте мое разочарование, когда его включили в городской патруль. Мне он сказал, что недостаточно умен, чтобы быть судьей на Испытаниях и разбираться с результатами детей, которые его прошли. Сама скромность. Метиас всегда был гораздо умнее, чем сам думал. Прямо как вы.

Кайан мне улыбается.

Я киваю. Кайан заставлял меня проходить Испытание дважды, потому что я получила высший балл за рекордно короткое время (один час и десять минут). Он решил, что я жульничала. Я не только единственная, кто получил высший балл из всей нации. Возможно, только я проходила Испытание два раза.

— Вы очень добры, — отвечаю я. — Но мне никогда не достичь уровня брата.

Движением руки Кайан меня прерывает.

— Глупости, моя дорогая, — говорит он и наклоняется неприятно близко. В его улыбке есть нечто масляное и противное. — Я сам подавлен тем, как погиб Метиас, — авторитетно заявляет Кайан. — От рук Дэя, этого малолетнего ублюдка. Какой позор! — Он щурит глаза, и его кустистые брови кажутся еще более густыми. — Я так обрадовался, когда командир Джеймсон сообщила мне, что выслеживать Дэя будете вы. Его случай требует свежего взгляда, и вы как раз для этого подходите. Какая занимательная первая миссия, а?

Я ненавижу Кайана всем своим существом. Томас заметил мое напряжение и сжал мою руку под столом. «Просто потерпите», — пытается он этим сказать. Наконец Кайан отворачивается, чтобы ответить на вопрос своего соседа. Томас похлопывает меня по плечу и наклоняется к самому уху.

— У Кайана личные счеты с Дэем, — шепчет он.

Я перевожу взгляд на Томаса.

— Правда? — шепчу в ответ.

Томас кивает:

— Это Дэй оставил ему шрам от уха до подбородка.

«Неужели?» Я не могу сдержать удивления. Кайан крупный мужчина и проработал в администрации Испытаний дольше, чем я себя помню. Он опытный работник. Неужели парень-подросток действительно мог так сильно его ранить, а потом сбежать? Я смотрю на Кайана и изучаю шрам на его лице. Ровный порез, сделанный ножом. Вряд ли Кайан стоял бы смирно, пока кто-то резал ему кожу, а линия очень прямая, должно быть, это произошло быстро. На мгновение, всего на долю секунды, я оказываюсь на стороне Дэя. Радуюсь тому, что он сделал с Кайаном. Я бросаю взгляд на командира Джеймсон, которая не сводит с меня глаз, словно знает, какие мысли посетили мою голову. И чувствую тревогу.

Томас снова касается моей руки. Он ободряюще мне улыбается.

— Послушайте, — говорит Томас. — Республика — великое государство. Дэй не может скрываться от правительства вечно. Рано или поздно мы отыщем этого уличного сопляка. Раздавим, как жука, а другим это послужит примером. С вами ему не справиться, особенно когда вы в гневе.

От доброты Томаса приходит слабость, и я вдруг чувствую, словно рядом со мной сидит Метиас, говорит, что все будет хорошо и Республика меня не подведет. Однажды брат пообещал остаться рядом со мной навечно. Я отвожу взгляд, чтобы Томас не видел, как мои глаза наполняются слезами. Мне нельзя сейчас плакать.

— Давайте покончим с этим, — шепчу я.

Дэй

Ранний вечер. Я бреду по улицам между секторами Эльта и Уинтер, прохожу мимо озера, затерявшись в толпе людей. Раны все еще болят. Я по-прежнему ношу армейские штаны, которые дал мне хозяин дома, а перебинтованный бок и руку скрываю под тонкой рубашкой, найденной Тесс в мусорном контейнере. Мои волосы надежно спрятаны под кепкой. К своей сегодняшней маскировке я добавил повязку на левом глазу. Ничего особенного. Среди этого моря «синих воротничков» полно работников с производственными травмами.

Меня окружают знакомые звуки: торговцы вареными гусиными яйцами, пирогами и хот-догами со свининой расхваливают товар перед прохожими. Продавцы продуктовых и кофейных магазинов стоят в дверях, пытаясь привлечь покупателей. Мимо с грохотом проезжает старая машина. На озере, аккуратно обходя водяные турбины, установленные по краям, пыхтят теплоходы. Береговая система предупреждения о наводнениях молчит, лампы не горят. Работники вечерней смены плетутся домой. Время от времени девушки обращают на меня внимание и краснеют, когда я смотрю на них. Некоторые районы заблокированы. Их я обхожу стороной. Такие районы солдаты пометили как зоны карантина.

Звучит клятва. Я бросаю взгляд наверх на громкоговорители, прикрепленные к крышам зданий. Они потрескивают, отчего голоса звучат искаженно. На больших экранах останавливают рекламу и предупреждения ФБР о нападениях повстанцев Патриотов, чтобы показать изображения нашего флага. «Клянусь в верности флагу великой Американской республики, нашему Президенту, нашим славным штатам, сплоченности против Колоний и нашей скорой победе!»

Прохожие останавливаются. При упоминании Президента мы все отдаем честь по направлению к столице. Я шепотом произношу клятву, но замолкаю на последних двух фразах, когда полицейские уже не смотрит в мою сторону.

Клятва заканчивается, и жизнь возобновляется. Я выбираю китайский бар, покрытый граффити. Хозяин, который стоит в дверях, широко улыбается мне — у него не хватает нескольких зубов — и проводит меня внутрь.

— Сегодня у нас скидки на пиво «Циндао», — говорит он. — До шести часов.

Хозяин нервно стреляет взглядом по сторонам. Наверное, другие торговцы в городе его скидки не одобряют. Должно быть, он уже давно не в состоянии выплачивать налоги государству, раз готов идти на такой риск.

Я благодарю хозяина и прохожу внутрь.

Темно. В воздухе пахнет табачным дымом, жареным мясом и газовыми лампами. Я пробираюсь сквозь нагромождение столиков и стульев — по дороге прихватываю еду с тарелок беспечных посетителей и прячу под рубашку, — пока не достигаю барной стойки. Большой кружок посетителей за моей спиной веселится, наблюдая за чьей-то схваткой. Они поступают благоразумно, устраивая бои днем, а не вечером, когда полиция ходит по барам и арестовывает игроков. Ведь нелегальный игровой бизнес не приносит прибыли в казну Конгресса. Однако иногда игрокам везет, и полицейские принимают их выигрыши в качестве взятки.

Девушка-бармен не интересуется, сколько мне лет. Она даже на меня не смотрит, только спрашивает:

— Что будешь?

Я мотаю головой и отвечаю:

— Просто воды, пожалуйста.

Позади слышатся громкие крики: кто-то из борцов проиграл.

Барменша окидывает меня скептическим взглядом, который тут же устремляется к повязке на глазу:

— Что случилось с твоим глазом, парень?

— Несчастный случай на террасе. Я пас карликовых коров.

Лицо барменши выражает отвращение, но, кажется, я ее заинтересовал. И она перестала обращать внимание на мой внешний вид.

— Какая жалость! Уверен, что не хочешь пива? Должно быть, рана все время болит.

Я мотаю головой:

— Спасибо, милая, но я не пью. Предпочитаю оставаться трезвым.

Барменша мне улыбается. Она довольна мила, в мерцающем свете ламп сияют ее мягко растушеванные зеленые тени. Короткие черные волосы. Татуировка в виде виноградной лозы струится вниз по шее и исчезает в вырезе рубашки с корсетом. На шее висят грязные очки: возможно, они служат защитой в случае потасовок в баре. Мне немного жаль. Не будь я занят сбором информации, я бы поболтал с этой девочкой и уговорил на поцелуй или три.

— Тогда что же ты будешь? — спрашивает она. — Просто решил завалиться сюда и разбить пару женских сердец? Или ты дерешься? — Девушка кивком указывает на людей за моей спиной.

Я улыбаюсь:

— Это я оставляю тебе.

— С чего ты решил, что я дерусь?

Я киваю на ее руки, покрытые шрамами, и синяки на кистях. Губы девушки медленно растягиваются в улыбке.

Я пожимаю плечами:

— Чтобы меня поймали на одном из таких рингов? Нет. Я просто прячусь от солнца. А ты вроде хорошая компания. Конечно, если у тебя нет чумы.

Расхожая шутка. Девушка смеется и наклоняется через стойку.

— Я живу на окраине сектора. Там безопасно.

Я тоже наклоняюсь к ней.

— Тогда тебе повезло. — Теперь я говорю серьезно. — Двери моих знакомых недавно пометили крестом.

— Сочувствую.

— Я хочу кое-что спросить, просто из любопытства. За последние несколько дней ты слышала о человеке, у которого имеется противочумная вакцина?

Барменша поднимает брови.

— Да, слышала. Несколько человек отчаянно его разыскивают.

— А ты слышала, что он говорит?

Секунду девушка колеблется. Я замечаю на ее носике бледные веснушки.

— Он появился всего день или два назад. Говорит, что хочет кое-кому отдать антидоты. Только одному человеку. И этот человек поймет, о ком идет речь.

Я притворяюсь, что меня это веселит.

— Этот парень счастливчик, да?

Барменша улыбается.

— Кроме шуток. Этот человек хочет встретиться с ним сегодня в полночь в месте десяти секунд.

— В месте десяти секунд?

Девушка пожимает плечами:

— Черт знает, что это значит. По правде говоря, никто не понимает, о чем идет речь. — Барменша наклоняется ближе и шепчет мне на ухо: — Знаешь, что я думаю? По-моему, этот человек сумасшедший. Должно быть, у него недавно кто-то умер или вроде того.

Я смеюсь вместе с девушкой, но мои мысли мечутся. Теперь у меня нет никаких сомнений в том, что разыскивают именно меня. Только я знаю, что означает место десяти секунд. Почти год назад я ворвался в банк «Аркадия» через черный ход. Один из охранников попытался меня убить. Он крикнул, что мне не удастся пробраться в хранилище, потому что лазеры порежут меня на куски, а я лишь посмеялся. Я сказал, что доберусь туда за десять секунд. Охранник мне не поверил… Впрочем, мне никогда не верят, пока я, наконец, не подтверждаю свои слова действиями. На те украденные деньги я купил себе пару отличных ботинок и даже обзавелся электронной бомбой с черного рынка, способной вывести из строя все оружие в радиусе своего действия. Бомба пригодилась мне при нападении на авиабазу. А Тесс сменила гардероб полностью. Купила новые фирменные рубашки, обувь, штаны, приобрела бинты, медицинский спирт и даже маленький флакон аспирина. Мы накупили кучу еды. Остальные деньги я отдал своей семье и случайным людям из сектора Лейк.

Пофлиртовав с девушкой за барной стойкой еще пару минут, я прощаюсь и выхожу на улицу. Солнце еще высоко. У меня на висках выступил пот. Теперь я знаю достаточно. Должно быть, люди из правительства нашли в больнице какую-то зацепку и теперь хотят заманить меня в ловушку. В полночь они пришлют в банк своего человека, а потом разместят у черного хода солдат. Держу пари, они думают, что я в полном отчаянии.

Возможно, они действительно принесут с собой противочумную вакцину, чтобы выманить меня из засады. Я сжимаю губы. Хм-м-м. Потом поворачиваюсь и иду в другую сторону. К финансовому кварталу.

Сегодня у меня назначена встреча.

Джун

В Баталла-Холл холодные флуоресцентные огни. Я одеваюсь в ванной. Черная жилетка поверх черной водолазки, узкие черные брюки заправлены в ботинки, на плечах длинный черный плащ, который укутывает меня подобно одеялу. По всей его длине проходит белая полоса. Мое лицо скрывает черная маска, на глазах — инфракрасные очки. Кроме этого у меня есть маленький микрофон и еще более миниатюрный наушник. И пистолет. Просто на всякий случай.

Мне необходимо выглядеть бесполой, простой, незапоминающейся. Необходимо выглядеть дилером с черного рынка.

Метиас покачал бы головой, глядя на меня. «Ты не должна идти в одиночку на секретное задание, Джун, — сказал бы он. — Ты можешь пострадать». Как всегда, лицемерно.

Я сжимаю застежку плаща (сталь с бронзовым напылением, значит, ее, вероятно, привезли из Западного Техаса) и направляюсь к лестнице, которая ведет из Баталла-Холл в банк «Аркадия», где я должна встретить Дэя.

Мой брат мертв всего сто двадцать часов. А мне кажется, что его нет целую вечность. Семьдесят часов назад я получила доступ к секретным базам и с помощью Интернета попыталась как можно больше узнать о Дэе. Сорок часов назад я выложила командиру Джеймсон свой план по поимке Дэя, и тридцать два часа назад она его одобрила. Сомневаюсь, что командир помнит, каков он. Тридцать часов назад я направила в каждый зараженный чумой район Лос-Анджелеса — Уинтер, Блуридж, Лейк и Эльту — по разведчику. Они распространяли слух: существует человек, у которого имеется лекарство от чумы, он будет ждать в месте десяти секунд. Двадцать четыре часа назад я присутствовала на похоронах своего брата.

Сегодня я не поймаю Дэя. Я даже не надеюсь его увидеть. Он знает, где находится место десяти секунд, и понимает, что я либо правительственный агент, либо мафиози с черного рынка, который платит правительству. Дэй не покажется. Даже командир Джеймсон — а для нее это мое первое проверочное задание — знает, что мы его и мельком не увидим.

Нет, сегодня мне нужна лишь четкая отправная точка, я хочу сузить радиус поиска, узнать о преступном мальчишке нечто личное.

Я благоразумно держусь подальше от света уличных фонарей. На самом деле для меня было бы предпочтительнее добираться до места по крышам, однако в финансовом квартале все они охраняются. Вокруг меня горят красочными огнями огромные экраны, из громкоговорителей доносятся искаженные и трескучие звуки рекламы. На одном из экранов по иронии показывают новое предупреждение о Дэе. На этот раз на снимке изображен парень с длинными черными волосами. Вся улица мерцает огнями, под светом которых идут толпы ночных работников, полицейские и торговцы. Глядя на главные улицы, я то и дело вижу танки, за ними следуют солдатские взводы. (У них синие полоски на рукавах, значит, они только что вернулись с фронта или, наоборот, туда направляются.) Они все похожи на Метиаса, и мне приходится дышать глубже, ускорить шаг — все, что угодно, лишь бы остановить слезы.

Я долго иду через район Баталла, по боковым дорогам квартала мимо заброшенных зданий, и останавливаюсь, лишь отойдя на приличное расстояние от военных территорий.

Местная полиция не знает о моем задании. Если они увидят меня в этой одежде, в инфракрасных очках, то станут допрашивать.

Банк «Аркадия» находится на тихой улочке. Я захожу сзади и останавливаюсь в конце переулка, где расположена стоянка. Здесь я жду, скрываясь в тени. Инфракрасные очки стирают почти все краски. Я осматриваюсь и вижу на крышах ряды громкоговорителей, уличную кошку, которая свесила хвост, сидя на крышке мусорного бака, заброшенный киоск, обклеенный старыми антиколониальными бюллетенями. (Они напечатаны на белой бумаге, значит, их расклеили в прошлом сентябре.)

Часы на стекле очков показывают двадцать три пятьдесят три. Оставшееся до полуночи время я провожу вспоминая историю Дэя. До ограбления этого банка он уже появлялся в наших записях три раза. Но это касалось лишь тех случаев, когда удавалось обнаружить отпечатки пальцев, так что о других, более мелких преступлениях Дэя можно только догадываться. Я внимательнее осматриваю переулок позади банка. Как удалось Дэю ворваться сюда за десять секунд, если у входа стояло четыре вооруженных охранника? Переулок узкий. Возможно, он сумел взобраться по стене на второй или третий этаж, при этом использовав оружие охранников против них самих. Может быть, Дэй вынудил их пристрелить друг друга. Может быть, разбил окно и влез внутрь. Это заняло бы всего несколько секунд. Но что он делал дальше, я понятия не имею.

Я уже знаю, насколько проворен Дэй. Взять хотя бы то, что он выжил после падения с третьего с половиной этажа. Но сегодня такого шанса у него не будет. Не важно, насколько Дэй быстр; прыгнув с такой высоты, невозможно сразу ходить нормально. Дэй не сможет взбираться по стенам или лестницам по крайней мере еще неделю.

Внезапно я замираю. Уже две минуты первого. Кошка спрыгивает с мусорного бака и убегает. Откуда-то издалека доносится эхо щелкающего звука. Это может быть зажигалка, курок пистолета, громкоговорители или же мерцающий уличный фонарь; что угодно. Я смотрю на крыши. Ничего… если только Дэй не крадется на цыпочках, подобно опоссуму.

У меня поднимаются волоски на загривке. Я знаю, что он здесь. Он смотрит на меня.

— Выходи, — говорю я. Мой голос проходит через маленький микрофон у рта и преобразуется в мужской.

Тишина. Не шуршат даже бумажные бюллетени на киоске. Сегодня безветренная ночь.

Я достаю ампулу из кобуры на поясе. Другую руку я держу на рукоятке пистолета.

— У меня есть то, что тебе нужно, — говорю я, в подтверждение слов помахав ампулой.

Снова ничего. Но на этот раз я слышу нечто вроде тихого вздоха. Дыхания. Мой взгляд устремляется к громкоговорителям на крыше. Вот что это за щелкающий звук. Дэй переоборудовал систему громкоговорителей, так чтобы говорить со мной, не покидая место укрытия. Я улыбаюсь под маской. Я бы поступила также.

— Я знаю, что это тебе нужно, — продолжаю я, снова помахав ампулой. Поворачиваю ее в руках и поднимаю выше, чтобы Дэй видел. — Здесь все этикетки и печать. Уверяю, лекарство настоящее.

Еще один вздох.

— Тот, о ком ты заботишься, хочет, чтобы ты вышел ко мне. — Я смотрю на часы. — Сейчас пять минут первого. Даю тебе две минуты. Потом ухожу.

В переулке снова становится тихо. Время от времени я, как и прежде, слышу из динамиков слабый звук дыхания. Мой взгляд мечется между часами на очках и тенями крыш. Дэй умен. Я не могу сказать, откуда транслируется его голос. Возможно, с этой улицы, а может, с крыши в нескольких домах отсюда. А может, я вообще ошибаюсь, и Дэя здесь нет. Но я не настолько глупа. Где бы Дэй ни находился, он меня видит.

Часы на стекле показывают семь минут первого. Я молча поворачиваюсь, прячу ампулу в кобуру и ухожу.

— Что ты хочешь за вакцину?

Дэй почти шепчет, но через динамики его голос звучит пронзительно резко, так трескуче, что я с трудом понимаю. Мое сознание тут же ухватывает детали. Мужской голос. Имеется легкий акцент — он не из Орегона, не из Невады, не из Аризоны, не из Нью-Мексико, не из Западного Техаса, не из Дакоты, Монтаны, Айдахо, Юты, Колорадо. Уроженец Южной Калифорнии. Выделяет «к» в слове «вакцина», значит, он из сектора Лейк или Уинтер. Задает вопрос, словно это утвердительное предложение. Значит, из сектора Лейк. Дэй находится достаточно близко, чтобы увидеть ампулу. Но не настолько, чтобы громкоговорители передавали его голос ясно. Он не на этой улице… должно быть, сидит на крыше соседнего дома. И наконец, ему необходимо лекарство. И не для себя. Возможно, Дэй привязан к каким-то людям из сектора Лейк.

За деталями, вспыхивающими в моем сознании, поднимается лютая ненависть. Это голос убийцы моего брата. Возможно, этот голос — последнее, что мой брат слышал перед смертью.

Прежде чем снова заговорить, я жду две секунды. Когда я отвечаю, мой голос звучит ровно и спокойно, без малейшего признака гнева.

— Что я хочу? — спрашиваю я. — Зависит от того, что ты можешь предложить. У тебя есть деньги?

— Тысяча двести республиканских долларов.

Республиканских долларов, а не республиканского золота. Дэй ворует у высшего класса, но не может обворовать слишком состоятельные семьи. Возможно, он работает в одиночку. Я усмехаюсь:

— За тысячу двести республиканских долларов я ампулу не продам. Что еще у тебя есть? Ценности? Украшения?

Тишина.

— Или ты можешь предложить свои услуги? Можешь, ведь так?

Голос из динамиков звучит резче:

— Я не работаю на правительство.

Его слабое место. Естественно.

— Без обид. Просто хотел спросить. И с чего ты взял, что я на них работаю? Не слишком ли много чести правительству?

Небольшая пауза. Потом Дэй отвечает:

— Узел на твоем плаще. Застежка спрятана внутри, это узел «Сопрано». Только военные его используют. Но не солдаты, а агенты и командиры.

Это меня немного удивляет. Очевидно, у Дэя имеется детальная информация и о том, как работает правительство. Впечатляет. Я быстро подавляю свою нерешительность.

— Приятно встретить человека, который тоже знает об узле «Сопрано». Я много путешествую, мой друг. Я вижу и знаю многое, даже о тех, к кому не имею отношения.

Тишина.

Я жду, слушаю, не долетит ли из динамиков очередной вздох. Ничего. Ни единого щелчка. Я слишком медлила. Дэй заметил нерешительность в моем голосе и убедился, что мне не стоит доверять. Я кутаюсь в плащ и понимаю, что вся вспотела. Сердце гулко стучит в груди.

Теперь звучит другой голос. На этот раз из миниатюрного наушника.

— Вы там, Айпэрис? — Это командир Джеймсон. Фоном я слышу гудение голосов других людей в офисе.

— Он ушел, — шепчу я в ответ. — Но я получила достаточно зацепок.

— Вы раскрыли, на кого работаете, верно? Что ж, это ваше первое задание. Во всяком случае, я записала разговор. Увидимся в Баталла-Холл.

Упрек командира немного уязвляет. Прежде чем я успеваю ответить, связь прерывается.

Я жду еще минуту, просто убедиться, что Дэй действительно ушел. Тишина. Я поворачиваюсь на каблуках и выхожу из переулка. Мне бы хотелось рассказать командиру Джеймсон о самом простом решении проблемы: устроить облаву на всех, чей дом в секторе Лейк помечен красным крестом. Это, несомненно, выманит Дэя из укрытия. Но я уже слышу возражения командира Джеймсон. «Категорически нет, Айпэрис. Это слишком дорого, и штаб не одобрит. Придется вам придумать нечто другое». Я оборачиваюсь, почти надеясь увидеть фигуру в черном одеянии. Но переулок пуст.

Мне не позволят выманить Дэя. И остается только один выход. Я сама приду за ним.

Дэй

— Поешь что-нибудь.

Голос Тесс отвлекает меня от ночного бдения. Я отвожу взгляд от озера и смотрю, как она протягивает мне кусок хлеба и сыр. Я должен был проголодаться. После вчерашней встречи со странным правительственным агентом я съел всего лишь половинку яблока. Однако свежий хлеб и сыр — Тесс купила их в магазине за приличную сумму — почему-то совсем не вызывают аппетита.

Но я все равно беру их. Не вижу смысла переводить хорошие продукты, особенно когда нам необходимо экономить на лекарство от чумы.

Мы с Тесс сидим на песке у причала, с той стороны озера, что находится на территории нашего сектора. Мы прижимаемся к склону берега как можно ближе. Гуляющие наверху солдаты и пьяные работники не видят нас за травой и камнями. Мы сливаемся с тенями. Отсюда мы с Тесс чувствуем соленый воздух и видим огни центрального Лос-Анджелеса, отраженные в озере. Оно усеяно руинами старых зданий, брошенных своими владельцами-бизнесменами и обычными жителями во время наводнения. За пеленой дыма вращаются огромные колеса и турбины. Наверное, это самое живописное место нашего бедного и красивого сектора Лейк.

Нет, я перефразирую. Это мое самое любимое и в то же время самое нелюбимое место. Электрические огни города очень красивы, но отсюда на востоке виден и мрачный Испытательный стадион.

— У тебя еще есть время, — напоминает мне Тесс. Она сидит так близко, что плечом я чувствую ее обнаженную кожу. Волосы Тесс пахнут хлебом и корицей из магазина. — Возможно, месяц или больше. К тому времени мы найдем лекарство, я уверена.

Для девушки, у которой нет ни дома, ни семьи, Тесс удивительно оптимистична. Иногда мне кажется, что она надевает веселую маску, чтобы забыть о случившемся в прошлом. Ради нее я пытаюсь улыбнуться.

— Возможно, — отвечаю я. — Возможно, спустя несколько недель с больницы снимут охрану.

Но в душе я знаю, что этого не будет.

Сегодня днем я рискнул прийти к своему дому, проверить, как там моя семья. Странный крест все еще на двери. Мама и Джон, кажется, в порядке, по крайней мере, они могут стоять и ходить. Но Иден… на этот раз Иден лежал в постели с полотенцем на лбу. Его мучил жар, я видел, как на нем блестел пот. Даже с расстояния я заметил, насколько Иден похудел. Его кожа побледнела, глаза запали. Встретившись с Джоном в подвале, я узнал, что Иден не ел с того дня, когда я приходил последний раз. Я напомнил Джону, чтобы он не пил с Иденом воду из одного стакана, и убедился, что они с мамой не контактируют с какой-либо жидкостью, которой касался Иден. Джон предупредил: еще один подобный фокус с моей стороны, и меня точно убьют. На это я рассмеялся. Джон никогда не скажет мне напрямую, но я и сам знаю, что являюсь для Идена последним шансом.

Чума может унести жизнь Идена даже до того, как он успеет пройти Испытание.

Возможно, это скрытое благословение. Идену не придется в свой десятый день рождения стоять у двери в ожидании автобуса, который увезет его на Испытательный стадион. Ему не придется вместе с десятками других детей подниматься по ступеням стадиона и выходить на арену, не придется нарезать по ней круги, пока судьи будут оценивать его дыхание и осанку, не придется отвечать на сотни глупых вопросов с множественным выбором, не придется проходить опрос нетерпеливых сотрудников стадиона. Идену не придется ждать решения, кто же из детей вернется домой, а кого отправят в так называемые трудовые лагеря.

Не знаю. Возможно, смерть от чумы милосерднее.

— Иден постоянно болеет, — спустя некоторое время говорю я. Откусываю большой кусок хлеба с сыром. — Будучи ребенком, он однажды чуть не умер. Подхватил какую-то сыпь, целую неделю лежал с жаром и плакал не переставая. Солдаты чуть не пометили нашу дверь крестом. Однако это была не чума, и больше никто не заболел. — Я качаю головой. — Мы с Джоном никогда не болели. Мама говорила, что все плохие гены мы оставили Идену.

На этот раз Тесс не улыбается.

— Бедный Иден. — Она придвигается ко мне ближе и, помолчав, продолжает: — Когда мы впервые встретились, я болела. Помнишь, какой я была чумазой? Все лицо в саже.

Внезапно я испытал чувство вины за то, что в последние дни так много говорил о своих проблемах. Не зная, что еще сделать, я осторожно приобнимаю Тесс за плечи. У меня, по крайней мере, есть семья, о которой нужно заботиться.

— Да, ты была просто великолепна, — отвечаю я.

Тесс смеется, но не сводит глаз с огней города. Она кладет голову мне на плечо, как делала в первую неделю нашего знакомства, когда я увидел ее у мусорного контейнера в секторе Нима.

Я до сих пор не знаю, почему остановился и заговорил с Тесс. Возможно, меня ослабил жар или я был так рад найденному ресторану, рядом с которым выбросили дневной запас давнишних бутербродов. Я заметил Тесс, когда она рылась в мусорном баке в переулке позади бара — эта помойка была одной из моих любимых, — я шел с брезентовой сумкой за плечами.

— Эй, — крикнул я.

Из мусорки вынырнули три головы. От неожиданности я вздрогнул. Двое — женщина и мальчик-подросток — тут же выбрались из бака и бросились бежать. Но девочка, не более десяти лет с виду, осталась на месте. Увидев меня, она задрожала. Тощая как жердь, в грязной изодранной одежде. Ее волосы, короткие и грубые, длиной до середины шеи, в солнечном свете казались красными. Лицо было вымазано в грязи.

Я немного подождал, не желая пугать ее, как случилось с остальными.

— Эй, — повторил я. — Не возражаешь, если я присоединюсь?

Не говоря ни слова, девочка смотрела на меня во все глаза. Из-за сажи я даже не мог понять выражение ее лица. Должно быть, она недавно была у печи или дымовой трубы.

Так и не дождавшись ответа, я пожал плечами и направился к мусорному баку. Я надеялся найти в нем старый котелок. Тогда я бы смог готовить найденную еду.

Когда я оказался на расстоянии десяти футов от девочки, она сдавленно закричала и бросилась прочь. Она бежала так быстро, что споткнулась и упала, ободрав руки и колени об асфальт, оставив на нем кровавое пятно.

Я с трудом приблизился к девочке. В то время травма колена мешала мне гораздо больше. И я помню, как хромал в спешке.

— Эй! — крикнул я. — С тобой все в порядке?

Девочка отвернулась и закрыла лицо ободранными руками.

— Пожалуйста, — умоляла она. — Пожалуйста, пожалуйста.

— Пожалуйста что? Уйти? — вздохнул я, сбитый с толку своим недовольством. В глазах девочки уже стояли слезы. — Не плачь. Я не сделаю тебе ничего плохого. — Я опустился на колени рядом с ней.

Сначала девочка со всхлипами хотела отползти назад, но я не двигался, и она снова уставилась на меня. На обеих ее коленках ободралась кожа, ранки были красными и сочились.

— Ты живешь рядом? — спросил я.

Она кивнула. Затем, словно что-то вспомнив, помотала головой и ответила:

— Нет.

— Где твой дом? Я отведу тебя.

— У меня нет дома.

— Нет? Где твои родители?

Девочка помотала головой снова. Я вздохнул и сбросил брезентовую сумку на землю. Конечно же меня угораздило связаться с сиротой. Обузой. Я поднялся с земли, отряхнул штаны и протянул девочке руку.

— Пойдем, — сказал я. — Ты же не хочешь заражения крови? Я помогу тебе обработать колени, а потом можешь снова идти по своим делам. Я поделюсь с тобой едой. Довольно выгодно, да?

Девочка еще долго не решалась взять меня за руку.

— Хорошо, — прошептала она так тихо, что ее голос показался дыханием ветра.

Ночь мы провели в переулке за ломбардом, где нашли пару старых стульев и ободранный диван. Я обработал девочке коленки украденным в баре алкоголем, и ей пришлось закусывать свои лохмотья, чтобы не привлекать к нам внимание криками. Все это время девочка старалась держаться от меня подальше. Когда я вдруг проводил рукой по ее волосам или случайно касался руки, она вздрагивала, словно обожженная паром из чайника. В конце концов я оставил все попытки разговорить ее. Уступив девочке диван, я подложил себе под голову рубашку и устроился на тротуаре.

— Если утром захочешь уйти, уходи, — сказал я. — Не нужно будить меня, чтобы попрощаться.

Мои веки наливались тяжестью, а девочка не спала, все смотрела на меня широко раскрытыми глазами, даже когда я заснул.

Утром она все еще была рядом. Ходила за мной, пока я копался в мусоре, собирая старую одежду и съестное. Я просил ее уйти. Даже кричал на нее. Я несколько раз заставил ее расплакаться, но, оборачиваясь, все равно видел, как она идет за мной, стараясь держаться немного поодаль.

Спустя две ночи мы сидели у костра — подожженной нефти, — и девочка наконец заговорила со мной.

— Меня зовут Тесс, — тихо сказала она. Потом посмотрела на мое лицо, словно хотела узнать реакцию.

Я лишь пожал плечами.

— Хорошо, — ответил я.

Так все и началось.

Тесс просыпается, вздрагивая так сильно, что мы ударяемся головами.

— Вот черт, — шепчу я и потираю лоб. Заживающую руку пронзает боль, и я слышу, как в кармане брякают серебряные пули, которые Тесс вытащила из моей раны. — Если хотела разбудить меня, могла бы стукнуть полегче.

Тесс подносит палец к губам. Теперь я настороже. Мы все еще сидим у пирса, но до рассвета еще пара часов, и линия горизонта погружена во тьму. Единственным источником остаются старинные фонари на берегу озера. Я бросаю взгляд на Тесс. Ее глаза блестят в темноте.

— Ты что-нибудь слышал? — шепчет она.

Я хмурю брови. Обычно я замечаю нечто подозрительное раньше Тесс, но сейчас не слышу ничего. Долгое время мы молчим. Я слышу лишь редкий плеск волн. Бултыхание металла в воде. Иногда мимо проезжают машины.

Я снова смотрю на Тесс:

— А что ты услышала?

— Это было похоже на… бульканье, — шепчет она.

Прежде чем я успеваю подумать, сверху доносятся чьи-то шаги и голос. Мы с Тесс глубже вжимаемся в тени. Голос принадлежит мужчине, а шаги странно тяжелые. Спустя секунду я понимаю, что он идет в ногу с кем-то еще. Пара полицейских.

Я втискиваюсь в склон, так что мягкая земля и камни бесшумно скатываются на песок. Продолжаю втискиваться, пока не упираюсь спиной во что-то твердое и гладкое. Тесс делает то же самое.

— Что-то заваривается, — говорит один из полицейских. — На этот раз чума охватила сектор Зейн.

Шаги раздаются прямо над нашими головами, я вижу, как полицейские идут по пирсу к озеру. Свет восходящего солнца уже окрасил горизонт в темно-серый цвет.

— Я никогда не слышал о случаях чумы в этом секторе.

— Должно быть, это более сильная разновидность инфекции.

— Что правительство собирается с этим делать?

Я пытаюсь расслышать ответ другого полицейского, но к тому времени эти двое уже уходят слишком далеко к озеру. Их голоса теперь не различить. Я глубоко вздыхаю. Сектор Зейн находится на расстоянии добрых тридцати миль отсюда… но что, если странный красный крест на двери дома матери означает, что они заразились этой новой разновидностью чумы? И что собирается делать Президент?

— Дэй, — шепчет Тесс.

Я перевожу взгляд на нее. Тесс поворачивается спиной к озеру и смотрит на склон. Она указывает на проделанную нами глубокую выемку в его земле. Повернувшись, я вижу, на что показывает Тесс.

Твердая гладкая поверхность, к которой я прижимался спиной, оказалась листом металла. Я разгребаю камни и землю, понимая, что он прочно засел в склоне. Возможно, металл служит ему опорой. Прищурив глаза, я рассматриваю металлическую поверхность.

Тесс переводит на меня взгляд широко раскрытых глаз:

— Внутри пусто.

— Пусто? — Я прижимаюсь ухом к холодному как лед металлу. До меня доносится шум… какое-то эхо, бульканье и шипение, которое Тесс слышала ранее. Это не просто конструкция, которая держит берег озера. Отстраняясь от металла и разглядывая его внимательнее, я замечаю на его поверхности выгравированные символы.

Один из них — слабые очертания республиканского флага. Другой — всемирно принятый символ обозначения чего-либо токсичного.

Джун

— Туда должен был идти я. Не вы.

Я стискиваю зубы, стараясь не смотреть на Томаса.

Его слова мог бы произнести Метиас.

— Я выгляжу менее подозрительно, чем вы, — отвечаю я. — Люди доверяются мне легче.

Мы стоим у окна северного крыла Баталла-Холл и смотрим на командира Джеймсон, которая работает по ту сторону стекла. Сегодня они поймали шпиона из Колоний, тайно распространявшего пропаганду о том, «как Республика лжет вам!». Обычно шпионов доставляют в столицу, но при поимке в крупном городе, таком как Лос-Анджелес, ими занимаются местные военные. Прямо сейчас шпион подвешен вниз головой в комнате для допроса. У командира Джеймсон в руках ножницы.

Глядя на шпиона, я немного наклоняю голову. Я уже ненавижу его так же сильно, как и все связанное с Колониями. Но он еще молод, возможно, ему двадцать с небольшим. Примерно того же возраста был мой брат. Я постепенно привыкаю говорить о Метиасе в прошедшем времени.

Уголком глаза я вижу, что Томас все еще смотрит на меня. Командир Джеймсон официально доверила ему занять пост моего брата, однако Томас не может решать, что мне делать на тестовом задании, и это сводит его с ума. Он с удовольствием запретил бы мне отправиться под прикрытием в сектор Лейк без пары сильных охранников и целого отряда.

Однако завтра утром я должна это сделать.

— Послушайте, не беспокойтесь за меня. — Через стекло я вижу, как шпион в агонии выгибает спину. — Я в состоянии о себе позаботиться. Дэй не дурак. Если я пойду с отрядом через город, он тут же нас вычислит.

Взгляд Томаса возвращается к комнате для допроса.

— Я знаю, вы лучшая в своем деле, — отвечает он. Я ожидаю продолжения с «но…», однако ошибаюсь. — Просто держите микрофон включенным. Я позабочусь обо всем остальном.

Я улыбаюсь Томасу:

— Спасибо.

Он не смотрит на меня, но я вижу, как уголки его губ ползут вверх. Возможно, он вспоминает, как я везде таскалась за ним и Метиасом, задавая глупые вопросы о работе правительства.

За стеклом шпион вдруг что-то выкрикивает командиру Джеймсон и отчаянно бьется в цепях. Командир бросает на нас взгляд и резким движением подзывает к себе. Я не раздумываю. Мы с Томасом и еще один солдат, дежуривший у двери комнаты допроса, поспешно проходим внутрь и встаем у стены. Я тут же чувствую, как здесь жарко и нечем дышать. Пленник продолжает кричать.

— Что вы ему сказали? — спрашиваю я у командира Джеймсон.

Она смотрит на меня. Ее взгляд холоден как лед.

— Я сказала, что наши самолеты атакуют его родной город следующим. — Командир снова поворачивается к пленнику. — Поэтому для него же лучше поскорее начать с нами сотрудничать.

Шпион смотрит на каждого из нас. Из его рта на лоб стекает кровь, течет по волосам и капает на пол под ним. Когда пленник начинает сопротивляться, командир Джеймсон наступает на цепь, обмотанную вокруг его горла, и душит, пока он не затихает.

Теперь пленник хрипит и плюется кровью на наши ботинки. Я с отвращением вытираю ботинок о пол. Глаза пленника затуманивает страх.

Командир Джеймсон наклоняется к нему с улыбкой:

— Начнем заново? Как тебя зовут?

Шпион отводит глаза, не выдерживая пронизывающего взгляда. Он молчит.

Командир Джеймсон вздыхает и кивает Томасу.

— У меня устали руки, — говорит она. — Примите обязанности.

— Да, мэм. — Томас отдает честь и машинально выходит вперед. Он сжимает зубы и со всей силы ударяет шпиона кулаком в живот. Тот выпучивает глаза и кашляет на пол кровью.

Я отвлекаюсь, изучая детали его одежды. Медные пуговицы, военные ботинки, голубая запонка на рукаве. Значит, шпион замаскировался под солдата, и мы схватили его возле Сан-Диего, единственного города, где носят такие голубые запонки. Я даже могу сказать, что его выдало. Одна из медных пуговиц оказалась немного более плоской, чем те, что изготавливают в Республике. Очевидно, шпион этого не заметил. Должно быть, он сам перешивал эту пуговицу со старой колониальной униформы. Глупец. На такое способен лишь шпион из Колоний.

— Как тебя зовут? — снова спрашивает командир Джеймсон.

Томас достает нож и берет шпиона за палец.

Шпион тяжело сглатывает.

— Эмерсон.

— Эмерсон и все? Поточнее.

— Эмерсон Адам Грэм.

— Мистер Эмерсон Адам Грэм из Восточного Техаса, — вкрадчиво и мягко говорит командир Джеймсон, — мы рады видеть вас, сэр. Скажите мне, мистер Грэм, зачем Колонии отправили вас в нашу славную Республику? Распространять ложь?

Шпион слабо смеется:

— Славная Республика. Ваша республика не проживет и десяти лет. Когда Колонии захватят ваши земли, они воспользуются ими гораздо лучше…

Томас бьет шпиона по щеке рукоятью ножа. По полу скользит выбитый зуб. Я смотрю на Томаса, его волосы упали на лицо. Привычно доброе выражение сменилось садистским удовольствием. Я хмурю брови. Я нечасто вижу у Томаса такое лицо. И каждый раз оно меня пугает.

Прежде чем Томас успевает ударить снова, командир Джеймсон его останавливает:

— Все хорошо. Давайте послушаем, что наш друг может сказать против Республики.

От долгого висения вниз головой лицо шпиона стало пунцовым.

— Вы называете это республикой? Вы убиваете собственных людей и пытаете тех, кто был вашим братом!

Должно быть, он имеет в виду шпионов Колоний. Я закатываю глаза. Колонии всегда хотели объединиться с Республикой. Вот как они видят нас. Колонии, бедная маленькая нация, живущая по окраинам, смотрит на нас так, словно это они являются самыми сильными. В конце концов, объединиться с Республикой в их же интересах, ведь наводнения отняли у Колоний гораздо больше земли, чем у нас. Вот в чем загвоздка. Земля, земля, земля. Но заключить союз… такого никогда не случалось и не случится. Мы одержим победу над Колониями или умрем, сражаясь.

— Я ничего вам не скажу. Можете делать что угодно, но я вам ничего не скажу.

Командир Джеймсон улыбается Томасу, и тот отвечает тем же.

— Что ж, вы слышали мистера Грэма, — говорит командир. — Делайте что угодно.

Томас продолжает пытать шпиона, и через некоторое время другой солдат присоединяется, чтобы удерживать пленника на месте. Я принуждаю себя смотреть на пытку. Мне нужно узнать это, познакомить себя с этим. От криков пленника звенит в ушах. Волосы пленника, как и мои, прямые и темные, кожа такая же бледная, а его молодость снова и снова напоминает мне о Метиасе, но я не обращаю внимания. Я говорю себе, что Томас сейчас пытает не Метиаса. Такое оскорбление было бы невозможно.

Метиаса нельзя пытать. Ведь он уже мертв.

В ту ночь Томас провожает меня до дома и перед уходом целует в щеку. Он просит меня быть осторожной и обещает отслеживать все сказанное в мой микрофон. Сообщения также направят в подразделение ФБР.

— Мы будем за вами присматривать, — заверяет Томас. — Вы не останетесь одни, пока сами не захотите.

Я выдавливаю улыбку. Прошу Томаса позаботиться об Олли, пока меня не будет.

Наконец, оказавшись в квартире, я устраиваюсь на диване и кладу руку на спину Олли. Пес крепко спит, прижавшись к подлокотнику дивана. Он чувствует отсутствие Метиаса даже сильнее меня. На стеклянном столике до сих пор лежат старые родительские фотоальбомы из спальни Метиаса, его дневники и буклет, где он хранил воспоминания о времени, проведенном вместе со мной: походах в оперу, праздничных ужинах, первых заданиях по слежке. Я просматриваю их с того самого времени, как ушел Томас. Возможно, то, о чем Метиас хотел со мной поговорить, как-то связано с этими вещами из шкафа. Я бегло просматриваю записи Метиаса и перечитываю пометки, которые отец любил делать внизу фотографий. На фотографии с самой поздней датой запечатлены родители и маленький Метиас на фоне Баталла-Холл. Все трое показывают большие пальцы, поднятые вверх. «Здесь будет работать Метиас! 12 марта, 2118 год». Я смотрю на дату. Фотография была сделана за семь недель до смерти родителей.

Мой диктофон лежит на краю кофейного столика. Я дважды щелкаю пальцами и раз за разом прослушиваю запись голоса Дэя. Какое лицо подходит этому голосу? Я пытаюсь представить, как выглядит Дэй. Молодой, с сильной мускулатурой, худощавый из-за многих лет, проведенных на улице. Голос из уличных динамиков звучит так трескуче и искаженно, что части сказанного я не понимаю.

— Слышишь, Олли? — шепчу я. Олли тихо всхрапывает и трется головой о мою руку. — Это тот парень. И я его найду.

Я засыпаю, слушая голос Дэя.

* * *

Шесть двадцать пять.

Я нахожусь в секторе Лейк, смотрю, как за туманом над водой восходит солнце, окрашивая золотом водяные колеса и гидротурбины. Дальше за озером, прямо над водой виднеется центральный Лос-Анджелес. Ко мне подходит полицейский. Говорит, чтобы я не слонялась без дела, а шла дальше. Я безмолвно киваю и иду вдоль берега.

Издали я ничем не отличаюсь от остальных прохожих. Рубашка с короткими рукавами куплена в торговом центре эконом-класса на границе секторов Лейк и Уинтер. Брюки разорваны и выпачканы в грязи, кожа на ботинках отваливается. На этот раз я внимательно следила за тем, каким узлом завязать шнурки на ботинках. Это простой узел розочкой, который использует любой рабочий. Волосы я собрала в тугой высокий хвост. Поверх него я надела кепку.

Медальон Дэя надежно укрыт в моем кармане.

Не могу поверить, что улицы здесь настолько грязные. Возможно, даже грязнее полуразрушенных окраин Лос-Анджелеса. Люди обходят сваленный в кучи у стен мусор, не обращая на него внимания. Вокруг вьются стаи мух. В мусоре роются собаки… И некоторые люди. От запаха грязи и нечистот на улицах я морщу нос. Потом останавливаюсь, понимая, что не сойду за бедняка из сектора Лейк, если не привыкну к этой вони.

Некоторые мужчины улыбаются мне и проходят мимо. Один даже окликает меня. Я не обращаю на них внимания и иду дальше. Недоумки из рабочего класса, едва прошедшие Испытание.

Миниатюрный микрофон за щекой немного вибрирует. Затем я слышу слабый шум из наушника.

— Мисс Айпэрис.

Тихое жужжание голоса Томаса могу слышать только я.

— Все работает?

— Да, — шепчу я. Миниатюрный микрофон передает вибрации моей гортани. — Центральный Лейк. Ненадолго пропаду.

— Понял, — отвечает Томас и замолкает.

Я щелкаю языком, тем самым выключая микрофон.

Большую часть первого утра я прикидываюсь, что копаюсь в мусоре. От других бедняков слышу истории о жертвах чумы, которые больше всего беспокоят местную полицию, и о тех, кто начал выздоравливать. Они говорят, где лучше искать еду, где лучше искать свежую воду. И где лучше всего прятаться от ураганов. Некоторые бедняки слишком молоды, наверное, еще даже не проходили Испытание. Младшие говорят о родителях или обсуждают, как можно обокрасть солдата.

Но никто не говорит о Дэе.

Часы тянутся, наступает вечер, а за ним и ночь. Для отдыха я нахожу тихий переулок, где несколько бедняков уже спят в кучах мусора. Устраиваюсь в темном углу и включаю микрофон. Затем достаю из кармана медальон Дэя и немного приподнимаю, чтобы рассмотреть гладкую выпуклую поверхность.

— На сегодня все, — шепчу я. Связки едва вибрируют.

Я слышу слабые помехи.

— Мисс Айпэрис? — говорит Томас. — Удача нам улыбнулась?

— Нет, не улыбнулась. Завтра попробую посетить общественные места.

— Хорошо. Наши люди будут прослушивать вас двадцать четыре часа сутки, семь дней в неделю.

Под «нашими людьми» Томас имеет в виду себя одного.

— Спасибо, — шепчу я. — Пропадаю, — снова отключаю микрофон.

В животе урчит. Я достаю кусок курицы, найденный у кухни кафе, и жую его, не обращая внимания на слизь старого жира. Если мне требуется жить как гражданину сектора Лейк, я должна соответствующе питаться. Может, наняться на работу? При этой мысли я фыркаю.

Сдерживая рвоту после курицы, я принуждаю себя заснуть. Мне снится кошмар, и в нем Метиас.

Я не нахожу ничего существенного и на следующий день. И еще через день. Мои волосы спутались и потемнели от сажи, лицо покрылось грязью. Я смотрю на свое отражение в озере и вижу, что стала в точности похожа на бездомную. Все в грязи. На четвертый день я иду на границу секторов Лейк и Блуридж, чтобы обойти местные бары.

И тогда кое-что случается. Я ввязываюсь в драку.

Дэй

Вот правила наблюдения за дракой и совершения ставок.

1. Вы выбираете того, кто, по вашему мнению, победит.

2. Вы делаете на этого человека ставку.

Вот и все. Могут возникнуть только две проблемы: вы не знаете, кого из двух борцов выбрать, или вашу ставку не принимают из-за дурной репутации.

Сегодня днем я прячусь за печной трубой полуразрушенного одноэтажного склада. Отсюда я вижу толпу людей, собравшихся внутри здания напротив. Они пришли посмотреть на бои, и бьюсь об заклад, организатор заплатил местной полиции, чтобы те не поднимали шума. Солдаты все равно редко заходят сюда, в разбитые здания переулков Лейка, а даже если и делают это, то не спешат связываться с шумными сборищами зрителей — уличными бродягами, работниками ночной смены и прочим сбродом сектора Лейк. Полиция не любит иметь с ними дела.

Тесс тоже там, с мешочком наших денег, улыбается, ее хрупкая фигурка почти затерялась в общей суматохе. Она слушает, как другие игроки обсуждают борцов. Задает им вопросы. Я не решаюсь отвести от Тесс взгляда. Иногда недовольные подкупом полицейские прерывают бои и арестовывают людей. Именно поэтому, когда мы с Тесс делаем ставки, я всегда держусь поодаль.

Если меня поймают и снимут отпечатки пальцев, для нас двоих все будет кончено. Тесс же маленькая и хитрая, с невинными, как у котенка, глазками, гораздо легче меня сможет избежать облавы. Но это не значит, что я оставлю ее одну. Никогда. Я опускаю руку и трогаю шар из песка, грязи и проводов. Это моя самодельная пылевая бомба. Пусть Тесс и приходится выполнять работу в одиночку, но ее спину прикрывает самый разыскиваемый преступник Калифорнии.

— Не увлекайся разговорами, милая, — шепчу я, глядя, как Тесс смеется над шуткой одного из игроков. Это довольно привлекательный молодой человек. При его виде во мне вспыхивает гнев, но я тут же напоминаю себе, что должен сохранять спокойствие. «Проходи, парень».

С другого конца толпы доносится какой-то шум. Я тут же перевожу взгляд туда. Один из бойцов «разогревает» зрителей, взмахивая руками и что-то выкрикивая. Я улыбаюсь. Эта девушка не кто иная, как Каэдэ, барменша, которую я встретил несколько дней назад, когда проходил через сектор Эльта. Она разминает запястья, затем подпрыгивает и трясет руками.

Каэдэ уже выиграла одну битву. Согласно правилам, теперь она должна драться, пока не проиграет раунд, то есть пока противник не уложит ее на землю. С каждым выигранным раундом Каэдэ получает часть общей суммы ставок, сделанных на ее противника. Я перевожу взгляд на девушку, которую выбрали соперницей Каэдэ.

У девушки слегка смуглая кожа, она хмурит брови, в лице — неуверенность. Я закатываю глаза. По-моему, всем ясно, что драка окончится быстро. Судя по первой битве Каэдэ, она участвовала в таких состязаниях много раз. Этой девчонке повезет, если Каэдэ вообще оставит ее в живых.

Тесс дожидается момента, когда на нее никто не обращает внимания, и бросает взгляд на меня. Я показываю ей один палец. Она улыбается, потом подмигивает мне и снова поворачивается к толпе. Тесс отдает деньги человеку, который принимает ставки, большому дородному парню. Мы отдаем за Каэдэ тысячу республиканских долларов, почти все свои деньги.

Драка длится меньше минуты. Каэдэ бьет быстро и сильно. Прежде чем другая девушка успевает приготовиться, Каэдэ бросается вперед и безжалостно бьет ее по лицу. Соперница пошатывается. Каэдэ забавляется с ней еще пару секунд, словно кошка, которая играется с пойманной мышью, а потом неожиданно бьет кулаком. Противница падает на землю. Даже с такого расстояния я слышу глухой стук. Голова девушки ударяется о цементный пол, и она лежит с бессмысленным взглядом. Нокаут. Толпа ревет от восторга, несколько человек помогают девушке подняться и покинуть ринг. Мы с Тесс быстро обмениваемся улыбками, она забирает наш выигрыш и прячет его в мешочек.

Тысяча пятьсот республиканских долларов. Я тяжело сглатываю, стараясь слишком не радоваться. Если нам сегодня повезет, мы выиграем достаточно, чтобы выкупить ампулу с лекарством.

Мое внимание возвращается к ликующей толпе. Каэдэ взмахивает волосами и рисуется перед зрителями, отчего те сходят с ума окончательно.

— Кто следующий? — выкрикивает Каэдэ.

В ответ толпа скандирует:

— Выбирай! Выбирай!

Некоторое время Каэдэ осматривает круг зрителей, иногда встряхивая головой или наклоняя ее вбок. Я слежу за Тесс. Она стоит на цыпочках за несколькими высокими мужчинами и пытается разглядеть, что происходит на ринге. Потом нерешительно хлопает одного из них по плечу, что-то говорит и проталкивается вперед. Я стискиваю зубы. Какая наивность! В следующий раз я пойду с Тесс. Тогда она сможет сидеть у меня на плечах и наблюдать за битвой, вместо того чтобы привлекать к себе лишнее внимание.

В следующую секунду я настораживаюсь. Тесс встала впереди одного из высоких игроков. Он в гневе кричит на нее и, прежде чем Тесс успевает извиниться, выталкивает ее в центр ринга. Тесс спотыкается, толпа разражается хохотом.

У меня в груди кипит злоба. Похоже, Каэдэ происходящее забавляет.

— Это вызов, малышка? — выкрикивает она. На ее лице появляется улыбка. — Черт! А ты забавная.

Тесс затравленно озирается. Она пытается вернуться обратно в толпу, но ей не позволяют. Увидев, как Каэдэ кивнула в сторону Тесс, я напрягаюсь. Она хочет выбрать Тесс, такую маленькую девочку.

Черт, нет! Я этого не допущу. Если Каэдэ хочет жить, то отступит.

Внезапно внизу раздается женский голос. Я замираю. Еще одна девушка — по своей воле или случайно — оказалась на ринге и теперь смотрит на Каэдэ, сложив руки на груди. Та закатывает глаза.

— По-моему, это нечестная драка, — выпаливает девушка.

Каэдэ смеется. На короткое время воцаряется тишина.

Потом Каэдэ кивает, что-то выкрикивает в ответ, и я вижу, как Тесс поспешно скрывается в толпе. Эта девушка заняла место Тесс, хотела она того или нет.

Я глубоко вздыхаю. Успокоившись, рассматриваю новую противницу Каэдэ внимательнее.

Она не намного выше Тесс и определенно легче, чем Каэдэ. На секунду ей становится не по себе от всеобщего внимания. Я почти отвлекаюсь от нее, но присматриваюсь снова. Нет, эта девушка совсем не похожа на предыдущую соперницу Каэдэ. Она медлит не потому, что боится драться, и не потому, что боится проиграть. Она думает. Вычисляет. У девушки темные волосы, собранные сзади в высокий хвост, и худощавое тело атлетического телосложения. Она нарочно стоит так, словно ничто на свете не может пробить ее защиту, настороженно положив руку себе на бедро. Я замечаю, что восхищаюсь ее лицом.

От этой девушки у меня захватывает дух. На мгновение я забываю обо всем окружающем.

Даже отсюда я вижу, как глаза цвета черного мрамора отливают золотистым. Она кажется такой знакомой. Это меня немного беспокоит, но я не могу отвести взгляд.

Девушка смотрит на Каэдэ и мотает головой. Удивительно. Я никогда прежде не видел, чтобы кто-либо отказывался от битвы. Все знают правила: если тебя выбрали, ты должен драться. Похоже, эта девушка не страшится гнева толпы. Каэдэ смеется и отвечает, но что именно, я не слышу. Однако слышит Тесс и тут же бросает на меня обеспокоенный взгляд.

На этот раз девушка кивает. Толпа радостно кричит, а Каэдэ улыбается. Я высовываюсь из-за трубы. Что-то в этой девушке… не знаю что. Но ее глаза горят, возможно, из-за жары у меня разыгралось воображение, но я вижу, что она тоже улыбается.

Тесс бросает на меня вопросительный взгляд. Долю секунды я сомневаюсь, а потом снова показываю один палец. Я благодарен этой загадочной девушке за спасение Тесс, но не собираюсь рисковать своими деньгами. Тесс кивает и делает ставку на Каэдэ.

Но когда новая соперница ступает на ринг и я вижу ее стойку, понимаю, что совершил большую ошибку, поставив против нее. Каэдэ нападает, как бык, тараном.

А эта девушка сражается как змея.

Джун

Я не боюсь проиграть в драке. В Стэнфорде у нас каждый день были спарринги с одноклассниками. Меня больше беспокоит, не убью ли я кого случайно.

Но если сейчас попытаться сбежать, мне не жить.

Мысленно я себя ругаю: как можно было позволить вовлечь себя в эту игру? Сначала, увидев толпу игроков, я хотела уйти. Мне совсем не хотелось ввязываться в уличную драку. Сейчас не время попадать в руки полиции и возвращаться в центр города для допроса. А потом я подумала, что в подобной компании смогу получить ценную информацию, ведь здесь так много местных, возможно, кто-то даже знаком с Дэем лично. Разумеется, у Дэя есть друзья в секторе Лейк, и уж кому, как не участникам незаконных игр, знать о нем.

Но я не должна была вступаться за худенькую девочку, которую вытолкнули на ринг. Пусть отбивалась бы сама.

Но сейчас уже поздно.

Когда мы сходимся на ринге, девушка по имени Каэдэ наклоняет голову и улыбается мне. Я глубоко вздыхаю. Каэдэ уже начала обходить меня, подкрадываясь, словно к жертве. Я изучаю ее лицо. Каэдэ ступает вперед с правой ногой. Она левша. При схватке с другими соперниками это дает ей преимущество, но меня специально тренировали для таких случаев. Я тоже двигаюсь с места. Шум вокруг оглушает.

Я позволяю Каэдэ ударить первой. Она скалит зубы и на полной скорости кидается вперед с поднятым кулаком. Но я вижу, когда она хочет ударить. Отступаю в сторону. Кулак Каэдэ проносится мимо меня. Пользуясь моментом, я изо всех сил ударяю ее в спину. Каэдэ теряет равновесие и почти падает. Толпа кричит.

Каэдэ снова поворачивается ко мне лицом. На этот раз она не улыбается. Мне удалось ее разозлить. Каэдэ снова бросается на меня. Мне удается блокировать два удара, но третий приходится в челюсть. У меня кружится голова.

Каждый мускул моего тела хочет покончить с дракой. Но я остужаю свой пыл. Если я буду драться слишком хорошо, люди заподозрят неладное. У меня слишком четкий стиль для драки с простой бродяжкой.

Я позволяю Каэдэ ударить меня в последний раз. Толпа ревет. Вернув себе уверенность, Каэдэ снова начинает улыбаться. Я жду, когда она в очередной раз нападет на меня. А потом бросаюсь вперед, приседаю и ставлю ей подножку. Каэдэ такого не предвидела. Она тяжело падает на спину. Из толпы слышатся одобрительные возгласы.

Каэдэ пытается подняться, хотя, согласно правилам, раунд она все равно уже проиграла. Каэдэ вытирает рот от крови. Еще не успев отдышаться, она кричит от гнева и снова бросается на меня. Я должна была разглядеть небольшой блик света у ее запястья.

Каэдэ тяжело ударяет меня в бок кулаком, и я чувствую сильную острую боль. Я отталкиваю Каэдэ.

Она мне подмигивает и снова обходит вокруг. Я чувствую у себя на талии что-то теплое и влажное. Смотрю вниз.

Колотая рана. Такую мог оставить только нож с зазубренным лезвием. Я прищуриваю глаза, глядя на Каэдэ. В уличных драках запрещено использовать оружие… Однако наша схватка уже превратилась в битву, где толпа согласна на все.

Мои глаза застилает красная пелена, от боли кружится голова и закипает злость. Раз нет никаких правил, пусть будет так.

Когда Каэдэ бросается на меня снова, я уворачиваюсь, хватаю ее за руку и выкручиваю, ломая одним движением. Каэдэ кричит от боли. Она пытается вырваться, но я заламываю сломанную руку ей за спину, пока по лицу Каэдэ не начинают течь слезы. Из-под ее майки выскальзывает нож и со стуком падает на землю. Нож с зазубренным лезвием, как я и думала. Каэдэ не просто уличная бродяжка. Она обладает качествами, которые помогли ей раздобыть такое хорошее оружие. А значит, они с Дэем, возможно, занимаются одним и тем же бизнесом. Не будь я под прикрытием, тотчас арестовала бы Каэдэ и допросила. Моя рана горит огнем, но я стискиваю зубы и держу Каэдэ.

Наконец она неистово лупит меня второй рукой. Я отпускаю ее. Каэдэ падает на землю, опираясь о колени и здоровую руку. Толпа сходит с ума. Я как можно крепче зажимаю рану и вижу, как люди вокруг обмениваются деньгами. После того как двое уводят Каэдэ с ринга (прежде чем отвернуться, она бросает на меня полный ненависти взгляд), оставшиеся зрители начинают скандировать:

— Выбирай! Выбирай! Выбирай!

Возможно, это острая боль сделала меня безрассудной. Больше я не могу сдерживать свой гнев. Не говоря ни слова, я поворачиваюсь, закатываю рукава рубашки и поднимаю вверх воротник. Потом ухожу с ринга и пытаюсь пробиться сквозь толпу.

Крики толпы меняются. Раздаются недовольные возгласы. Мне хочется включить микрофон и попросить Томаса выслать солдат, но гнев вынуждает меня молчать. Я обещала себе не обращаться за помощью, пока у меня останется иной выход, и, уж конечно, не намерена срывать с себя маску из-за какой-то уличной драки.

Выйдя из здания, я набралась смелости обернуться. За мной следуют шесть зрителей, и лица большинства из них выражают ярость. «Это игроки, — думаю я. — Те, кто больше остальных заинтересован в драках». Я сжимаю зубы и продолжаю идти.

— А ну, вернись! — кричит один из игроков. — Ты не можешь просто так уйти!

Я срываюсь на бег. Проклятая рана. Добежав до мусорного бака, прыгаю на него, чтобы добраться до карниза на втором этаже. Если я смогу взобраться достаточно высоко, меня не успеют поймать. Я прыгаю как можно выше и хватаюсь одной рукой за карниз.

Но рана снизила мою скорость. Кто-то хватает меня за ногу и с силой дергает вниз. Я срываюсь, обдираю руки о стену и падаю на землю. Сильно ударяюсь головой, отчего мир перед глазами начинает кружиться.

А потом они хватают меня, ставят на ноги и возвращают кричащей толпе. Я пытаюсь прояснить сознание. Перед глазами вспыхивают пятна. Я пытаюсь включить микрофон, но язык стал непослушным и ватным. «Томас», — шепчу я, но на самом деле выходит: «Метиас». Я слепо протягиваю брату руку и лишь потом вспоминаю, что его рядом нет.

Внезапно раздается взрыв и крики, и в следующую секунду меня отпускают. Я снова падаю на землю. Пытаюсь подняться, но спотыкаюсь и падаю на колени. Откуда здесь столько пыли? Я прищуриваюсь, пытаясь что-либо разглядеть. Все еще слышу шум паники среди зрителей. (Должно быть, кто-то взорвал пылевую бомбу.)

Рядом раздается чей-то голос. Поворачиваю голову и вижу парня, протягивающего мне руку. У него ярко-голубые глаза, по лицу размазана грязь, на голове старая кепка. Наверное, самый красивый парень, которого я когда-либо встречала.

— Давай же, — поторапливает он.

Я беру его руку.

В пыли и суматохе мы выбегаем на улицу и исчезаем в сгустившихся тенях.

Дэй

Она отказывается называть свое имя.

И я ее прекрасно понимаю. Многие на улицах Лейк держат свои личности в секрете, особенно столкнувшись с чем-то незаконным, вроде боев без правил. Кроме того, я не хочу знать ее имя. Я все еще злюсь из-за проигрыша. Поражение Каэдэ стоило мне тысячу республиканских долларов. В случае ее победы у меня было бы достаточно денег для покупки ампулы с лекарством. Сейчас же нам не хватает восьмисот долларов, а время идет, и все по вине этой девчонки. Какой же я глупец! Не вытащи эта девчонка Тесс с ринга, я бы не стал ее спасать.

Но не сделай я этого, Тесс весь оставшийся день смотрела бы на меня грустными, щенячьими глазками.

Сейчас Тесс горячо задает вопросы и изо всех сил помогает Девчонке — думаю, я ее так и буду называть — промывать рану в боку. Большую часть времени я молчу. Я настороже. После боев и взрыва пылевой бомбы мы втроем расположились на балконе старой библиотеки. Эта библиотека размещается в заброшенном небоскребе, большая часть которого теперь оказалась под водой озера и заросла травой, но находится недалеко от берега и представляет собой отличное укрытие для таких, как мы. Я наблюдаю за береговыми улицами: нет ли признаков появления яростных игроков, ищущих Девчонку. Смотрю через плечо, сидя на перилах балкона. Девчонка что-то говорит Тесс, и та в ответ улыбается.

Я мотаю головой. Миллион раз я говорил Тесс не называть свое имя первому встречному, но почему-то ее ничто не останавливало. Отсюда я слышу, как она со щенячьей наивностью болтает с Девчонкой.

— Меня зовут Тесс, — говорит она. Тесс прекрасно знает, что мое имя лучше не называть, но не умолкает. — Из какого ты района? Или ты из другого сектора? — Тесс осматривает рану Девчонки. — Скверная, но все равно заживет. Утром я попытаюсь раздобыть для тебя козьего молока. Тебе оно сейчас полезно. А пока придется просто плевать на рану. Это защитит от инфекций и всего прочего.

Судя по лицу Девчонки, все это ей уже известно.

— Спасибо, — бормочет она. Бросает взгляд в мою сторону и тут же отворачивается. — Я благодарна тебе за помощь.

Тесс сияет как медный грош.

— А я благодарна тебе!

Я сжимаю зубы. Примерно через час на город опустится ночь, а к моим прочим заботам прибавилась еще и раненая девушка.

Улицы опустели, я поднимаюсь и подхожу к Тесс и Девчонке. Вдалеке из городских динамиков пронзительно звучит клятва Республике.

— Мы останемся здесь на ночь. — Я смотрю на Девчонку. — Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, — отвечает она. Но в уголках ее глаз я замечаю слезы от боли. Девчонка не знает, куда девать руки, поэтому то и дело прижимает их к ране, а потом снова отпускает.

Внезапно я ощущаю желание ее успокоить.

— Почему ты спас меня?

— Сам не знаю, — фыркаю я. — Ты стоила мне пятисот республиканских долларов.

Впервые Девчонка улыбается. У нее очень настороженные глаза, она следит за каждым моим словом. Не доверяет мне.

— Сделал большую ставку? Мне жаль. Она меня разозлила. — Меняет положение. — Каэдэ ведь тебе не друг?

— Она работает в баре на границе секторов Эльта и Уинтер. Просто знакомая, с которой я встречался лишь однажды.

— Ему нравится заводить знакомства с симпатичными девушками, — улыбается Тесс.

Я бросаю на нее гневный взгляд:

— По-моему, для одного дня ты уже достаточно нашутилась со смертью. Прикуси свой язычок и сходи за водой.

Тесс вскакивает и тут же спускается по лестнице к озеру. Когда она уходит, я подсаживаюсь к Девчонке поближе и мягко касаюсь перебинтованного бока. Пальцами задеваю ее талию. Девчонка вздрагивает, и я отстраняюсь, боясь, что прикосновением причинил ей боль.

— Если тебе повезло и в рану не попала инфекция, она скоро заживет, — говорю я. — Наверное, ты хочешь отдохнуть пару дней. Можешь остаться у нас.

Девчонка пожимает плечами:

— Спасибо. Когда мне станет лучше, я найду Каэдэ и выскажу все, что о ней думаю.

Я откидываюсь назад и изучаю лицо Девчонки. Она немного бледнее других девушек, которых я видел в секторе, ее большие темные глаза отливают золотистым. Несмотря на покрытую грязью и сажей кожу, она хороша собой и привлекает меня, как тогда на ринге. Нет, «хороша» не то слово. Красива. Настолько красива, что я не могу отвести глаз. И не только это. Она все еще кого-то мне напоминает. Возможно, дело в выражении ее глаз, одновременно холодно-расчетливых и неистово-дерзких… Мои щеки начинают пылать, и я мысленно себя одергиваю, радуясь наступающему вечеру. Может, не стоило ей помогать? Она слишком привлекательна. В этот момент я готов отдать много всего лишь за шанс поцеловать эту девушку, провести пальцами по ее темным волосам.

— Слушай, — говорю я спустя некоторое время и наклоняюсь к Девчонке. — Спасибо, что сегодня выручила. Я имею в виду Тесс. Где ты научилась так драться? Ты сломала Каэдэ руку без всяких усилий.

Девчонка колеблется. Долю секунды она изучает меня, потом отворачивается, рассеянно потирает бок и, словно по привычке, цокает языком:

— Я много времени провожу в секторе Танагаси. Мне нравится смотреть на тренирующихся кадетов.

— Ясно. Твой талант впечатляет. Держу пари, на улицах у тебя проблем не возникает.

Девчонка смеется. Ее длинный хвост задорно болтается сзади.

— Что ж, теперь ты понимаешь, как удачно все сегодня вышло. — Девчонка мотает головой. — Я вообще не должна была смотреть на уличную драку, но что теперь говорить? Твою подругу превратили бы в фарш. — Она пристально смотрит на меня, ее глаза снова застилает осторожность. — А как насчет тебя? Ты тоже был в толпе и смотрел на драку?

— Нет. Внизу была Тесс, потому что ей нравится следить за боями, и она немного близорука. Я же предпочитаю наблюдать с галерки.

— Тесс твоя младшая сестра?

Я колеблюсь, прежде чем ответить.

— Да, почти. На самом деле с помощью пылевой бомбы я хотел спасти Тесс. Не тебя. Как видишь, Тесс частенько попадает в неприятности.

Девчонка поднимает одну бровь. Я бросаю взгляд на ее губы, которые кривятся в усмешке.

— Ты так добр, — говорит она. — Здесь все знают, как смастерить плевую бомбу?

Я машу рукой:

— Конечно же. Все парни и их братья умеют. Это легко, — перевожу взгляд на Девчонку. — Ты не из сектора Лейк, так?

Она мотает головой:

— Сектор Танагаси. Я жила там.

— Танагаси довольно далеко отсюда. Ты прошла столь долгий путь, чтобы посмотреть на уличные бои?

— Конечно нет. — Девчонка ложится на спину и осторожно устраивается удобнее. Края бинтов становятся темно-красными. — Я ищу еду на улицах. Поэтому много путешествую.

— В Лейке сейчас небезопасно, — отвечаю я. Мое внимание привлекает яркое цветовое пятно в углу балкона, и я смотрю туда. Там из трещины в полу растут морские маргаритки. Мамины любимые. — Здесь ты можешь подхватить чуму.

Девчонка улыбается, словно знает что-то, чего не знаю я. Хотел бы я понять, кого же она мне напоминает.

— Не волнуйся, — отвечает Девчонка. — Я веду себя осторожно, когда не злюсь.

Когда на город наконец опускается вечер и Девчонка погружается в чуткий сон, я прошу Тесс остаться с ней, чтобы у меня была возможность навестить свою семью. Тесс очень рада. Обычно она нервничает, когда мы идем в зараженные чумой районы Лейка, и начинает чесать руки, словно чувствует, как по коже распространяется инфекция.

Я засовываю в рукав рубашки несколько морских маргариток, а в карман — пару республиканских долларов на всякий случай. Прежде чем я ухожу, Тесс помогает мне обмотать руки тканью. Не хочу, чтобы где-то обнаружили мои отпечатки пальцев.

Ночь на удивление прохладная. Патрулей на улицах не видно, и единственные звуки исходят лишь от редко проезжающих машин и далеких рекламных экранов. Я жду в тенях возле дома матери, на этот раз так близко, что могу заглядывать в щели нашего шаткого забора на заднем дворе. Странный крест все еще на двери, как всегда, бросается в глаза. Я почти уверен: солдаты приходили еще как минимум один раз, потому что крест яркий и свежий.

Должно быть, они повторно проверяли район. То, что заставило солдат снова отметить нашу дверь, все еще здесь. Мутировавший вирус чумы. Что же это означает для моей семьи?

Удостоверившись, что улицу не патрулируют, я бросаюсь сквозь тени к дому, туда, где сломанная доска ведет под крыльцо. Отодвигаю ее. Стираю след, который она оставила на земле, забираюсь в темную дыру и ставлю доску на место.

Воздух здесь затхлый, через щели в полу комнат, что находятся надо мной, проникают полоски света. Из задней части дома, где расположены спальни, доносится голос матери. Я иду туда, затем останавливаюсь и заглядываю в щель в полу.

Сначала я вижу Джона. Он сидит на краю кровати, сложив руки на груди. Его поза свидетельствует об изнуренности. Ботинки покрыты грязью. Должно быть, мама отругала его за это. Джон смотрит в другой конец спальни, наверное, там стоит мама.

Я снова слышу ее голос, на этот раз достаточно хорошо, чтобы понять смысл слов.

— Никто из нас не болен, — говорит она.

Джон отводит взгляд, потом смотрит на кровать.

— Это не похоже на инфекцию. Кожа Идена выглядит по-прежнему. Крови нет.

— Прошел только месяц, это ничего не значит, — отвечает Джон. — Иден умрет еще до Испытания.

Мама печально вздыхает:

— Не говори так. Пожалуйста, Джон. Я не могу этого слышать.

— Ему требуется больше супрессивных средств, чем мы получили. Кто бы их ни принес, он очень добр, но этого недостаточно.

Покачав головой, Джон поднимается. Даже сейчас, особенно сейчас, он должен защищать мою мать и скрывать правду о моем местонахождении. Когда Джон встает с кровати, я вижу лежащего на ней Идена, несмотря на летнюю жару укрытого одеялом до самого подбородка. Его кожа блестит от пота. И у нее странный цвет, бледный, болезненно-зеленоватый. Я не помню таких симптомов чумы. В горле собирается комок.

Я до сих пор помню, какой была эта спальня раньше. Старая, продуваемая сквозняками, но тем не менее очень светлая. Помню времена, когда Иден только учился ходить. Мы с Джоном держали его за руки и водили от одного конца комнаты до другого. Если у Идена получалось ходить самому, Джон говорил ему «Дай пять». Возможно, он любит Идена даже больше, чем я, потому что мне Джон «Дай пять» никогда не говорил.

Мама молчит. Я представляю, как она ссутулила плечи, закрыла лицо руками и тихо плачет.

Джон вздыхает. Надо мной раздаются шаги. Брат пересек комнату, чтобы обнять маму.

— Прости, что расстроил тебя. С Иденом все будет в порядке. Может, этот вирус менее опасный и у него есть шанс поправиться.

Я слышу, как Джон целует маму в щеку.

— Я люблю тебя. Пойду посмотрю, нет ли у нас продуктов для супа.

Джон покидает спальню.

Уверен, брат ненавидит работу на энергоблоке, но благодаря ей он может выходить из дому и на какое-то время отвлекаться. А теперь Джон заперт здесь, не имея возможности помочь нашему младшему брату. Должно быть, это его убивает. Я запускаю пальцы в рыхлую землю и с силой сжимаю кулаки.

Если бы в больнице были лекарства!

Через несколько минут мама пересекает комнату и садится на кровать в ногах у Идена. Наклоняется и убирает с его лица волосы. Я закрываю глаза. Воскрешаю в памяти ее лицо, нежное, красивое, встревоженное, с ярко-голубыми глазами и улыбкой на розовых губах. Мама поправляла мое одеяло, гладила по светлым волосам и перед сном шепотом желала хороших снов. Интересно, что она сейчас шепчет Идену.

Внезапно я ощущаю ужасную болезненную тоску по ней. Мне хочется выбежать на улицу и постучать в дверь дома.

Я вздыхаю и запускаю руки глубже в землю. Нет, риск слишком велик. Я найду способ спасти тебя, Иден. Обещаю. Я проклинаю свое глупое решение поставить так много денег на уличную драку, вместо того чтобы найти более надежный способ быстро получить наличные.

Я достаю морские маргаритки. Некоторые цветки помялись, я очень аккуратно сажаю их в землю и приминаю ее. Мама никогда не увидит эти цветы. Но если все же увидит, будет знать, что кое-кто близкий все еще жив. Все еще присматривает за семьей.

Когда я заканчиваю с цветами, мое внимание привлекает бледно-красный цвет. Нахмурившись, я разгребаю землю, чтобы лучше рассмотреть. Я вижу какой-то символ, под слоем земли проступает надпись. Разобрав ее, я перестаю дышать.

Это все тот же символ биологической опасности, тот, который мы с Тесс видели на берегу озера. Иногда я укрывался здесь, когда мы с братьями играли в прятки. Но я никогда не замечал этого символа. Я наклоняюсь и прижимаюсь ухом к земле.

Сначала полная тишина. Потом раздается какой-то тихий звук, свист… шипение и бульканье. Как будто от какой-то жидкости или пара. Может, там спрятана целая система труб, которые выходят к озеру. Возможно, они расположены по всему сектору. Я разрываю землю, но больше не нахожу каких-либо символов или букв. Даже знак биологической опасности полустерт временем, почти незаметен, если не считать местами отчетливой краски.

Некоторое время я остаюсь здесь, неторопливо отмечаю в памяти вид символа. Потом напоследок заглядываю через щель в спальню и, выбравшись из-под крыльца, ухожу в тени города.

Джун

На рассвете я вздрагиваю и просыпаюсь. Прищуриваю глаза от света на горизонте и сначала не могу понять, почему я сплю в заброшенном здании и у моих ног растут маргаритки. Я сжимаюсь от острой боли в боку. «Меня ранили», — проносится паническая мысль. А потом вспоминаю уличный бой, нож и парня, который меня спас.

Тесс видит, что я проснулась, и садится рядом.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает она.

— Все болит, — ворчу я, но все же выдавливаю улыбку. У Тесс такое серьезное лицо. Не хочу, чтобы она решила, что плохо перебинтовала мою рану. — Но мне уже гораздо лучше, чем вчера, — добавляю я.

Лишь спустя минуту я замечаю, что спасший меня парень сидит в углу комнаты, свесив ноги с балкона, и смотрит на поднимающееся солнце. Я пытаюсь скрыть смущение. В обычный день, без ножевого ранения я не была бы столь рассеянной. Прошлой ночью парень куда-то уходил.

Иногда я просыпалась, поэтому заметила направление, в котором он отправился, — на юг, к Юнион-Стейшн.

— Придется подождать несколько часов до завтрака, надеюсь, ты не возражаешь, — говорит мне парень. У него на голове старая кепка, под которой я замечаю платиново-белые волосы. — Мы потеряли на уличных боях, поэтому на еду денег пока нет.

Он винит в своем проигрыше меня. Я только киваю. Вспоминаю голос Дэя, который трескуче доносился из динамиков, и сравниваю с голосом парня. Он смотрит на меня без улыбки, словно знает, чем я занимаюсь, а потом снова переводит взгляд на горизонт. Нет, я не уверена, что этот голос принадлежит ему. У тысячи людей в Лейке такой же акцент.

Я вспоминаю о выключенном микрофоне за щекой. Должно быть, Томас в ярости.

— Тесс, — говорю я, — хочу сходить к воде. Вернусь через минуту.

— Уверена, что сама справишься? — спрашивает Тесс.

— Все будет хорошо, — улыбаюсь я. — Хотя если увидишь, как мое бездыханное тело плывет в сторону океана… достань меня.

Тесс кивает и садится рядом с парнем, а я поднимаюсь и, прихрамывая, спускаюсь по ступеням. Что бы Тесс ни делала с раной ночью, мне это помогло. Она на удивление добра. Бок все еще пылает, но боль притупилась, и мне удается ступать на ногу легче, чем вчера.

Вниз я спускаюсь гораздо быстрее, чем думала. Тесс напоминает мне о Метиасе, о том, как он ухаживал за мной в день своего посвящения.

Я прочищаю горло. Не могу сейчас вспоминать об этом.

Рассвет залил все озеро темным золотом, и теперь я вижу тонкую полоску земли, что разделяет озеро и Тихий океан. Я стою у самого близкого к воде окна. Глядя в глубину, я вижу, что здание библиотеки уходит далеко вниз. Судя по тому, как погружены в воду другие здания, библиотека высотой в пятнадцать этажей. Девять из них сейчас находятся под водой.

Сидя на краю окна и болтая ногами в воде, я пытаюсь успокоиться. Тесс и парень сидят на балконе несколькими этажами выше. Оттуда он меня не услышит. Я снова смотрю на горизонт и щелкаю языком, включая микрофон.

Из наушника доносятся помехи. Через секунду я слышу знакомый голос.

— Мисс Айпэрис? — говорит Томас. — Это вы?

— Да, — шепчу я. — Со мной все в порядке.

— Какого черта, где вы были? Я пытался связаться с вами в течение суток. Уже хотел отправлять за вами солдат… А мы с вами оба знаем, что командир Джеймсон этому не обрадуется.

— Со мной все в порядке, — повторяю я. Кладу руку в карман и достаю медальон Дэя. — Получила небольшие повреждения во время уличной драки. Ничего серьезного.

На том конце провода слышится вздох, сейчас Томас качает головой.

— Не выключайте больше микрофон так надолго, слышите меня? — говорит он.

— Хорошо.

— Что-нибудь узнали?

Я смотрю наверх, туда, где парень болтает ногами.

Вспоминаю его лицо.

— Не уверена. Парень с девушкой помогли мне выбраться из толпы зрителей. Девушка перебинтовала мою рану. Я останусь с ними, пока не смогу нормально ходить.

— «Нормально ходить»?! — повышает голос Томас. — Что значит — небольшие повреждения?

Я не обращаю внимания на его вопрос.

— Чтобы выбраться с места проведения драки, парень смастерил пылевую бомбу. У него есть кое-какие навыки. Не знаю, кто он, но попробую разузнать о нем больше.

— Думаете, он Дэй? — спрашивает Томас. — Дэй не похож на парня, который спасает людей.

«Вообще-то большинство преступлений Дэя включали спасение людей, — мысленно не соглашаюсь я. — Все, кроме убийства Метиаса». Я глубоко вздыхаю.

— Нет. Я так не думаю, — приглушаю голос почти до шепота. Сейчас лучше не сообщать Томасу пустые догадки, иначе он тут же пошлет за мной группу солдат.

Командир Джейсон выкинет меня из своего патруля, если мы провернем такое дорогостоящее дело и не покажем результата. Кроме того, эти двое помогли мне избежать крупных неприятностей.

— Тем не менее этот парень может что-то знать о Дэе. По-моему, у них схожие таланты.

Некоторое время Томас молчит. Издалека доносится какой-то шум, помехи, а потом слабый голос командира Джеймсон. Должно быть, Томас рассказывает ей о моем ранении, спрашивает, безопасно ли оставлять меня здесь одну. У меня вырывается вздох раздражения. Как будто меня никогда не ранили раньше! Спустя несколько минут Томас возвращается.

— Что ж, будьте осторожны. — Помолчав, он добавляет: — Командир Джеймсон приказала продолжать миссию, если ранение не сильно вас беспокоит. Прямо сейчас в ее распоряжении находится патруль. Но я вас предупреждаю. Если микрофон будет выключен в течение нескольких часов, я пришлю за вами солдат. И не важно, раскроет это вашу маскировку или нет. Понятно?

Я изо всех сил сдерживаю раздражение. Командир Джеймсон не верит в успешное окончание моей миссии. Отсутствие ее интереса отпечаталось в каждом слове Томаса. Что до него самого… он редко говорит со мной так жестко. Могу только представить, как он волновался за меня.

— Есть, сэр, — говорю я.

Томас не отвечает, а я снова смотрю вверх на парня. Надо присмотреться к нему лучше, когда вернусь к ним в комнату. Будь проклята эта рана в боку.

Я кладу медальон обратно в карман и поднимаюсь.

Весь день мы бродим по сектору Эльта, а я наблюдаю за своим спасителем. Замечаю вещи настолько трудноразличимые, что вряд ли Дэй о них знает.

Например, парень припадает на левую ногу. Хромота настолько легкая, что я обнаруживаю только ее, если он идет рядом со мной и Тесс. Или когда парень садится или встает — небольшая пауза при опоре на левое колено, такая короткая, что совсем не замедляет движений. Должно быть, это старое ранение и довольно тяжелое, от которого парень так до конца и не излечился. Оно оставило на его коже бледный шрам.

Наверное, когда-то давно парень упал с большой высоты. Или в его колено попала пуля. Однако шрам настолько аккуратный и чистый, что я едва в это верю.

Лицо парня симметричное и необычайно интересное, красивое, даже невзирая на грязь и сажу. Словно вы смотрите на прекрасную картину, Только правый глаз немного светлее, чем левый. Сначала мне показалось, что это игра света, однако я замечаю эту деталь снова, когда мы останавливаемся у торгового лотка, заглядевшись на буханки хлеба. Интересно, как это случилось (радужка окрашена неравномерно и выглядит неестественно) и видит ли парень этим глазом?

Я замечаю и другое. Парень очень хорошо знаком с улицами, которые находятся далеко от сектора Лейк, кажется, может пройтись по ним с завязанными глазами. Замечаю, как ловко его пальцы разглаживают помявшуюся на талии рубашку. Как он аккуратен со своей рукой: должно быть, недавно повредил ее. Как смотрит на здания, словно запоминает их. Тесс никогда не обращается к нему по имени. Они зовут меня Девчонка и так же не идентифицируют личность парня. Я устаю идти, у меня кружится голова. В этот момент парень останавливает нас и, пока я отдыхаю, находит для меня воду. Он чувствует мою усталость, хотя я не произнесла ни слова.

Приближается полдень. Мы укрываемся от палящего солнца, гуляя по рынку в самом бедном районе Лейка. Стоя под навесом, Тесс смотрит на прилавки, сощурив глаза. У нее близорукость, однако она каким-то образом различает продавцов фруктов и мясников, торговцев, у которых есть деньги, а у кого нет. Я понимаю это по едва уловимым движениям мышц лица Тесс.

— Как ты это делаешь? — спрашиваю я.

Тесс смотрит на меня. Глаза перефокусируются.

— М-м-м? Делаю что?

— Ты близорука. Как ты можешь видеть столько всего вокруг?

Секунду Тесс выглядит удивленной, потом улыбается и хвастливо смотрит на меня. Я ловлю пристальный взгляд парня.

— У меня хорошее чувство цвета, — отвечает Тесс. — Я могу определить малейшие различия в оттенках, даже если они несколько размыты. Например, я могу видеть серебряные доллары в кошельке вон того мужчины. — Она останавливается и кивает на покупателя у прилавка.

— Очень ловко, — киваю я.

Тесс краснеет, что-то бормочет и смотрит на свои ботинки. В этот момент она выглядит такой милой, что я не выдерживаю и начинаю смеяться. Тут же чувствую себя виноватой. Как я могу смеяться так скоро после смерти брата? Эта парочка странным образом нарушает мою собранность.

— А ты очень проницательна, Девчонка, — тихо говорит парень. Его взгляд все еще прикован ко мне, ярко-голубые глаза, кажется, прожигают мою кожу. — Теперь я понимаю, как ты выжила на улицах.

Я лишь пожимаю плечами:

— Это ведь единственный способ выжить, не так ли?

Парень отводит глаза. Я снова дышу. Только сейчас понимаю, что его взгляд заставил меня застыть на месте и задержать дыхание.

— Возможно, украсть для нас немного еды лучше тебе, а не мне, — продолжает парень. — Торговцы больше доверяют девушкам, особенно таким, как ты.

— Что ты имеешь в виду?

Парень мне подмигивает:

— Ты сразу переходишь к сути дела.

Я не могу сдержать улыбку:

— Как и ты.

Когда мы начинаем наблюдать за прилавками, я мысленно делаю кое-какие пометки. Можно остаться с этими двоими еще на одну ночь, пока я не наберусь сил, чтобы вернуться к сбору информации о Дэе. Кто знает, быть может, они наведут меня на какие-то соображения.

С наступлением вечера, когда начинает спадать жара, мы идем обратно к воде, чтобы найти место для ночлега. Повсюду вокруг я вижу вспыхивающие в окнах без стекол огоньки свечей, там и здесь по переулкам местные разводят костерки. Новая смена полиции совершает обход. Уже пятая ночь на улице. До сих пор не могу привыкнуть к обшарпанным стенам, серому белью на балконах, группкам молодых бродяг, которые надеются выпросить еду у прохожих. Я вспоминаю вечер похорон Метиаса, когда оставила на тарелке нетронутым огромный стейк. Даже не задумываясь. Вот бы этот стейк сейчас был у меня с собой. Должно быть, эти дети не ели мяса несколько месяцев.

Тесс идет впереди, совершенно не обращая внимания на то, что происходит вокруг, шагает весело и беспечно. Я слышу, как она тихо напевает.

— «Вальс Президента», — бормочу я, узнавая песню.

Идущий рядом парень бросает на меня взгляд. Он улыбается.

— Ты фанатка «Линкольна», верно?

Я не могу сказать, что храню все альбомы «Линкольна». Поэтому вместо ответа улыбаюсь.

— Думаю, да. Несколько месяцев назад в одном захудалом ресторанчике крутили их песню.

Парень улыбается в ответ. У него красивые зубы, самые красивые из всех, что я видела на этих улицах, и мне приходится отвести взгляд.

— Тесс любит музыку, — продолжает парень. — Она постоянно притаскивает меня в музыкальные магазины и заставляет ждать, пока не наслушается песен. Не знаю. Наверное, музыка нравится всем девчонкам.

Спустя полчаса парень снова замечает мою усталость. Он окликает Тесс и ведет нас в переулок, где между стенами втиснуты несколько больших мусорных контейнеров. Один из них парень продвигает вперед, чтобы освободить для нас место. Затем садится за ним, делает нам с Тесс знак присоединиться и начинает расстегивать свою жилетку.

Я краснею до корней волос и благодарю всех богов за то, что нас окружает темнота.

— Я не замерзла, и у меня не идет кровь, — говорю я. — Оставь одежду себе. Я скажу, если мне что-то понадобится.

Парень смотрит на меня. Я ожидала, что даже его яркие глаза в темноте потускнеют, однако вместо этого они отражают свет, который исходит из окон наверху. Парень улыбается:

— С чего ты решила, что это для тебя, милочка?

Он снимает жилетку, аккуратно сворачивает ее и кладет на землю возле колес мусорного контейнера.

Тесс садится и бесцеремонно кладет на жилетку голову, словно по привычке.

Я покашливаю.

— Конечно, — бормочу я, не обращая внимания на тихий смех парня.

Тесс некоторое время говорит с нами, но вскоре ее глаза закрываются, и она засыпает, прижимаясь щекой к жилетке. Между мной и парнем воцаряется молчание. Я смотрю на Тесс.

— Она такая хрупкая, — шепчу я.

— Да… Но она гораздо сильнее, чем кажется.

Я перевожу взгляд на парня.

— Тебе с ней повезло. — Я смотрю на его ногу. Он это замечает и быстро, словно рефлекторно, меняет позу. — Должно быть, она вылечила твою ногу.

Парень понимает, что я заметила его легкую хромоту.

— Нет. — Он мотает головой. — Я повредил ее очень давно. — Колеблется, потом решает закрыть тему и намеренно переключает внимание на меня: — Кстати, как твоя рана?

Я отмахиваюсь:

— Ничего страшного, — но при этих словах стискиваю зубы. Ходьба в течение целого дня не способствовала выздоровлению, и теперь я чувствую, как боль возвращается снова.

Парень видит напряжение на моем лице. Смотрит на талию, где бинты под рубашкой.

— Наверное, надо сменить повязку, не дожидаясь утра, — говорит он, подходит к Тесс, не разбудив ее, ловко достает у нее из кармана белый бинт и возвращается ко мне.

— Я не так умел в этом, как Тесс, — шепчет парень. — Но будить ее не хочется.

Он расстегивает две нижние пуговицы моей рубашки, задирает ее, обнажая мою перебинтованную талию. Прикасается к моей коже. Я пытаюсь не отводить взгляда от его рук. Парень тянется к своему ботинку и достает из него что-то вроде складного ножа (простая серебристая ручка, старое лезвие, использовался множество раз, причем для разрезания чего-то грубее ткани). Одну руку он кладет мне на живот. Его пальцы загрубели после многих лет, проведенных на улице, но, несмотря на это, их прикосновения осторожные и мягкие, и я чувствую, как к моим щекам приливает жар.

— Стой спокойно, — шепчет парень. А потом просовывает лезвие между моей кожей и бинтами и разрезает их. Я вздрагиваю. Парень снимает бинты с раны.

Из отверстия, которое оставил нож Каэдэ, еще немного сочится кровь, но, слава богу, никаких признаков заражения нет. Тесс свое дело знает. Парень разматывает остатки бинтов с моей талии, отбрасывает их и накладывает новую повязку.

— Мы останемся здесь до полудня, — говорит он между делом. — Не нужно было ходить сегодня так много… Но знаешь, уйти подальше от места проведения уличных боев не такая уж и плохая идея.

Теперь я не могу отвести взгляд от его лица. Этот парень, должно быть, еле прошел Испытание, но он не какое-нибудь уличное отребье. Я успела открыть в нем столько разных сторон, что стала сомневаться, всегда ли он жил в бедном районе. Парень бросает на меня взгляд, замечает, что я рассматриваю его, и замирает. В его глазах мелькает какое-то непостижимое чувство. Прекрасная тайна. Наверное, он задается теми же вопросами обо мне. Каким образом я узнаю столько всего о его жизни? Какую деталь я отмечу следующей? Лицо парня теперь так близко к моему, что я чувствую щекой ветерок его дыхания. Сглатываю. Он придвигается ближе.

На секунду мне кажется, что парень меня поцелует.

А потом он быстро опускает голову и смотрит на мою рану. Перебинтовывая, он касается руками моей талии. Я замечаю, что щеки парня порозовели. Он смущен, как и я.

Наконец парень закрепляет бинты, одергивает на мне рубашку и отходит. Прислоняется рядом со мной к стене, кладет руки себе на колени.

— Устала? — спрашивает он.

Я мотаю головой. Мой взгляд устремляется к развешанному на верхних этажах белью. Вот где можно достать чистые бинты, если они у нас закончатся.

— Думаю, послезавтра я оставлю вас, ребята, — говорю, немного помолчав. — Я знаю, что стесняю вас.

Но от собственных слов во мне поднимается волна сожаления. Странно. Я не хочу уходить так скоро.

Рядом с Тесс и этим интересным парнем я нахожу какое-то утешение. Словно даже после смерти Метиаса остались люди, которым я небезразлична. Конечно, я небезразлична Томасу. Но он никогда не спасал меня — вообще никого не спасал, если уж на то пошло, — никогда не рисковал ради меня своей безопасностью… никогда не перевязывал моих ран, никогда меня не выхаживал.

Только Метиас так делает. Делал так.

О чем я только думаю? Это всего лишь уличный мальчишка. Меня учили, как надо поступать с такими, я смотрела на ему подобных, стоя по ту сторону стекла.

— И куда ты пойдешь? — спрашивает парень.

Я перевожу взгляд. Мой голос спокоен.

— Может, на восток. Внутренние секторы мне привычнее.

Парень все так же смотрит перед собой.

— Если собираешься просто шататься по улицам, можешь побыть с нами еще. Я могу использовать такого хорошего бойца, как ты. Станем зарабатывать наличные в уличных боях и делить еду. Нам обоим это будет выгодно.

Он делает предложение так открыто, что в ответ я улыбаюсь. Решаю не спрашивать, почему парень сам не дерется в боях.

— Спасибо, но я предпочитаю работать в одиночку.

Парень ни капли не сожалеет.

— Понятно, — отвечает он и с этими словами припадает головой к стене, вздыхает, закрывает глаза. Некоторое время я наблюдаю за ним, жду, когда его яркие глаза снова откроются миру. Но этого не происходит. Вскоре дыхание парня становится мерным, голова падает на грудь — он погружается в сон.

Я думаю, не связаться ли с Томасом. Но сейчас не хочу слышать его голос. Даже не знаю почему.

«Сделаю это завтра утром в первую очередь», — обещаю себе.

Я запрокидываю голову и смотрю на белье, что висит у нас над головой. Не считая отдаленных звуков уличной суеты, ночь очень спокойная, прямо как дома. Тишина навевает мысли о Метиасе.

Я стараюсь, чтобы мои всхлипы не разбудили Тесс и парня.

Дэй

Прошлой ночью я чуть не поцеловал Девчонку.

Но это не принесло бы мне ничего хорошего. Наихудшая слабость — влюбиться в девчонку с улицы, иметь семью в зоне карантина или спутницу-сироту. У меня и без того уже достаточно слабостей! Поэтому я не стал целовать ее.

И все же… несмотря на всю глупость подобного шага, часть меня до сих пор этого хочет. Девчонка такая собранная, такая ловкая и умная. Я вижу это в каждом ее движении. Вместе с тем есть в ней нечто невинное и чистое, что отличает ее от большинства виденных мной людей. Интересное сочетание. Улица не сломала ее. Напротив, сделала сильнее.

Как и меня.

Утром мы вернулись к обычной жизни. Я стащил хот-доги из торгового киоска, Тесс перебинтовала Девчонку, и теперь мы ищем способ раздобыть денег и присматриваем место будущего ночлега. Я все время думаю об Идене, о деньгах, которые необходимо достать, пока не стало слишком поздно. Размышляю, как доставить Республике новую порцию проблем. На этот раз можно сесть на дирижабль, откачать его ценное топливо, продать на рынке или разделить между обитателями домов. А после этого вообще уничтожить дирижабль, и он никогда не достигнет фронта. Эти мысли меня занимают.

Но то и дело я ловлю на себе взгляд Девчонки или замечаю, как она поспешно отводит глаза. И тогда мои мысли неизменно возвращаются к ней.

Джун

Снова вечер. Все идет по тому же сценарию.

Мы с парнем сидим в глубине переулка, а неподалеку от нас спит Тесс. Парень снова отдал ей свою жилетку. Я наблюдаю, как он подрезает себе ногти лезвием ножа. Впервые парень снял кепку и расчесал спутанные волосы. Теперь они спадают ему на плечи.

Парень в хорошем настроении.

— Хочешь глоток вкусного сидра? — спрашивает он.

Я бросаю взгляд на бутылку между нами. Честно говоря, это дешевый детский сок по сравнению с изысканными напитками, которые я пробовала во время ужинов среди военных. Но парень ведет себя так, словно этот сидр — лучшее, что может быть в мире. Ранее вечером он украл ящик бутылок из магазина на окраине сектора Уинтер и продал все, кроме одной, за шестьсот пятьдесят республиканских долларов. Я не устаю поражаться тому, как быстро парень передвигается по секторам. Ловкостью он вполне может сравниться с лучшими учениками Стэнфорда.

— Я выпью, если ты тоже будешь, — отвечаю я. — Нельзя же добру пропадать, верно?

Парень улыбается. Ножом открывает бутылку и запрокидывает голову для долгого глотка. Большим пальцем вытирает губы и улыбается мне.

— Восхитительно, — говорит он. — Попробуй.

Я беру бутылку, отпиваю и снова отдаю ее парню.

Возможно, сидр заглушит боль в боку.

Мы продолжаем передать друг другу бутылку — парень делает большие глотки, я маленькие, — а потом он останавливается. Парень внимателен к количеству выпитого и отставляет бутылку, как только чувствует, что алкоголь стал рассеивать внимание. И все же его глаза блестят, и голубая радужка приобретает красивое сияние.

Парень не позволяет алкоголю ударить в голову, однако я вижу, что он расслабился.

— Расскажи мне, — решаюсь я задать вопрос, — зачем тебе столько денег?

Парень смеется:

— Ты серьезно? А разве не все хотят денег? Разве их когда-нибудь достаточно?

В ответ я улыбаюсь:

— Тебе нравится отвечать вопросом на вопрос?

Парень снова смеется и мотает головой.

— Ах, деньги, — вздыхает он, его голос оттеняет грусть. — Деньги — это самая важная вещь в мире, знаешь ли. За деньги можно купить счастье, и мне все равно, кто там что думает. За них можно купить утешение, статус, друзей, безопасность… и другие приятные вещи.

Я внимательно наблюдаю за лицом парня. Он смотрит куда-то вдаль.

— Кажется, ты торопишься получишь большую сумму, — говорю я.

На этот раз парень бросает на меня полный веселья взгляд:

— А почему нет? Возможно, ты прожила на улицах столько же, сколько я. И значит, сама должна знать ответ.

Я опускаю глаза. Не хочу, чтобы он узнал обо мне правду.

— Думаю, да, — отвечаю я.

С минуту мы сидим молча.

Парень начинает говорить первым. И его голос звучит так мягко, что я не выдерживаю и снова поднимаю голову.

— Не знаю, говорил ли тебе кто-нибудь… — начинает парень. Он не краснеет и не отводит взгляд. Я неотрывно смотрю в два океана — один совершенный, другой затуманенный мутным пятном. — Ты очень привлекательна.

Эту фразу мне говорили многие. Но не таким голосом. Я ожидала от парня чего угодно, но не этих слов и так поражена, что без раздумий выпаливаю:

— То же самое могу сказать о тебе. Если ты не знаешь.

Губы парня медленно расползаются в улыбке.

— О, поверь мне, я знаю.

В ответ я смеюсь:

— Приятно слышать честные слова. — Не могу отвести глаза под его взглядом. Мысленно ругаю себя за рассеянность и пытаюсь собрать остатки здравого смысла.

Наконец я отвожу взгляд.

— Думаю, ты перебрал сидра, мой друг, — говорю я, изо всех сил стараясь придать голосу непринужденность. — Пора спать.

Но едва я успеваю произнести эти слова, как парень наклоняется ближе и касается ладонью моего лица. Инстинкт бойца велит мне блокировать его руку и прижаться к земле. В другом случае я бы именно так и поступила, повинуясь доводу рассудка. Но сейчас не могу ничего с собой поделать. Парень притягивает меня к себе. Прежде чем его губы касаются моих, я успеваю задержать дыхание.

На губах парня — вкус сладкого сидра. Сначала он целуется нежно, а затем, словно пытаясь достичь чего-то большего, прижимает меня к стене и буквально впивается в мой рот. Его губы теплые и мягкие… светлые волосы щекочут мои щеки. Я пытаюсь сконцентрироваться. Целуется не в первый раз. Определенно целовал девушек раньше и довольно часто. Он… тяжело дышит… Мысли покидают мое сознание. Я тщетно пытаюсь их удержать. Лишь спустя какое-то время понимаю, что отвечаю на поцелуи парня так же жадно. Нож на его ремне прижимается к моей коже, и я дрожу. Слишком жарко, слишком горит лицо.

Парень отстраняется первым. В смущенном молчании мы смотрим друг на друга, словно никто из нас не может осознать, что произошло.

Потом он возвращает себе самообладание, и я пытаюсь достигнуть того же. Парень прислоняется спиной к стене и вздыхает.

— Прости, — шепчет он, смотрит на меня с озорным взглядом. — Не удержался. Но с этим покончено.

Не в силах пошевелиться, я продолжаю смотреть на парня. Сознание вопит, чтобы я собралась с мыслями. Парень бросает на меня взгляд. Улыбается, словно знает, какой эффект производит, и отворачивается. Я снова могу дышать.

Вот тогда-то я и замечаю жест, который разом приводит меня в чувство. Жест, который рушит все блаженство нашего поцелуя. Прежде чем лечь, парень тянет руку к шее. Этот жест такой машинальный, что, скорее всего, он даже его не замечает. Я смотрю на шею парня, но не вижу там ничего. Он пытался ухватить несуществующую подвеску, какую-то безделушку или шнурок.

И тогда я с отвращением вспоминаю о медальоне в кармане. Медальоне Дэя.

Дэй

Когда Девчонка наконец засыпает, я оставляю ее с Тесс и снова отправляюсь навестить семью. Прохладный воздух помогает освежить голову. Отойдя от переулка на приличное расстояние, я глубоко вздыхаю и ускоряю шаг. «Я не должен был этого делать, — говорю себе. — Не должен был ее целовать». И особенно не должен радоваться поцелую. И все же я рад. Я до сих пор чувствую ее губы на своих губах, чувствую вкус сладкого сидра, нежную кожу ее лица, плеч и талии, слабый трепет ее рук. Просто потрясающе. Я целовал многих девушек, но не таких красивых, как эта. Мне хотелось еще. Не могу поверить, что сумел оторваться от нее.

А ведь столько раз предостерегал себя от любви к кому-то с улицы.

Теперь я стараюсь сосредоточиться на предстоящей встрече с Джоном. Пытаюсь забыть о кресте на моей двери и быстро пройти к лестнице на крыльце. У закрытого окна спальни горят свечи. Должно быть, мама сейчас с Иденом. Некоторое время я сижу в темноте, поглядывая через плечо на пустынные улицы. Убедившись, что я один, отодвигаю доску и падаю на колени.

Я различаю в тенях на противоположной стороне улицы какое-то движение. На секунду замираю и всматриваюсь в ночь. Ничего. Пригибаю голову и полностью забираюсь под крыльцо.

Джон на кухне, разогревает что-то наподобие супа, я подаю ему наш условный сигнал. Затем прохожу дальше крыльца в подвал, где в темноте встречаюсь с братом.

— У меня тысяча шестьсот республиканских долларов, — шепчу я, показывая ему кошелек. — Почти хватает на лекарство. Как Иден?

Джон мотает головой. Тревога на его лице повергает меня в отчаяние, ведь Джон всегда был самым сильным из нас.

— Плохо, — отвечает он. — С нашей с тобой последней встречи Иден похудел еще больше. Но по крайней мере, он в сознании и узнает нас. Думаю, у него есть еще несколько недель.

Я молча киваю. Не хочу думать о том, что мы можем потерять Идена.

— Обещаю, я скоро достану деньги. Я уверен. Всего еще одно успешное дело. Еще несколько сотен долларов, и у нас будет лекарство.

— Будь осторожен, хорошо? — просит Джон. В темноте мы можем сойти за близнецов. — Не хочу, чтобы ты подвергал себя излишней опасности. Если могу чем-то помочь, я это сделаю. Может, совершу с тобой пару вылазок и…

Я хмурю брови:

— Не глупи. Если солдаты тебя поймают, вы все погибнете. Ты это знаешь.

При виде расстроенного лица Джона испытываю чувство вины за сказанные слова.

— В одиночку я справлюсь быстрее. Серьезно. Лучше, чтобы только один из нас охотился за деньгами. Твоя смерть не принесет маме ничего хорошего.

Джон кивает, хотя я вижу, что он хочет что-то добавить.

— Мне пора идти, — говорю я. — До скорого.

Джун

Наверное, парень решил, что я заснула. Но я вижу, как среди ночи он поднимается, опять куда-то уходит, и решаю пойти за ним. Парень входит в зону карантина, заходит в дом, помеченный перечеркнутым крестом, и спустя несколько минут появляется снова.

Это все, что мне требуется знать.

Забираюсь на крышу соседнего здания. Сидя в тени у трубы, включаю микрофон. Я так зла на себя, что не могу унять дрожь в голосе. Меньше всего на свете я хотела увлечься именно этим парнем. Меньше всего на свете хотела бы за него переживать.

«Возможно, Дэй не убивал Метиаса, — напоминаю я себе, в конце концов, у меня и раньше были сомнения. — Может, это сделал кто-то другой». Боже… неужели я ищу этому парню оправдания?

И, кроме того… что, если моего брата убил Дэй? Это значит, что перед убийцей Метиаса я вела себя как идиотка. Неужели улицы Лейка превратили меня в полную дуру? Неужели я опозорила память о своем брате?

— Томас, — шепчу в микрофон. — Я нашла его.

Прежде чем мне ответили, прошла целая минута, наполненная лишь помехами в наушнике. Голос Томаса звучит до странного безразлично.

— Что вы сказали, Джун? — пробормотал он.

Во мне поднимается гнев.

— Я говорю, что нашла его. Дэя. Он только что приходил в дом зоны карантина сектора Лейк, в дом с перечеркнутым крестом на двери. На углу Фигероа и Уотсон.

— Вы уверены? — Голос Томаса зазвучал бодрее. — Абсолютно уверены?

Я достаю из кармана медальон.

— Да. Никаких сомнений.

На том конце провода слышится какая-то суета.

Голос Томаса звучит взволнованно.

— Угол Фигероа и Уотсон. Особый случай чумы, который мы исследуем завтра утром. Вы уверены, что это Дэй? — снова спрашивает Томас.

— Да!

— Завтра к дому подъедут санитарные машины. Мы отвезем жильцов, которые там находятся, в Центральную больницу.

— Тогда пришлите патрули. Мне понадобится военная поддержка, когда Дэй явится защищать семью. — Я вспоминаю, как он забирался под крыльцо. — У него не будет времени, чтобы вывести их, поэтому он спрячет своих близких в подвале. Мы отвезем их в больничное крыло Баталла-Холл. Никто не должен пострадать. Я хочу их допросить.

Похоже, Томас застигнут врасплох моим резким тоном.

— Мы пришлем патрули, — выдавливает он. — И я очень надеюсь, что вы не ошиблись.

Во мне вспыхивают воспоминания о губах Дэя, его горячих поцелуях и руках, ласкающих мою кожу. Я прогоняю их. Сейчас это для меня ровным счетом ничто. Даже хуже, чем ничто.

— Так и будет, — отвечаю я.

Я возвращаюсь в переулок, пока Дэй не заметил моего отсутствия.

Дэй

До рассвета мне удается поспать несколько часов, и снится мне дом.

По крайней мере, таким, каким я его помню. Джон сидит за столом с мамой и читает ей книгу со старыми республиканскими сказками. Он приобнимает маму за плечи. Я улыбаюсь, глядя на них из угла. Из всех нас Джон самый сильный, но в нем есть сентиментальность, которую я не унаследовал. Черта нашего отца. На другом конце стола Иден выводит на листке бумаги какие-то каракули. В моих снах Иден всегда рисует. Он ни разу не поднял голову, но тоже слушает сказку Джона и смеется шуткам.

А потом я понимаю, что рядом со мной стоит Девчонка. Я держу ее за руку. Она улыбается, отчего комната наполняется светом, а я улыбаюсь ей в ответ.

— Я хочу познакомить тебя со своей матерью, — говорю я.

Девчонка мотает головой. Я снова смотрю на обеденный стол, Джон с мамой все еще сидят там, но Иден исчез.

Улыбка Девчонки угасает. Она смотрит на меня печальными глазами.

— Иден мертв, — шепчут ее губы.

Из сна меня вырывают отдаленные звуки сирен.

Некоторое время я тихо лежу с открытыми глазами и пытаюсь восстановить дыхание. Сон все еще стоит у меня перед глазами. Чтобы отвлечься, я прислушиваюсь к сиренам. Это не обычный вой полицейских машин. И не сирены скорой помощи. Сигнал принадлежит медицинскому военному грузовику, на которых в больницу увозят раненых. Он громче и пронзительнее, потому что остальной транспорт должен пропускать медицинские грузовики в первую очередь.

Вот только в Лос-Анджелес раненых солдат не привозят. Они получают лечение на границе военного фронта.

Сигнал сирен узнает даже Тесс.

— Куда они едут? — спрашивает она.

— Я не знаю, — шепчу в ответ. Сажусь на земле и осматриваюсь. Девчонка, похоже, проснулась раньше. Она сидит в нескольких футах от нас, прислонившись спиной к стене, смотрит на улицу, лицо сосредоточенно-серьезное. Кажется напряженной. — Доброе утро, — говорю я. Бросаю взгляд на ее губы. Неужели я и правда вчера их целовал?

Девчонка не смотрит на меня. Выражение ее лица не меняется.

— Дверь дома твоей семьи отмечена, ведь так? — спрашивает она.

Тесс удивленно смотрит на Девчонку. Я молчу и пристально ее разглядываю, не зная, что ответить. Впервые кто-то, кроме Тесс, открыто заговорил о моей семье.

— Прошлой ночью ты за мной следила, — понимаю я. Говорю себе, что должен злиться… но чувствую лишь легкое замешательство. Должно быть, Девчонка пошла за мной из чистого любопытства. Я поражен — вернее, шокирован — тем, как бесшумно она умеет передвигаться.

Сегодня утром Девчонка какая-то другая. Прошлой ночью она хотела меня так же сильно, как я ее… но сейчас она холодная и далекая. Я чем-то ее разозлил? Девчонка смотрит прямо на меня.

— Вот для чего тебе нужны деньги? На лекарства от чумы?

Она проверяет меня, но я не понимаю зачем.

— Да, — отвечаю я. — Почему тебя это интересует?

— Тогда ты опоздал, — говорит Девчонка. — Потому что за твоей семьей едет патруль. Они увезут их.

Джун

Чтобы заставить Дэя действовать, много слов не требуется. А медицинские грузовики направились к углу Фигероа и Уотсон, как и обещал Томас.

— О чем ты? — спрашивает Дэй, он еще и удивиться не успел. — Что значит — они едут за моей семьей? Откуда тебе это известно?

— Не задавай вопросов. На них у тебя нет времени. — Я делаю паузу. Его взгляд такой испуганный… такой уязвимый, что мне вдруг требуются все силы, чтобы продолжать лгать. Я пытаюсь вернуть злость, которая охватила меня вчера. — Прошлой ночью я действительно проследила, как ты навещаешь свою семью в зоне карантина, и подслушала разговор двоих военных о сегодняшнем налете. Они упоминали дом с перечеркнутым крестом. Поторопись. Я пытаюсь помочь тебе… Беги туда сейчас же!

Я пользуюсь самой большой слабостью Дэя. Он не колеблется, не подвергает мои слова сомнению, он даже не задумывается, почему я не рассказала ему об этом раньше. Он вскакивает, определяет, откуда доносится звук сирен, и бросается прочь из переулка. К своему удивлению, я испытываю чувство вины. Дэй верит мне… искренне, глупо, верит всем сердцем. Я даже не помню, чтобы кто-то еще так охотно верил моим словам. Возможно, даже Метиас таким не был.

Тесс смотрит Дэю вслед с возрастающим страхом.

— Давай побежали за ним! — кричит она. Вскакивает, подбегает ко мне, берет за руки. — Ему может понадобиться наша помощь!

Я вырываюсь из ее хватки.

— Нет, — бросаю я. — Ты жди здесь. Я сама отправлюсь за ним. Сиди тихо и не высовывайся… Кто-нибудь из нас за тобой вернется.

Не дожидаясь ответа Тесс, я поднимаюсь и бегу вдоль улицы. Оглядываюсь через плечо, вижу удаляющуюся фигуру Тесс, которая стоит в переулке и широко раскрытыми глазами смотрит мне вслед. Я снова смотрю вперед. Лучше ее не впутывать.

«Если сегодня мы арестуем Дэя, что станет с ней?»

Я, щелкая языком, включаю микрофон.

На секунду из микронаушника вырывается шипение. Потом я слышу голос Томаса.

— Ответьте мне, — говорит он. — Что происходит? Где вы?

— Сейчас Дэй направляется к углу Фигероа и Уотсон. Я у него на хвосте.

Томас вздыхает:

— Отлично. Мы уже разместили патрули. Скоро увидимся.

— Ждите моего сигнала! И чтобы никто не пострадал!.. — начинаю я, но меня перебивает шипение помех.

Я поворачиваюсь и бросаюсь вслед за Дэем. Рана в боку вопит от боли. Я низко наклоняю голову, чтобы Тесс было не так просто меня заметить, и бегу со всех ног. Дэй не мог уйти далеко… Он убежал менее полуминуты назад. По наитию я направляюсь по пути, проделанному Дэем прошлой ночью, на юг к Юнион-Стейшн.

И вскоре я вижу его мелькающую далеко в толпе кепку.

Весь мой страх и гнев теперь направлены Дэю в затылок. Я соблюдаю дистанцию, чтобы продолжить слежку незамеченной. Вспоминаю, как Дэй спас меня во время уличных боев, как бинтовал ноющую рану в боку, какими нежными были его руки. Мне хочется кричать. Хочется ненавидеть его за эту сумятицу в голове. Глупый мальчишка! Удивительно, как ему удавалось так долго скрываться от правительства… Но теперь ты не можешь прятаться, ведь твои семья и друзья в опасности. «Никакого сочувствия к преступнику, — жестко напоминаю я себе. — Мне лишь нужно свести личные счеты».

Дэй

Обычно мне нравятся людные улицы Лейка. В них легко смешаться с толпой и выйти из нее, оторваться от преследователей или зачинщиков драки. Я использовал эти шумные улочки бесчисленное множество раз. Но сегодня я безмолвно их проклинаю. Даже срезав путь у берега озера, я бегу прямо перед медицинскими грузовиками и не сумею увеличить отрыв, чтобы добраться до дома раньше их.

У меня не будет времени вывести семью. Но я должен попытаться. Должен добраться до них раньше солдат.

Порой я останавливаюсь проверить, в каком направлении едут грузовики. Как и ожидалось, они продолжали двигаться прямо к нашему району. Я ускоряю бег. Не останавливаюсь, даже случайно толкнув какого-то старика. Он спотыкается и падает на тротуар. Я слышу, как он кричит мне вслед, не теряю времени, оглядываясь назад.

— Простите, — тихо шепчу.

К тому времени, как я добираюсь до нашего дома, по-прежнему тихого, окруженного лентой зоны карантина, с меня ручьями стекает пот. Проникнув через переулки к полуразрушенному забору на заднем дворе, я пролезаю в отверстие и отодвигаю сломанную доску, ведущую под крыльцо. Морские маргаритки, оставленные мной у вентиляции, не тронуты — они уже увяли и высохли. Через щели в полу я вижу мать, которая сидит у постели Идена. Джон смачивает в тазике полотенце. Я бросаю взгляд на Идена. Он выглядит совсем плохо. Словно его кожа лишилась всех красок. Дыхание неглубокое и хриплое, такое громкое, что я слышу его, даже находясь внизу в подвале. Присмотревшись, прихожу в шок. Голубые глаза Идена стали черными.

Я лихорадочно ищу выход. Можно было прямо сейчас вывести Джона, Идена и маму из дома, но тогда мы рискуем столкнуться с патрулем солдат или полицейскими. Мы можем укрыться там, где обычно прячемся с Тесс. Джон и мама смогут бежать. Но как насчет Идена? Только Джон сможет нести его так долго. Или я обманываю себя? Может, Девчонка ошибается и патрули направляются не к моей семье? Все мои страхи могут оказаться беспочвенными. В этом случае я помогу семье спрятаться, выждать время, а потом на наши с Тесс деньги купить всем билеты на поезд. Мы можем сбежать в другой штат. Законы Аризоны не такие строгие, как Калифорнии. И у них реже случаются вспышки чумы. А может, я вообще не должен показываться. Может, лучше оставить все как есть, как всегда было, а я продолжу собирать деньги на лекарство для Идена. А медицинские грузовики к нам не приедут, и патруль пройдет мимо.

И тут издалека я слышу приближающуюся сирену медицинского грузовика. Чувствую, как по земле грохочут солдатские ботинки.

Должно быть, они пришли за Иденом.

Я принимаю решение и бросаюсь бежать. Выбираюсь из-под крыльца и спешу к задней двери, что ведет в подвал. Отсюда я слышу сирены еще отчетливее. Они приближаются. Я открываю заднюю дверь и спускаюсь в темноту подвала. Затем бегу по ступеням наверх в нашу маленькую гостиную.

Глубоко вздыхаю. Вторжение получится довольно резким.

Ногой толкаю дверь и вырываюсь на свет.

Мать испуганно вскрикивает. Джон быстро поворачивается ко мне. Мгновение мы смотрим друг на друга, не зная, что делать.

— Что случилось? — спрашивает Джон, видит выражение моего лица и бледнеет. — Что ты здесь делаешь? Что случилось?

По его взгляду я понимаю: он знает, что случилось нечто ужасное. Только нечто серьезное могло вынудить меня раскрыться перед всей семьей.

Я стаскиваю с головы кепку. Спутанные платиновые волосы падают на плечи. Потом я смотрю в лицо своей матери.

— Это я, мам, — говорю ей. — Я Дэниел.

Мама подносит руку к губам. Ее глаза сначала смотрят с подозрением, а потом широко раскрываются. В одно мгновение на лице мамы промелькнул десяток эмоций — неверие, радость, смятение, — а потом она шагнула вперед, с напряженно сведенными бровями. Ее взгляд мечется от меня к Джону и обратно. Даже не знаю, что больше ее шокирует… что я жив или что Джон все время об этом знал.

— Дэниел? — шепчет мама.

Так странно слышать, как она снова зовет меня старым именем. Не дав маме прийти в себя, я подбегаю к ней и беру ее за руки. Они дрожат.

— Нет времени объяснять, — говорю я, стараясь не обращать внимания на выражение маминых глаз. Они, как и прежде, ярко-голубые, точно как мои, только потускнели от печали и тяжелой жизни. Как смотреть в лицо матери, которая считала вас мертвым столько лет?

— Они едут за Иденом. Нужно спрятать его. Сейчас же.

— Что? — Мама потрясена. Ее лицо стало белым. Она поднимает руку и касается моей щеки. — Дэниел? — Пальцы убирают волосы от моего лица. Я вдруг снова чувствую себя ребенком. — Мой маленький Дэниел, это правда ты? Ты жив? Должно быть, это сон.

— Я в самом деле здесь. — Хватаю маму за плечи. — Выслушай меня. К нам едет патруль, а с ними медицинский грузовик. Какой бы вирус чумы ни был у Идена, они хотят его забрать. Идите за мной. Мы должны спрятаться.

Первым приходит в себя Джон. Его разум берет верх над эмоциями, и вместе со мной он спешит к кровати Идена. Вблизи я еще лучше вижу, какими черными стали глаза Идена. Но они не похожи на обычные темные глаза с оттенками и блеском. В них абсолютно нет бликов, и я в ужасе понимаю, что они черные потому, что из радужки идет кровь. Я осторожно помогаю Идену сесть (его кожа пылает), а Джон поднимает его и перекидывает через плечо, прошептав что-то ободряющее. На улице все так же воют сирены.

Сейчас они уже, должно быть, в двух кварталах от нас. Мы с Джоном обмениваемся быстрыми взглядами.

— Под крыльцо, — шепчу я. — Убегать нет времени.

Джон со мной не спорит. Я помогаю маме подняться и крепко сжимаю ее руку.

— Держись позади меня, — говорю я.

Мы идем в гостиную, оттуда спускаемся в подвал и выходим через черный ход. На секунду я останавливаюсь проверить направление патрулей и оценить расстояние между нами. Они почти рядом. Я тороплюсь к крыльцу и отодвигаю доску.

— Сначала Иден, — шепчу я.

Джон перехватывает Идена поудобнее, становится на колени и забирается внутрь. Я помогаю маме сделать то же самое. Потом сам быстро залезаю под крыльцо, поспешно стираю следы от доски на земле и осторожно ставлю доску на место. Надеюсь, получилось. Возможно, где-то на земле и остались красноречивые разводы, но у меня нет времени их разравнивать.

Мы жмемся в самом темном углу, где сами еле видим друг друга. Я не свожу глаз с лучей света, которые проникают из щелей наверху. Они падают на земляной пол изрезанными полосами и частично освещают помятые морские маргаритки. На мгновение сирены медицинского грузовика звучат тише — они где-то поворачивают, — а потом внезапно становятся просто оглушительными. За ними следует грохот ботинок.

Я ругаюсь сквозь зубы. Патрули остановились возле нашего дома и готовы ворваться внутрь.

— Оставайтесь здесь, — шепчу я. Закручиваю волосы и прячу под кепку. — Я их отвлеку.

— Нет. — Это голос Джона. — Не выходи. Это слишком опасно.

Я мотаю головой:

— Слишком опасно, если я останусь здесь. Поверь мне. — Я бросаю взгляд на маму, которая не сводит с меня испуганного взгляда. Помню, какой спокойной она всегда выглядела, когда я был ребенком, ее умиротворяющий голос и мягкую улыбку. Не могу видеть маму беспомощной, как сейчас. Я снова беру ее за руку. — Скоро вернусь.

Сверху доносится стук в нашу дверь. Грубый голос отдается эхом.

— Дежурный патруль, — кричит солдат. — Открывайте!

Я бросаюсь к ступенькам крыльца, осторожно отодвигаю доску на пару футов и выскальзываю наружу. Забор у нашего дома закрывает мне обзор, но сквозь отверстия я вижу ждущих у двери солдат. Я должен действовать быстро. Солдаты не ожидают, что сейчас им кто-то даст отпор, особенно тот, кого они не могут видеть. Я бесшумно пробираюсь к задней части дома и, уперев ногу в выступающий кирпич, прыгаю вверх. Хватаюсь за край крыши и, качнувшись, забираюсь на нее.

Солдаты не видят меня снизу из-за дыма из нашей трубы и теней, которые отбрасывают высокие здания вокруг. Зато я вижу солдат прекрасно. И от этого на секунду теряюсь. Здесь что-то не так. Дежурный патруль, виденный мной ранее, включал около дюжины солдат и медицинский грузовик… еще два патруля направились к другим секторам. Против одного патруля у нас хотя бы мизерный шанс. Однако перед нашим домом находится более дюжины солдат. Я с легкостью насчитал двадцать, а может, и больше. Рядом с медицинским грузовиком припаркованы два военных джипа. Напротив одного из них стоит женщина высокого ранга, с красными аксельбантами на кителе, фуражкой командира и кожаным нарукавником. Рядом с ней — темноволосый молодой человек в капитанской форме…

…А перед ним беззащитно замерла Девчонка, которую я спас от уличных боев.

Я хмурю брови, на долю секунды сбитый с толку. Должно быть, ее арестовали и хотят использовать. А Тесс наверняка поймали вместе с ней. Но Тесс нигде не видно. Я снова перевожу взгляд на Девчонку. Она спокойна, невозмутима и собранна.

И вдруг в одно мгновение я все понимаю. Девчонка казалась мне знакомой из-за своих темных с золотистым отливом глаз. Теперь я вспомнил, у кого видел такие глаза раньше. У молодого капитана по имени Метиас, от которого сбежал в ночь налета на Центральную больницу Лос-Анджелеса. У него были такие же глаза.

Должно быть, Метиас родственник Девчонки. А я такой глупец, что не заметил этого сходства раньше.

Она охотилась за мной по приказу правительства.

И теперь из-за своей глупости я привел ее прямиком к семье. Может, Девчонка даже убила Тесс. Я закрываю глаза… Я поверил этой девушке, в заблуждении целовал ее. Даже влюбился. Эта мысль режет по сердцу и ослепляет гневом.

Из дома доносится треск. Я слышу громкие голоса солдат и крики. Они нашли моих родных. Проломили пол и вытащили их наружу.

«Спускайся! Почему ты прячешься на крыше? Помоги им!»

Но это только подтвердит нашу родственную связь, и я подпишу своей семье смертный приговор. Мои руки и ноги деревенеют.

Потом я слышу до боли знакомые голоса. На улицу выходят два солдата, за собой они тащат мою мать. За ними следуют солдаты, которые держат Джона. Он кричит, чтобы те двое отпустили маму. Последними выходят два врача. Они привязали Идена ремнями к больничной каталке и везут его к грузовику.

Я должен что-то сделать. Извлекаю из кармана три серебряные пули, которые отдала мне Тесс, три пули, оставшиеся после моего проникновения в больницу. Одну из них я закладываю в свою самодельную рогатку. Перед глазами вспыхивает воспоминание о том, как в семь лет я запустил в окно полицейского участка пылающий снежок. Потом я направляю рогатку на одного из солдат, которые держат Джона, оттягиваю резинку как можно сильнее и стреляю.

Пуля так сильно царапает шею солдата, что хлещет кровь. Солдат корчится на земле, дергая руками. В ту же секунду остальные берут крышу под прицел. Без единого движения я сижу за трубой.

Девчонка выходит вперед.

— Дэй! — Ее голос прокатывается по всей улице. Должно быть, я сошел с ума, если слышу в нем сочувствие. Наверное, это часть ее плана. — Я знаю, что ты там, и знаю почему. — Она указывает на Джона и мою мать. Идена уже поместили в медицинский грузовик.

Теперь моя мать знает, что я преступник, которого она, возможно, часто видит в сводках ФБР. Но я молчу. Я закладываю в резинку рогатки еще одну пулю и целюсь в Девчонку.

— Ты хочешь спасти свою семью. Я это понимаю, — продолжает она. — Я тоже хотела спасти свою семью.

Я опускаю руки.

В голосе Девчонки теперь слышится мольба, даже волнение.

— Сейчас я даю тебе шанс спасти семью. Спускайся. Пожалуйста. Никто не пострадает.

Один из солдат рядом с ней поднимает пистолет выше. Инстинктивно я вскидываю руки с рогаткой и стреляю в него. Пуля попадает в щеку, и солдат падает на землю.

Солдаты выпускают в меня автоматную очередь. Я сжимаюсь за трубой. Летят искры. Стиснув зубы, закрываю глаза. В такой ситуации я ничего не могу сделать. Я беспомощен.

Когда огонь прекращается, я выглядываю из-за трубы и снова вижу Девчонку. Ее командир скрестила руки на груди. Но Девчонка даже не шевельнулась.

Потом командир делает шаг вперед. Ее голос гораздо холоднее, чем у Девчонки. Когда Девчонка пробует возразить, командир отпихивает ее в сторону.

— Ты не можешь оставаться там вечно! — кричит мне командир. — И я знаю, что ты не уйдешь. Ты не бросишь свою семью умирать.

Я закладываю резинку рогатки последнюю пулю и направляю прямо в нее.

В ответ на мое молчание командир закатывает глаза.

— Хорошо, Айпэрис, — обращается она к Девчонке. — Мы попробовали вашу тактику. Теперь попробуем мою. — Командир поворачивается к темноволосому капитану и кивает: — Давай.

У меня нет времени понять, что происходит.

Капитан поднимает пистолет и прицеливается в мою мать. А потом стреляет ей в голову.

Джун

Застреленная Томасом женщина даже не успела упасть на землю, а парень уже спрыгнул с крыши дома. На секунду я застываю в шоке. В оцепенении. Это неправильно. Никто не должен был пострадать. Командир Джеймсон не говорила, что собирается убить кого-то из семьи. Мы хотели арестовать их и доставить в Баталла-Холл для допроса. Я бросаю взгляд на Томаса, гадая, чувствует ли он тот же ужас, что и я. Однако он все так же бесстрастен.

— Взять его! — приказывает Джеймсон.

Парень падает на одного из солдат, и тот окунается лицом в грязь.

— Взять его живым!

Парень, которого теперь я знаю под именем Дэй, испускает душераздирающий крик. Бросается на ближайшего солдата, несмотря на то что его окружили. Каким-то образом ему удается завладеть оружием, но другой солдат тут же выбивает его из рук.

Командир Джеймсон переводит взгляд на меня. Не сказав ни слова, она снимает с пояса пистолет.

— Командир, не надо! — выкрикиваю я, но она не обращает на меня внимания. Перед моими глазами мелькают воспоминания о Метиасе.

— Я не собираюсь ждать, пока он поубивает моих солдат, — бросает мне командир.

Она прицеливается в ногу Дэя и стреляет. Я вздрагиваю. Пуля не достигает цели (командир метила в коленную чашечку), но проходит по внешней стороне бедра, и кровь заливает солдат вокруг. Дэй кричит от боли и падает посреди круга солдат. Кепка слетает с его головы. Из-под нее вырывается россыпь платиновых волос. Один из солдат сильно ударяет Дэя, отчего тот теряет сознание. Затем на него надевают наручники, завязывают глаза, вставляют кляп в рот и затаскивают в один из джипов. На секунду мое внимание обращено к другому пленнику из дома, молодому парню, который приходится Дэю братом или кузеном. Он что-то кричит нам. Солдаты запихивают его во второй джип.

Томас смотрит на меня с одобрением, но командир Джеймсон хмурит брови.

— Теперь я понимаю, почему в Стэнфорде вас называли смутьянкой, — говорит она. — Здесь вам не колледж. Мои действия нельзя оспаривать.

Часть меня хочет извиниться, но я слишком впечатлена произошедшим, слишком зла и встревожена.

— А как же наш план? Командир, при всем уважении, мы не договаривались убивать гражданских.

Командир Джеймсон усмехается.

— Кадет Айпэрис, — отвечает она, — следуй я вашему плану переговоров, мы бы остались здесь на всю ночь. Видите, как быстро можно разрешить проблему? Для нашей цели мои аргументы были более убедительными. — Командир отворачивается. — Полезайте в джип. Мы возвращаемся в штаб-квартиру.

Быстрый жест рукой — и Томас выкрикивает приказ солдатам. Те торопятся встать в строй. Командир забирается в джип с Дэем.

Томас подходит ко мне и отдает честь. Он широко улыбается.

— Мои поздравления, Джун, — говорит Томас. — Вы это сделали. Вот это операция! Вы видели выражение лица Дэя?

Ты только что убил человека. Я не могу заставить себя взглянуть на Томаса. Не могу спросить, как может он так слепо исполнять приказы. Мой взгляд устремляется к безжизненному телу женщины на тротуаре. Врачи уже окружили троих раненых солдат, их аккуратно поместят в медицинский грузовик и отвезут в штаб. А никому не нужное тело женщины так и останется лежать здесь. Из нескольких домов на улице выглядывают люди. При виде мертвого тела некоторые быстро отворачиваются, другие робко смотрят на нас с Томасом. Мне хочется улыбнуться им в ответ, почувствовать радость отмщения за смерть брата. Но я жду, а радость все не приходит. У меня трясутся руки. От лужи крови под телом начинает тошнить.

«Помни, — говорю я себе, — Дэй убил Метиаса. Дэй убил Метиаса, Дэй убил Метиаса».

Слова в мыслях звучат пусто и неуверенно.

— Да, — отвечаю я Томасу и не узнаю свой голос. — Думаю, у меня получилось.

Часть вторая

Девушка, которая разбивает сияющее стекло

Дэй

Весь мир — размазанное пятно. Я помню автоматы, громкие голоса и ледяную воду, которую вылили на мою голову. Порой я различаю скрежет поворачивающегося в замке ключа и металлический запах крови. Кто-то постоянно кричит. Все время воют сирены медицинских грузовиков. Мне хочется их выключить, поэтому я все ищу и ищу кнопку, но чувствую свои руки очень странно. Я совсем не могу ими шевельнуть. От ужасной боли в левой ноге по щекам текут слезы. Возможно, у меня уже вообще нет ноги.

В голове, подобно фильму на бесконечной перемотке, снова и снова проигрывается момент, когда капитан застрелил мою мать. Не понимаю, почему она спокойно стоит и не отходит. Я кричу, чтобы мама двигалась, пригнулась, делала хоть что-нибудь. Но пока в нее вонзаются пули, она стоит, а потом падает на землю. Ее лицо повернуто ко мне… Но это не моя вина. Не моя.

Постепенно бесконечность, размытость становится четче. Сколько прошло времени? Четыре-пять дней? Может, месяц? Я не знаю. Открыв глаза, вижу, что нахожусь в маленькой камере с четырьмя стальными стенами без окон. По обеим сторонам небольшой двери стоят солдаты. Я морщусь. Язык сухой, как кость. С кожи сшелушиваются следы слез. Что-то — судя по ощущениям, металлические наручники — крепко приковывает мои руки к спинке стула, и спустя секунду я понимаю, что сижу. Волосы занавешивают мое лицо белыми тонкими лентами. Жилетка испачкана в крови. Меня охватывает внезапный страх: моя кепка. Я раскрыт.

Потом я чувствую боль в левой ноге. Ничего хуже я не испытывал. Даже когда мне ранили колено, было не так больно. Меня бросает в холодный пот, а из глаз сыплются искры. Сейчас я все бы отдал за обезболивающее, или лед, чтобы приложить его к раненому бедру, или даже за пулю, которая избавит меня от дальнейших страданий. Тесс, ты нужна мне. Где же ты?

Но, осмелившись взглянуть вниз на ногу, я вижу, что она туго перевязана пропитанными кровью бинтами.

Один из солдат замечает мои движения и прикладывает руку к уху:

— Он очнулся, мэм.

Спустя несколько минут — из-за раны в ноге показавшихся часами — металлическая дверь распахивается и в камеру неспешно заходит женщина-командир, приказавшая убить мою мать. Она одета по всей форме, на плечах плащ, орден в виде трех стрел под лампами отливает серебром. Электричество. Я нахожусь в правительственном здании. Командир что-то тихо говорит солдатам по ту сторону двери, и та захлопывается. Женщина с улыбкой медленно подходит ко мне.

То ли от раны в ноге, то ли от встречи с командиром мой взор застилает красная дымка.

Женщина становится прямо напротив меня, склоняется и поднимает мою голову за подбородок.

— Мой дорогой мальчик, — говорит она, и в ее голосе слышится веселье, — я так обрадовалась, когда мне сказали, что ты очнулся. Я просто должна была прийти и взглянуть на тебя собственными глазами. А ты счастливчик. Врачи сказали, что у тебя нет чумы, несмотря на общение с больными отбросами, которых ты зовешь своей семьей.

Я вздрагиваю и плюю на командира. Одного этого движения достаточно, чтобы мою ногу пронзила обжигающая боль.

— Какой же ты красивый! — ядовито улыбается командир. — Как жаль, что ты избрал жизнь преступника. С таким лицом ты мог бы стать знаменитостью. Каждый год получал бы бесплатные прививки. Разве не здорово?

Не будь я связан, содрал бы кожу с ее лица.

— Где мои братья? — спрашиваю я. — Что вы сделали с Иденом?

Командир молчит. Лишь с улыбкой выпрямляется. Щелкает пальцами солдатам за спиной.

— Поверь, я бы с удовольствием осталась с тобой поболтать, но через несколько минут должна провести тренировку. Есть еще один человек, который хотел встретиться с тобой гораздо сильнее меня. Я позволю ей навестить тебя.

Не говоря больше ни слова, командир поворачивается, оставляя меня наедине со своей яростью.

Солдаты распахивают перед командиром дверь. И за ней я вижу кого-то еще, ниже ростом, с более хрупкой фигурой. Взмахнув черным плащом, она проходит в камеру. Спустя минуту я узнаю ее. В последнюю нашу встречу на ней были рваные брюки и старая рубашка с воротником. Ботинки нищенки, грязное лицо. Она выглядела совсем не так, как сейчас. Девчонка одета в чистую одежду, темные волосы затянуты в высокий блестящий хвост. На ней красивая униформа: золотистые аксельбанты, белые повязки и сияющие ордена в виде двух стрел на рукавах военного мундира, на плечах черный плащ с золотой оторочкой, окутывающий ее до самых пят. Аккуратный узел «Сопрано» удерживает его на плечах. Девчонка удивительно молодо выглядит, даже моложе, чем в нашу первую встречу. Почему Республика возвела девушку моего возраста в такой высокий ранг? Я смотрю на ее губы… губы, которые я целовал, теперь покрыты легким слоем блеска. В голову лезут нелепые мысли, и хочется рассмеяться. Не будь Девчонка повинна в смерти моей матери, не желай я убить ее, признал бы, что она сейчас выглядит потрясающе.

Должно быть, по выражению моего лица Девчонка догадалась, что я ее узнал.

— Наверное, наша очередная встреча тоже вызывает в вас дрожь. Я попросила перебинтовать вам ногу, считайте это актом величайшей доброты, — бросает она. Гнев в ее взгляде может сравниться лишь с моим. — Я хочу увидеть вашу казнь и не позволю вам умереть от инфекции.

— Спасибо. Ты очень добра.

Девчонка игнорирует мой сарказм.

— Итак. Значит, вы Дэй.

Я молчу.

Девчонка складывает руки на груди и смотрит на меня пронизывающим взглядом.

— Или я должна звать вас Дэниелом. Дэниел Элтан Уинг. Я выбила это имя из вашего брата Джона.

При упоминании имени Джона я подаюсь вперед и тут же жалею об этом: боль пронзает колено.

— Скажи, где мои братья. Ты должна мне сказать.

Выражение лица Девчонки не изменилось. Она даже глазом не моргнула.

— Это вас не касается. — Она делает несколько шагов.

Я отмечаю, что теперь Девчонка передвигается совсем не так, как в секторе Лейк. Здесь она шагает размеренно, с уверенностью, что выдает в ней принадлежность к республиканской элите. На улицах она скрывала это на удивление хорошо. Я злюсь еще больше.

— Вот как мы поступим, мистер Уинг. Я буду задавать вам вопросы, а вы на них отвечать. Начнем с легкого. Сколько вам лет?

Я скалю зубы.

— Зря я спас тебя в уличной драке. Нужно было позволить тебе сдохнуть.

Девчонка стоит с опущенной головой, потом достает с пояса пистолет и с размаху бьет им меня по лицу. На секунду я вижу лишь ослепительно-белый свет… рот заполняется вкусом крови. Я слышу щелчок и чувствую, как к голове приставили металл. Девчонка направляет в меня дуло пистолета.

— Ответ неправильный. Позвольте пояснить. Еще один неверный ответ — и вы услышите крики своего брата Джона даже отсюда. Второй неверный ответ — и вашего младшего брата Идена ожидает та же участь.

Джон и Иден. По крайней мере, они оба живы. А потом по глухому щелчку пистолета я понимаю, что он не заряжен. Странно. Очевидно, Девчонка собирается лишь бить им.

Она все еще целится мне в голову.

— А теперь отвечайте, сколько вам лет?

— Пятнадцать.

— Так-то лучше. — Девчонка немного опускает пистолет. — Время признаться кое в чем. Это вы пробрались в банк «Аркадия»?

— Да, — отвечаю я.

— Значит, это вы украли оттуда двадцать шесть тысяч пятьсот республиканских долларов?

— Все верно.

— Это вы два года назад разрушили здание Департамента Интра-Обороны и вынудили правительство отложить казнь четырех воров из сектора Уинтер?

— Да.

— Вы подожгли серию из десяти реактивных истребителей модели F-472 на авиационной базе в Бербанке, которые готовились вылететь к линии фронта?

— Я даже горжусь этим.

— Вы напали на кадета, что стоял на страже на границе зоны карантина в секторе Эльта?

— Я связал его и отнес еду нескольким семьям из зоны карантина. Убей меня за это.

Девчонка называет еще несколько преступлений, некоторые из которых я едва помню. Потом переходит к последнему:

— Это вы во время налета на Центральную больницу Лос-Анджелеса убили капитана? Вы ворвались на четвертый этаж и украли лекарства?

Я поднимаю голову:

— Капитан по имени Метиас?

Девчонка смотрит на меня холодно.

— Именно. Мой брат.

«Вот оно что. Поэтому она меня преследовала».

Я глубоко вздыхаю.

— Твой брат… Я не убивал его… не смог бы. В отличие от твоих ненормальных дружков с автоматами я не убиваю людей.

Девчонка не отвечает. Какое-то время мы смотрим друг на друга. Я начинаю испытывать легкое чувство вины и тут же закрываюсь от него. Странно. Я не должен сочувствовать республиканскому агенту.

Потом Девчонка снова возвращается к действиям и делает знак солдату у двери.

— Заключенный в камере номер шесть тысяч восемьсот двадцать два. Отрезать ему пальцы.

Я бросаюсь вперед, но наручники, прикованные к стулу, меня останавливают. Колено взрывается болью. Я не привык, что кто-то имеет надо мной так много власти.

— Да, это я ворвался в больницу! — кричу во весь голос. — Но я правда не убивал твоего брата. Признаю, я ранил его — да, — мне ведь нужно было сбежать, а он пытался остановить меня. Но я всего лишь ранил его ножом в плечо, и ничего больше. Пожалуйста… я отвечу на твои вопросы. Я ведь все тебе рассказал.

Девчонка снова переводит взгляд на меня:

— Всего лишь ранил в плечо? А ты ничего не напутал?

Ярость в глазах Девчонки настолько глубока, что застает меня врасплох. Я пытаюсь вспомнить ночь встречи с Метиасом… момент, когда он целился в меня из пистолета, а я метил в него ножом. Я сделал бросок… нож попал ему в плечо. Я уверен.

Уверен ли?

Спустя мгновение Девчонка отменяет свой приказ солдату.

— Согласно республиканской базе данных, — продолжает она, — ты погиб от оспы пять лет назад в одном из трудовых лагерей.

Я усмехаюсь. Трудовых лагерей. Либо девчонка верит в эту чушь, либо смеется надо мной. Всплывает старое воспоминание… игла, введенная мне в глаз, холод металлической каталки и огни операционной… но исчезает так же быстро, как появилось.

— Дэниел мертв, — отвечаю я. — Об этом маленьком мальчике я забыл уже давно.

— Когда стал уличным преступником, полагаю. Пять лет. Похоже, ты привык действовать безнаказанно. Стал менее осторожным, да? Ты когда-нибудь работал на кого-то? Кто-то работал на тебя? Ты как-то связан с Патриотами?

Я мотаю головой. На языке вертится страшный вопрос, вопрос который я очень боюсь задавать. Что она сделала с Тесс?

— Нет. Я работаю один.

— Как ты сбежал из лагерей? Как случилось, что ты терроризируешь Лос-Анджелес, когда должен трудиться на благо Республики?

Значит, так Республика думает о детях, проваливших Испытание.

— Какая разница? Сейчас я здесь. А остальное спорный вопрос.

На этот раз я, кажется, задеваю Девчонку за живое. Она пинает мой стул, пока он не упирается в стену и ударяет меня о нее головой. У меня искры летят из глаз.

— Я скажу, почему это важно, — бросает она. — Это важно потому, что, не сбеги ты из лагеря, не пришел бы, чтобы убить моего брата. Это важно потому, что сейчас он был бы жив. И я не хочу, чтобы еще какой-нибудь ублюдок из гетто сбежал из лагеря… Я не дам этому повториться никогда!

Я смеюсь Девчонке в лицо. Боль в колене освобождает гнев.

— О, так вот что тебя тревожит? Кучка не прошедших Испытание детей, которые сбежали от своей судьбы? Своей смерти? Это десятилетние дети — опасные ублюдки, да? Я повторю еще раз: ты ошибаешься. Я не убивал твоего брата. А ты убила мою мать. Ты тоже могла направлять в нее пистолет!

Лицо Девчонки застывает. Но под этой маской я вижу какую-то боль, словно задел ее за живое. На мгновение она выглядит как та девушка, которую я встретил на улице. Она наклоняется ко мне, так близко, что ее губы задевают мое ухо и дыхание щекочет кожу. По моей спине бегут мурашки. Девчонка понижает голос до шепота, чтобы лишь я мог ее слышать.

— Мне жаль, что твоя мама умерла. Мой командир дала обещание не трогать гражданских и нарушила его. Я… — Ее голос дрожит. Я даже слышу в нем извинения, как будто это кому-то поможет. — Если бы я только могла остановить Томаса. Мы с тобой враги, будь уверен… но я не хотела, чтобы твоя мама погибла. — Девчонка выпрямляется и отворачивается. — Для первого раза хватит. Я допрошу тебя еще раз позже.

— Погоди.

С огромным усилием я проглатываю свой гнев и прочищаю горло. Вопрос, который я так боялся задать, слетает с языка раньше, чем я успеваю подумать:

— Тесс. Она жива? Что вы с ней сделали?

Девчонка оборачивается. В ее взгляде что-то промелькнуло, но только на мгновение. Сочувствие. Она помнит о доброте Тесс.

— Преследование твоей подружки в мои планы не входит.

Девчонка кивает одному из солдат. Он отдает ей честь.

— Сегодня воды не давать. Поместите его в камеру в конце коридора. Возможно, к завтрашнему утру его пыл поубавится.

А потом она уходит, оставляя меня в камере с солдатами. Они подходят ко мне, поднимают со стула и вытаскивают в коридор. Мои ноги волочатся по кафельному полу. Я не могу сдержать застилающие глаза слезы. От боли кружится голова, словно я тону в бездонном озере. Перед глазами все расплывается, но я замечаю, что солдаты тащат меня по широкому коридору, который кажется длиной в целую милю. Повсюду военные и доктора в защитных очках и белых перчатках. Должно быть, мы находимся в медицинском крыле. Наверное, из-за моей ноги.

Моя голова склоняется вперед. Больше не могу держать ее прямо. Перед собой вижу лежащую на земле мать, лицо которой повернуто ко мне. «Это не я!» — хочется закричать, но я не могу выдавить ни звука. В сознание меня возвращает боль в разбитом колене.

По крайней мере, Тесс в безопасности. Я пытаюсь мысленно предупредить ее, сказать, чтобы она уезжала из Калифорнии как можно дальше. Но теперь я не смогу защищать ее на улицах. Как она сумеет избежать всех опасностей в одиночку?

А потом на полпути по коридору кое-что привлекает мое внимание. Красный символ биологической опасности… точно такой же, как под крыльцом нашего дома и на берегу озера сектора Лейк. Он здесь. Мы проходим мимо двустворчатых дверей, на которых он изображен, и я поворачиваю голову, чтобы рассмотреть символ лучше. Как и везде в этом коридоре, двери не имеют окон. Но прежде чем солдаты оттаскивают меня дальше, я вижу, как в двери заходит человек, одетый во все белое, в противогазе. И мне удается ненадолго заглянуть внутрь. В глазах все расплывается… однако кое-что мне удается ухватить. Мешок на каталке. Тело. На мешке изображен маленький красный крест.

Потом двери захлопываются, и мы продолжаем идти.

В голове ворочаются мысли. Здесь что-то происходит, что-то, соединяющее кусочки пазла. Символ биологической опасности… странный крест на маминой двери, перечеркнутый посередине… случаи чумы… медицинские грузовики, которые забрали Идена… странные симптомы его болезни.

Им что-то нужно от моего младшего брата. Нечто, связанное с этой болезнью. Я представляю перечеркнутый крест.

Что, если Иден заразился чумой не просто так? Что, если все люди заразились ею не просто так?

Джун

В тот же вечер я заставляю себя влезть в платье и вместе с Томасом отправляюсь на поздравительный бал. Поздравления звучат для меня… поздравления с поимкой опасного преступника и привлечением его к ответственности. Я пытаюсь испытать гордость за себя. Пока мы с Томасом идем по богатому залу с бесконечными банкетными столами и люстрами под потолком, я даже говорю, что арест Дэя заполнил дыру, которая образовалась в моей душе после смерти Метиаса. Однако все здесь мне кажется неправильным, словно это иллюзия, и она исчезнет, если к ней прикоснуться. Я сама кажусь себе неправильной… как будто совершила ужасную вещь. Допрашивала парня, который мне доверял.

— Я рад, что вам стало легче, — ответил Томас. — По крайней мере, хоть какая-то польза от Дэя.

Волосы Томаса зачесаны назад, и он выглядит выше, чем обычно в безукоризненной капитанской форме с аксельбантами. Ко мне прикасается его затянутая в перчатку рука. Если ли бы не убитая мать Дэя, я бы ему улыбнулась. Но сейчас от прикосновения Томаса я ощущаю лишь ужас и хочу отстраниться.

«Из-за Дэя мне пришлось влезть в этот наряд», — хочу сказать я, но только продолжаю улыбаться и поправляю и без того отлично сидящее платье. Томас и командир Джеймсон настояли, чтобы я надела что-нибудь милое. И никто из них не пояснил зачем. Когда я спросила, командир Джеймсон только махнула рукой.

— Хоть однажды, Айпэрис, — сказала она, — сделайте, что вам говорят, не задавая лишних вопросов.

Потом она прошептала что-то о сюрпризе, появлении на балу неожиданного гостя, которому я очень обрадуюсь.

На короткий момент мне даже показалось, что командир говорит о моем брате. Что каким-то образом его вернули к жизни и этим праздничным вечером я увижу его снова.

А сейчас я лишь позволяю Томасу вести меня сквозь толпу генералов и аристократов. В конце концов я выбрала сапфировое платье с корсетом, по краям украшенное маленькими бриллиантами. Одно мое плечо покрывает кружево, другое спрятано длинной шелковой тканью. Мои волосы прямые и распущены. Для тех, кто привык проводить дни в тренировках, с убранными от лица волосами, это крайне неудобно. Томас иногда поглядывает на меня, и у него розовеют щеки. Однако я не понимаю причину его волнения. Я носила платья и красивее, а это в стиле нью-эйдж и несимметрично.

Вместо этого платья можно было купить уличной сироте еду на три месяца.

— Командир сказала, что Дэю вынесут приговор завтра утром, — говорит Томас после того, как мы здороваемся с капитаном из сектора Эмеральд.

При упоминании о командире Джеймсон я отворачиваюсь. Она уже и думать забыла о матери Дэя, словно с ее смерти минуло двадцать лет. Но я решаю быть вежливой и поднимаю голову к Томасу:

— Так скоро?

— Чем скорее, тем лучше, не так ли? — отвечает он с отвращением. Внезапная злость в его голосе меня пугает. — Невыносимо думать, что вам пришлось провести столько времени в его компании. Странно, почему Дэй не убил вас во сне. Я… — Осекшись, Томас замолкает и решает не продолжать.

Я вспоминаю теплые губы Дэя, то, как осторожно он бинтовал мою рану. Размышляла об этом сотню раз после его поимки. Дэй, убивший моего брата, жестокий и беспощадный преступник. Но кем является Дэй, которого я встретила на улице? Кем является Дэй, который готов рискнуть своей жизнью ради какой-то сироты и незнакомой девушки? Кем является Дэй, так глубоко скорбящий по матери? При допросе его брат Джон не показался мне плохим человеком. Он пытался обменять свою жизнь на жизнь Дэя, а спрятанные деньги на свободу Идена. Любой брат поступил бы так же. Как может хладнокровный убийца происходить из этой семьи? Я не знаю. Воспоминание о Дэе, прикованном к стулу, мучимом болью в разбитом колене, одновременно злит меня и смущает. Вчера я могла его убить. Зарядить пистолет несколькими пулями, пристрелить Дэя и покончить со всем этим. Но я оставила пистолет незаряженным. Не смогла заставить себя. Почему? Неужели всего лишь из-за одного поцелуя?

Но в глубине души я знаю причину. Теперь у меня нет уверенности, что моего брата убил Дэй.

— Эти ублюдки из гетто все одинаковые, — продолжает Томас, повторяя мои слова, сказанные Дэю в камере. — Ты слышала, что больной брат Дэя, младший, вчера пытался плюнуть в командира? Пытался заразить ее своей странной мутированной чумой?

С младшим братом Дэя я не разговаривала.

— Скажите, — говорю я, останавливаясь и глядя на Томаса, — что именно Республике нужно от мальчишки? Патрули забирают его в лабораторию. Что же в нем такого особенного?

Томас понижает голос:

— Не могу сказать. Это конфиденциальная информация. Но я знаю, что с фронта посмотреть на мальчишку прибыла целая делегация генералов.

Я хмурю брови:

— Целая делегация?

— Да.

— С чего бы военному начальству интересоваться братом Дэя?

Томас пожимает плечами. Ему совсем неинтересно.

— Это мне неизвестно. Если нам потребуется что-то узнать, генералы сообщат.

Прежде чем Томас успевает сказать что-то еще, нас останавливает крупный мужчина со шрамом от подбородка до уха. Кайан. При виде нас он широко улыбается и кладет руку мне на плечо.

— А! Агент Айпэрис! Сегодня ваш вечер. Вы звезда! Поверьте, моя дорогая, все в высших кругах только и говорят о том, как чудесно вы справились с заданием. Поздравляю с повышением и хорошей наградой. На двести тысяч республиканских долларов вы купите с десяток красивых платьев для будущих банкетов.

Стиснув зубы, я улыбаюсь:

— Вы очень добры, сэр.

От улыбки Кайана его шрам кривится. Кайан хлопает затянутыми в перчатки руками. Я бросаю взгляд на его униформу. (На кителе достаточно орденов и медалей, чтобы утянуть Кайана на дно морское. Один из орденов фиолетовый с золотом, и это значит, что Кайан когда-то совершил героический поступок и теперь у него нет руки или ноги. С руками у него все в порядке, значит, одна его нога, скорее всего, пластиковая. Присмотревшись, я замечаю, что он хромает на левую ногу.)

Кайан делает знак следовать за ним и поворачивается:

— Следуйте за мной, агент Айпэрис. И вы тоже, капитан. Кое-кто хочет с вами встретиться.

Должно быть, именно об этом человеке упоминала командир Джеймсон. Томас загадочно мне улыбается.

Кайан ведет нас через банкетный зал и танцующих к занавесу, скрывающему приличную часть помещения. По обеим сторонам от него стоят республиканские флаги, а когда мы подходим ближе, я различаю блеклый рисунок флага и на занавесе.

Кайан придерживает его для нас с Томасом и, пройдя вслед за нами, опускает.

Я бросаю взгляд на группу людей в черной униформе со сверкающими золотыми эполетами на плечах. Они сидят в бархатных креслах с бокалами шампанского в руках. Некоторых я узнаю. Это генералы-фронтовики, о которых говорил Томас. Наверное, они решили воспользоваться случаем и заглянуть на бал, пока находятся в Лос-Анджелесе. Один из людей при виде меня встает и, извинившись перед остальными, отходит. За ним следует еще человек. И когда они покидают круг, все присутствующие встают по стойке «смирно» и кланяются в их сторону. Я хлопаю глазами. Еще никогда я не видела, чтобы к кому-то относились с таким почтением.

Человек подходит к нам. (Он высокий, с проседью на висках, но прямой спиной и крепкой челюстью. На правом глазу носит монокль в золотой оправе.) Я замечаю, что Кайан, как и остальные, стоит навытяжку, а когда Томас отпускает мою руку, я перевожу взгляд на него и вижу то же самое. Человек хмурит брови, махает рукой, и все тут же расслабляются. И лишь сейчас я узнаю его. Вживую его лицо выглядит несколько иначе, чем на огромных городских экранах. Тут же я замечаю среди генералов и телохранителей.

Это наш Президент.

— Должно быть, вы агент Айпэрис, — говорит он, улыбаясь при виде моей растерянности, хотя в его лице не появляется ни капли тепла. Президент коротко пожимает мою руку. — Эти джентльмены рассказывали мне о вас восхитительные вещи. О том, что вы Гений. Уже легенда. И что самое важное, вы отправили за решетку одного из самых надоедливых преступников. Поэтому я даже решил поздравить вас лично. Будь у нас больше молодых патриотичных людей, как вы, с таким же умом, мы бы уже давно выиграли войну с Колониями. Вы согласны? — Президент замолкает и смотрит на остальных, те согласно перешептываются. — Поздравляю вас, моя дорогая.

Я склоняю голову. Странно, что я в состоянии говорить спокойно.

— Это такая честь — встретить вас, сэр. Для меня большое удовольствие делать все возможное для нашей страны, Президент.

Президент указывает на молодого человека рядом с собой:

— Это мой сын, Анден. Сегодня ему исполнилось двадцать лет, поэтому я решил взять его с собой на этот чудесный бал.

Я перевожу взгляд на Андена. Он очень похож на своего отца, высокий (шесть футов два дюйма) и с волнистыми темными волосами, выглядит по-королевски (как и в Дэе, в нем течет азиатская кровь), но глаза его зеленее, и в них меньше уверенности. (На руках перчатки с изображением парящего грифа и искусной золотой отделкой, а значит, Анден летчик-истребитель. Левша. На золотых запонках рукавов его черного мундира изображен герб Колорадо. Значит, он там родился. Алый жилет, двойной ряд пуговиц. В отличие от Президента отдает предпочтение отличительным знакам военно-воздушных сил.) На мой внимательный взгляд Анден улыбается, делает поклон и берет мою руку в свою. Вместо того чтобы пожать ее, как это сделал Президент, он подносит мою руку к губам и целует. Я смущена тем, как забилось у меня сердце.

— Агент Айпэрис, — произносит Анден, на мгновение задерживая на мне взгляд.

— Приятно с вами познакомиться, — отвечаю я, не зная, что еще сказать.

— В конце весны мой сын будет баллотироваться на пост Президента. — Президент улыбается Андену, который просто ему кланяется. — Здорово, не правда ли?

— Я желаю вашему сыну удачи на выборах.

Президент усмехается:

— Спасибо, моя дорогая.

Затем он поворачивается уходить. Анден преданно следует за ним.

— На этом все. Вы свободны. Пожалуйста, агент Айпэрис, наслаждайтесь сегодняшним вечером. Мы покроем все расходы.

Кайан провожает нас обратно в бальный зал. Я могу снова дышать.

После праздника Томас безмолвно провожает меня до квартиры и задерживается у двери.

Я нарушаю молчание первой.

— Спасибо. Было весело.

Томас тут же улыбается и кивает, но выглядит несчастным, и я задумчиво наклоняю голову вбок:

— С вами все в порядке?

— Хмм? О, все хорошо. — Томас пробегает рукой по смазанным гелем волосам. Часть его остается на перчатке. — Я не знал, что сын Президента тоже там будет.

Я никак не могу понять выражение глаз Томаса. Злость? Зависть? Это чувство омрачает его лицо и делает его отталкивающим.

Я пожимаю плечами:

— Мы встретили самого Президента. Вы можете поверить? Вот это называется хорошо провести вечер. Я рада, что командир Джеймсон заставила меня надеть красивое платье.

Томас переводит взгляд на меня. Ему совсем не весело.

— Джун, я хотел вас спросить… — Томас колеблется, затем продолжает: — Когда вы были с Дэем в секторе Лейк, он вас целовал?

Я молчу. Мой микрофон. Вот откуда он узнал. Должно быть, микрофон включился во время поцелуя или не выключился ранее. Я встречаюсь с пристальным взглядом Томаса.

— Да, — спокойно отвечаю я. — Целовал.

В глазах Томаса снова это странное выражение.

— Почему?

— Не знаю. Возможно, он счел меня привлекательной, но, скорее всего, потому, что выпил сидра. Я не стала его отталкивать. Не хотела настраивать его против себя.

Какое-то время мы стоим молча. Потом Томас наклоняется ко мне за поцелуем. Рука в перчатке проводит по моей щеке. Прежде чем губы Томаса успевают коснуться моих, я отворачиваюсь… Волосы у меня на затылке встают дыбом. Удивительно, насколько сильное отвращение я испытываю. Я вижу перед собой человека, чьи руки в крови.

Томас долго смотрит на меня. Наконец отпускает и отстраняется. Он зол, и я вижу в его глазах недовольство.

— Доброй ночи, мисс Айпэрис.

И прежде чем я успеваю ответить, Томас стремительно уходит. Я сглатываю. За сохранение образа на улице мне конечно же ничего не будет, но не надо быть гением, чтобы увидеть, как Томас разозлился. Интересно, повлияет ли на него сегодняшний случай и если да, то что он станет делать?

Некоторое время я смотрю Томасу вслед, потом открываю дверь и не спеша захожу в квартиру.

Олли радостно меня приветствует. Я глажу его и выпускаю его на террасу, затем снимаю платье и прыгаю в душевую. Закончив, я натягиваю черную жилетку и шорты.

Заснуть не получается. Сегодня слишком много всего произошло… Допрос Дэя, встреча с Президентом и его сыном, а потом еще Томас. Я вспоминаю убийство Метиаса, но при воссоздании его лицо превращается в лицо матери Дэя. Я устало тру глаза. От информации кружится голова, хочется всю ее переработать, но при каждой попытке я тут же сбиваюсь с толку. Пытаюсь представить свои мысли в виде блоков информации, собранных в аккуратные ящички с ярлыками, на которых написано что-то понятное и определенное. Однако сегодня этот способ не работает, я слишком устала. Квартира кажется пустой и чужой. Я почти скучаю по улицам Лейка. Я нахожу взглядом небольшую коробку под письменным столом, где лежат двести тысяч республиканских долларов, полученных мной за поимку Дэя.

«Может, переставить ее в более надежное место?»

Однако я не могу заставить себя прикоснуться к этой коробке. Спустя некоторое время я выбираюсь из кровати, наливаю себе стакан холодной воды и иду к компьютеру. Если все равно не спится, то лучше еще раз копнуть прошлое Дэя и почитать свидетельские показания.

Я включаю монитор, пью воду и, введя код доступа к Интернету, просматриваю файлы, отправленные мне командиром Джеймсон. В них полно отсканированных документов, фотографий и газетных статей. Информацию, просмотренную ранее, я просто пролистываю, сосредоточившись на новых деталях.

Имя, данное при рождении: Дэниел Элтан Уинг.

Возраст/пол: 15/муж. (ранее считался погибшим в возрасте десяти лет).

Рост: 5 футов 8 дюймов.

Вес: 137 фунтов.

Группа крови: I (0).

Волосы: платиновые, длинные. Цвет FFFAD1.

Глаза: голубые. Цвет 3A8EDB.

Кожа: цвет E2B279.

Доминирующая расовая принадлежность: монгольская.

Сектор: Лейк.

Отпечатки пальцев: неизвестны. Удалены из базы данных через два года после смерти.

Отец: неизвестен.

Мать: Грейс Уинг. Погибла. (На этом месте я останавливаюсь. Снова вижу перед собой женщину, которая лежит на залитом кровью тротуаре, но тут же выбрасываю этот образ из головы.)

Братья: Джон Сюрен Уинг, 19/муж.

Иден Батаар[3] Уинг, 9/муж.

А потом идет куча страниц, на которых описаны прошлые преступления Дэя. Я стараюсь как можно быстрее пролистнуть их, но не могу не остановиться на последнем. Жертвы: капитан Метиас Айпэрис. Я закрываю глаза. Олли скулит у моих ног, словно знает, о чем я сейчас читаю, и утыкается носом мне в колено. Я рассеянно кладу руку на его голову.

«Я не убивал твоего брата, — повторял Дэй. — А ты вполне могла стрелять в мою мать!»

Нужно вернуться к просмотру документов. Я заставляю себя пролистнуть страницу. Все равно я уже изучила тот доклад вдоль и поперек.

А потом кое-что привлекает мое внимание. Я сажусь поудобнее. В документе перед моими глазами указаны баллы Испытания Дэя. Это отсканированная бумага с большой красной печатью, совсем не похожей на ту синюю, которую я видела на своем документе.

ДЭНИЕЛ ЭЛТАН УИНГ

БАЛЛЫ: 674 / 1500

НЕ ПРОШЕЛ

Что-то в этих баллах меня напрягает. Шестьсот семьдесят четыре? Никто из всех, кого я знаю, никогда не получал так мало очков… по крайней мере, я этого не видела. Один человек из моей начальной школы провалился на Испытании, но его баллы были близки к тысяче. Очки большинства провалившихся составляют восемьсот девяносто. Восемьсот двадцать пять. Всегда переваливают за восемьсот. К тому же все знали заранее, что эти дети провалятся, потому что они не уделяли внимания учебе или не имели такой возможности.

Но шестьсот семьдесят четыре?

— Он слишком умен для такого, — шепчу я.

Я перечитываю документ снова и снова на случай, если что-то упустила. Но баллы все те же. Невозможно. Дэй хорошо говорит, у него хорошо развита логика, умеет читать и писать. Он с легкостью прошел устную часть Испытания. Более ловкого человека я не встречала. Дэй умеет забираться на крыши и оконные карнизы. Поэтому ему ничего не стоило пройти физическую часть. С высокими баллами на этих двух экзаменах Дэй не мог получить меньше восьмисот пятидесяти баллов — это тоже провал, но все же выше шестисот семидесяти четырех. К тому же восемьсот пятьдесят баллов Дэй получил бы, оставь он лист письменного экзамена чистым.

«Командир Джеймсон будет мной недовольна», — думаю я. Открываю поисковую систему и вбиваю адрес засекреченного ресурса.

Окончательные баллы Испытания общедоступная информация, но сами документы держат в тайне и никому не показывают. Даже следователям. Однако моим братом был Метиас, и с его хакерскими способностями мы всегда могли залезть в базу данных Испытания. Я закрываю глаза, вспоминая, чему меня учил брат.

«Вычисли ОС. Если посещаешь интересующий сайт, не оставляй за собой следов. Проверь, сможешь ли ты установить связь с удаленной системой. Ты должна четко знать свою цель и обезопасить свой компьютер».

Спустя час поисков я нахожу открытый порт системы и беру на себя права администратора. На сайте раздается одиночный гудок, после чего появляется строка поиска. Я вбиваю имя Дэя:

ДЭНИЕЛ ЭЛТАН УИНГ

На экране появляется первая страница документа с Испытания. То же самое — шестьсот сорок семь из тысячи пятисот. Я перелистываю ее. Ответы Дэя. Некоторые вопросы с множественной выборкой, другие предполагают написание ответов в виде предложений. Я просматриваю все тридцать две страницы и укрепляюсь в своем мнении о том, что творится нечто странное.

Никаких красных пометок. Наоборот, ни один из ответов не тронут, словно все они правильные. Работа Дэя чистая, как и моя.

Я пролистываю документ обратно к первой странице. Затем внимательно читаю каждый вопрос и мысленно на него отвечаю. На весь тест у меня уходит час.

Все ответы правильные.

В конце документа стоят отметки за устный и физический экзамен. Обе высшие. Странно только то, что рядом с оценкой за устный экзамен имеется короткая приписка: «Осторожно».

Но Дэй не провалил Испытание. Такого даже близко быть не могло. На самом деле он получил столько же очков, сколько и я: тысячу пятьсот из тысячи пятисот. Я больше не единственный Гений с высшим баллом.

Дэй

— Поднимайся. Пора.

Меня тыкают в бок стволом винтовки и вырывают из сна, в котором виделось, как мама ведет меня маленького в начальную школу, в котором у Идена шла кровь из глаз и под нашим крыльцом был красный символ биологической опасности. Прежде чем мое зрение проясняется, две пары рук поднимают меня на ноги, и я громко кричу от боли. А я думал, сильнее, чем вчера, болеть уже не может. На глаза наворачиваются слезы. Когда зрение проясняется, я вижу, что моя нога распухла даже под бинтами. Мне снова хочется закричать, но во рту слишком сухо.

Солдаты выволакивают меня из камеры. Командир, что навещала меня накануне, ждет нас в коридоре. При виде меня она улыбается.

— Доброе утро, Дэй, — говорит она. — Как ты?

Я не отвечаю. Один из солдат останавливается и быстро отдает командиру честь.

— Командир Джеймсон, — обращается он к ней, — вы готовы направиться к судье для вынесения приговора?

Командир кивает.

— Следуйте за мной. И пожалуйста, заткните ему чем-нибудь рот. Нам не нужны какие-либо инциденты.

Солдат снова отдает честь, и спустя секунду мне в рот суют какую-то ткань.

Мы идем по длинным коридорам. Снова проходим мимо двойных дверей с красным символом. Потом еще несколько охраняемых дверей с большими стеклянными окнами. У меня кружится голова. Знак биологической опасности… мне нужно подтвердить свою догадку, с кем-то поговорить. От обезвоживания у меня сжимается желудок, я сгибаюсь пополам, меня тошнит. Солдаты не сбавляют шаг. Командир Джеймсон не оборачивается.

Через стеклянные двери тут и там я вижу кричащих, прикованных к стенам людей. Судя по лохмотьям униформ, это военнопленные из Колоний. А вдруг Джон тоже находится в одной из этих комнат? Что с ним будут делать?

Спустя целую вечность мы заходим в главный зал с высоким потолком. Снаружи толпа скандирует что-то неразборчивое. У ряда дверей, ведущих на улицу к передней части здания, выстроились солдаты.

Когда мы выходим наружу, меня ослепляет свет, и я слышу крики сотен людей. Командир Джеймсон поднимает руку, потом поворачивается вправо и позволяет солдатам вытащить меня на платформу. Теперь я наконец вижу, где нахожусь. Перед зданием ФБР, в сердце Баталла, военного сектора Лос-Анджелеса. Головы огромной толпы народа обращены ко мне. Толпу сдерживает и патрулирует почти равный ей по величине отряд вооруженных солдат. Я и не знал, что так много людей захотят посмотреть на меня вживую. Поднимаю голову как можно выше и замечаю на соседних зданиях огромные экраны. Все они показывают мое лицо в увеличении. Под каждым из них лихорадочно бегут строки новостей.

ОБЩЕИЗВЕСТНЫЙ ПРЕСТУПНИК, ЗНАКОМЫЙ ВСЕМ ПОД ИМЕНЕМ ДЭЙ, АРЕСТОВАН И БУДЕТ ПРИГОВОРЕН СЕГОДНЯ В БАТАЛЛА-ХОЛЛ.

СЕРЬЕЗНАЯ УГРОЗА ОБЩЕСТВУ НАКОНЕЦ-ТО УСТРАНЕНА.

ПРЕДАТЕЛЬ ПО ИМЕНИ ДЭЙ ЗАЯВЛЯЕТ, ЧТО РАБОТАЛ ОДИН И НЕ ИМЕЕТ НИКАКОЙ СВЯЗИ С ПАТРИОТАМИ.

Я всматриваюсь в свое лицо на экранах. Грязное, окровавленное и безжизненное. В солнечном свете мои волосы кажутся совершенно белыми. Несколько прядей завешивают мне глаза, чего я почти не замечал раньше. Одна из прядей выкрашена кровью в темно-красный. Наверное, у меня разбита голова.

На секунду я даже рад, что мамы нет в живых и она не видит меня таким.

Солдаты торопливо тащат меня к цементному возвышению в центре платформы. Справа от меня за кафедрой ожидает судья в алой мантии с золотыми пуговицами. Рядом с ним стоит командир Джеймсон, а подле нее — Девчонка. Она снова разодета в униформу, такая настороженная и бесподобная. Ее безразличное лицо обращено к толпе, но один раз — всего лишь раз — Девчонка поворачивается и смотрит на меня. Ее спокойствие дает трещину. Она поспешно отворачивается.

— К порядку! Призываю вас к порядку! — хрипит голос судьи сквозь динамики экранов, но толпа продолжает кричать. Солдаты отталкивают людей назад. Весь первый ряд забит репортерами, которые суют свои камеры и микрофоны в мою сторону. Я пристально смотрю на них.

В конце концов один из солдат выкрикивает команду. Я перевожу взгляд на него. Это молодой капитан, который застрелил мою мать. Его солдаты делают несколько выстрелов в воздух. Толпа успокаивается. Спустя пару секунд тишины судья поправляет очки.

— Благодарю за содействие, — начинает он. — Сегодняшнее утро довольно жаркое, поэтому с приговором затягивать не будем. Как видите, наши солдаты здесь и ясно дают понять, что во время процедуры нужно сохранять спокойствие. Начнем с оглашения событий позавчерашнего вечера, когда в шестнадцать тридцать по тихоокеанскому времени пятнадцатилетний преступник по имени Дэй был арестован и взят под стражу.

Толпа одобряюще гудит. Но не так громко, как я того ожидал, среди прочего я слышу кое-что удивительное. Гул неодобрения. Некоторое — многие — люди в толпе не стали поднимать кулаки в воздух. Полицейские надели наручники на одного из самых громких протестующих и уволокли его прочь.

Солдат рядом со мной бьет меня стволом винтовки по спине, заставляя упасть на колени. Как только раненая нога касается цемента, я кричу со всей мочи. Ткань во рту все заглушает. Боль ослепляет меня. Распухшая нога дрожит от удара о бетон, и я чувствую, как бинты снова пропитываются свежей кровью. Я почти падаю на землю, но солдаты хватают меня за плечи. Я смотрю на Девчонку, при виде меня она вздрагивает и опускает глаза. Возможно, от боли я сошел с ума, но я вижу в ее лице сострадание.

Судья не обращает внимания на волнение в толпе. Он зачитывает список моих преступлений.

— Учитывая прошлые тяжкие преступления обвиняемого, в особенности касающиеся славного народа Республики, суд Калифорнии выносит следующий вердикт. Дэй приговаривается к смерти…

Толпа снова бушует. Солдаты оттесняют людей назад.

— …путем расстрела. Приговор будет исполнен по прошествии шести дней, начиная с сегодняшнего, двадцатого декабря в шесть утра по тихоокеанскому времени в безлюдном месте…

Шесть дней. Как мне успеть спасти братьев? Терпя боль в ранах, я поднимаю голову и смотрю на толпу.

— …Казнь будет транслироваться по всему городу. Граждане должны оставаться бдительны и сразу же сообщать о любой преступной или подозрительной активности до или после казни…

Они хотят сделать меня примером для других.

— …уличной полиции или в ближайший полицейский участок. На этом судебное заседание объявляется закрытым.

Судья поднимается и покидает кафедру. Люди все еще пытаются пробить солдатский строй. Они кричат, радуются, выказывают недовольство. Меня снова ставят на ноги. Прежде чем меня волокут обратно в Баталла-Холл, я замечаю на себе взгляд Девчонки. Выражение ее лица кажется пустым… но за этой пустотой что-то вспыхивает. Всего лишь на секунду, а затем пропадает. «Я должен ненавидеть тебя за все, что ты сделала», — думаю я. Но она смотрит так, что у меня не получается.

После вынесения приговора командир Джеймсон и солдаты не отводят меня обратно в камеру. Мы даже не заходим в коридор со стеклянными и запечатанными дверями. Вместо этого меня затаскивают в лифт, который держат цепи с огромными шестернями, и мы долго поднимаемся вверх. Лифт доставляет нас на крышу двенадцатиэтажного здания Баталла-Холл, где тени соседних зданий не способны защитить нас от солнца.

Командир Джеймсон ведет солдат к круглой платформе в центре крыши с привинченными тяжелыми цепями. Девчонка держится позади. Спиной я чувствую ее взгляд. Мы встаем в центр платформы, и солдаты заковывают мои руки и ноги цепями.

— Держать его здесь в течение двух дней, — слышу я от командира Джеймсон.

Солнце уже обожгло мне глаза, и весь мир купается в алмазной дымке. Солдаты меня отпускают. Я опускаюсь вниз на ладони и здоровое колено, слышится звон цепей.

— Агент Айпэрис, будьте бдительны. Проверяйте его время от времени, убедитесь, чтобы преступник не умер до казни.

— Есть, мэм, — отвечает Девчонка.

— Ему разрешено давать одну кружку воды в день. Один раз покормить. — Командир улыбается и поправляет перчатки. — Если пожелаете, можете проявить изобретательность. Например, заставить преступника умолять вас дать воды.

— Есть, мэм.

— Хорошо. — Командир Джеймсон переводит взгляд на меня. — Похоже, вы наконец стали вести себя подобающе. Лучше поздно, чем никогда. — Затем командир вместе с Девчонкой уезжают на лифте, оставив на страже солдат.

Полдень проходит спокойно.

Я то теряю сознание, то снова вижу мир. Раненая нога пульсирует в ритм сердцу, иногда быстрее, иногда медленнее, а порой так сильно, что кажется, я умру. При каждом движении губы трескаются. Я думаю, где может находиться Иден: в лаборатории Центральной больницы, медицинском отделе Баталла-Холл или в поезде, который направляется к фронту. Что с ним будут делать? Уверен, Иден жив. Республика не убьет его раньше чумы.

Но Джон. Что сделают с ним, я могу лишь догадываться. Они могут использовать его, чтобы шантажировать меня для получения еще какой-то информации. Возможно, нас казнят в одно и то же время. Или Джон уже мертв. Эта мысль ножом полоснула по сердцу. Когда Джон пришел за мной после Испытания и увидел меня в поезде вместе с остальными провалившимися, он боялся больше никогда меня не увидеть. После побега из лаборатории я взял привычку наблюдать за своей семьей издалека и иногда видел, как Джон сидит за обеденным столом и, закрыв лицо руками, рыдает. Джон никогда этого не говорил, но, думаю, он во всем винит себя. Считает, что должен был лучше защищать меня. Помогать мне учиться. Делать что-нибудь, хоть что-нибудь.

Если бы я мог убежать, то успел бы их спасти. Мои обе руки здоровы. Одна нога не повреждена. Я могу это сделать… но не знаю, где мои братья…

Мир блекнет и снова проясняется. Голова падает на цементную платформу, а руки неподвижно лежат в цепях. Перед глазами предстают воспоминания о дне Испытания.

Стадион. Другие дети. Солдаты охраняют каждый вход и выход. Бархатные канаты отделяют нас от детей из богатых семей.

Физический экзамен. Письменный экзамен. Устный.

Устный экзамен — это нечто. Я помню экзаменаторов, которые задавали мне вопросы, и среди них был человек с неровным шрамом на носу, одетый в униформу с кучей медалей, его звали Кайан. Он задавал вопросы больше всех. «Процитируй нам национальную клятву Республике. Хорошо, очень хорошо. В школьном досье сказано, что ты любишь историю. В каком году официально сформировалась Республика? Что ты сказал? О нет, мой мальчик, Колонии и Республика никогда не были единым государством. Какой твой любимый предмет в школе? Чтение… да, очень хорошо. Учитель сообщил, что ты однажды проник в запретную секцию библиотеки и искал там старые военные тексты. Ты можешь сказать нам, зачем ты это сделал? Что ты думаешь о нашем славном Президенте? Ах вот как? Очень нехорошо так говорить. А почему ты так думаешь, мой мальчик?»

Вопросы Кайана продолжались целую вечность, десятки и десятки вопросов, каждый еще сложнее, чем предыдущий, и в конце концов я уже не знал, почему отвечаю так, а не иначе. Кайан все время делал какие-то пометки, а один из его ассистентов записывал экзамен с помощью маленького микрофона.

Мне казалось, я отвечаю хорошо.

А потом меня запихнули в поезд, который отвез нас в лабораторию.

При этом воспоминании меня трясет, несмотря на то что яркое солнце до боли сжигает кожу. «Я должен спасти Идена, — мысленно повторяю я снова и снова. — Через месяц… Идену исполнится десять. Оправившись от чумы, он должен будет пройти Испытание…»

Моя нога пульсирует сама по себе. Кажется, что она взорвется под бинтами и кровь заполнит всю крышу.

Проходят часы. Я теряю счет времени. Солдаты сменяют друг друга на посту. Солнце меняет положение на небе.

А потом, когда оно милосердно начинает катиться к горизонту, кто-то выходит из лифта и направляется ко мне. Это Девчонка.

Джун

Я едва узнаю его, хотя после суда прошло всего семь часов. Дэй лежит в центре круглой платформы. Его кожа потемнела, а волосы взмокли от пота. Засохшая кровь все еще покрывает одну из прядей, словно Дэй ее выкрасил. Сейчас она выглядит почти черной.

Когда я приближаюсь, Дэй поворачивает ко мне голову. Не знаю, видит ли он меня, потому что солнце еще не до конца опустилось за горизонт и, возможно, ослепляет его.

Это еще один Гений. И не просто середнячок. Я встречалась с другими Гениями и раньше, но ни одного из них Республика не держала в секрете. И никто из них не получал высшего балла.

Один из солдат, охраняющих платформу, подходит ко мне, чтобы отдать честь. Он тоже изрядно вспотел, каска не защищает кожу от солнечных лучей.

— Агент Айпэрис, — здоровается солдат. Судя по его акценту, он из Рубинового сектора, пуговицы на униформе надраены до блеска. Уделяет внимание деталям.

Я осматриваю остальных солдат и снова перевожу взгляд на него.

— Вы свободны. Скажите своим людям выпить воды и укрыться в тени. И передайте следующей смене караульных явиться пораньше.

— Есть мэм. — Солдат щелкает каблуками и выкрикивает остальным команду.

Оставшись на крыше наедине с Дэем, я снимаю плащ и опускаюсь на колени, чтобы лучше рассмотреть его лицо. В ответ Дэй лишь недружелюбно меня разглядывает. Его губы так сильно потрескались, что по подбородку стекают капельки крови. Для разговора он слишком слаб. Я смотрю на его раненую ногу. Она выглядит гораздо хуже, чем сегодня утром, что неудивительно, и распухла вдвое. Должно быть, внутрь попала инфекция. Голень лежит под неестественным углом. Из-под бинтов сочится кровь.

Я невольно прикасаюсь к ране в боку. Она больше не болит. Осталась только короста.

«Нужно будет проверить, что с ногой», — вздыхаю я и снимаю с пояса фляжку.

— Вот. Попей. Я не могу допустить, чтобы ты умер сейчас. — Я медленно лью воду Дэю на губы. Сначала он вздрагивает, но затем открывает рот и пропускает струйку воды внутрь. Я жду, пока Дэй напьется (это длится целую вечность), а потом разрешаю ему выпить еще.

— Спасибо, — шепчет он и сухо смеется. — Думаю, теперь ты можешь идти.

Некоторое время я изучаю Дэя. Несмотря на обгоревшую кожу и взмокшее от пота лицо, его глаза все такие же яркие, только взгляд слегка расфокусирован от долгого нахождения под солнцем. Внезапно я вспоминаю нашу первую встречу. Повсюду была пыль… и из нее появился этот прекрасный парень с самыми голубыми глазами на свет, он протягивал мне руку, чтобы помочь подняться. Я мотаю головой. Мне стыдно. Ведь, возможно, эти самые глаза Метиас видел перед смертью.

Я молчу, и Дэй снова шепчет:

— Где мои братья? Они оба живы?

— Да, — киваю я.

— А Тесс в безопасности? Ее не арестовали?

— Насколько мне известно, нет. Она в безопасности.

— Что делают с Иденом?

Я вспоминаю слова Томаса о генералах, которые приехали с фронта, чтобы посмотреть на мальчишку.

— Я не знаю.

Дэй отворачивается и закрывает глаза. Старается дышать глубже.

— Не убивайте их, — шепчет он. — Они ничего не сделали… а Иден… он вам не лабораторная крыса. — На минуту Дэй замолкает. — Я не знаю твоего имени. Думаю, сейчас тебе уже нетрудно его назвать, да? Мое-то ты знаешь.

Я пристально смотрю на Дэя.

— Меня зовут Джун Айпэрис.

— Джун, — шепчет Дэй. Он медленно переводит взгляд, чтобы посмотреть мне в глаза. Когда мое имя срывается с его губ, внутри меня рождается странное теплое чувство. — Джун, мне жаль твоего брата. Я не хотел ему ничего плохого.

Взгляд Дэя пронизывает меня так же легко, как и на улицах Лейка. Меня учили никогда не верить в сказанное заключенным. Я знаю, что все они лгут и скажут что угодно, лишь бы тебя уязвить. Но сейчас все по-другому. Слова Дэя… звучат искренне, звучат серьезно. А вдруг он говорит мне правду? Вдруг в ту ночь с Метиасом случилось нечто другое? Я глубоко вздыхаю и заставляю себя опустить глаза. Логика превыше всего, напоминаю я себе. Логика спасет тебя, когда уже ничто не поможет.

— Слушай, — говорю я, вспомнив еще кое о чем. — Открой глаза и посмотри на меня.

Дэй выполняет мою просьбу. Я наклоняюсь ближе и изучаю их. Вот оно. Странное пятнышко в его глазу, рябь в голубом океане радужки.

— Как это у тебя появилось? — Я указываю на свой глаз. — Этот дефект.

Должно быть, я говорю что-то смешное, потому что Дэй начинает смеяться, а потом закашливается.

— Этот дефект был подарком от Республики.

— Что ты имеешь в виду?

Секунду Дэй колеблется. Я вижу, что ему трудно сформулировать мысли.

— Я бывал в лаборатории Центральной больницы и раньше. В ночь после Испытания. — Он хочет поднять руку, чтобы показать на глаз, но цепи со звоном тянут ее обратно. — Они что-то сюда ввели.

Я хмурю брови.

— В ночь твоего десятилетия? Что ты делал в лаборатории? Тебя же должны были отвезти в трудовой лагерь.

Дэй слабо улыбается, словно его клонит в сон.

— А я думал, ты умнее…

Я подавляю желание огрызнуться. Очевидно, солнце не выпалило в нем дерзость.

— А что с твоим коленом?

Дэй бросает на меня взгляд, сплошь пропитанный сарказмом, самый сфокусированный за сегодняшнюю встречу.

— И это тоже работа твоей Республики. Травму колена я получил в то же время, что и дефект глаза.

Я наклоняюсь и внимательно смотрю на него.

— Почему Республика так с тобой поступила, Дэй? Почему они хотели уничтожить Гения, получившего высший балл на Испытании?

Дэй поворачивает голову и недоуменно смотрит на меня.

— О чем ты говоришь? На Испытании я провалился.

Он тоже не знает. Конечно. Откуда ему знать? Я понижаю голос до шепота:

— Нет, не провалился. Ты получил высший балл.

— Это какая-то игра с сознанием? — усмехается Дэй. Он двигает раненой ногой и напрягается от боли. — Высший балл… хах. Я не знаю никого, кто когда-либо получал тысячу пятьсот очков.

Я складываю руки на груди.

— Я получила.

— Ты? — Дэй поднимает одну бровь. — Ты Гений с высшим баллом?

— Да, — киваю я. — И ты тоже.

Дэй закатывает глаза и снова отводит взгляд:

— Это смешно.

Я пожимаю плечами и отвечаю:

— Верить или нет — твое дело.

Дэй беспечно машет рукой:

— Не сходится. Почему я тогда не на твоем месте? Разве не в этом смысл вашего обожаемого Испытания? — Дэй хочет замолчать, однако, поколебавшись, продолжает: — Они ввели мне в глаз что-то жгучее, как яд осы. Разрезали колено. Скальпелем. Потом силой заставили выпить какой-то препарат, а потом… Я уже лежал в подвале больницы среди трупов. Но не умер. — Дэй снова смеется, его голос очень слаб. — Прекрасный день рождения.

Над Дэем проводили эксперименты. Теперь я в этом уверена и от одной этой мысли чувствую тошноту. Они хотели изучить его необычные физические способности, его быстроту и ловкость, поэтому разрезали его колено. Они дали Дэю выпить препарат, чтобы узнать, насколько слаб может быть его пульс, и решили, что он умер, когда его сердце на время остановилось. Они ввели что-то в глаз Дэя, чтобы понять, почему его зрение настолько острое. Все эти мысли пролетают в моей голове за секунду. Но это ведь не имеет смысла и идет вразрез с ценностями Республики. Зачем терять Гения? Испытание должно быть справедливым. Если получаешь высокие баллы, твоя судьба — нести благо обществу. Таков закон.

Или они увидели в Дэе нечто опасное? Искорку дерзости, мятежный дух, который живет в нем и сейчас? И правительство решило, что обучать Дэя гораздо рискованнее, чем отказаться от пользы, которую он мог принести? В прошлом году тридцать восемь детей, получившие выше тысячи четырехсот пятидесяти баллов, были объявлены Гениями. Я могу понять, почему Республика сочла возможным потерять одного, самого строптивого.

Но Дэй ведь не просто Гений. Он получил высший балл. Что же он такого сказал в устной части?

— Могу теперь я задать тебе вопрос? — Дэй поворачивает ко мне голову, вырывая меня из оцепенения.

Я глубоко вздыхаю и смотрю на него. — Теперь ведь моя очередь?

— Задавай. — Я бросаю взгляд на лифт, откуда только что вышла новая смена солдат. Поднимаю руку и приказываю стоять на месте. — Давай.

— Я хочу знать, почему они забрали Идена. Чума. Я знаю, что богатые не воспринимают ее всерьез: ежегодные прививки и все такое. Но ты никогда не задумывалась… никогда не задумывалась, почему чума не отступает? Или почему она возникает столь регулярно?

Я тут же поворачиваю голову к Дэю:

— Что ты хочешь этим сказать?

Он с трудом фокусирует на мне взгляд:

— Я хочу сказать… вчера, когда меня вытащили из камеры, я увидел на двойных дверях Баталла-Холл красный символ биологической опасности. Такой же я видел в Лейке. Почему этот знак появляется в бедных секторах? Как будто Конгресс знает что-то, чего не знаем мы. Чем они занимаются, что внедряют в секторы?

Я прищуриваюсь:

— Ты думаешь, что Республика намеренно отравляет бедняков? Дэй, ты говоришь опасные вещи.

Но Дэй не реагирует на предостережение. Его глаза лихорадочно горят.

— Поэтому им и понадобился Иден, верно? — шепчет он. — Чтобы посмотреть на результаты мутировавшего вируса. Зачем еще им нужен мой брат?

— Правительство хочет предупредить распространение новой болезни.

Дэй усмехается:

— Это бред собачий. Они его используют. Они используют его. Они используют его… — Дэй дважды моргает. Разговор его вымотал.

Внезапно я испытываю к нему жалость. Меня тошнит от прикосновений Томаса, но здесь, сидя рядом с Дэем, я не чувствую никакого отвращения. А ведь должна. Но оно все равно не появляется.

— Ты бредишь, — говорю я. — Такая ложь считается государственной изменой. Кроме того, с чего бы Конгрессу заниматься подобными вещами?

Дэй не сводит с меня глаз.

— Что ж, милая, взгляни на это по-другому. Откуда правительству знать, какие именно прививки делать вам из года в год? Они всегда действуют так идеально. Тебе не кажется странным то, что им удается произвести вакцину, которая точно подходит под тип чумы, возникающей в этот год? Откуда они все о ней знают?

Я отстраняюсь. Я никогда не задумывалась над нашими ежегодными прививками… у меня никогда не было причин в них сомневаться. Да и с чего бы? Мой отец работал за этими самыми двойными дверями, упорно трудился, отыскивая способы убить новый вирус. Нет, я больше не могу этого слушать. Я поднимаю с земли свой плащ, зажимаю его под мышкой и собираюсь подняться.

— Еще кое-что, — шепчет Дэй. Я замираю и смотрю на него сверху вниз. Глаза Дэя меня прожигают. — Ты думаешь, провалившихся детей отправляют в трудовые лагеря? Джун, единственными лагерями являются морги в подвалах больниц. Нас убивают.

Больше я не смею задерживаться. С ничего не выражающим лицом я поворачиваюсь и иду прочь от платформы, прочь от Дэя. Но сердце в груди громко стучит. Ожидающие у дверей солдаты, заметив мой злой взгляд, вжимаются в стену. Я не могу сдержать раздражения.

— Расковать его, — с отвращением приказываю я одному из солдат. — Отведите его в больничное крыло, пусть позаботятся о колене. Накормите его и напоите. Иначе он не переживет эту ночь.

Солдаты отдают честь, но я не смотрю на них и закрываю дверь лифта.

Дэй

Мне снова снятся кошмары. На этот раз они о Тесс.

Я бегу по улицам Лейка. Далеко впереди я вижу, как Тесс тоже бежит, но не знает, где нахожусь я. В отчаянии она вертит головой налево и направо, пытаясь разглядеть в толпе мое лицо, но видит только прохожих, уличную полицию и солдат. Я стараюсь догнать ее. Но мои ноги еле двигаются, словно я шагаю в киселе.

«Тесс! — кричу я. — Я здесь, прямо за тобой!»

Она меня не слышит. Я беспомощно наблюдаю, как Тесс врезается в солдата, а когда пытается убежать, он хватает ее и швыряет на землю. Я снова что-то кричу. Солдат достает пистолет и нацеливает его в Тесс. А потом я вижу, что это не Тесс, а моя мать, которая лежит на земле в луже крови. Я пытаюсь подбежать к ней, но вместо этого, как последний трус, остаюсь прятаться за трубой на крыше. В смерти мамы виноват я.

И вдруг я снова оказываюсь в лаборатории, где доктора и медсестры нависают над моим телом. Я щурюсь от ослепительного света. Ногу простреливает жгучая боль. Они снова вскрывают мне колено, тестируют его скальпелями, отодвигают мышцы, оголяя кости. Я выгибаю спину и воплю от боли. Медсестра пытается меня унять. Я дергаю рукой и сбиваю со стола какой-то поддон.

— Лежи спокойно! Черт возьми, парень, я не собираюсь делать тебе больно!

Мне требуется минута, чтобы проснуться. Туманные видения больницы пропадают, и я понимаю, что смотрю в похожий потолок с электрическими лампочками, а надо мной наклоняется врач. На нем защитные очки и марлевая повязка. Перчатки выпачканы в крови. Я кричу и пытаюсь вскочить, но меня удерживают два ремня, которыми я пристегнут к каталке.

Доктор вздыхает и снимает марлевую повязку.

— Взгляните на меня. Я лечу преступника, вместо того чтобы помогать нашим людям, прибывшим с фронта. Гадость.

Ничего не понимая, я оглядываюсь по сторонам. У стен этой операционной стоят солдаты. Несколько медсестер у раковин смывают кровь с медицинских инструментов.

— Где я? — спрашиваю доктора.

Он бросает на меня нетерпеливый взгляд.

— Ты в больничном крыле Баталла-Холл. Агент Айпэрис приказала вылечить твою ногу. Нам ведь приказано не дать тебе умереть до казни.

Я поднимаю голову как можно выше и смотрю на свою ногу. Рана перевязана свежими бинтами. Пахнет лекарством. Немного шевельнув ногой, с удивлением отмечаю, что теперь она болит гораздо меньше. Я бросаю взгляд на доктора:

— Что вы сделали?

Он лишь пожимает плечами, стягивает перчатки и моет руки.

— Тебе очень повезло, что заражение только началось. Нога заживет, и ты сможешь стоять на казни. — Доктор замолкает и начинает смеяться. — Не знаю, это ли тебе хотелось услышать.

Я откидываюсь на каталке и закрываю глаза. Боль уменьшилась, и это стало таким облегчением, что мне хочется насладиться моментом, но сцены из кошмарного сна все еще стоят перед глазами, слишком свежие, чтобы забыть их сразу. Где сейчас Тесс? Сможет ли выжить одна, без меня, всегда прикрывавшего ее спину? Кто поможет ей уцелеть среди ночных теней?

А мама… У меня нет сил выбросить ту сцену из памяти.

В дверь громко стучат.

— Открывайте, — раздается мужской голос. — Командир Джеймсон хочет видеть заключенного.

«Заключенного». Хочется улыбнуться. Солдатам не нравится называть мое прозвище.

Охранники еле успевают открыть дверь и разойтись. Командир Джеймсон раздраженно влетает в операционную и щелкает пальцами.

— Отстегните этого парня с каталки и закуйте в цепи, — рявкает она и тычет пальцем мне в грудь. — Ты! Ты еще почти ребенок… ты не учился в колледже, ты провалил Испытание! Как у тебя получалось перехитрить наших солдат на улицах? Почему ты доставляешь столько проблем?! — Командир скалит зубы. — Я знала, что с тобой придется возиться больше, чем ты того заслуживаешь. У тебя просто талант тратить время моих солдат. Я уже не говорю о солдатах других командиров.

Я скриплю зубами, чтобы сдержаться и не ответить. Несколько солдат поспешно отстегивают ремни каталки. Доктор, который стоит рядом со мной, наклоняет голову.

— Извините, командир, — говорит он, — что-то случилось? Что происходит?

Командир Джеймсон прожигает доктора яростным взглядом. Тот весь сжимается.

— Перед Баталла-Холл собралась кучка протестующих, — бросает командир. — Жалкая нищета из самых бедных секторов. Они бросаются овощами и нападают на уличную полицию.

Солдаты поднимают меня с каталки и ставят на ноги. Я вздрагиваю от боли в раненой ноге и выдыхаю:

— Протестующие?

— Да. Протестующие. — Командир Джеймсон обхватывает мое лицо ладонями. — Повстанцы, которых мои солдаты должны сдерживать, а затем арестовать, а значит, все мое расписание летит к чертям. Но ты, мой милый мальчик, не волнуйся. Этот сброд долго не протянет. Уж я об этом позабочусь. — В отвращении командир убирает руки от моего лица и поворачивается на каблуках. — Ведите его, — приказывает она солдатам, которые меня держат. — И побыстрее.

Мы выходим из операционной. По коридору в обе стороны снуют солдаты. Командир Джеймсон время от времени прижимает руку к уху, внимательно выслушивая доклады через наушник, и выкрикивает приказы. Когда меня, прихрамывающего, вытаскивают к лифтам, я замечаю несколько огромных мониторов и даже останавливаюсь в восхищении, ведь в секторе Лейк никогда таких не было. Мониторы показывают в точности то, о чем говорила командир Джеймсон. Я не слышу голоса за кадром, но ясно вижу текстовые заголовки: «Беспорядки у Баталла-Холл. Даем отпор. Ждать дальнейших указаний». Я понимаю, что трансляция не массовая. На экране площадь у Баталла-Холл, где собралось несколько сотен людей. Я вижу цепочку солдат в черной форме, которые пытаются оттеснить повстанцев. Я рассматриваю их, когда мы проходим мимо последнего экрана.

Некоторые выкрасили пряди волос в кроваво-красный цвет.

Потом мы подходим к лифтам, и солдаты заталкивают меня внутрь. Протестующие собрались здесь ради меня. Мысль наполняет меня радостью и ужасом. Военные этого так просто не спустят. Они запечатают все бедные секторы и арестуют каждого мятежника.

Или убьют их всех.

Джун

Когда я была маленькой, Метиаса иногда вызывали на работу, когда требовалось подавить какой-то бунт, а потом он обо всем мне рассказывал. История всегда повторялась: около дюжины отморозков, недовольных карантинами и высокими налогами, устраивали погромы в каком-нибудь секторе. Несколько пылевых бомб, а потом арест и суд.

Но такого бунта, как перед Баталла-Холл, когда сотни людей рискуют жизнью лишь ради того, чтобы выплеснуть гнев на солдат, я не видела никогда.

— Да что с этими людьми? — спрашиваю Томаса. — Они с ума сошли.

Мы с Томасом стоим на высокой платформе перед зданием Баталла-Холл. Перед нами расположен усиленный патруль, еще один патруль пытается оттеснить толпу с помощью щитов и дубинок. На экранах, которые транслируют происходящее на мониторы внутри Баталла-Холл, происходит нечто невообразимое. Сегодня я заглядывала к Дэю, когда доктор оперировал его ногу. Интересно, он сейчас в сознании? Видит ли этот хаос на мониторах в холле? Надеюсь, что нет. Не нужно сейчас тешить его эго… или причинять еще большую боль, ведь Дэй сознает, что сам положил начало бунту. Воспоминание о нем — его обвинениях в адрес Республики, о том, что Республика создает новые формы вирусов, убивает детей, которые не проходят Испытание, — злит меня так сильно, что я вытаскиваю из кобуры пистолет. К тому же, не исключено, он мне скоро понадобится?

— Когда-нибудь видели такое? — спрашиваю я.

Томас мотает головой:

— Лишь однажды. Очень давно.

Одна его рука лежит на рукоятке пистолета, что висит на поясе, другая держит закинутую на плечо винтовку. Томас не смотрит на меня. Не смотрит с тех самых пор, как попытался поцеловать вечером в коридоре.

— Кучка идиотов, — продолжает он. — Если они вскоре не отступят, командиры заставят их пожалеть об этом.

Я смотрю вверх, туда, где на балконе собрались несколько командиров Баталла-Холл. Командира Джеймсон среди них нет. Однако я знаю: она раздает указания через наушники, потому что Томас прикладывает руку к уху и внимательно слушает. Но что бы она ни говорила ему, я понятия не имею, о чем идет речь. Толпа внизу продолжает пробиваться к зданию.

Судя по их одежде, большинство пришло из бедных секторов у озера. Поношенные жилетки, босые ноги, грязные лица. Я стискиваю зубы. Втайне мне хочется, чтобы эти люди разошлись.

«Уходите с площади, пока все не стало намного хуже».

Томас наклоняется ко мне и кивает в центр толпы.

— Видите вон ту жалкую кучку? — спрашивает он.

Я прослеживаю взгляд Томаса. (Конечно, я заметила этих людей раньше, еще до него.) Группа протестующих окрасила пряди волос в ярко-красный цвет, подражая раненому Дэю, который выслушивал здесь приговор.

— Плохого героя они себе выбрали, — продолжает Томас. — Меньше чем через неделю Дэй будет мертв.

Я киваю, но больше ничего не говорю.

Из толпы доносится несколько криков. Один из патрулей сумел зайти с тыла и теперь оттесняет людей в центр площади. Я хмурю брови. Это не соответствует тактике подавления и ареста бушующей толпы. Я видела на экранах, как в бунтующих бросали пылевые бомбы или выпускали слезоточивый газ, и этого было достаточно. Но здесь я не вижу никакого намека на подобные действия. На солдатах нет противогазов. Тем временем другой патруль ринулся на совершенно безобидных протестующих, собравшихся за пределами площади, где улицы слишком путаные и узкие.

— Что вам говорит командир Джеймсон? — спрашиваю я у Томаса.

Он прижимает руку к наушнику. Его темные волосы падают на глаза, скрывая их выражение.

— Приказывает оставаться на месте. Патрульные окружат толпу. Она велела ждать ее команды.

Целых полчаса мы стоим без дела. Я держу одну руку в кармане, рассеянно потирая пальцем медальон Дэя. Почему-то вспоминаются уличные бои. Возможно, эти люди тоже здесь присутствуют.

И вдруг я замечаю бегущих по крышам солдат. Одни только готовятся занять позиции, другие уже выстроились в линии. Странно. Это не патрульные солдаты, таких солдат я вообще не видела в Лос-Анджелесе. У наших солдат черные аксельбанты и один ряд серебристых пуговиц на кителе. На рукавах голубые, красные, серебристые или золотые повязки. Но у этих на кителях нет пуговиц. По их груди наискось пробегает белая полоса, а повязки на рукавах серые. Спустя секунду я понимаю, кто они.

— Томас, — я касаюсь его руки и указываю на крышу, — палачи.

На его лице нет удивления, а глаза безразличны. Томас прочищает горло.

— Да, — отвечает он.

— Что они делают? — кричу я. Смотрю на людей с площади, потом снова на крыши. Ни у одного из солдат я не вижу пылевой бомбы или слезоточивого газа. У каждого за спиной автомат. — Они не пытаются разогнать их, Томас. Они загоняют их в ловушку.

Томас бросает на меня безжалостный взгляд. Я впервые вижу его таким.

— Стойте спокойно, Джун. Наблюдайте за толпой.

Я снова смотрю вверх и вижу, как на крышу выходит командир Джеймсон с группой солдат. Она прижимает руку к уху и что-то говорит в микрофон.

Проходит несколько секунд. У меня в груди появляется тягостное чувство. Я знаю, к чему все идет.

Вдруг Томас что-то шепчет в микрофон. Ответ на приказ. Я смотрю на него. На секунду Томас ловит мой взгляд, потом смотрит на патруль перед нами.

— Огонь! — кричит он.

— Что? Томас! — Я хочу сказать что-то еще, но в этот момент с обеих крыш и платформы раздаются выстрелы. Я бросаюсь вперед. Не знаю зачем… махать руками перед солдатами? Но прежде чем я успеваю сделать хоть шаг, меня хватает Томас.

— Назад, Джун!

— Прикажи своим людям остановиться! — кричу я в ответ. — Скажи им…

И в этот момент Томас хватает меня и бросает на землю так сильно, что моя рана в боку открывается снова.

— Черт, Джун! — кричит Томас. — Назад!

Земля удивительно холодная. В растерянности я припадаю к ней. Не до конца понимаю, что сейчас про изошло. Бок горит. На площадь со всех сторон дождем сыплются пули. Люди в толпе опадают, словно плотина, прорванная потоком. Томас, остановись. Что ты о себе возомнил? Мне хочется подняться, закричать ему в лицо, ударить его. Томас, будь Метиас сейчас жив, он убил бы тебя за это. Но Томас меня не слышит. Я зажимаю ладонями уши. Выстрелы автоматов оглушают.

Атака длится всего минуту, но кажется, что безжалостная стрельба не прекращается целую вечность. Когда Томас приказывает солдатам остановиться, выжившие в толпе падают на колени и закрывают голову руками. Подоспевшие солдаты надевают на них наручники и сгоняют уцелевших вместе. Я сажусь на колени. В ушах все еще звенит от выстрелов… Я смотрю на море тел и заключенных. Сознание сковано оцепенением.

Томас бросает на меня взгляд, а потом сходит с платформы и в окружении нескольких солдат направляется обратно в Баталла-Холл. Я не знаю, что сейчас написано у Томаса на лице, и отворачиваюсь, чтобы его не видеть.

Дэй

Мы поднимаемся на несколько этажей, потом раздается скрежет цепей, и лифт останавливается. Солдаты тащат меня по знакомому коридору. Думаю, они вернут меня в камеру, по крайней мере на некоторое время. Впервые после пробуждения на каталке я чувствую усталость. Глова склоняется на грудь. Должно быть, доктор сделал мне какой-то укол, чтобы я не метался во время операции на колене. Голова кружится, словно кто-то ударил меня о стену.

Но солдаты останавливаются на полпути к моей камере. От удивления поднимаю голову. Мы стоим перед одной из виденных мной ранее комнат, с окошками из чистого стекла. Камера для допросов. Я сжимаю зубы. Вот оно что. До казни они хотят выжать из меня больше информации.

Из наушников одного солдата доносятся помехи, а затем чей-то голос. Солдат кивает. Убирает руку от уха и указывает на камеру.

— Вводите его, — говорит он. — Скоро придет капитан.

Проходят минуты, я жду. У двери стоят солдаты, безразлично смотрят перед собой, невозможно понять, о чем они думают.

Эта камера должна быть более или менее звуконепроницаемой… но я все равно слышу отрывистые пулеметные очереди, далекие крики, исходящие откуда-то снаружи.

У меня сжимается желудок. Наверняка патрули открыли по собравшимся на площади огонь. Неужели они умирают из-за меня? Неужели это я отправил их на смерть?

Проходит еще некоторое время. Выстрелы становятся редкими, а потом и вовсе затихают. Теперь я слышу лишь тишину. Жду. Веки тяжелеют. Больше всего мне хочется свернуться калачиком в углу камеры и заснуть.

Наконец в коридоре раздаются шаги. Мое сознание вновь оживает. Дверь открывается, и на порог ступает молодой человек с короткими темными волосами, которые падают ему на глаза. С головы до ног он одет во все черное. На плечах — серебристые эполеты. Другие солдаты щелкают каблуками.

— Смирно!

Человек жестом отдает команду «вольно». Теперь я узнаю его. Это тот ублюдок, который застрелил мою мать. Джун упоминала о нем. Томас. Должно быть, его прислала командир Джеймсон.

— Мистер Уинг, — обращается ко мне Томас, подходя ближе и поправляя перчатки. — Какое удовольствие встретиться с вами лично. Я уже стал беспокоиться, что такого случая мне не представится.

Я заставляю себя промолчать.

— Хочу задать вам несколько вопросов. Мы предпочитаем, чтобы все прошло хорошо, но, конечно, при неблагоприятных условиях наша встреча может стать несколько неприятной.

Не дожидаясь ответа, Томас достает из-под плаща маленький серый пульт управления и направляет его на пустую стену камеры.

На ней появляется изображение. Какой-то полицейский отчет с фотографией незнакомого мне парня.

— Это широко известные Патриоты, — поясняет Томас. — Можете сколько угодно отрицать связь с ними, но тем не менее пересекаться с ними вы могли и, возможно, поможете нам их найти. — Он бросает взгляд на фотографию. — Знаете этого человека?

Я мотаю головой:

— Никогда прежде его не видел.

Томас щелкает пультом. Появляется еще одна серия фотографий.

— А этого?

— Нет.

Еще фотография.

— Как насчет этого?

— Нет.

На стене появляется еще одно незнакомое лицо.

— Видели эту девушку раньше?

— Никогда в жизни.

Еще несколько незнакомых лиц. Томас меняет фотографии, не мигая и не оспаривая мои ответы. Пока мы продолжаем, я искоса наблюдаю за ним и понимаю: Томаса что-то беспокоит. И это никак не связано с Патриотами. Он держит меня здесь по иной причине.

Еще фотографии. Еще больше незнакомых лиц. Томас не оспаривает ни один из моих кратких ответов.

А потом на фотографии появляется лицо, которое я знаю. Мне приходится постараться, чтобы не выдать себя выражением лица. На нечеткой фотографии изображена девушка с длинными волосами — они длиннее той стрижки, которую помню я, — и бунтарской усмешкой на губах. Тогда у нее еще не было татуировки в виде виноградной лозы. Значит, Каэдэ из Патриотов.

— Никогда ее не видел, — отвечаю я.

Томас показывает мне еще несколько фотографий, затем выключает экран и поворачивается ко мне.

— Что ж, теперь, когда свои обязанности я выполнил, — говорит он, — перейдем к более интересной теме. Я ведь не могу проверить, говорите вы мне правду или нет, верно? Но все хорошо. На это я и рассчитываю.

Я прищуриваю глаза:

— Что ты хочешь?

— Что ж, если я не смогу добиться от вас честных ответов, я просто скажу своему командиру, что вы отказались с нами сотрудничать. И что мне пришлось принять некоторые меры. — Томас не улыбается, однако в его голосе слышится веселье. Он снимает с пояса тонкий нож. — У меня имеется разрешение делать все, что мне захочется, если только это не отправит вас обратно в больничное крыло, ведь мы не хотим расходовать на вас еще больше средств.

Сдерживать гнев я уже не могу. Когда Томас подходит ближе, я выгибаюсь и плюю ему в лицо.

Томас не раздумывает и с силой бьет левым кулаком в челюсть. Моя голова отклоняется назад. Из глаз летят искры.

— Возомнил себя звездой, да? — фыркает Томас. — Лишь потому, что ворвался в несколько зданий и строил из себя благодетеля уличного сброда?

Он снова бьет меня. Я чувствую во рту вкус крови. Тело дрожит от боли.

Томас хватает меня за воротник и притягивает так близко к себе, что я чувствую на щеках его дыхание. Он прожигает меня взглядом.

— Считаешь себя крутым парнем? У тебя хватило наглости целовать Джун… навязываться мисс Айпэрис?

Ах, так вот что его волнует! Похоже, Томас узнал про поцелуй. Я не могу сдержать улыбку, хотя лицо ломит от боли.

— Значит, поэтому я здесь? — спрашиваю в ответ. — Да, я заметил, как ты смотришь на эту девушку. Ты безумно хочешь ее, верно? Как жаль, что она не хочет тебя.

Томас наотмашь бьет меня по лицу.

— Закрой рот. Ты — крыса… хуже, чем крыса. И глупец, если хоть на секунду решил, что Джун увидит в тебе нечто лучшее.

Я смеюсь Томасу в лицо.

— Не умеешь достойно проигрывать, да? Давай я тебя успокою. Расскажу в подробностях о том поцелуе. Ведь больше тебе все равно ничего не светит, не так ли? — Мой голос становится громче, веселье уступает место гневу. — Надеюсь, это будет так же приятно, как убивать чужих матерей.

Томас хватает меня за шею. Его руки дрожат от злости.

— На твоем месте я был бы поосторожнее, парень, — выплевывает он. — Возможно, ты забыл, что у тебя есть двое братьев. Оба находятся во власти Республики. Следи за языком, если не хочешь, чтобы их тела лежали рядом с трупом твоей матери.

Прежде чем я успеваю ответить, Томас бьет меня коленом в живот. Мои глаза широко открываются, я пытаюсь вдохнуть. Вспоминаю Идена с Джоном и пытаюсь успокоиться, прогнать боль. «Будь сильным. Не дай ему сломить тебя».

Но Томас еще не закончил. Оставаться сильным, когда у твоего врага все карты на руках, проще на словах, чем на деле.

Джун

Этим вечером Томас уже полчаса стоит у меня под дверью и бормочет различные извинения за то, что швырнул меня на землю. Томас сожалеет, говорит, что не хотел делать мне больно, не хотел, чтобы я противилась приказам командира Джеймсон, не хотел, чтобы у меня были неприятности. Не хотел бросать меня на землю так сильно.

Я сижу на диване с Олли, слушаю извинения Томаса и смотрю перед собой в пространство. Не могу выбросить из головы пулеметные выстрелы. Томас всегда был очень дисциплинированным еще с тех пор, как они учились вместе с Метиасом. Метиас часто рассказывал мне истории тех дней. Однажды тренер поместил в центр спортивного поля предмет и попросил своих студентов как можно быстрее принести его, использовать все, что угодно, но перед этим пробежать по полю восемь кругов. Метиас, который всегда был нахальным умником, первый сошел с беговой дорожки и устремился прямо к предмету, не окончив восьми кругов. Тренер похвалил Метиаса. Солдат должен всегда следовать приказам, сказал он, кроме тех случаев, когда есть способ выполнить миссию лучше. Самое главное — это конечный результат. А средства… что ж, они могут быть разными.

Однако Томас продолжал бегать вокруг поля, пока не одолел все восемь кругов. Лишь после этого он направился к цели. Томас готов выполнять приказы сразу с места в карьер, однажды пошутил Метиас.

Сегодня Томас не сомневался ни секунды, сразу же послушался нашего командира. Он уничтожил людей так, словно это была привычная зачистка больных чумой или ночное дежурство на аэродроме. Разве плохо, что он точно следует приказам? А ведь именно за это я и жду извинений.

— Джун, ты меня слушаешь?

Я глажу Олли между ушами. На кофейном столике разбросаны дневники Метиаса и несколько фотоальбомов наших родителей. Я бросаю на них взгляд. Просматривать их еще раз нет сил.

— Ты понапрасну тратишь свое время, — отвечаю я Томасу.

— Пожалуйста. Позволь мне войти. Я хочу увидеть тебя.

— Увидимся завтра.

— Я зайду ненадолго, обещаю. Мне правда очень жаль.

— Томас, увидимся завтра.

— Джун…

Я стискиваю зубы.

— Я сказала, увидимся завтра!

Тишина.

Я жду еще минуту и, стараясь отвлечься, глажу Олли между ушами. Спустя некоторое время поднимаюсь и смотрю сквозь дверной глазок. Коридор пуст.

Убедившись, что Томас наконец ушел, я около часа лежу на диване. Мысли мечутся от событий на площади перед Баталла-Холл к Дэю на крыше, к его возмутительным заявлениям о красном символе и Испытании, к Томасу. Томас, который неукоснительно следует приказам командира Джеймсон, совсем не похож на того Томаса, что беспокоился обо мне, когда я находилась в секторе Лейк. Ребенком я помню, каким Томас был неуклюжим, но обходительным, особенно со мной. Я никогда не видела его на службе. А может быть, это я изменилась. Когда я выследила семью Дэя, смотрела, как Томас стреляет в его мать, когда я сегодня наблюдала за убийством людей на площади… Являюсь ли я одной и той же Джун, которая плакала над телом убитого брата, и Джун, что сопереживала Дэю и поила его водой на крыше Баталла-Холл?

А что касается того, что сказал мне в тот день Дэй… Я чувствую, как при одной мысли об этом во мне поднимается гнев. Мой отец работал за теми двойными дверями… Метиас был учеником Кайана и присутствовал на Испытаниях. Зачем нам отравлять и убивать собственных людей?

Вздохнув, я сажусь и беру со столика дневник Метиаса, чтобы прочесть его еще раз.

В одной из записей говорится об утомительной неделе уборки после урагана «Элайджа», который бушевал в Лос-Анджелесе. Следующая описывает первую неделю Метиаса в патруле командира Джеймсон. Третья короткая, всего один абзац. В ней Метиас жалуется на две ночные смены за одну неделю. Я улыбаюсь. До сих пор помню слова брата. «Я еле держу глаза открытыми, — сказал мне Метиас после первой ночной смены. — Неужели она всерьез думает, что после бессонной ночи можно еще что-то охранять? Сегодня я был таким усталым, что, зайди в Баталла-Холл сам Канцлер Колоний, я бы этого и не заметил».

Я быстро вытираю бегущую по щеке слезу. Рядом поскуливает Олли. Я тянусь к нему, и моя рука утопает в густой белой шерсти воротника. Олли со вздохом кладет голову мне на колени.

Метиаса раздражали всякие мелочи.

Я продолжаю читать, но мои веки тяжелеют. Слова начинают сливаться, и вскоре я уже не понимаю смысла написанного. В конце концов я откладываю дневник в сторону. Потом сворачиваюсь в калачик на диване и погружаюсь в сон.

Мне снится Дэй. Он держит меня за руки, и от его прикосновений мое сердце стучит быстрее. Дэй пытается мне что-то сказать. Его платиновые волосы шелком ниспадают на плечи, одна прядь ярко-красного цвета. Взгляд полон боли.

— Я не убивал твоего брата, — говорит Дэй и притягивает меня ближе. — Клянусь тебе, я бы не смог.

Проснувшись, я некоторое время лежу неподвижно, бесконечно повторяя про себя слова Дэя. Перевожу взгляд на компьютерный стол. Что случилось той роковой ночью? Если нож и правда попал Метиасу в плечо, как утверждает Дэй, то каким образом он оказался у моего брата в груди? Даже от этой быстро промелькнувшей мысли у меня болит сердце. Я перевожу взгляд на Олли и спрашиваю:

— Кому еще могло понадобиться ранить Метиаса?

Олли смотрит на меня печальными глазами.

— И зачем?

Спустя несколько минут я встаю с дивана, подхожу к письменному столу и включаю компьютер.

Снова открываю отчет о Центральной больнице. Четыре страницы текста, одна страница фотографий. Их я и решаю рассмотреть лучше. В конце концов, командир Джеймсон дала мне на осмотр тела Метиаса всего пару минут, и я не использовала это время должным образом. Как я могла о чем-то думать в тот момент? Я никогда не ставила под сомнение вопрос о виновности Дэя. Не изучала фотографии тщательно, как следовало.

Я дважды кликаю на первую фотографию, увеличивая ее на полный экран. От представшей картины кружится голова. Холодное, безжизненное лицо Метиаса смотрит в небо, волосы веером рассыпаны по асфальту. Рубашка перепачкана в крови. Я глубоко вздыхаю, закрываю глаза и заставляю себя сосредоточиться. Мне удавалось прочесть текстовую часть отчета, но взглянуть на фотографии я так и не смогла. Теперь должна. Я открываю глаза и снова смотрю на тело брата. Лучше бы я изучила ранения непосредственно на теле, когда у меня была такая возможность.

Сначала я убеждаюсь, что нож на фото действительно выходит из грудной клетки. Кровь пачкает рукоятку. Лезвия не видно. Затем я смотрю на плечо Метиаса.

И хотя оно прикрыто рукавом, я вижу на ткани большое пятно крови. Она не могла пролиться туда с груди… должно быть, в плече тоже есть рана. Я увеличиваю фото еще больше. Нет, слишком размыто. Фотография сделана под таким углом, что я не могу с точностью сказать, есть в плече рана от ножа или нет.

Я закрываю фотографию и кликаю следующую.

И тут кое-что понимаю. Все фото страницы сделаны с такого ракурса, что плечо и даже нож как следует рассмотреть невозможно. Я хмурю брови. Фотографии с места преступления сделаны плохо. Почему фотограф не снял сами раны крупным планом? Я снова листаю отчет в поисках возможно пропущенных мной страниц. Но ничего не нахожу. Других фотографий в отчете нет. Я возвращаюсь к той же странице и пытаюсь понять, в чем же дело.

Наверное, остальные фотографии засекречены. А вдруг командир Джеймсон изъяла их, чтобы не причинять мне боль? Я качаю головой. Нет, это глупо. Тогда бы она вообще не присылала с отчетом никаких фотографий. Я не отрываю взгляда от экрана и решаюсь посмотреть на ситуацию с другой стороны.

А вдруг командир Джеймсон изъяла фотографии, чтобы что-то от меня скрыть?

Нет, нет. Я откидываюсь на спинку стула и вновь смотрю на первую фотографию. Эта мысль еще глупее. Зачем командиру Джеймсон скрывать подробности убийства моего брата? Она ведь тоже была расстроена из-за смерти Метиаса… даже организовала его похороны. Командир хотела, чтобы Метиас служил в ее патруле. Она сама назначила его капитаном.

Но я сомневаюсь, что фотограф-криминалист так торопился, что сделал настолько неудачные фотографии.

Я прокручиваю в голове различные варианты, но каждый раз прихожу к одному и тому же выводу. Это неполный отчет. В растерянности я провожу рукой по волосам. Не понимаю.

И вдруг я присматриваюсь к ножу на фотографии. Из-за крупного масштаба он весь в «квадратиках», из-за чего трудно различить детали. Но что-то оживляет старые воспоминания, и у меня скручивается желудок. Кровь на рукояти ножа темная, но есть там и нечто другое, нечто темнее крови. Сначала мне показалось, что это часть узора на рукоятке, но темные отметины лежат поверх крови. Они черные, густые, плотные. Я пытаюсь вспомнить, как выглядел нож в ночь убийства, когда у меня был шанс рассмотреть его вживую.

Эти темные пятна похожи на оружейное масло. В ту ночь лоб Томаса тоже был испачкан маслом.

Дэй

На следующее утро ко мне приходит Джун. Даже она — хотя и всего на секунду — выглядит шокированной моим внешним видом. Я неподвижно сижу у стены камеры, пока солдаты впускают Джун внутрь. Наклоняю голову в ее сторону. При виде меня она замирает, но быстро берет себя в руки.

— Я вижу, ты кого-то разозлил, — произносит она.

Я лишь закрываю глаза и отворачиваюсь. Мелькают воспоминания о мерцании кинжалов, тонких складных ножей и электрических проводах. Чанах с холодной водой, в которой меня топили. Ногти все в крови, руки, ноги и грудь усеяны порезами и синяками. Больше мне не хочется ничего вспоминать. После вчерашних мук я просто испытываю благодарность при виде красивого лица, привлекательной девушки, даже несмотря на то, что изначально именно эта девушка и стала причиной боли. В конце концов, я уже не против казни.

Джун щелкает солдатам пальцами.

— Все вышли. Я хочу поговорить с заключенным наедине. — Она кивает на камеры безопасности по углам. — И выключите их.

Дежурный отдает честь:

— Есть, мэм.

Несколько солдат поспешно отключают камеры, а девчонка вытаскивает из ножен два ножа. «Кажется, я разозлил и ее». Из горла рвется смех и превращается в хриплый кашель. Что ж, все может закончиться прямо сейчас.

Когда солдаты выходят и за спиной Джун хлопает дверь, она подходит ко мне и садится рядом. Я готовлюсь почувствовать кожей лезвие ножа.

— Дэй.

Открываю глаза. Джун не сдвинулась с места. Вместо этого она вкладывает ножи обратно в ножны и достает фляжку с водой.

«Джун вынимала ножи, лишь чтобы их увидели солдаты».

Она брызгает мне на лицо водой. Я вздрагиваю, но открываю рот и ловлю прохладные капли. Еще никогда вода не была такой вкусной.

Джун дает мне попить и убирает фляжку.

— Ты очень бледный, — шепчет она. В ее голосе слышится неподдельное беспокойство… и что-то еще… — Кто это с тобой сделал?

— Очень мило, что тебе это интересно, — отвечаю я, удивляясь, что это ее волнует. — Можешь поблагодарить своего друга-капитана.

— Томаса?

— Именно. Томас вроде бы не очень счастлив оттого, что я целовал тебя, а он нет. Допрашивал меня о Патриотах. Очевидно, Каэдэ одна из них. Мир тесен, да?

Лицо Джун искажает гнев, словно она уже знает о недовольстве Томаса.

— Он мне об этом не рассказал. Прошлым вечером он… что ж, я поговорю с командиром Джеймсон.

— Спасибо, — шепчу я. Моргаю, чтобы отогнать от глаз воду. — А я все думал, когда ты придешь. По крайней мере, ты лучшая компания, чем все остальные здесь. — После секундного колебания я спрашиваю: — Ты слышала что-нибудь о Тесс? Она жива?

Джун опускает глаза.

— Извини, — отвечает она. — Я понятия не имею, где может находиться Тесс. Если она ведет себя тихо, то должна быть в безопасности. Я никому о ней не рассказывала. Ее имя не упоминалось в недавних отчетах об арестах… или казнях.

Я вздыхаю, чувствуя разочарование от отсутствия новостей и одновременно облегчение.

— Как мои братья?

Джун поджимает губы.

— У меня нет доступа к Идену, но я уверена, что он жив. С Джоном все хорошо, насколько это возможно. — Она снова поднимает голову, и в ее глазах я вижу неподдельное сопереживание. Это так меня удивляет, что я замираю в восхищении от того, как лицо Джун смягчилось, а в глазах утонула печаль. — Мне жаль, что тебе пришлось вчера иметь дело с Томасом, — говорит она.

Я слабо улыбаюсь и шепчу:

— Спасибо. Ты мягче, чем обычно. Есть какая-то причина?

Я не ожидал, что Джун воспримет вопрос так серьезно. Она пристально смотрит на меня, садится напротив, подогнув под себя ноги. Сегодня она какая-то другая. Немного подавленная, даже печальная. Неуверенная. Такого выражения лица я у нее раньше не видел, даже когда мы впервые встретились на улице. Конечно, Джун ведет себя так не из-за моего изнуренного вида.

— Тебя что-то тревожит? — наконец спрашиваю я.

Долгое время Джун молчит, не отрывая взгляда от пола. Потом смотрит на меня. «Она что-то ищет, — понимаю я. — Пытается найти причину мне доверять?»

— Прошлой ночью я еще раз изучила отчет об убийстве моего брата, — говорит Джун. Ее голос понижается до шепота, и мне приходится наклониться, чтобы расслышать сказанное.

— И что? — спрашиваю я.

Взгляд Джун встречается с моим. Она снова колеблется.

— Дэй, ты можешь, глядя на меня, честно сказать… что не убивал Метиаса?

Должно быть, Джун что-то раскопала. Она хочет услышать признание. Я смотрю на Джун не мигая, пытаюсь понять выражение ее темных глаз. В голове вспыхивают воспоминания о ночи в больнице… Моя маскировка, Метиас, который смотрит, как я вхожу в больницу, молодой доктор, взятый мной в заложники, отскакивающие от холодильных установок пули. Мое долгое падение вниз. Потом столкновение с Метиасом, брошенный в него нож. Я видел, как он вошел в плечо Метиаса, так далеко от груди, что просто не мог его убить. Я смотрю Джун прямо в глаза и отвечаю:

— Я не убивал твоего брата, — касаюсь ее руки и вздрагиваю от боли, которая простреливает руку. — Я не знаю, кто это сделал. Мне жаль, что я вообще его ранил… но я должен был спасти свою жизнь. Хотел бы я, чтобы у меня тогда было больше времени на размышления.

Джун молча кивает и склоняет голову. У меня разрывается сердце, и на секунду нестерпимо хочется ее обнять. Хоть кто-то должен обнять Джун сейчас.

— Я очень по нему скучаю, — шепчет она. — Я привыкла видеть брата каждое утро и каждый вечер вне зависимости от того, насколько он занят. Я ждала, что Метиас будет со мной долго. Что в течение многих лет я смогу полагаться на него. Он был единственным, кто у меня остался. А теперь его нет, и я хочу знать почему. — Джун качает головой, словно признавая свое поражение. А потом снова встречается взглядом со мной. Печаль делает ее необычайно красивой, подобно тому как снег покрывает обнаженную землю. — А я не знаю. И это самое худшее, Дэй. Я не знаю, почему Метиас погиб. Зачем кому-то понадобилось его убивать?

Слова Джун вторят моим мыслям о матери, и я едва дышу. Я не знал, что Джун потеряла родителей… хотя должен был догадаться по ее поведению. И теперь я больше не могу испытывать к Джун презрение. Это не она стреляла в мою мать. Не она принесла чуму в мой дом. Эта девушка потеряла брата, и кто-то заставил ее поверить, что его убил я. Мучимая болью, она меня выследила. Будь я на месте Джун, разве поступил бы по-другому?

Снова взглянув на Джун, я замечаю мокрые дорожки под ее глазами. Слабо улыбаюсь и протягиваю к ней руку. Вытираю ее слезы. Пальцы пылают от боли, но я не обращаю внимания. Мы оба молчим. В словах нет нужды… я смотрю в глаза Джун, ясно читая отраженные в них мысли, и знаю, что по моему лицу она тоже угадывает, о чем думаю я. «Джун думает… если я прав насчет ее брата, то насчет чего еще я могу оказаться прав?»

Спустя мгновение Джун берет мою руку и прижимает к щеке. От ее прикосновения по моему телу разливается тепло. Джун удивительно красивая. Мне так хочется прижать ее к себе, поцеловать и стереть эту боль в ее глазах. Черт, если бы можно было вернуться в ту ночь хоть на секунду. Я даже согласен на вторую порцию злости Томаса.

Первым решаюсь заговорить я.

— У нас с тобой может быть общий враг. И нас просто настроили друг против друга.

Джун глубоко вздыхает.

— Я пока не уверена, — шепчет она, хотя в ее голосе я слышу согласие. — Нам опасно вести такие разговоры.

Джун отводит взгляд, тянется к плащу и достает то, что я считал навсегда потерянным.

— Вот. Хочу вернуть это тебе. Мне он больше не нужен.

Я не свожу с него глаз. Хочу выхватить его из рук Джун, но меня держат цепи. На ладони Джун лежит мой медальон, гладкая выпуклость поцарапанная и грязная, но он более или менее цел. Цепочка собралась на ладони горкой.

— Медальон был у тебя, — шепчу я, пораженный осознанием. — В ту ночь вы нашли его в больнице, да? Потому-то ты и узнала меня, когда наконец нашла… Должно быть, я касался шеи.

Джун безмолвно кивает, потом берет меня за руку и кладет в нее медальон. Я смотрю на него в удивлении.

Мой отец. Я не люблю вспоминать о нем, но сейчас, глядя на медальон, не могу прогнать ожившие образы. Я думаю о том дне, когда он пришел к нам после шести месяцев отсутствия. Когда отец зашел в дом, мы занавесили окна, а он обнял маму и долго целовал ее. Рукой он накрывал ее живот, словно защищая. Джон терпеливо ждал, держа руки в карманах. Я был совсем маленьким и обнимал отца за ногу. Иден еще не родился и рос в животе у мамы.

— Как мои мальчики? — спросил отец, когда отпустил маму. Он погладил меня по щеке и улыбнулся Джону.

Джон в ответ показал все тридцать два зуба. Он только недавно отрастил волосы, чтобы собирать их в хвост. Джон показал сертификат.

— Смотри! — воскликнул он. — Я прошел Испытание!

— Ты прошел! — Отец старался говорить шепотом, но похлопал Джона по спине и пожал ему руку, словно взрослому. Я до сих пор помню облегчение в его взгляде. — Я горжусь тобой, Джонни. Значит, никаких трудовых лагерей. Хорошая работа.

Потом отец посмотрел на меня. Я был очень серьезным ребенком и в ответ глядел на отца так же пристально. Мне хотелось спросить, почему он всегда где-то пропадает, почему так долго не приходил. Но кое-что меня отвлекло.

— У тебя что-то в кармане, папа, — говорю я, видя под тканью его жилета какую-то круглую выпуклость.

Отец усмехнулся и вытащил предмет из кармана.

— Это так, Дэниел, — ответил он и посмотрел на маму. — Он растет умным мальчиком, верно?

— Да, — улыбнулась мне мама.

Поколебавшись, отец ведет нас всех в спальню.

— Грейс, — зовет он маму. Она садится рядом с ним. — Смотри, что я нашел.

Мама смотрит на предмет. Ее глаза расширяются.

— Что это такое?

— Еще одно доказательство.

Отец хотел показать предмет только маме, поворачивая его то одной стороной, то другой, однако я успел все рассмотреть. Затем отец зажал предмет в кулаке. Моя острая детская память запечатлела картинку. На одной стороне птица, на другой — мужской профиль. На одной выгравировано: «Единство в многообразии, Четверть Доллара, Соединенные Штаты Америки», на другой — «СВОБОДА, 1990».

— Видишь? Еще одно доказательство его существования.

— Где ты это нашел? — спросила мама.

— В южных болотах, на границе двух фронтов.

Когда мама пытается его укорить, отец нетерпеливо мотает головой. Мама не любила, чтобы он приближался к фронту.

— Это настоящий четвертак девяностого года. Видишь название? Соединенные Штаты. Это совпадает со всем, что я уже выяснил. Когда-то мы были единой нацией, жили лучше и свободнее, чем сейчас. А Республика отказывается это признавать. Они хотят, чтобы война продолжалась вечно. Хотят держать нас в неведении и угнетении, натравливают на врага, который… который когда-то был нашей второй половиной.

В глазах мамы блестят слезы. Даже тогда я знал, что это слезы страха.

— Это очень опасная вещь, — прошептала она. — Если ее найдут в нашем доме, мы все погибнем.

Отец кивнул:

— Очень опасная. Но мы не можем ее уничтожить. Мы должны сохранить эту монету… возможно, она последняя в своем роде и во всем мире.

Отец зажимает монету в маминой руке.

— Я спрячу гравировку. Залью металлом с обеих сторон. Скрою ее.

— Что мы будем с ней делать?

— Где-нибудь спрячем. — Отец на секунду замолкает, а потом смотрит на нас с Джоном. — Лучше всего держать ее где-нибудь на видном месте. Дать монету одному из мальчиков в виде медальона. Люди подумают, что это всего лишь детская игрушка. А вот если во время рейда солдаты найдут монету в полу, то сразу догадаются о ее важности.

Я молчал. Даже в том возрасте я понимал обеспокоенность отца. Наш дом, как и остальные дома на той же улице, обыскивали уже не раз. Спрячь папа монету, ее обязательно бы нашли.

Наш отец ушел на следующее утро, рано, еще до того, как взошло солнце. После этого мы видели его всего однажды. А потом он больше домой не приходил.

Воспоминание вспыхивает в памяти всего на секунду. Я смотрю на Джун, и она улыбается, заставляя меня потерять голову.

— Спасибо, что нашла медальон. — Интересно, она заметила, каким хриплым стал мой голос? — Спасибо, что вернула мне его.

Джун

Я не могу перестать думать о Дэе.

Этим же днем, ненадолго заснув на диване в своей квартире, я вижу его во сне. Мне снится, что Дэй обнимает меня и целует снова и снова, его израненные руки нежно гладят мои плечи, проводят по волосам, обнимают за талию, мы прижимаемся друг к другу, и его дыхание опаляет мои щеки, шею, уши. Длинные волосы Дэя касаются моей кожи, я утопаю в глубине его голубых глаз. Просыпаюсь и, вспомнив, что я снова одна, едва дышу.

Сознание наполняют слова Дэя, и в конце концов их смысла я уже не понимаю. Кто-то другой убил Метиаса. Республика намеренно распространяет чуму в бедных районах. Я вспоминаю то время на улицах Лейка, когда смеялась над шутками Дэя и тянулась к нему за поцелуем, когда он рисковал своей безопасностью, если мне требовалось отдохнуть. Помню пальцы, стирающие слезы с моей щеки.

Больше я не испытываю к нему злости. А если найду доказательство убийства Метиаса кем-то еще, то у меня вообще не останется повода ненавидеть Дэя. Когда-то истории о нем вызывали у меня восхищение. Теперь же восхищение принимает совершенно другую форму. Я представляю себе лицо Дэя, красивое, даже несмотря на боль, пытки и горе, испачканное в грязи и крови, красную прядь в его волосах. Правдивость его голубых глаз. Со смущением я признаю, что мне нравятся наши короткие встречи в тюремной камере. Звук его голоса заставляет меня забыть обо всем, вызывая яркие эмоции, будь то желание, страх или даже гнев. Он всегда во мне что-то воспламеняет. Что-то, чего раньше не было.

— Я слышал, сегодня у вас с Дэем был личный разговор, — говорит мне Томас, когда мы садимся в кафе сектора Танагаси съесть по чашке эдаме. В том самом кафе, куда мы ходили втроем с Метиасом. Томас намеренно выбрал это место, но ход моих мыслей не меняется. Я не забыла пятна оружейного масла на ноже, от которого погиб мой брат.

Возможно, Томас меня проверяет. Возможно, знает, что я его подозреваю.

Я не отвечаю и кладу в рот кусок свинины. Хорошо, что мы сидим на достаточном расстоянии друг от друга. Томас потратил много сил, чтобы уговорить меня его «простить» и согласиться вместе поужинать. Зачем он это предложил, я не знаю. Разговорить? Заставить о чем-то проболтаться? Узнать, откажу ли я ему, и сообщить обо всем командиру Джеймсон? Если против кого-то начинается следствие, узнать об этом трудно. Может быть, этот вечер всего лишь приманка.

Но опять же, возможно, Томас пытается быть искренним.

Я не знаю, поэтому осторожничаю.

Томас смотрит, как я ем, и продолжает:

— Что ты ему сказала?

В его голосе ясно слышится ревность. Я отвечаю спокойно и невозмутимо:

— Не беспокойся, Томас, — протягиваю руку и касаюсь его плеча, чтобы отвлечь. — Если бы мальчишка убил близкого тебе человека, разве ты не хотел бы узнать, какого черта он это сделал? Я пыталась выяснить, почему Дэй выбрал именно Метиаса. Подумала, что в отсутствие стражи он может сознаться. Но ничего не добилась. И буду счастлива, когда Дэй умрет.

Томас немного расслабляется, но смотрит по-прежнему пристально.

— Может, тебе не нужно больше с ним видеться, — произносит он после долгого молчания. — И лучше оставить все до казни. Я могу попросить командира Джеймсон назначить кого-нибудь другого человека, чтобы носить Дэю воду. Мне не нравится, что ты столько времени проводишь с убийцей своего брата.

Я согласно киваю и продолжаю есть эдаме. Молчать сейчас нельзя. А что, если в этот момент я ужинаю с убийцей своего брата? «Логика. Осторожность и логика». Уголком глаза я вижу руки Томаса. А вдруг это те руки, что пронзили сердце Метиаса?

— Ты прав, — отвечаю я недрогнувшим голосом, который звучит задумчиво и благодарно. — Ведь я до сих пор так и не вытянула из Дэя ничего полезного. В любом случае скоро он будет мертв.

Томас пожимает плечами.

— Я рад, что ты согласна. — Он кладет на стол пятьдесят республиканских долларов, и к нам подходит официант. — Дэй обычный преступник-смертник. Девушке твоего ранга не пристало обращать внимание на его слова.

Прежде чем ответить, я прожевываю пищу.

— А я и не обращаю. С тем же успехом я могла бы говорить с собакой.

Но в мыслях у меня совсем другое. «Если Дэй говорит правду, я непременно прислушаюсь к нему».

Мне не нравится, как Томас на меня поглядывает. И улыбка его не нравится. Я спокойно отвечаю на каждую его фразу, но между нами все равно чувствуется едва уловимое напряжение. Нечто… странное.

Томас провожает меня до квартиры. После его ухода я еще долго, далеко за полночь, сижу у компьютера, изучая отчет об убийстве Метиаса. Я столько раз посмотрела на фотографии, что теперь уже не вздрагиваю при виде мертвого брата, однако тошноту все же испытываю. Каждое фото сделано с ракурса, с которого раны рассмотреть невозможно. Чем дольше я рассматриваю грязные пятна на рукоятке ножа, тем больше убеждаюсь, что это оружейное масло.

Интересно, может, я просто схожу с ума и в отчаянии ищу ответ на вопрос, ради чего погиб мой брат?

Будучи не в силах больше смотреть на фотографии, я иду обратно к дивану и заново пролистываю дневники Метиаса. Если у брата были другие враги, это станет ясно из его записей. Но Метиас не был дураком. Он никогда бы не написал того, что могло оказаться опасной уликой. Я читаю страницы старых пометок о бытовых, не относящихся к делу делах. Иногда Метиас пишет о нас. Такие места читать труднее всего.

В одной из записей рассказывается о вечере посвящения в патруль командира Джеймсон, когда я заболела. В другой — о празднике, который мы устроили в честь получения мной тысячи пятисот баллов на Испытании. Мы с Метиасом заказали мороженое и целых две курицы. Я попробовала сделать бутерброд из курицы с мороженым, и это оказалось самым противным, что я когда-либо в жизни пробовала. До сих пор слышу наш смех, до сих пор чувствую запах горячей курицы и свежего хлеба.

Я прижимаю кулаки к закрытым векам и глубоко вздыхаю.

— Что я делаю? — шепотом спрашиваю Олли. Он лежит на диване и поворачивает ко мне голову. — Я поддерживаю преступника и отталкиваю людей, которых знала всю жизнь.

В ответ Олли смотрит на меня с бесконечной мудростью во взгляде, а затем возвращается ко сну. Еще некоторое время я смотрю на него. Не так давно Метиас спал рядом, положив руку Олли на спину. Интересно, Олли тоже об этом сейчас думает?

Мне требуется секунда, чтобы кое-что осознать. Я открываю глаза и заглядываю на только что прочитанную страницу дневника Метиаса. Кажется, я видела там что-то… вот, в самом низу страницы.

Неправильно написанное слово. Я хмурю брови и шепчу:

— Как странно.

Слово «холодильник» написано с лишней «д». «Холоддильник». Я не помню, чтобы Метиас хоть раз ошибся в написании. Еще раз посмотрев на слово, я мотаю головой и двигаюсь дальше. Мысленно отмечаю ту страницу.

Спустя десять минут я нахожу еще одну ошибку. Слово «повышение» Метиас написал как «павышение».

Я долго и пристально смотрю на страницу. Мой брат дважды неправильно написал слова. Невозможно. Это не случайность. Я тут же осматриваю комнату на предмет скрытых камер наблюдения и жучков. Потом сажусь у кофейного столика и просматриваю дневники Метиаса. Запоминаю неправильно написанные слова. Незачем выписывать их, иначе кто-то обязательно найдет эту бумагу.

Я нахожу третье слово: «семь» написано как «семмь». Потом четвертое: «излучающий» написано как «ислучающий».

Сердце начинает бешено колотиться.

Просмотрев все двенадцать дневников Метиаса, я нашла двадцать пять неправильно написанных слов. Все они находились в дневниках, посвященных последним месяцам.

Я откидываюсь на спинку дивана, закрываю глаза и мысленно представляю слова. Столько ошибок Метиас мог допустить, только если хотел зашифровать послание для меня — человека, который наверняка будет читать его дневники. Секретный код. Вот зачем в тот роковой день Метиас вытащил коробки из шкафа… вот о какой важной вещи хотел сказать. Я переставляю слова в попытке сформировать предложение со смыслом. Когда это не удается, я начинаю переставлять буквы. Возможно, каждая из них является анаграммой для чего-то.

Нет, ничего.

Я потираю виски. А потом пробую кое-что еще. Что, если Метиас хотел, чтобы я сложила вместе отдельные буквы, которые написаны в слове неправильно или являются лишними? Я мысленно составляю список этих букв, начиная с «д» в слове «холоддильник».

Д Е В К В О У Л В З Д Й Ж К А Ч С М Й Н О О М У

Я хмурю брови. Ничего не понимаю. Снова и снова мысленно переставляю буквы, пытаясь составить слова. Когда я была маленькой, Метиас играл со мной в такую игру. Он высыпал на стол кубики с буквами и спрашивал, какие слова можно из них составить. И теперь я играю в эту игру снова.

Играю, пока не натыкаюсь на комбинацию букв, от которой мои глаза тут же распахиваются.

ДЖУЧОК. Прозвище, которое дал мне Метиас. Я тяжело сглатываю и стараюсь сохранять спокойствие. Медленно выстраиваю в голове оставшиеся буквы и пытаюсь составить слова из них. Возникают различные комбинации, и в конце концов одна заставляет меня остановиться.

СЛЕДУЙ ЗА МНОЙ ДЖУЧОК.

Остались только три В и КОМ, из чего я делаю логический вывод:

ВВВ.СЛЕДУЙ ЗА МНОЙ ДЖУЧОК.КОМ

Это веб-сайт. Я еще несколько раз мысленно перебираю буквы, чтобы убедиться в правильности своих предположений. Потом бросаю взгляд на компьютер.

Сначала я вбиваю код доступа в Интернет, найденный Метиасом. Как учил меня брат, выстраиваю защиту и принимаю маскировку. В онлайн-мире глаза находятся повсюду. Затем отключаю историю браузера и дрожащими пальцами вбиваю ссылку.

Возникает белая страница с единственной строкой текста наверху.

«Протяни мне руку, и я протяну свою».

Я понимаю, чего хочет Метиас. Без колебаний протягиваю руку к экрану и прижимаю ладонь к монитору.

Сначала не происходит ничего. Потом я слышу щелчок. Слабый свет сканирует мою ладонь, и белая страница пропадает. Вместо нее появляется что-то вроде блога. У меня перехватывает дыхание. Здесь шесть коротких записей, несомненно написанных в стиле Метиаса, но никогда не виденных мной раньше. Я придвигаюсь ближе в кресле и начинаю читать.

От ужаса увиденного кружится голова.

12 июля 2130 года.

Эти записи сделаны только для Джун. Джун, ты можешь удалить этот блог в любое время, нажав клавиши Ctrl+Shift+S+F+2. Мне больше негде писать об этом, поэтому я пишу здесь. Для тебя.

Вчера тебе исполнилось пятнадцать лет. Хотел бы я, чтобы ты была старше, так как мне довольно трудно рассказать пятнадцатилетней девушке о том, что я обнаружил. Особенно в день, когда ты празднуешь свой день рождения.

Сегодня я нашел фотографию, которую сделал наш отец незадолго до смерти. Это самая последняя фотография в самом последнем фотоальбоме родителей, и я никогда не замечал ее прежде, потому что отец спрятал ее под другим снимком, покрупнее. Ты же знаешь, что я постоянно листаю фотоальбомы наших родителей. Мне нравится читать их заметки, создается ощущение, будто они снова говорят со мной. Но однажды я заметил, что последняя фотография в том альбоме необычайно толстая. Я вытащил ее, и секретный снимок выпал.

Папа заснял свое рабочее место. Лабораторию в Баталла-Холл. Он никогда не говорил с нами о своей работе, упоминал лишь мелочи. И все же он сделал эту фотографию. Она размытая, однако я различил молодого человека, который лежит на больничной каталке и умоляет пощадить его. На его больничной одежде изображен красный знак биологической опасности.

Знаешь, как папа подписал эту фотографию?

«Уход в отставку, 6 апреля 2118 года».

Наш отец пытался уволиться, а на следующий день они с мамой погибли в автокатастрофе.

15 сентября 2130 года.

Я ищу информацию уже несколько недель. Все еще ничего. Не мог предположить, что взломать базу данных погибших граждан будет так сложно.

Но я не сдаюсь. За смертью наших родителей что-то кроется, и я обязательно выясню, что именно.

24 ноября 2130 года.

Сегодня ты спрашивала, почему я такой рассеянный. Джун, если ты это читаешь, возможно, вспомнишь сегодняшний день и поймешь почему.

Я искал информацию с момента последней записи. Последние несколько месяцев я осторожно расспрашивал других работников лаборатории, папиных старых друзей и обыскивал Интернет. И вот сегодня я кое-что обнаружил.

Сегодня я наконец впервые взломал базу данных о погибших гражданах Лос-Анджелеса. Это было самым сложным из того, что мне приходилось делать. Я работал над базой неправильно. В системе их безопасности имелась дыра, которую я не заметил раньше, потому что ее закрыли всевозможными… что ж, как бы там ни было, я вошел через нее. И к моему великому удивлению, я нашел отчет об автокатастрофе, в которой погибли наши родители.

Только это не было несчастным случаем. Джун, ты слышишь? Я никогда не смогу сказать тебе этого сам, поэтому отчаянно надеюсь, что ты сейчас читаешь эти строки.

Отчет предоставил командир Баккарин, еще один бывший ученик Кайана (ты ведь помнишь Кайана, да?). В отчете говорится, что доктор Майкл Айпэрис вызвал подозрения у администрации лабораторий Баталла-Холл, когда поставил под вопрос необходимость разработки различных видов вируса чумы. Папа имел смелость поднять вопрос об этичности таких исследований перед правительством, а спустя несколько недель они с мамой погибли в автокатастрофе.

Я не могу в это поверить. Как вообще можно поверить в такое? Я один из подающих надежды солдат общества, которого на самом деле нет. Я убивал во имя Республики, в которую верил. Я не знаю свою собственную страну. Знал ли я собственного отца? Как долго работал он в лабораториях, намеренно создавая вирусы? И что вдруг заставило его этому воспротивиться?

Больше о чуме в отчете не упоминается. Однако я узнал, что хотел. Джун, администрация лабораторий Баталла-Холл приказала командиру Баккарину присматривать за отцом. Папа снова выразил свой протест властям, а когда они отказались его слушать, попытался открыто поговорить с другими работниками лаборатории. Закончилось это печально. Администрация обвинила папу в нарушении мира и спокойствия в Республике. И он решил уволиться на следующий же день.

Командиру Баккарину приказали проследить, чтобы мама с папой погибли и все выглядело как «несчастный случай». В конце отчета написано, что несчастный случай был инсценирован четко, без потерь со стороны правительства.

Они их убили.

28 ноября 2130 года.

Дыру безопасности сервера закрыли. Придется искать другой путь.

30 ноября 2130 года.

Оказывается, в базе данных о погибших гражданах больше информации о чуме, чем я мог себе представить. Конечно, мне следовало догадаться. Каждый год большую часть людей убивает именно чума.

Джучок, ты должна об этом знать. Не знаю, когда ты найдешь эти записи, но со временем найдешь обязательно. Слушай меня очень внимательно: когда закончишь читать, не говори мне, что теперь обо всем знаешь. Я не хочу, чтобы ты спешила. Понимаешь? Самое главное — это твоя безопасность. Ты найдешь способ все исправить — знаю, что найдешь, моя мисс Гениальность, — но ради меня постарайся не привлекать к себе внимания. Я убью себя, если Республика причинит тебе боль из-за знаний, которые я тебе дал.

Если хочешь восстать, сделай это внутри системы. Это намного эффективнее, чем восстать за ее пределами. И если решишься, возьми меня с собой.

Папа был прав. Республика провоцирует эти ежегодные вспышки чумы.

Они начинаются в самом очевидном месте. Большая часть мяса приходит не с этих многоэтажных террас, где пасется скот. Ты знала? Я должен был догадаться. У Республики тысячи подземных животноводческих ферм. Они находятся на глубине сотен футов. Сначала Конгресс не знал, что делать с вирусами, которые постоянно там развиваются и губят целые фермы. Неудобно, верно? Но вскоре Конгресс вспомнил о войне с Колониями. Поэтому каждый раз при появлении на фермах нового интересного вируса ученые берут его образцы и встраивают в вирус, способный заразить человека. На этой основе создается препарат и антидот. Всем нам делают прививки. За исключением самых бедных секторов. Последними, я слышал, прививки делаются в Лейке, Эльте и, думаю, в Уинтере. Ходят слухи, что там выращивают новую форму вируса.

Ученые заражают вирусом бедные секторы, и начинается новая эпидемия чумы. Насмотревшись, что вирус может сделать с людьми, они тайно делают всем уколы (всем выжившим, разумеется), и чума отступает. Затем проходит испытание нового вида вируса. Кроме этого доктора ставят отдельные опыты на детях, которые не прошли Испытание. Они не отправляют их в трудовые лагеря, Джун. Ни одного. Все дети погибают.

Ты понимаешь, к чему я клоню? Они пытаются разработать эффективный вирус против Колоний. Мне не важно, что случится с Колониями или какой удар собирается нанести им Республика… но, Джун! Наше правительство использует собственных людей как лабораторных крыс. Наш папа работал в тех лабораториях.

А когда захотел уволиться, его убили. Они боялись, что он все расскажет. Кому нужен народный бунт? Уж точно не Конгрессу.

Поэтому они убили маму и папу, прежде чем те успели сказать кому-нибудь хоть слово. Прежде чем они освободились от тайн лабораторий.

Если не вмешаться, мы все так умрем, Джун. Однажды вирус выйдет из-под контроля, и никакая вакцина или антидот не сможет его остановить.

2 декабря 2130 года.

Сегодня я сделал кое-что опасное. Я рассказал Томасу, что правительство могло убить наших родителей намеренно.

Сказал, что ты об этом не знаешь, и попросил Томаса ничего тебе не говорить. Уверен, Томас ко мне прислушается. Он выглядел обеспокоенным и спрашивал, откуда у меня такие мысли. Думаю, ему можно доверять. Мы всегда были друзьями. Но я все равно ругаю себя за болтливость. Просто не смог держать все в себе.

Я принял решение. К концу этой недели скажу командиру Джеймсон, что покидаю ее патруль. Буду ссылаться на долгие часы дежурства, из-за которых совсем тебя не вижу. Возможно, я даже получу перевод в отдел обеспечения компьютерной безопасности. Оттуда я наверняка смогу нанести Республике наибольший вред.

Я следую указаниям Метиаса и удаляю блог.

Потом до рассвета лежу, свернувшись калачиком на диване, пока мне не звонит Томас. Я нажимаю на кнопку, и комнату наполняет голос убийцы моего брата. Томаса. Солдата, который счастлив исполнить любой приказ командира Джеймсон, даже если он подразумевает убийство друга детства. Солдата, сделавшего из Дэя козла отпущения.

— Джун? — говорит он. — С тобой все в порядке? Уже почти десять утра, а тебя не видно. Командир Джеймсон хочет знать, где ты.

— Мне нехорошо, — бормочу я. — Хочу поспать еще немного.

— О… — Пауза. — Какие у тебя симптомы?

— Ничего особенного, — отвечаю я. — Просто расстройство желудка. Передай командиру Джеймсон, что к вечеру мне станет лучше.

— Хорошо. Жаль, что ты заболела. Выздоравливай. — Еще пауза. — Если к вечеру тебе не станет лучше, я подам рапорт и пришлю к тебе патруль. Они проверят, не заразилась ли ты чумой. Это нужно для протокола. А если захочешь, чтобы я пришел, просто позвони.

«Тебя я хочу видеть меньше всего».

— Я дам тебе знать. Спасибо. — Я вешаю трубку.

Болит голова. Слишком много воспоминаний, слишком много открытий. Неудивительно, что командир Джеймсон не позволила мне как следует осмотреть место убийства Метиаса. Она в спешке забрала его тело, а я по глупости приняла это за сочувствие. Неудивительно, что командир организовывала похороны Метиаса. Даже моя тестовая миссия по поимке Дэя, скорее всего, являлась способом отвлечь меня, пока они с Томасом избавлялись от улик.

Я вспоминаю вечер, когда Метиас решил перестать быть тенью Кайана и отказаться от судейства на Испытании. Забирая меня из школы, он выглядел тихим и замкнутым.

— С тобой все в порядке? — помню, тогда спросила я.

Метиас не ответил. Он просто взял меня за руку и направился к железнодорожному вокзалу.

— Идем, Джун, — пробормотал он. — Давай просто поедем домой.

Я посмотрела на перчатки Метиаса и увидела на них маленькие пятнышки крови.

За обедом Метиас не притронулся к еде. Он даже не спросил, как прошел мой день. Из-за этого я злилась, пока не поняла, насколько брат расстроен. А потом, прежде чем лечь спать, я подошла к сидящему на диване Метиасу и просунула голову под его руку. Он поцеловал меня в лоб.

— Я люблю тебя, — прошептала я, надеясь разговорить брата.

Он печально посмотрел на меня.

— Джун, — сказал Метиас. — Наверное, я попрошу назначить мне другого наставника.

— Тебе не нравится Кайан?

Некоторое время Метиас молчал. Потом опустил глаза, словно от стыда.

— Сегодня во время Испытания я убил человека.

Вот что его тревожило. Я молчала, позволяя ему продолжить.

Метиас зарылся рукой в волосы.

— Я застрелил девочку. Она не прошла Испытание и пыталась сбежать со стадиона. Кайан кричал, чтобы я ее застрелил… и я послушался.

— Ох.

Тогда я еще не понимала, что Метиас чувствовал себя так, словно застрелил меня.

— Мне очень жаль, — прошептала я.

Метиас смотрел в пространство.

— Не многие люди правы, убивая, Джун, — сказал Метиас после долгого молчания. — Большинство делает это по ложным причинам. Надеюсь, ты не присоединишься ни к тем ни к другим.

Воспоминание гаснет. Но я все еще слышу призрачные слова Метиаса.

Я сижу без движения в течение нескольких часов. Когда с улицы доносится клятва Республике и люди на улицах начинают петь, я и не думаю вставать с дивана. Не отдаю честь, когда звучит имя Президента. Олли бездвижно сидит рядом и поскуливает, глядя на меня. Я перевожу взгляд на него. Думаю, просчитываю. Нужно что-то делать. Иначе я не смогу жить дальше. Я вспоминаю Метиаса, своих родителей, мать Дэя, его братьев. Так или иначе, мы все оказались в лапах чумы. Чума убила моих родителей. Чумой заразился брат Дэя. Она убила Метиаса за то, что он раскрыл правду. Забрала у меня людей, которых я любила. А за чумой стоит сама Республика. Страна, которой я гордилась. Страна, которая губит своих же людей и ставит опыты над детьми, не прошедшими Испытание.

Трудовые лагеря… нас всех обманывали. Может, Республика убила и родных моих одноклассников из Стэнфорда? Всех тех людей, которые официально погибли в битвах, в результате несчастных случаев или по болезни? Что еще от нас скрывают?

Я поднимаюсь с дивана, подхожу к компьютеру и беру стакан с водой. Смотрю в него. Почему-то вид разорванного отражения моих пальцев в стакане заставляет меня вздрогнуть. Оно напоминает мне окровавленные руки Дэя и мертвое тело Метиаса. Этот антикварный стакан был подарком, привезенным с Южно-Американских островов. Он стоит две тысячи сто пятьдесят республиканских долларов. За такие деньги кто-то мог купить лекарство против чумы, а я пью из этого стакана воду.

Во внезапном порыве гнева я поднимаю его и швыряю в стену. Стакан разбивается на тысячу сверкающих осколков. Я не двигаюсь с места и дрожу.

Если бы Метиас и Дэй встретились не в переулке за больницей, а где-то еще, стали бы они союзниками?

Солнце меняет положение на небе. Настает полдень. Я стою на том же месте.

Наконец, когда закат омывает мою квартиру оранжевым и золотым, я выхожу из транса. Сметаю сверкающие осколки разбитого стакана. Надеваю униформу агента. Затягиваю волосы в тугой аккуратный хвост и убеждаюсь, что мое лицо спокойно и начисто лишено эмоций. Отражение в зеркале осталось прежним. Но внутри я теперь совершенно другой человек. Я Гений, который знает правду и решил, что нужно делать.

Я помогу Дэю сбежать. И заслужу звание легенды.

Дэй

Сегодня ночью я пытаюсь выбраться из своей тюрьмы. И вот как это происходит.

Наступает ночь третьего дня моего заключения. Мониторы в коридоре транслируют еще больший хаос, наполненный криками. Патрули полностью опечатали секторы Лейк и Эльта. Судя по звукам непрекращающейся стрельбы, местные жители решили дать военным отпор. Но оружие есть лишь у одной стороны. Догадайтесь, кто побеждает.

Я снова думаю о Джун. Мотаю головой, с удивлением понимая, как сильно открылся перед ней. Интересно, чем она сейчас занимается, о чем думает? Возможно, думает обо мне. Хотел бы я, чтобы Джун сейчас была здесь. Почему-то от ее присутствия мне всегда становится лучше, словно она во всем может меня поддержать и отогнать дурные мысли. В ее красивом лице я нахожу утешение.

Лицо Джун придает мне храбрости. Мне было сложно быть смелым без Тесс, Джона и мамы.

Я размышлял над этим целый день. Если я найду способ выбраться из камеры, отобрать у какого-нибудь солдата оружие и одежду, у меня будет реальный шанс выбраться из Баталла-Холл. Я видел здание снаружи уже несколько раз. Его стены не такие гладкие, как у Центральной больницы. Если я выберусь в окно, то даже с больной ногой сумею спуститься по карнизам, опоясывающим здание. Солдаты не смогут за мной последовать. Им придется стрелять в меня снизу или из воздуха, но я лазаю слишком быстро и вытерплю боль в руках. Еще нужно найти способ вызволить Джона. Идена, скорее всего, уже увезли из Баталла-Холл, но я точно помню слова Джун, сказанные в первый день моего заключения. «Пленник в камере номер шесть тысяч восемьсот двадцать два». Должно быть, это Джон… и я собираюсь его найти.

Но сначала нужно придумать, как выбраться из камеры.

Я смотрю на солдат, что выстроились у стены и возле двери. Их четверо. На каждом стандартная униформа: черные ботинки, черная рубашка с одним рядом серебристых пуговиц, темно-серые брюки, пуленепробиваемый жилет и серебристая повязка на левом предплечье. У каждого винтовка с прицелом малой дальности и пистолет на поясе. Мое сознание быстро работает. В этой камере четыре стальных стены, и пули легко могут отрикошетить. Значит, винтовки заряжены не свинцом. Возможно, резиной, чтобы оглушить меня при необходимости. Или транквилизатором. Но явно чем-то, что не убьет ни меня, ни солдат. Если, конечно, не стрелять со слишком близкого расстояния.

Я прочищаю горло. Солдаты обращают ко мне свои взгляды. Спустя несколько секунд я издаю звук, будто меня рвет, и сгибаюсь над полом. Мотаю головой, словно хочу прояснить сознание, потом запрокидываю голову к стене и закрываю глаза.

Теперь солдаты выглядят обеспокоенными. Один направляет в меня дуло винтовки. Они сохраняют молчание.

Я повторяю свой трюк снова, дважды изображаю тошноту, а солдаты продолжают на это смотреть. Затем внезапно делаю рвотное движение и выплевываю на землю большое количество слюны. Начинаю заходиться в кашле.

Солдаты переглядываются. Впервые в их глазах появляется неуверенность.

— В чем дело? — рявкает один из них, обращаясь ко мне. Это тот, кто целится в меня из винтовки. Я не отвечаю. Притворяюсь, что пытаюсь сдержать очередной рвотный позыв.

Другой солдат бросает на него взгляд и тихо говорит:

— Может, это чума?

— Чепуха. Врачи его уже проверяли.

Солдат мотает головой:

— Он общался со своими братьями. Младший из них — Пациент Зеро, не так ли? Возможно, врачи что-то упустили.

«Пациент Зеро. Я так и знал». Снова изображаю тошноту, отворачиваясь от солдат, чтобы они решили, что я не хочу привлекать к себе внимание. Симулирую рвотный спазм и снова плюю на пол.

Стража колеблется. Наконец тот, что направляет на меня винтовку, кивает солдату рядом с ним:

— Ладно, не хочу здесь находиться, если у него какой-нибудь странный мутировавший вирус. Позовите медиков. Отведем его в камеру больничного крыла.

Солдат кивает и стучит в дверь. Я слышу, как ее открывают снаружи. Военный в коридоре ждет, пока солдат выйдет из камеры, и быстро запирает за ним дверь.

Солдат с винтовкой подходит ко мне.

— Остальные, держите его на мушке, — говорит он, глядя через плечо на сослуживцев, и достает наручники.

Я притворяюсь, что не замечаю его приближения, симулирую рвотные позывы и кашель.

— Поднимайся. — Солдат хватает меня за руку и резко ставит на ноги. У меня вырывается стон. Нога заживает, но все еще болит.

Солдат освобождает одну мою руку от цепей и тут же застегивает на запястье наручник. Я не сопротивляюсь. Затем он освобождает вторую руку. Собирается надеть наручник на нее.

Внезапно я уворачиваюсь и на долю секунды вырываюсь из хватки солдата. Я свободен. Прежде чем он успевает среагировать, я выхватываю у него из кобуры пистолет и направляю прямо в него. Оставшиеся два солдата все еще держат меня на мушке, но не стреляют. Они не могут сделать этого, не задев первого солдата.

— Прикажи своим ребятам открыть дверь, — говорю я ему.

Солдат тяжело сглатывает. Другие двое не смеют даже моргнуть.

— Откройте дверь! — кричит солдат. Из коридора доносятся шаги, щелкает замок. Солдат скалит зубы. — Там десятки наших людей, — выплевывает он. — У тебя ничего не выйдет.

Я лишь ему подмигиваю.

Едва открывается дверь, хватаю солдата за рубашку и толкаю к стене. Один из его напарников открывает огонь. Я бросаюсь на пол и перекатываюсь. Вокруг меня пляшут искры. Судя по звуку, это резиновые шарики. Я пинаю солдата, и тот падает на спину. Даже такое простое движение заставляет меня стиснуть зубы от боли. «Проклятая нога!» Я вырываюсь из камеры как раз перед тем, как ее собираются снова закрыть.

В мгновение ока оцениваю ситуацию в коридоре. Солдат, заполонивших проход. Потолочную плитку. Поворот направо в конце коридора. Надпись на стене «4-й этаж». Открывший дверь солдат начал действовать. Словно в замедленной съемке я вижу, как он тянет руки к пистолету. Я подпрыгиваю, отталкиваюсь от стены и хватаюсь за верх двери. Боль в ноге отвлекает, и я почти падаю обратно на пол. Звучат выстрелы. Качнувшись, я хватаюсь за скрещенные металлические планки между плитками на потолке. «Камера номер шесть тысяч восемьсот двадцать два. Шестой этаж». Я раскачиваюсь и бью одного из солдат здоровой ногой по голове. Он падает, я скатываюсь на пол вместе с ним. Чувствую, как две резиновые пули угодили ему в плечо. Солдат кричит от боли. Пригнувшись, я бросаюсь по коридору, находя способы увернуться от солдат, пуль и хватающих меня рук.

Я должен найти Джона. Если смогу вытащить его, мы поможем друг другу убежать. Если смогу…

Что-то тяжелое ударяет меня по лицу. Из глаз сыплются искры. Я борюсь с головокружением, но чувствую, как падаю на пол. Пытаюсь снова подняться, несмотря на ослепляющую боль в ноге. Меня опять бьют, и резкая боль заставляет меня выгнуть спину. Должно быть, один из солдат ударил меня прикладом винтовки. Я чувствую, как мои руки и ноги прижимают к полу. Резко выдыхаю и перестаю дышать.

Все происходит так быстро, что я едва помню. Голова нестерпимо кружится, и мне кажется, я вот-вот потеряю сознание.

Сверху доносится знакомый голос. Он принадлежит командиру Джеймсон.

— Какого черта здесь творится?! — кричит она. — Ни один заключенный не смеет устраивать такой погром в мою смену! — Командир что-то бормочет сквозь зубы. — Идиоты!

Ко мне постепенно возвращается зрение. Я осознаю, что все еще пытаюсь вырваться из рук солдат.

Кто-то хватает меня за подбородок. Внезапно я вижу перед собой глаза командира Джеймсон.

— Глупая попытка, — говорит она и смотрит на Томаса, который отдает ей честь. — Томас, отведите его обратно в камеру. И на этот раз назначьте ему квалифицированную охрану. Сегодняшнюю стражу отпустить и уволить из моего патруля.

— Есть, мэм. — Томас снова отдает честь и начинает выкрикивать приказы.

На мне застегивают наручники, которые висели на запястье. Уголком глаза я замечаю еще одного военного в черном, который стоит рядом с Томасом. Это Джун. Мое сердце пропускает удар. Джун смотрит на меня и щурит глаза. В ее руке винтовка, которой она меня ударила.

Я вырываюсь и кричу, а меня тащат назад в камеру. Джун стоит рядом, пока солдаты заковывают меня в цепи. Когда они отходят, она наклоняется ко мне.

— Настоятельно советую тебе больше так не делать, — бросает Джун.

Я лишь молча смотрю на нее. Взгляд Джун лишен эмоций, в нем лишь холодный гнев. У двери улыбается командир Джеймсон. Томас наблюдает за нами с серьезным лицом.

А потом Джун наклоняется и шепчет мне на ухо:

— Не пытайся, потому что не сможешь один. Я помогу.

Я ожидал чего угодно, но не этих слов. Стараюсь сохранить невозмутимое выражение лица, но сердце на секунду перестает биться. «Помочь? Джун хочет мне помочь?» Ведь она ударила меня в коридоре. Она пытается загнать меня в ловушку? Или говорит серьезно?

Произнеся последнюю фразу, Джун тут же отстраняется. Я притворяюсь разгневанным, словно она прошептала мне какое-то оскорбление. Командир Джеймсон вскидывает подбородок.

— Отлично, агент Айпэрис, — говорит она Джун. Та быстро отдает честь. — Отправляйтесь с Томасом в холл. Встретимся там.

Джун и капитан уходят. Я остаюсь с командиром Джеймсон и новой сменой солдат у двери камеры.

— Мистер Уинг, — произносит командир спустя какое-то время, — какую впечатляющую попытку вы сегодня совершили. Как и говорила агент Айпэрис, вы действительно очень ловкий. Жаль, что такие таланты достались жалкому преступнику, но жизнь несправедлива, так ведь? — Она мне улыбается. — Бедный мальчик, ты действительно верил, что сможешь сбежать из военной цитадели, да? — Последнее командир произносит с налетом изумления в голосе.

Я молча прожигаю ее взглядом.

Командир Джеймсон подходит ко мне. Садится на корточки, положив локоть на колено.

— Давай я расскажу тебе коротенькую историю, — говорит она. — Несколько лет назад мы поймали молодого изменника по имени Аллен, который был очень похож на тебя. Отважный и дерзкий, глупый и непокорный, причиняющий столько же неудобств. Он тоже пытался убежать незадолго до своей казни. Знаете ли вы, что случилось с ним, мистер Уинг?

Аллен. Я помню, это имя упоминалось в новостях, когда я только начал бродить по улицам.

Командир Джеймсон улыбается шире. Она протягивает руку, кладет ее мне на лоб и резко прижимает мою голову к стене.

— Прежде чем мы его поймали, Аллен успел добраться до лестницы. Когда настал день казни, суд даровал мне разрешение не ставить его на расстрел, а убить лично. — Рука сжимает мой лоб сильнее. — Думаю, он предпочел бы расстрел.

— Когда-нибудь вы будете умирать еще хуже, чем Аллен, — бросаю я в ответ.

Командир Джеймсон смеется:

— Будешь показывать свой нрав до самого конца, да? — Она убирает руку и поднимает мой подбородок пальцем. — Какой же ты забавный, мой прекрасный мальчик.

Я прищуриваю глаза. Прежде чем командир успевает среагировать, вырываюсь из ее хватки и глубоко вонзаю зубы в ее руку. Она кричит. Я сжимаю зубы как можно сильнее, пока не чувствую во рту кровь. Командир Джеймсон ударяет меня о стену. Я разжимаю зубы. Пока я моргаю, силясь не потерять сознание, она зажимает свою руку и шипит от боли. Двое солдат пытаются помочь командиру, но она их отталкивает.

— Жду не дождусь твоей казни, Дэй, — рычит командир. Ее рука сочится кровью. — Я буду считать минуты до нее! — Она поворачивается на каблуках и уходит, хлопнув дверью камеры.

Я закрываю глаза и кладу голову на локти, чтобы никто не видел моего лица. Кровь все еще у меня на языке. От металлического привкуса бросает в дрожь. До этого момента я не решался подумать о своей казни. Каково это — стоять перед вооруженным отрядом, не имея ни малейшего шанса убежать? Мои мысли блуждают, а потом сосредоточиваются на шепоте Джун: «Ты не сможешь один. Я помогу».

Должно быть, она что-то узнала… настоящего убийцу своего брата или какую-то правду о Республике. У нее нет причин меня обманывать… Мне нечего терять, а Джун нет смысла лгать. Я жду, когда придет осознание.

Республиканский агент поможет мне убежать. Она поможет мне спасти братьев.

Должно быть, я схожу с ума.

Джун

В Стэнфорде нас учили, что незаметно передвигаться ночью лучше всего по крышам. На такой высоте меня практически невозможно разглядеть, потому как внимание людей внизу приковано к улице, кроме того, отсюда мне лучше всего видно, куда направляться.

Сегодня я направляюсь на границу секторов Лейк и Эльта, где мне пришлось драться с Каэдэ. Я должна найти ее, а к утру вернуться в Баталла-Холл и обговорить с командиром Джеймсон детали неудавшегося побега Дэя. Ввиду приближающейся казни Каэдэ будет наилучшим союзником.

Вскоре после полуночи я с головы до ног одеваюсь во все черное. Высокие черные ботинки. Тонкая черная куртка. Ножи на поясе. За плечами маленький черный рюкзак. Пистолеты я с собой не беру: не хочу, чтобы кто-то отследил мои отпечатки пальцев и узнал, что я направилась в зараженные чумой секторы.

Я поднимаюсь на самый верх нашего многоэтажного здания и вот стою одна на крыше, а вокруг свистит ветер. Воздух пахнет влагой. В этот час на некоторых террасах все еще пасется скот. При виде их я вспоминаю слова Метиаса и чувствую приступ тошноты. Может, все это время я жила над подземной фермой? Отсюда мне виден весь центральный Лос-Анджелес, а также окружающие его секторы и тонкую прослойку суши, что отделяет наше огромное озеро от Тихого океана. Легко вычислить, где заканчиваются богатые секторы. Их ровный электрический свет уступает мерцающему пламени фонарей, костров и паротурбинных энергоблоков.

Я выстреливаю тросом, соединяя две крыши, и бесшумно соскальзываю по нему с одного здания на другое, пока не оказываюсь далеко за пределами Баталла-Холл и Рубинового сектора. Дальше путь несколько усложняется. Постройки не такие высокие, а крыши разбиты. Многие рискуют обвалиться, приняв на себя лишний вес. Я выбираю здания с осторожностью. Порой мне приходится целиться немного ниже самой крыши и, оказавшись на другой стороне, подтягиваться наверх. К тому времени, как я достигаю окраин сектора Лейк, по моей шее и спине стекает пот.

Край озера располагается в нескольких кварталах отсюда. Посмотрев на сектор сверху, я замечаю, что чуть ли не каждый квартал опоясывает красная лента, а на каждом углу стоят патрули в противогазах и черных плащах. На бесконечных рядах дверей начерчены красные кресты. Я вижу, как один из патрулей ходит от дома к дому, инсценируя обычную проверку. Сдается мне, они делают прививки, как и рассказывал Метиас, а спустя несколько недель чума волшебным образом утихнет. Я не смотрю в сторону, где находится — или находился — дом Дэя. Кажется, будто тело его матери до сих пор лежит на улице.

Через десять минут я достигаю границы Лейка, где мы повстречались с Дэем. Здесь крыши слишком хрупкие, чтобы зацеплять за них трос. Я осторожно спускаюсь вниз — ловкости мне не занимать, но все-таки я не Дэй — и по тенистым переулкам пробираюсь к берегу озера. Под ногами скрипит мокрый песок.

Избегая местной полиции и света уличных фонарей, я пробираюсь сквозь улицы и бесконечные толпы. Когда мы вместе бродили по Лейку, Дэй рассказывал, что встретил Каэдэ в одном из баров на границе секторов Эльта и Уинтер. И сейчас я внимательно осматриваюсь. С крыши я заметила около дюжины баров, подходящих под место и описание. Стоя на земле, я нашла только девять из них.

Несколько раз я останавливаюсь в каком-нибудь переулке, чтобы собраться с мыслями. Если меня здесь поймают и выяснят, кто я такая, я погибну. Вне всяких сомнений. От этой мысли перехватывает дыхание.

А потом я вспоминаю слова брата. Глаза начинает щипать, и я стискиваю зубы. Я слишком далеко зашла, чтобы теперь повернуть назад.

В нескольких барах удача мне так и не улыбается. Они все похожи друг на друга: тусклый свет фонаря, дым и неразбериха, в темном углу зала — привычная драка. Я проверяю каждую толпу зрителей, но, наученная горьким опытом, держусь подальше от круга дерущихся. Каждого бармена я спрашиваю о девушке с татуировкой в виде виноградной лозы. Каэдэ нигде нет.

Проходит около часа.

Потом я ее нахожу. Даже не успев ступить на порог очередного бара.

Выйдя из смежного переулка, я направляюсь к черному ходу этого бара и чувствую, как что-то быстро проносится мимо моего плеча. Кинжал. Я тут же отскакиваю в сторону и скатываюсь обратно в переулок.

Бросаю взгляд наверх. Кто-то спрыгивает со второго этажа, бросается на меня, и мы вдвоем отступаем в тень. Я ударяюсь спиной о стену. Безотчетно тянусь к ножу на поясе, а потом узнаю лицо напавшего.

— Это ты, — выдыхаю я.

Девушка в ярости смотрит на меня. Уличные фонари освещают ее татуировку в виде виноградной лозы и густо подведенные глаза.

— Вот что, — говорит Каэдэ. — Я знаю, что ты ищешь меня. Ты так сильно хотела со мной встретиться, что бродила по барам Эльты больше часа. Чего ты хочешь? Матч-реванш?

Не успев ответить, я замечаю движение позади Каэдэ. Застываю. Здесь есть еще кто-то, кроме нас.

Каэдэ замечает мой взгляд и повышает голос:

— Оставайся там, Тесс. Тебе не нужно этого видеть.

— Тесс? — Я всматриваюсь в темноту. Маленькая хрупкая фигурка, волосы заплетены в растрепанную косу. Из-за спины Каэдэ на меня смотрят большие, поблескивающие на свету глаза. Я почти улыбаюсь: новости о Тесс очень обрадуют Дэя.

Тесс делает шаг вперед, и теперь я вижу ее полностью. Она выглядит здоровой, только под глазами появились темные круги. Нерешительно-подозрительный взгляд вызывает во мне чувство стыда.

— Здравствуй, — говорит Тесс, она все такая же добрая, несмотря на то что я сделала. — Как Дэй? Он в порядке?

— Пока да, — киваю я. — Я рада, что с тобой все хорошо. Что ты здесь делаешь?

Тесс осторожно улыбается и нервно смотрит на Каэдэ. Каэдэ бросает на Тесс злой взгляд и крепче прижимает меня к стене.

— Может, сначала сама ответишь на этот вопрос? — фыркает она.

«Должно быть, Тесс присоединилась к Патриотам». Я роняю свой нож на землю и протягиваю к Тесс и Каэдэ пустые руки.

— Я здесь, чтобы с вами поговорить, — шепчу я и спокойно встречаю пылающий взгляд Каэдэ. — Каэдэ, мне нужна твоя помощь. Я должна поговорить с Патриотами.

Это отвлекает ее внимание.

— С чего ты взяла, что я с ними?

— Я работаю на Республику. Мы знаем многое, кое-что тебя удивит.

Каэдэ щурит глаза.

— Тебе не нужна моя помощь. Ты лжешь, — отвечает она. — Ты республиканский солдат и выдала Дэя. Почему мы должны тебе верить?

Я завожу руки за спину, расстегиваю молнию на рюкзаке и вытаскиваю толстую пачку республиканских долларов, которые вкладываю в руку Каэдэ. Ее глаза расширяются. Тесс изумленно выдыхает.

— Я отдам тебе это, — говорю я. — И у меня есть еще больше. Выслушайте меня, времени мало.

Каэдэ берет доллары и проводит по пачке пальцем здоровой руки, пробует уголок банкнота языком. Молча и пристально смотрит на меня. Я бросаю взгляд на другую ее руку. Она все еще загипсована. Вдруг я понимаю, что о руке Каэдэ, скорее всего, заботилась Тесс. Наверное, Патриоты сочли ее очень полезной.

— Я прошу прощения, — говорю я, показывая на руку Каэдэ. — Думаю, ты понимаешь, почему я это сделала. А у меня от тебя остался шрам.

Мои слова вырывают Каэдэ из мрачной задумчивости. Она сухо смеется и отвечает:

— Да ладно. Зато у Патриотов появился врач. — Каэдэ похлопывает свой гипс и подмигивает Тесс. Та краснеет и что-то скромно бормочет. — Она хорошо поработала, да? — Каэдэ поворачивается обратно ко мне. — Но благодарить тебя я не стану.

Я больше не могу скрывать улыбку.

— Рада это слышать, — отвечаю я, глядя на Тесс. — Берегите ее. Она того стоит.

Каэдэ пристально изучает мое лицо. Потом отпускает меня и кивает на ремень.

— Брось оружие, — приказывает она.

Я не спорю. Достаю с пояса четыре ножа, медленно, чтобы Каэдэ могла их видеть, и бросаю на землю. Каэдэ ногой отбрасывает ножи в сторону.

— У тебя есть устройство слежения? — спрашивает она. — Жучки?

Я позволяю Каэдэ проверить мои уши и рот.

— Ничего, — отвечаю я.

— Если я услышу за спиной грохот ботинок солдат, пришедших за нами, — предупреждает Каэдэ, — то убью тебя прямо на месте. Поняла?

Я киваю.

Каэдэ колеблется, но потом опускает руку и ведет нас глубже во мрак переулков.

— Не думай, что я позволю тебе увидеть других Патриотов, — шепчет она. — Я не настолько тебе доверяю. Ты можешь поговорить с нами двумя, а там уж я решу, стоит ли передавать твои слова остальным.

Я пожимаю плечами:

— Вполне справедливо.

Я выкладываю Каэдэ и Тесс все, о чем узнала. Начинаю рассказывать о Метиасе и его смерти. Говорю о том, как охотилась за Дэем и наши пути пересеклись, о том, что случилось после его ареста. Рассказываю о Томасе. Потом о кое-чем из написанного Метиасом на его тайном сайте. Я не упоминаю лишь о том, откуда берется чума. Мне слишком стыдно признаваться в этом перед двумя девушками из бедных секторов.

Когда я заканчиваю, Каэдэ долго молчит. Гнев в ее взгляде сменился подозрительностью.

— Так чего ты хочешь от нас? — шепчет она. — Хочешь отомстить за убийство брата?

— Да. Я хочу справедливости. И хочу освободить парня, который не повинен в его смерти.

— И ты готова всем рискнуть? — спрашивает Каэдэ и недоверчиво хмыкает. — У тебя сладкая жизнь. Уютная квартира в богатеньком секторе. Если Республика узнает, что ты говорила со мной, тебя расстреляют. Как Дэя.

От мысли о Дэе, который стоит перед вооруженными солдатами, у меня по спине бегут мурашки. Уголком глаза я замечаю, как Тесс вздрагивает.

— Знаю, — отвечаю я. — Вы мне поможете?

Каэдэ улыбается, играясь с гипсом.

— Тебе нравится Дэй, не так ли? — спрашивает она.

Надеюсь, темнота скрывает краску на моих щеках.

— Это к делу не относится.

Каэдэ снова смеется, но на этот раз резко и неприятно.

— Какая ирония судьбы! Богатенькая девочка влюбилась в самого известного преступника Республики. Я по голосу слышу: тебе невыносима мысль о казни Дэя. Но хуже всего то, что ты сама его выдала. Верно?

«Спокойно». Я стискиваю зубы, улыбаюсь Каэдэ и снова спрашиваю:

— Так ты мне поможешь?

Каэдэ пожимает плечами:

— Не могу тебя винить. Я тоже видела его лицо на экранах во время суда. Он очень красивый. — Она на секунду замолкает, словно пытается что-то скрыть. Вскоре я с удивлением — и ревностью? — понимаю, что Каэдэ тоже привлекает Дэй.

— Патриотам всегда нравился Дэй. Несмотря на то что мы не работаем вместе, он все равно один из нас. Однако мы не добрые самаритяне. У нас свой план работы, который не подразумевает благотворительность.

Тесс хочет возразить, но Каэдэ жестом ее останавливает:

— Возможно, Дэй и популярен здесь, на улицах, но он один. Что мы с этого получим? Патриоты не станут рисковать дюжиной жизней ради спасения одного преступника. Это неэффективно. Вместо этого мы можем совершить налет на военную область.

Тесс вздыхает. Мы с ней обмениваемся взглядами, и я понимаю: Тесс тщетно пыталась уговорить Каэдэ спасти Дэя со дня ареста. Возможно, поэтому Тесс и присоединилась к Патриотам: попросить их спасти Дэя.

— Я знаю, — снимаю рюкзак и передаю Каэдэ. Она его не открывает. — Поэтому я и принесла тебе это. Там двести тысяч республиканских долларов минус те, что я отдала тебе ранее. Неплохая сумма. Моя награда за поимку Дэя и хорошая оплата вашей помощи. — Я понижаю голос. — А еще у меня есть для вас электробомба. Третий уровень. Стоимость шесть тысяч республиканских долларов. Способна вывести из строя оружие в радиусе полумили на две минуты. Уверена, ты знаешь, насколько тяжело достать такую на черном рынке.

Каэдэ расстегивает рюкзак и осматривает содержимое. Она ничего не говорит, но по жестам я понимаю, что Каэдэ довольна. Она жадно склоняется над банкнотами и проводит пальцами по хрустящей поверхности. Найдя электробомбу, Каэдэ довольно усмехается и с широко раскрытыми глазами извлекает металлический шар из рюкзака. Тесс смотрит на нее с надеждой.

Закончив рассматривать содержимое рюкзака, Каэдэ переводит взгляд на меня:

— Откуда мне знать, что ты нас не предашь? Вдруг ты устроила ловушку, чтобы арестовать нас, как только мы окажемся в нужном тебе месте? Ты продала Дэя Республике. Может, ты и мне лжешь?

Я киваю:

— У тебя есть право мне не доверять. Но подумай вот о чем. Сейчас ты можешь уйти с двумя сотнями республиканских долларов, легкоуправляемым оружием и не пошевельнуть и пальцем, чтобы мне помочь. Я доверяю тебе и Патриотам. И прошу вас поверить мне.

Каэдэ глубоко вздыхает. Я все еще ее не убедила.

— И чего именно ты хочешь? — спрашивает она.

Мое сердце пропускает удар. На этот раз моя очередь искренне улыбаться.

— Прежде всего, брат Дэя. Джон. Я планирую помочь ему убежать завтра ночью. Не раньше одиннадцати вечера и не позднее одиннадцати тридцати.

Каэдэ скептически фыркает, но я не обращаю внимания.

— Инсценированная смерть. Будто Джон заразился чумой. Если завтра ночью я сумею вытащить Джона из Баталла-Холл, мне понадобится пара Патриотов, которые заберут его из сектора. Позаботьтесь о нем.

— Если у тебя все получится, мы будем ждать.

— Хорошо. — Я черчу на земле невидимые рисунки. — Теперь насчет Дэя. Это, конечно, сложнее. Казнь Дэя состоится через два дня, ровно в шесть часов вечера. Без десяти шесть я должна буду сопроводить Дэя на расстрел. У меня есть код доступа, с помощью которого я выведу Дэя через один из шести выходов восточного зала. Пусть несколько Патриотов нас там ждут. Думаю, на казнь придет не менее двух тысяч человек, а значит, на улице понадобится по крайней мере восемьдесят охранников. Черные ходы будут охраняться плохо. Большинство солдат пойдет помогать поддерживать порядок на площади. Если первый блок позади Баталла-Холл останется практически без охраны, для побега этого будет достаточно.

Каэдэ поднимает брови.

— Ты самоубийца. Ты знаешь, насколько невероятно все это звучит?

— Да, — отвечаю я и, помолчав, добавляю: — Но выбора нет.

— Ладно, продолжай. Что насчет площади?

— Диверсия. — Я смотрю Каэдэ в глаза. — Создайте на площади Баталла хаос. Хаос, который заставит солдат у черных ходов выйти на площадь, чтобы помочь сдерживать толпу. Хотя бы на пару минут. В этом вам поможет электробомба. Если оружие на площади будет обезврежено, в Дэя не смогут стрелять, даже если увидят его бегущим по крышам. Военным придется преследовать Дэя или попробовать стрелять из шокеров, которые обладают меньшей точностью попадания.

— Хорошо, Гений, — с небольшим сарказмом смеется Каэдэ. — Позволь задать тебе один вопрос. Каким образом ты собираешься вывести Дэя из здания? Думаешь, ты одна будешь сопровождать его на расстрел? Возможно, с тобой будут и другие солдаты. Черт, да к вам может присоединиться целый патруль.

— Да, — улыбаюсь я, — со мной будут и другие солдаты. Но кто сказал, что это настоящие республиканцы? Почему не замаскированные Патриоты? — Я подаюсь вперед. — Если кто-то из вас проберется в здание Баталла-Холл, неужели вы откажетесь примерить военную форму?

Каэдэ не отвечает, по крайней мере словами. Но я вижу, как ее губы растягиваются в улыбке, и понимаю: она считает меня сумасшедшей, но все же согласна помочь.

Дэй

До казни осталось двадцать часов. Я пытаюсь подремать, сидя у стены своей камеры. Мне снится множество снов, но первые из них я не помню. Сны перемешиваются в кашу из знакомых и незнакомых лиц, звучит смех Тесс и голос Джун. Они все пытаются со мной поговорить, но я их не понимаю.

Но я помню последний сон перед пробуждением.

Яркий полдень в секторе Лейк. Мне девять лет. Джону тринадцать, он только начал превращаться из ребенка в подростка. Идену всего четыре. Он тихо сидит на ступеньках у передней двери нашего дома и смотрит, как мы с Джоном играем в хоккей с мячом. Даже в таком возрасте Иден самый тихий из нас троих. Ему больше нравится наблюдать со стороны, чем участвовать.

Джон делает передачу комком мятой бумаги. Я еле отбиваю его древком метлы.

— Ты бьешь слишком сильно, — возмущаюсь я.

Джон лишь улыбается.

— Тебе нужно отработать рефлексы, чтобы пройти физическую часть Испытания.

Я со всей силы бью по бумажному мячу. Он пролетает мимо Джона и ударяется о стену позади него.

— Ты ведь его прошел, — отвечаю я. — Несмотря на свои плохо развитые рефлексы.

— Я пропустил мяч специально, — смеется Джон и бежит за ним. Он ловит бумажный шарик прежде, чем его уносит ветер. Несколько прохожих чуть на него не наступили. — Не хотел совсем уж ранить твое эго.

Я улыбаюсь в ответ. Джона недавно назначили работником на наш местный паротурбинный энергоблок. Чтобы отпраздновать, мама продала одно из своих двух платьев и набор старой посуды. Этих денег хватило на тушку курицы. Сейчас она в доме, готовит ее, и мясо с бульоном так чудесно пахнет, что мы даже приоткрыли дверь, чтобы и на улице ловить этот приятный аромат. Обычно Джон редко бывает в хорошем настроении, поэтому я хочу воспользоваться сегодняшним днем по полной программе. Джон передает мне мяч. Я отбиваю его метлой назад. Несколько минут мы ведем быструю и яростную игру. Ни один из нас не пропускает мяч. Иногда, чтобы его достать, мы смешно прыгаем, и Иден над нами смеется. Воздух наполнен ароматом курицы. Сегодня не жарко и просто замечательно. Я жду, пока Джон снова принесет мяч. Пытаюсь запечатлеть в памяти этот день.

Некоторое время мы еще играем. А потом я совершаю ошибку.

Я готовлюсь ударить по мячу, а в это время по нашей улице идет полицейский. Уголком глаза я замечаю, как Иден встает на ступеньки. Его детское личико становится серьезным. Джон замечает это еще раньше и тянет руку, пытаясь меня остановить. Но слишком поздно. Я уже размахнулся метлой, ударил по мячу, и тот угодил прямо в лицо полицейскому.

Конечно, мяч тут же отскакивает — всего лишь безобидная бумага, — однако полицейский останавливается. Бросает на меня взгляд. Я застываю.

Прежде чем кто-либо из нас успевает шевельнуться, полицейский достает из ботинка нож и подходит ко мне.

— Думаешь, такое сойдет тебе с рук, мальчишка? — кричит он, поднимая нож, чтобы ударить меня по лицу рукоятью. Но я не склоняюсь перед полицейским, а все так же стою и злобно смотрю на него.

Джон хватает полицейского прежде, чем тот успевает меня ударить.

— Сэр! Сэр! — Он встает передо мной и закрывает руками от полицейского. — Я прошу прощения за это. Это Дэниел, мой младший брат. Он не хотел.

Полицейский отталкивает Джона в сторону. Рукоять ножа ударяет меня по лицу. Я падаю на землю. Иден кричит и бежит в дом. Я кашляю, пытаясь выплюнуть попавшую в рот грязь. Не могу говорить. Полицейский пинает меня в бок. Я широко открываю глаза и сгибаюсь пополам.

— Пожалуйста, прекратите! — Джон подбегает к полицейскому и снова становится между нами.

Лежа на земле, я вижу наше крыльцо. Мама выбежала к двери, позади нее стоит Иден. Она что-то в отчаянии кричит полицейскому. Джон продолжает его умолять:

— Я… я могу вам заплатить. Мы бедны, но вы можете забрать все, что захотите. Пожалуйста. — Джон берет меня за руки и помогает подняться.

Полицейский обдумывает предложение Джона. Потом поднимает глаза на мою мать.

— Эй ты, — кричит он. — Принеси мне что-нибудь. И воспитывай этого щенка лучше. — Его взгляд меня прожигает.

Джон прячет меня за спину.

— Он не хотел, сэр, — повторяет Джон, не сводя глаз с полицейского. — Не волнуйтесь, моя мать накажет его за такое поведение. Он еще маленький и пока глупый.

Через несколько секунд мама выбегает на улицу с мешочком. Полицейский его развязывает и проверяет каждый доллар. Это почти все наши деньги. Джон молчит. Спустя некоторое время полицейский снова завязывает мешочек и кладет в карман своего жилета. Он снова смотрит на мою мать.

— Готовишь курицу? — спрашивает он. — Большая роскошь для такой семьи. Любишь попусту тратить деньги?

— Нет, сэр, — лепечет мама.

— Тогда принеси мне и эту курицу, — приказывает полицейский.

Мама снова бежит в дом. Она выходит с туго завязанной сумкой, замотанной в ткань и салфетки, внутри которой лежит наша курица. Полицейский вешает ее на плечо и бросает на меня взгляд полный презрения.

— Уличные выродки, — бросает он и уходит.

На улице снова становится тихо.

Джон пытается успокоить маму, а она бормочет извинения за то, что мы остались без еды. На меня она не смотрит. Потом мама уходит в дом к Идену, который начал плакать.

Джон поворачивается ко мне. Он берет меня за плечи и с силой трясет:

— Никогда больше, слышишь меня? Не смей!

— Я не хотел попасть в него! — кричу я в ответ.

Джон рычит от злости:

— Не в этом дело. Вспомни, как ты смотрел на него. У тебя совсем мозгов нет? Никогда не смотри так на военных, ясно тебе? Хочешь, чтобы нас всех поубивали?

Щеку все еще печет от удара рукояткой ножа, в животе горит от пинка полицейского. Я выворачиваюсь из рук Джона.

— Не нужно было меня защищать, — выкрикиваю я. — Я бы сам справился. Я бы дрался.

Джон снова меня хватает:

— Ты идиот. Послушай меня, и послушай хорошенько. Ладно? Ты никогда не будешь драться. Никогда. Цени свою жизнь, цени жизнь других. Ты будешь делать, что велят военные, ты не будешь с ними спорить. — Гнев в глазах Джона затихает. — Я лучше умру, чем увижу, как тебе делают больно. Я вынесу все, что угодно, но не это. Понимаешь?

Я пытаюсь придумать остроумный ответ, но, к своему стыду, чувствую, как глаза наполняются слезами.

— Прости за то, что пришлось отдать твою курицу, — выпаливаю я.

Мои слова вызывают у Джона улыбку.

— Иди сюда, малыш. — Он вздыхает и заключает меня в объятия. По моим щекам текут слезы. Мне стыдно за это, и я стараюсь подавить рыдания.

Я не суеверен. Не верю в предчувствия, предостережения, вещие сны и предсказания будущего. Даже ребенком я смеялся над бродягами, что прикидывались медиумами. Да что они знают о будущем?

Но, просыпаясь после этого сна, этого болезненно четкого воспоминания о Джоне, я ощущаю в груди ужасное чувство.

«Я лучше умру, чем увижу, как тебе делают больно. Я вынесу все, что угодно, но не это».

И внезапно во мне зарождается страх того, что каким-то образом слова Джона, сказанные во сне, обернутся правдой.

Джун

Восемь утра. Казнь Дэя состоится завтра вечером.

Томас приходит ко мне рано. Приглашает на утренний сеанс в кино, перед тем как доставить отчет в Баталла-Холл.

— Фильм называется «Триумф республиканского флага», — говорит Томас. — Я видел на него хорошие рецензии. В нем рассказывается о девушке-республиканке, которая захватывает шпиона из Колоний.

Я соглашаюсь. Чтобы помочь Джону сбежать, мне нужно поддерживать со всеми прежние отношения.

Выйдя с Томасом на улицу, я замечаю первые признаки надвигающегося урагана: сильные порывы ледяного ветра и поразительно влажный воздух. Птицы молчат. Бездомные собаки рыскают в поисках убежища. По улицам все реже проезжают машины и мотоциклы. Грузовики подвозят к многоэтажкам цистерны с водой и консервированной пищей. Всем раздают мешки с песком, фонарики и переносные радио. Даже на стадионах, которые работают двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, отменили проведение Испытания, назначенного на день, когда придет ураган.

— Наверное, ты взволнована всем происходящим, — говорит Томас, когда мы проходим мимо кинотеатра. — Ждать осталось недолго.

Я киваю и улыбаюсь. Несмотря на ветреную погоду и угрозу отключения электричества, зал кинотеатра сегодня заполнен до отказа. Перед нами стоит огромный куб — проектор с четырьмя сторонами напротив каждого блока сидений. Пока мы ждем начала сеанса, он показывает рекламу и свежие сводки новостей.

— Думаю, «взволнована» неподходящее слово, — отвечаю я. — Но должна признаться, что казни я ожидаю с нетерпением. Ты уже знаешь, как именно она будет проходить?

— Что ж, я буду руководить солдатами на площади. — Томас не отрывает взгляда от сменяющейся рекламы (сейчас на нашей стороне высвечиваются кричаще-яркие буквы: «Вашему ребенку скоро проходить Испытание? Направьте его к нам на бесплатные курсы!»). — Кто знает, на что способна толпа. Возможно, они уже готовят бунт. Что касается тебя… ты, скорее всего, будешь внутри. Поведешь Дэя во двор. Больше я ни о чем командира Джеймсон пока не расспрашивал. Когда придет время, она сама обо всем скажет.

— Замечательно.

Я снова вспоминаю свой план, который постоянно прокручиваю в голове с тех пор, как прошлой ночью повстречалась с Каэдэ. Мне понадобится время, чтобы доставить ей униформу перед казнью. Время, чтобы помочь нескольким Патриотам проникнуть внутрь здания. Командир Джеймсон не станет возражать, если сопровождать Дэя на казнь буду я, и даже Томас, кажется, относится к этому спокойно.

— Джун. — Голос Томаса отвлекает меня от размышлений.

Я перевожу на него взгляд:

— Да?

Томас смотрит на меня пытливо и хмурит брови, словно что-то вспоминая.

— Прошлой ночью тебя не было дома.

«Спокойно». Я слабо улыбаюсь и как ни в чем не бывало смотрю на экран.

— Почему ты спрашиваешь?

— Я заезжал к тебе около двух часов ночи. Долго стучал в дверь, но мне никто не ответил. Судя по лаю, Олли находился в квартире, а значит, ты с ним не гуляла. Куда ты уходила?

Я перевожу на Томаса спокойный взгляд.

— Мне не спалось. Я поднялась на крышу и смотрела на улицы.

— Ты не взяла с собой наушник. Я пытался связаться с тобой, но слышал лишь помехи.

— Правда? — Я качаю головой. — Наверное, всему виной плохая связь, потому что я его взяла. Прошлой ночью было довольно ветрено.

В ответ Томас кивает.

— Должно быть, ты очень устала. Лучше попроси командира Джеймсон, чтобы она тебя не загружала.

На этот раз я хмурю брови и задаю вопросы сама:

— А что ты делал у меня под дверью в два часа ночи? Что-то срочное? Я не пропустила какое-то сообщение от командира Джеймсон?

— Нет-нет. Ничего подобного. — Томас робко улыбается и зарывается рукой в волосы. Не понимаю, как можно вести себя так беззаботно, зная, что твои руки в крови. — Если честно, я тоже не мог заснуть. Все думал, как ты, должно быть, переживаешь. Хотел сделать тебе сюрприз.

Я глажу Томаса по руке.

— Спасибо. Со мной все будет в порядке. Завтра утром Дэя казнят, и мне станет гораздо легче. Как ты и сказал, ждать уже недолго.

Томас щелкает пальцами.

— О, вот что еще я хотел сказать тебе вчера ночью. Вообще-то я не должен… мы хотели устроить сюрприз.

Сейчас мне совсем не до сюрпризов, но я изображаю на лице заинтересованность.

— Вот как? И что же это?

— Это предложила командир Джеймсон. Она уже получила одобрение у суда. Наверное, до сих пор злится из-за того, что Дэй укусил ее за руку, когда пытался сбежать.

— Получила одобрение на что?

— А, вот и новость. — Томас бросает взгляд на экран и показывает на высветившуюся рекламу. — Мы переносим время казни Дэя.

Реклама является всего лишь электронной листовкой, неподвижной картинкой. Выглядит празднично. Голубой текст и фотографии на фоне бело-зеленого фона с узором. В центре — фотография Дэя. «В ЧЕТВЕРГ, 4 НОЯБРЯ, В 17:00 НА ЭКРАНАХ ПЛОЩАДИ ПЕРЕД БАТАЛЛА-ХОЛЛ БУДЕТ ТРАНСЛИРОВАТЬСЯ КАЗНЬ ДЭНИЕЛА ЭЛТАНА УИНГА. ВХОД СВОБОДНЫЙ. ЧИСЛО МЕСТ ОГРАНИЧЕННО».

Воздух покидает мои легкие. Я перевожу взгляд на Томаса:

— Сегодня?

Томас широко улыбается:

— Этим вечером. Хорошо, не правда ли? Тебе не придется мучиться еще лишний день.

Я отвечаю радостным голосом:

— Хорошо. Рада слышать.

Однако мои мысли мечутся в панике. Командир Джеймсон уговорила суд провести казнь на целый день раньше. Само по себе необычно. Теперь Дэя расстреляют всего через десять часов, сразу как солнце начнет садиться. Я не смогу освободить Джона: целый день уйдет на приготовления перед казнью. Даже время изменено. Патриоты не смогут сегодня со мной встретиться. У меня не будет времени достать для них военную форму.

Я не могу помочь Дэю сбежать.

Но это еще не все. Командир Джеймсон намеренно мне об этом не сообщила. Если Томас знал об изменениях ночью, значит, она рассказала ему о них вчера поздно вечером, перед тем как отправить его домой. Почему она не захотела говорить со мной? Я ведь должна радоваться таким новостям, радоваться тому, что Дэй умрет на двадцать четыре часа раньше запланированного. Неужели командир Джеймсон что-то подозревает? Не доверяет мне? Возможно, она хотела проверить мою реакцию? Скрывает ли Томас что-то от меня? Может, он лишь притворяется, что ничего не понимает? Или командир Джеймсон держит в неведении и его?

Начинается фильм. Хорошо, что мне больше не нужно разговаривать с Томасом и я могу подумать в тишине.

Нужно изменить план. Иначе парень, который не убивал моего брата, сегодня погибнет.

Дэй

Наступление времени казни сопровождается не фанфарами, но редкими раскатами грома, которые доносятся с улицы. Конечно, из своей камеры с пустыми стальными стенами, камерами безопасности и нервными солдатами я ничего не вижу и могу лишь догадываться, как сейчас выглядит небо.

В шесть утра солдаты расстегивают на мне наручники, освобождая из цепей. Такова традиция. Прежде чем преступник встретится с расстрельной командой, его лицо покажут на больших экранах площади перед Баталла-Холл. Цепи снимают, чтобы он мог как-то развлечь зрителей вместо того, чтобы несколько часов сидеть у своей стены. Я уже видел такое раньше. И зевакам на площади это нравится. Обычно происходит что-нибудь необычное: в последние часы решимость преступника дает трещину, он умоляет стражу отпустить его или отсрочить казнь. Иногда преступник пытается сбежать. Никому этого еще не удавалось. Сначала ваше изображение скармливают толпе, а когда приходит время казни, переключаются на внутренний двор Баталла-Холл, где расположена команда расстрела, и транслируют, как вы встаете лицом к палачам. Когда раздадутся выстрелы, зрители на площади будут замирать и вскрикивать. Иногда от удовольствия.

Эту сцену будут повторно показывать на экранах еще несколько дней подряд.

Я мог бы ходить по камере, но вместо этого просто сижу у стены, положив локти на согнутые колени. Мне не хочется кого-то развлекать. От возбуждения и ужаса, ожидания и тревоги болит голова. Медальон оттягивает карман. Я не могу перестать думать о Джоне. Что с ним сделают? Снова и снова в голове звучит обещание Джун о помощи. Должно быть, она спланировала и побег Джона. Я надеюсь.

Помогая мне сбежать, Джун испытывает свою судьбу. Изменение даты моей казни тоже не способствует благоприятному исходу. От мысли о том, какой опасности подвергает себя Джун, болит в груди. Интересно, что она выяснила. Что могло ранить ее так сильно и заставило выступить против Республики? А если Джун солгала? Хотя зачем ей лгать о том, что она меня спасет? Возможно, я ей небезразличен. Я смеюсь над самим собой. Что за мысли в такое время? Может, мне удастся украсть с ее губ прощальный поцелуй, прежде чем я вступлю во двор.

Одно я знаю точно: даже если план Джун провалится, даже если меня изолируют и не будет союзников, когда меня поведут на расстрел… я буду бороться. Я собираюсь прогрызать себе путь к свободе, насколько хватит сил. Чтобы остановить меня, им придется начинить мое тело пулями. Я судорожно вздыхаю. Храбрые мысли, но готов ли я им следовать?

У солдат, которые стоят в моей камере, больше оружия, чем обычно. Кроме того, на них противогазы и бронежилеты. Никто не рискует отвести от меня взгляд. Они и правда считают, что я совершу какое-нибудь безумство. Я смотрю в камеры безопасности и представляю толпу на площади.

— Наверное, вам это нравится, ребята, — говорю я спустя некоторое время. Солдаты переминаются с ноги на ногу. Некоторые берут меня на мушку. — Тратите целый день, глядя, как я неподвижно сижу в своей камере. Как весело.

Тишина. Солдаты слишком напуганы, чтобы ответить.

Я представляю толпу на площади. Что они делают? Возможно, некоторые до сих пор сочувствуют мне и захотят выразить протест. Может, кто-то и протестует, но не так масштабно, как в прошлый раз. Может быть, из коридора я услышу шум на площади. Многие люди, должно быть, ненавидят меня. Наверное, сейчас они радуются. А другие не относятся ни к тем ни к другим. Они пришли посмотреть из праздного любопытства, чтобы впервые увидеть казнь.

Часы тянутся неумолимо медленно. Я замечаю, что жду расстрела уже с нетерпением. По крайней мере, хотя бы ненадолго я увижу что-то, кроме серых стен своей камеры. Как хочется, чтобы что-нибудь прервало это бесконечное ожидание. И кто знает? Если Джун не удастся осуществить свой план, я должен перестать думать о Джоне, маме, Тесс и обо всех остальных.

Солдаты сменяют друг друга на посту в моей камере. Должно быть, сейчас около пяти вечера, а площадь полна людей. Тесс. Возможно, она тоже пришла. Слишком боится увидеть казнь, но страшится ее пропустить.

Из коридора доносятся шаги. А потом я узнаю голос. Джун. Я поднимаю голову и смотрю на дверь, внезапно напрягаясь. Что это? Время моего побега… или смерти?

Дверь распахивается. Солдаты уступают место Джун, которая заходит в камеру в полном боевом облачении. Рядом с ней командир Джеймсон и несколько солдат. При виде Джун у меня захватывает дух. Я не видел Джун в этой одежде раньше: на плечах сияющие, роскошные эполеты, длинный черный плащ из дорогого плотного бархата. Ярко-красный жилет и ботинки с узором на ремешках. Обычная военная фуражка идеально отполирована. На лице простой макияж, волосы затянуты в идеальный высокий хвост. Наверное, это стандартный дресс-код для особых случаев.

Джун останавливается на некотором расстоянии от меня, и я с трудом поднимаюсь на ноги. Она смотрит на часы.

— Шестнадцать сорок пять, — говорит Джун и переводит взгляд на меня. Я пытаюсь понять, что он означает, понять ее планы. — Есть какие-нибудь последние желания? Хочешь последний раз взглянуть на своего брата или помолиться? Лучше скажи сейчас. Это единственное, что ты можешь сделать перед смертью.

Конечно. Последнее желание. Я пристально смотрю на Джун и пытаюсь не выдать себя выражением лица. Что мне нужно ответить? Джун смотрит на меня многозначительно, ее глаза пылают.

— Желание… — начинаю я.

И Джун слегка двигает губами. «Джон», — произносит она. Я бросаю взгляд на командира Джеймсон.

— Я хочу видеть своего брата, — отвечаю я. — В последний раз. Пожалуйста.

Командир нетерпеливо кивает и щелкает пальцами, затем говорит что-то солдату, который подходит к ней. Он отдает честь и покидает камеру. Командир Джеймсон снова смотрит на меня.

— Хорошо, — отвечает она. Мое сердце стучит быстрее. Джун быстро обменивается со мной взглядами, но прежде, чем я успеваю что-либо понять, поворачивается к командиру Джеймсон что-то спросить.

— Все по-прежнему, Айпэрис, — отвечает командир. — А теперь прекратите бесить меня.

Несколько минут мы проводим в тишине, а потом из коридора снова доносятся шаги. На этот раз к резкой поступи солдат примешивается еще какой-то звук. Кого-то волокут по коридору. Наверное, Джона. Я тяжело сглатываю. Джун больше не смотрит на меня.

И вот Джон в моей камере. Его держат два стража, другие солдаты мешают ему дотянуться до меня. Джон еще больше похудел и бледен. Его длинные платиновые волосы свисают грязными патлами, которые липнут к лицу, но Джон не обращает на них внимания. Наверное, мои волосы выглядят так же. При виде меня Джон улыбается, хотя в этой улыбке радости мало. Я пытаюсь улыбнуться в ответ.

— Привет, — говорю я.

— Привет, — отвечает Джон.

Джун складывает руки на груди.

— Пять минут. Говорите, что хотите, и на этом закончим.

Я безмолвно киваю.

Командир Джеймсон бросает взгляд на Джун, но уходить не собирается.

— Следите, чтобы прошло ровно пять минут и ни секундой больше, — рявкает она, затем прижимает руку к уху и выкрикивает другие команды. Ее взгляд не отпускает меня ни на мгновение.

В течение нескольких секунд мы с Джоном молчим. Просто смотрим друг на друга. Словно между нами поместили зеркало. Я пытаюсь говорить, но слова застревают в горле. Джон не заслуживает такой судьбы. Ее, возможно, заслуживаю я, но не Джон. Я изгой. Преступник, спасающийся бегством. Я нарушал закон десятки раз. Но Джон не сделал ничего, всего лишь оказал мне помощь. Он честно и справедливо прошел Испытание. Джон внимательный, ответственный. Совсем не такой, как я.

— Ты знаешь, где Иден? — Джон наконец разрывает молчание. — Он жив?

Я мотаю головой:

— Не знаю.

— Когда ты выйдешь перед ними, — хриплым голосом продолжает Джон, — держи подбородок высоко, ладно? Не дай им достать тебя.

— Хорошо.

— Пусть это станет для них проблемой. Если получится, ударь кого-нибудь. — Губы Джона растягиваются в грустной кривой улыбке. — Ты опасный парень. Так пугай их. Хорошо? До самого конца.

Впервые за долгое время я чувствую себя младшим братом. Мне приходится тяжело сглотнуть, чтобы сдержать выступившие на глаза слезы.

— Хорошо, — шепчу я.

Мы с Джоном прощаемся. А потом наше время резко заканчивается. Двое солдат берут Джона под руки и выводят из моей камеры. Командир Джеймсон немного расслабляется, очевидно испытывая облегчение оттого, что прощание закончилось. Она делает жест солдатам.

— Построились, — приказывает она. — Айпэрис, отведи этого парня обратно в камеру. Я скоро вернусь.

Джун коротко отдает честь и выходит за стражами, которые ведут Джона. В это время подошедшие солдаты связывают мне руки за спиной. Командир Джеймсон выходит в коридор.

Я глубоко вздыхаю. Теперь мне требуется чудо.

Спустя несколько минут, ровно в пять вечера, меня выводят из камеры. Как и говорил Джон, я держу подбородок высоко, взгляд ничего не выражает. Теперь я слышу толпу. Крики становятся то тише, то громче, непрерывный гул человеческих голосов. Когда мы проходим мимо плоских экранов, развешанных вдоль по коридору, я пробегаю по ним взглядом: толпа на площади волнуется и напоминает штормовые волны. Ее окружает цепочка солдат. Порой я вижу людей с ярко-красной прядью в волосах. Солдаты пробираются сквозь толпу и арестовывают их, однако тем, похоже, все равно. Как бы мне хотелось сейчас быть там, с ними.

В какой-то момент к нам присоединяется Джун. Она идет позади солдат. Один раз я оборачиваюсь, но не вижу ее лицо. Бесконечно тянутся секунды. Что будет, когда мы выйдем во двор? Как Джун поможет мне убежать?

Наконец мы достигаем коридора, который выводит во двор с расстрельной командой.

И в этот момент кто-то окликает Джун.

Я не могу обернуться, чтобы посмотреть кто, но узнаю голос. Это Томас, молодой капитан.

— Мисс Айпэрис, — говорит он.

— В чем дело? — спрашивает Джун.

А потом от услышанных слов у меня сжимается сердце. Вряд ли Джун планировала это.

— Мисс Айпэрис, — продолжает Томас, — вы находитесь под следствием. Пройдемте со мной.

Джун

«Черт!»

Мое первое желание — атаковать Томаса. Я планировала это сделать, не будь вокруг столько солдат. Наброситься на него, лишить сознания, а потом бежать с Дэем к выходу. Джона я уже освободила. Где-то в коридорах, ведущих к его камере, на полу без сознания лежат два стража. Я показала Джону, где располагается вентиляционная шахта. Там он ждет моего следующего шага. Я освобожу Дэя, дам сигнал, и Джон, словно призрак, появится из стены, чтобы бежать вместе с нами. Но Томас арестовал меня и на достаточных основаниях. Одолеть Томаса и всех солдат мне поможет лишь фактор неожиданности.

Поэтому я решаю делать, что говорят.

— Под следствием? — спрашиваю я, нахмурив брови.

Томас вежливо отдает честь, словно извиняясь, берет меня за руку и уводит от солдат, которые сопровождают Дэя.

— Командир Джеймсон приказала взять тебя под стражу, — говорит он.

Мы заворачиваем за угол и направляемся к лестничному маршу. К нам присоединяются еще двое солдат.

— Мне нужно задать тебе пару вопросов.

Я изображаю раздражение:

— Это нелепо. Для чего? Неужели командир Джеймсон не могла выбрать более подходящий день для какого-то анкетирования?

Томас не отвечает.

Мы спускаемся по лестнице на два этажа и заходим в подвал, где находятся мастерские, система электроснабжения и кладовые. Теперь я знаю, почему мы здесь. Они обнаружили пропажу электробомбы, которую я отдала Каэдэ. Проверка инвентаря была намечена не ранее чем на конец этого месяца, но Томас, должно быть, распорядился провести ее сегодня утром. Пытаюсь не показать поднимающейся во мне паники. «Сосредоточься, — зло напоминаю я себе. — Человек, объятый страхом, — мертвец».

Томас останавливается внизу лестницы. Кладет руку на пояс, и я замечаю блеск рукоятки его пистолета.

— Пропала электробомба, — говорит он. Свет от свисающих с потолка лампочек отбрасывает тени на его лицо. — Я обнаружил это рано утром, после того как заходил к тебе. Ты говорила, что прошлой ночью была на крыше, верно? Ничего об этом не знаешь?

Я не свожу глаз с лица Томаса и складываю руки на груди.

— Ты думаешь, ее украла я?

— Я ни в чем тебя не обвиняю, Джун, — отвечает Томас. На его лице проступает печаль, даже сожаление, но руку с пистолета он не убирает. — Сначала я подумал, что это просто совпадение. Не многие люди имеют доступ сюда, у всех остальных есть более или менее убедительное алиби.

— Более или менее убедительное алиби? — переспрашиваю я с сарказмом, от которого Томас краснеет. — Какие слабые доводы! Меня засекли камеры безопасности? Или это просто приказ командира Джеймсон?

— Отвечай на вопрос, Джун.

Я прожигаю Томаса взглядом. Он вздрагивает, но за изменение в тоне не извиняется.

— Я этого не делала.

Томас не верит.

— Ты этого не делала, — повторяет он за мной.

— Что мне тебе еще сказать? А проверку инвентаря еще раз проводили? Вы уверены, что бомба действительно пропала?

Томас прочищает горло.

— Прошлой ночью кто-то расстроил камеры так, что они показывают одну и ту же картинку. У нас нет видео того, кто сюда пробрался, — Томас поглаживает пистолет. — Это была искусная работа. А когда я говорю «искусная», вспоминается лишь один человек. Ты.

Мое сердце начинает стучать еще быстрее.

— Я не хочу этого делать. — Голос Томаса становится тихим и озадаченным. — Но мне показалось странным, что ты так часто допрашивала Дэя. Теперь ты его жалеешь? Ты хочешь…

Томас так и не смог договорить.

Коридор сотрясается от внезапного взрыва. Нас бросает к стене. С потолка сыплется пыль, а воздух мерцает. Патриоты. Электробомба. Судя по искрам, они взорвали ее на площади. Они все-таки пришли, как мы и договаривались, прямо перед тем, как Дэя вывели во двор к команде расстрела. А значит, ровно на две драгоценные минуты все оружие в этом здании обезврежено. Спасибо, Каэдэ. Секунду Томас и солдаты с диким видом таращатся по сторонам. Это все, что мне нужно.

Я с силой толкаю Томаса к стене и, прежде чем он снова обретает равновесие, выхватываю нож с его пояса. Подбегаю к электрощитку и открываю его. За моей спиной Томас словно в замедленной съемке тянется к пистолету.

— Остановите ее!..

Ножом я перерезаю все провода в нижней части электрощитка.

Хлопок. Фонтан искр. А потом все здание погружается в темноту.

Томас разражается ругательствами. Он обнаружил, что его пистолет бесполезен. Солдаты запинаются друг о друга. Во всеобщем хаосе я пытаюсь понять, где находится лестница, и бросаюсь к ней сквозь темноту.

— Джун! — кричит Томас где-то за моей спиной. — Я не хочу причинять тебе вреда!..

— Да? Почему бы тебе не рассказать об этом Метиасу?! — яростно выкрикиваю я.

Осталось не так много времени, прежде чем оружие снова начнет работать. Я достигаю лестницы и перепрыгиваю сразу через три ступеньки. Мысленно отсчитываю секунды до окончания действия электробомбы. Прошло одиннадцать секунд. Еще сто девять секунд, и оружие снова сможет убивать.

Я врываюсь в дверь на первом этаже и вижу полнейший хаос. Солдаты спешат на площадь. Повсюду слышен грохот ботинок. Я бегу в направлении двора с расстрельной командой. Мир проносится мимо, в голове рождаются потоки мыслей. Осталось девяносто семь секунд. Тридцать три солдата бегут в противоположную от меня сторону. Двенадцать — в моем направлении. Некоторые экраны погасли… должно быть, из-за отключенного электропитания. Другие показывают, какой ад творится на площади… С неба что-то падает… Это дождь из денег! Патриоты сбрасывают с крыш деньги. Половина толпы пытается выбраться с площади. Другая собирает с земли банкноты.

Семьдесят две секунды. Я выбегаю в коридор, выводящий во двор, и тут же вижу троих солдат без сознания. Джон с Дэем — его повязка на глаза теперь болтается на шее — дерутся с четвертым. Остальных, наверное, вызвали на площадь, но осталось недолго, и скоро они вернутся. Я забегаю с тыла и, присев, делаю солдату подножку. Он падает на землю. Джон бьет его в челюсть. Солдат обмякает.

Шестьдесят секунд. Я не трачу время на разговоры. Дэй плохо выглядит, словно в любую минуту может упасть. Должно быть, солдаты били его по голове. Мы с Джоном берем его под руки и направляемся к выходу. Из громкоговорителей рвется голос командира Джеймсон. Она в ярости.

— Казнить его! Убейте его сейчас же! Убедитесь, что изображение передают на площадь!

— Проклятье, — бормочет Дэй. Голова склоняется на одну сторону. Голубые глаза затуманены и бессмысленно смотрят в пространство. Мы с Джоном переглядываемся и продолжаем путь. Скоро вернутся солдаты. Вернутся, чтобы вытащить Дэя во двор.

Двадцать семь секунд.

До выходов осталось добрых двести пятьдесят футов. За секунду мы преодолеваем около пяти футов. Двадцать семь умножить на пять равняется сто тридцать пять. Через сто тридцать пять футов оружие снова заработает. Я уже слышу, как за нашими спинами по полу коридора стучат солдатские ботинки. Нас застрелят прежде, чем мы успеем выбраться.

Будь прокляты мои расчеты!

Джон бросает на меня взгляд.

— Мы не успеем, — шепчет он, думая о том же, о чем и я, вплоть до секунды.

Между нами полубессознательный Дэй. Он борется со слабостью. Я ничего не отвечаю. Если отпустить братьев, а самой выступить против солдат, возможно, получится одолеть нескольких, прежде чем меня убьют. Но они все равно настигнут Джона и Дэя. Их оружие скоро заработает. Нужно что-то, что отвлечет их внимание надолго. Мы не сможем сбежать.

Джон реагирует первым. Он внезапно останавливается, и я чувствую, как вес Дэя полностью ложится на меня.

— Что… — начинаю я, но вижу, как Джон снимает с Дэя повязку для глаз. Потом он отворачивается. Я широко раскрываю глаза. Так вот что он хочет сделать!

— Нет, останься с нами!

— Вам нужно больше времени, — отвечает Джон. На меня он не смотрит. — Они хотят казни? Они ее получат. — Джон бежит от нас прочь. Назад по коридору.

Обратно к двору с расстрельной командой.

Нет. Нет, нет, Джон. Куда ты убежал? Секунду я смотрю назад, чувствуя, как разрывается сердце, думая, не броситься ли следом за ним.

Джон это сделает.

Голова Дэя опускается мне на плечо. Шесть секунд. У меня нет выбора. Я слышу крики солдат позади нас, в коридоре, что выводит во двор, и заставляю себя повернуться и продолжить путь.

Ноль секунд.

Оружие реактивировано. Мы продолжаем идти. Проходит еще несколько секунд. Из коридоров где-то у нас за спиной доносится шум. Я заставляю себя не оборачиваться.

А потом мы достигаем выхода, вырываемся на улицу, и на нас бросается пара солдат. У меня больше нет сил драться, но я пытаюсь. Затем кто-то начинает драться вместе со мной, солдаты падают на землю, и мимо меня проносится Каэдэ.

— Они здесь! — кричит она. — Выходите!

Патриоты спрятались у черных ходов. Как мы и договаривались. Патриоты пришли за нами. Мне хочется подождать Джона, но я знаю, что это бессмысленно. Повстанцы подхватывают нас. У них есть мотоциклы. Я снимаю пистолет с пояса и бросаю на землю. Теперь его датчик меня не выдаст. Дэя усаживают на один мотоцикл, меня на другой. «Подождите Джона», — хочется сказать мне.

Но мы уезжаем. Баталла-Холл остается позади.

Дэй

Треск молнии, взрыв грома и звук тяжелых капель дождя. Где-то далеко, предупреждая о наводнении, плачут сирены.

Я резко сажусь. Какое-то время не могу вспомнить ничего, даже собственное имя. Где я? Что случилось? Я сижу прямо у кирпичной трубы, весь насквозь промокший. Нахожусь на крыше высотной башни. Дождь окутывает мир вокруг, а ветер треплет мою сырую рубашку, угрожая сбить с ног. Я держусь за трубу. Смотрю в небо и вижу бесконечные и неистово скручиваемые ветром облака, гагатово-черные, подсвеченные молниями.

«Ураган!» — вдруг вспоминаю я. Команда расстрела, коридор, плоские экраны. Джон. Взрыв. Повсюду солдаты. Джун. Сейчас я должен был быть мертв, начинен пулями.

— Ты очнулся.

Я пытаюсь подняться на ноги. Рядом со мной, сгорбив спину, почти невидимая в ночи в своем черном одеянии, сидит Джун. Она оторвала от мундира знаки отличия агента и избавилась от красного жилета и бархатного плаща. Джун неуклюже прижимается к трубе, не обращая внимания, как по лицу стекают капли дождя. Я тотчас сажусь на колени рядом с ней. Спазм боли простреливает раненую ногу. Слова липнут к языку, отказываясь произноситься.

— Мы в Валенсии. На окраине. Патриоты отвезли нас как можно дальше. — Джун моргает, прогоняя из глаз воду. — Ты свободен. Уезжай из Калифорнии, пока можешь. За нами будут охотиться.

Я открываю и закрываю рот. Мне снится сон? Сквозь дождь я едва могу видеть. Я наклоняюсь к Джун ближе. Одной рукой инстинктивно касаюсь ее лица.

— Что… что случилось? С тобой все в порядке? Как тебе удалось вывести меня из Баталла-Холл? Как я сбежал? Они знают, что ты помогала мне?

Джун не произносит ни слова. Она пристально смотрит на меня, словно размышляя, отвечать ли ей на мои вопросы.

И в этот момент я замечаю вокруг крыши горящие за завесой дождя большие экраны. Прихрамывая, я подхожу к перилам на краю крыши. Это определенно окраина города. Теперь я вижу, что наше здание заброшено и заколочено и во всем квартале работают лишь два экрана. Я смотрю на один из них.

От заголовка у меня перехватывает дыхание.

«СЕГОДНЯ ДЭНИЕЛ ЭЛТАН УИНГ БЫЛ КАЗНЕН ПУТЕМ РАССТРЕЛА».

Под заголовком проигрывается видео. Я вижу себя сидящим в своей камере. Я на экране смотрю в камеру. Потом видео прерывается, и показывают двор с расстрельной командой. Должно быть, из всего хаоса, что происходил в Баталла-Холл, им удалось сделать удачный монтаж. Но я ничего не помню. У парня завязаны глаза, руки крепко сцеплены наручниками за спиной, порванная рубашка, штаны и жилет. Я хмурю брови. Он выглядит совсем как я.

За исключением некоторых черт, которые, кроме меня, никто бы не заметил. Плечи парня немного шире моих. Мое колено сейчас почти не болит, но все же тот парень хромает заметно меньше. Его губы больше похожи на папины, а не на мамины.

Я щурюсь, стараясь рассмотреть его сквозь дождь. Не может быть…

Парень встает в центр двора. Его стража поворачивается и торопится уйти в обратном направлении, чтобы присоединиться к хаосу в коридорах. Короткое мгновение ужасающей тишины. А потом из ружей вырываются дым и искры. Парень содрогается от каждого выстрела. Падает лицом на землю. Раздается еще несколько выстрелов. Затем снова воцаряется тишина.

Расстрельная команда быстро покидает двор. Два солдата поднимают тело парня и несут его вниз в крематорий. Парень исчезает за дверью.

У меня начинают трястись руки.

Это Джон.

Я резко поворачиваюсь к Джун. Она молча смотрит на меня.

— Это Джон! — кричу я ей сквозь дождь. — Это Джон! Что он делал там во дворе?!

Джун не отвечает.

Я никак не могу восстановить дыхание. От осознания того, что натворила Джун, меня начинает пошатывать.

— Ты не спасла его, — выдыхаю я. — Вместо этого ты поменяла нас местами.

— Я этого не делала, — отвечает Джун. — Он сам.

Прихрамывая, я иду обратно. Хватаю Джун на плечи и прижимаю к трубе.

— Скажи, что случилось! Почему он это сделал? — кричу я. — Это должен был быть я!

Джун кричит от боли. Я вдруг понимаю, что она ранена, и присматриваюсь. Несомненно, на ее руке глубокий порез, рукав весь в крови. Что я делаю? Зачем кричу на нее? Я отрываю полоску ткани от низа своей рубашки и туго перевязываю рану. Джун вздрагивает.

— Рана не так серьезна, — шепчет она. — Царапина от пули.

— Тихо. — Я старательно перевязываю рану, пытаясь вспомнить, как это делала Тесс, и закрепляю повязку. — Где-нибудь еще есть раны? — Я провожу ладонью по другой руке Джун, осторожно прикасаюсь к талии и ногам. Она дрожит.

— Не думаю, — отвечает Джун. — Со мной все в порядке.

Я убираю мокрые пряди ее волос за уши, и она поднимает голову.

— Дэй… все произошло не так, как я планировала. Я хотела вытащить вас обоих. Я могла это сделать, но…

При воспоминании о безжизненном теле Джона, показанном на экране, у меня кружится голова. Я глубоко вздыхаю.

— Что случилось?

Джун отводит взгляд.

— Мы не успевали, — говорит она и ненадолго замолкает. — Поэтому Джон повернул назад. Он хотел выиграть для нас время и побежал обратно по коридорам. Солдаты решили, что он — это ты. Джон взял твою повязку для глаз. Его схватили и отвели обратно во двор. — Джун мотает головой. — Но сейчас Республика, должно быть, уже знает правду. Они знают, что совершили ошибку и ты до сих пор жив. Ты должен бежать, Дэй. Пока еще можно.

По моим щекам бегут слезы. Мне все равно. Я опускаюсь на колени перед Джун, сжимаю голову руками и опускаюсь на пол. Все утратило смысл. Пока я, как последний эгоист, томился в своей камере, притворялся больным чумой, чтобы выбраться оттуда, мой брат обо мне беспокоился. Всегда ставил меня на первое место. Я полный идиот.

— Он не должен был этого делать, — шепчу я. — Я этого не заслуживаю.

Джун кладет руку мне на голову и наклоняется ко мне.

— Джон знал, на что идет, Дэй. — В уголках ее глаз тоже появляются слезы. — Кто-то должен спасти Идена. Поэтому Джон спас тебя. Любой брат на его месте поступил бы так же.

Пламенные глаза Джун смотрят в мои глаза. Мы неподвижно застываем, замороженные дождем. Кажется, проходит целая вечность. Я вспоминаю ночь, которая привела мою судьбу к этой точке, ночь, когда я увидел, как солдаты отмечают дверь моего дома крестом. Не ворвись я тогда в больницу, пересеклись бы наши пути с братом Джун? Найди я антидот где-то еще… было бы все по-другому? Были бы моя мама и Джон живы? Умер бы Иден? Остался бы я бездомным преступником?

Я не знаю. Мне слишком страшно об этом думать.

— Ты оставила позади все, — после долгого молчания произношу я и касаюсь рукой лица Джун, чтобы стереть с ее ресниц дождинки. — Свою жизнь… убеждения… Почему ты сделала это ради меня?

Джун долго смотрит в ответ. Она никогда не выглядела такой красивой, как сейчас, уязвимой и в то же время непобедимой. По небу пробегает жилка молнии, и в ее свете глаза Джун отливают золотом.

— Потому что ты оказался прав, — шепчет она. — Насчет всего.

Когда я заключаю Джун в объятия, она стирает с моей щеки слезу и целует меня. Потом кладет голову мне на плечо. Я позволяю себе плакать.

Джун

Спустя три дня. Барстоу. Двадцать три сорок.

Ураган «Эвония» наконец начал стихать, но повсюду льет холодный дождь с грозой. Темные тяжелые капли собираются вместе и заливают потоками весь ландшафт. В небе неистово кружатся облака. Под ними одинокий экран Барстоу передает новости из Лос-Анджелеса.

В ЗЕЙНЕ, ГАРАНДЕ, УИНТЕРЕ И ФОРЕСТЕ ПРОИЗВОДИТСЯ ЭВАКУАЦИЯ НАСЕЛЕНИЯ. ВСЕМ ЖИТЕЛЯМ ЛОС-АНДЖЕЛЕСА ИСКАТЬ УБЕЖИЩЕ В ПЯТИЭТАЖНЫХ ЗДАНИЯХ И ВЫШЕ.

С СЕКТОРОВ ЛЕЙК И УИНТЕР СНЯТ КАРАНТИН.

В МЭДИСОНЕ И ДАКОТЕ РЕСПУБЛИКА ОДЕРЖИВАЕТ РЕШАЮЩУЮ ПОБЕДУ НАД КОЛОНИЯМИ.

ЛОС-АНДЖЕЛЕС ОБЪЯВЛЯЕТ ОФИЦИАЛЬНУЮ ОХОТУ НА ПОВСТАНЦЕВ-ПАТРИОТОВ.

ЧЕТВЕРТОГО НОЯБРЯ ПУТЕМ РАССТРЕЛА БЫЛ КАЗНЕН ДЭНИЕЛ ЭЛТАН УИНГ.

Конечно, Республика говорит, что казнь Дэя прошла успешно. Однако нам с Дэем известно кое-что еще. По улицам и темным аллеям уже пошел шепоток, появились истории о побеге Дэя. О том, как он в очередной раз обманул смерть.

И о том, что молодой республиканский солдат ему в этом помог. Истории передаются шепотом, потому что никто не хочет навлекать на свою голову гнев Республики. Но все же люди продолжают говорить. Положено начало нашей легенде.

Сектор Барстоу беднее и тише внутреннего Лос-Анджелеса, но тем не менее переполнен людьми. Однако в отличие от жителей столицы они нас не узнают. Город на железной дороге. Ветхие дома. Хорошее место для нашего с Дэем укрытия. Хорошо бы еще Олли был с нами. Если бы только командир Джеймсон не перенесла казнь на день раньше. Я хотела вывести Олли из квартиры, спрятать его в каком-нибудь проулке, а потом вернуться за ним. Но сейчас уже слишком поздно. Что с ним сделают? При мысли о том, как Олли будет лаять, пока солдаты станут ломать дверь в мою квартиру, о том, как его застрелят, у меня в горле собирается комок. Он был единственным, кто остался у меня после Метиаса.

Сейчас мы с Дэем пробираемся на железнодорожную станцию, чтобы расположиться там на ночлег. Несмотря на бурю, я старательно прячусь в тенях. На улицах мы уже пару раз сталкивались с полицейскими, и кто-то из них мог за нами последовать. Волосы Дэя тщательно спрятаны под кепкой. На здешней свалке стоят потускневшие и покрытые ржавчиной старые вагоны. (Их двадцать шесть, если считать тот, у которого отсутствует одна сторона, все произведены корпорацией «Юнион Пасифик».) От сильного ветра мне приходится пригибаться, чтобы не упасть. Дождевые капли жалят раненое плечо. Ни я, ни Дэй не произносим ни слова.

Наконец на задней части свалки мы находим пустой вагон (площадью четыреста пятьдесят квадратных футов), безопасно окруженный тремя другими. Мы забираемся внутрь и устраиваемся в уголке. Здесь удивительно чисто. Достаточно тепло. И что важнее всего, сухо.

Дэй снимает кепку и выжимает волосы. Больная нога все еще его беспокоит.

— Хорошо, что с системой оповещения о наводнении все в порядке.

Я киваю:

— Должно быть, ураган мешает патрулям выследить нас, — замолкаю и смотрю на волосы Дэя. Даже сейчас, тусклые, грязные и совершенно мокрые, они заключают в себе какую-то дикую красоту. Дэй замечает мой взгляд и перестает их выжимать.

— Что?

Я пожимаю плечами:

— Ты ужасно выглядишь.

В ответ Дэй слабо улыбается. Но улыбка пропадает так же быстро, как появилась. Вместо нее на его лице проступает виноватое выражение. Я замолкаю и опускаю глаза. Не могу винить Дэя за это.

— Как только закончится дождь, — говорит он, — я хочу отправиться в сектор Лейк. Хочу найти Тесс и, прежде чем мы отправимся на фронт, убедиться, что среди Патриотов с ней все будет в порядке. Что с ними ей будет безопаснее, чем с нами. — Дэй бросает на меня взгляд. — Тебе идти не обязательно. Оставайся здесь и веди себя тихо. Лучше рисковать одним из нас, чем обоими сразу.

Мне хочется сказать Дэю, что вернуться в Лос-Анджелес — безумная идея. Но я молчу. Мне представляются опущенные плечики Тесс и ее большие глаза. Дэй уже потерял мать. И брата. Я не могу допустить, чтобы мы потеряли еще и Тесс.

— Ты должен вернуться, — отвечаю я. — Но я пойду с тобой.

Дэй смотрит на меня сердито.

— Нет, ты не пойдешь.

— Тебе нужно прикрытие. Будь разумным. Если с тобой что-то случится, а я останусь здесь, как мне узнать, что ты в беде?

Дэй молча смотрит на меня. Даже в темноте я не могу отвести от него глаз. Раньше у него на щеках была грязь или кровь с потом, которые несколько скрадывали красоту его лица. Но дождь уже давно смыл их, и лицо Дэя мокрое и чистое. В его волосах больше нет красной пряди. На лице осталось лишь несколько синяков и шрамов от удара Томаса. Дэй выглядит как сломленный ангел.

В смущении я отвожу взгляд.

— Просто не хочу, чтобы ты шел один, — шепчу я.

— Хорошо, — вздыхает Дэй. — Когда я пойму, что Тесс в безопасности, мы уйдем. Уедем куда-нибудь далеко отсюда. Отправимся на фронт и найдем Идена, пересечем границу. Колонии наверняка примут нас и даже помогут.

Колонии. Не так давно они казались мне величайшим врагом во всем мире.

— Хорошо, — отвечаю я.

Дэй наклоняется ко мне и тянется к моему лицу.

Ему все еще трудно пользоваться пальцами, ногти темные от запекшейся крови.

— Ты потрясающая, — говорит Дэй. — Но оставаться с кем-то вроде меня так глупо. Ты столько всего сделала. Я недостаточно хорош для тебя.

Чувствуя прикосновение руки Дэя, я прикрываю глаза.

— Тогда глупцы мы оба.

Дэй притягивает меня к себе. Целует, прежде чем я успеваю сказать что-то еще. Его губы теплые и мягкие, и, когда Дэй углубляет поцелуй, я обнимаю его здоровой рукой за шею и целую в ответ. В этот момент я не думаю о боли в раненом плече. Даже не думаю о солдатах, которые могут нас найти и поймать. Мне никуда не хочется. Только быть здесь, в безопасности рядом с Дэем, в его крепких объятиях.

— Это так странно, — говорю я Дэю позднее, когда мы лежим в обнимку на полу вагона. Снаружи бушует ураган. Через несколько часов мы должны отправиться в путь.

— Странно быть здесь, с тобой. Я едва знаю тебя. Но… иногда мне кажется, что я действительно тебя понимаю. Как будто мы один и тот же человек, рожденный в двух разных мирах.

Некоторое время Дэй молчит, одной рукой играясь с моими волосами.

— Знаешь, мне интересно, каким бы вырос я, будучи на твоем месте. И что, если бы ты выросла на моем. Мы бы превратились друг в друга? Стал бы я солдатом Республики? Стала бы ты преступницей? Я не знаю.

Я поднимаю голову с плеча Дэя и смотрю ему в глаза. В голову приходит мысль.

— Дэй…[4] я никогда не спрашивала тебя об этом псевдониме. Что он означает?

Дэй переводит взгляд на меня.

— Каждый новый день содержит двадцать четыре часа. Каждый день означает, что все опять возможно. Ты живешь одним моментом, в один момент умираешь, и все это происходит всего за один день. — Дэй смотрит в сторону открытой двери вагона, где потоки темной воды завешивают от нас мир. — И ты стараешься идти при свете.

Слова Дэя проникают глубоко в мои мысли. Я думаю о Метиасе, о прекрасном времени, что мы прожили вместе, и даже о моментах, о которых предпочли бы забыть. Я представляю его окутанным светом. В своем воображении я поворачиваюсь к брату и махаю рукой на прощание. Когда-нибудь мы снова увидимся и расскажем друг другу свои истории… но сейчас я запираю мысли о Метиасе глубоко внутри, там, где я могу обратиться к его силе. Дэй внимательно смотрит на меня. Он не знает, о чем я думаю, но понимает эмоции на моем лице.

Мы лежим на полу вагона в грозовой тишине и ждем дождливого рассвета.

Примечания

1

Золотые Ворота — мост над проливом, соединяющим залив Сан-Франциско с Тихим океаном. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Юнион-Стейшн — единственный железнодорожный вокзал в Вашингтоне. Галерея дорогих магазинов.

3

«Батаар» — искаженное монгольское слово «баатар» — «герой».

4

«Day» (англ.).

Content

Мари Лу
ЛЕГЕНДА

Часть первая Парень, который идет при свете

Дэй

Джун

Дэй

Джун

Дэй

Джун

Дэй

Джун

Дэй

Джун

Дэй

Джун

Дэй

Джун

Дэй

Джун

Дэй

Джун

Дэй

Джун

Дэй

Джун

Часть вторая Девушка, которая разбивает сияющее стекло

Дэй

Джун

Дэй

Джун

Дэй

Джун

Дэй

Джун

Дэй

Джун

Дэй

Джун

Дэй

Джун

Дэй

Джун

Дэй

Джун

Примечания